Мэри Уэстмакотт (Агата Кристи)

Роза и тис

Мгновение розы и мгновение тиса равновременны.

Т. С. Элиот «Четыре квартета»[1]

Mary Westmacott

The Rose and the Yew Tree

© 1947 The Rosalind Hicks Charitable Trust. All rights reserved. AGATHA CHRISTIE and the Agatha Christie Signature are registered trade marks of Agatha Christie Limited in the UK and elsewhere. All rights reserved.

http://www.agathachristie.com

© Перевод. ООО «Центрполиграф», 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог

Я жил тогда в Париже… Однажды Парфитт, мой слуга, доложил, что меня хочет видеть какая-то дама.

– Она утверждает, – добавил он, – будто у нее к вам очень важное дело.

Замечу, что с некоторых пор у меня вошло в привычку никогда ни с кем не встречаться без предварительной договоренности. Тем же, кто приходит «по важному делу», в большинстве случаев требуется финансовая помощь. Но мне кажется, что люди, которые действительно нуждаются, редко или вообще никогда не просят денег. Впрочем, это мое личное мнение…

Я спросил у Парфитта, как зовут посетительницу, и он протянул мне ее визитную карточку.

Кэтрин Югубян? Никогда не слышал о такой… Откровенно говоря, ее имя мне не понравилось. «Скорее всего, она явилась не за деньгами, – решил я. – Наверное, будет пытаться продать что-нибудь. Вероятно, одну из тех подделок под старину, которую легче продавать, что называется, «с рук»: заморочить покупателю голову и всучить совершенно ненужную вещь».

Я попросил передать, что мне очень жаль и что я не в состоянии увидеться с мадам Югубян, однако она может изложить свое дело в письменном виде.

Парфитт кивнул и удалился. Должен сказать, что слуга мой – просто чудо: умен, предан мне всей душой и немногословен. Согласитесь, идеальное сочетание… Ну, во всяком случае, для такого калеки, как я. Так что у меня не возникло и тени сомнения, что с незваной гостьей покончено раз и навсегда. Однако, к моему величайшему изумлению, Парфитт вскоре вернулся.

– Дама очень настаивает на личной встрече, – заявил он. – По ее словам, дело касается вашего старого друга, и речь идет о жизни и смерти.

Его слова возбудили мое любопытство. Нет, меня не заинтересовало то, что наговорила гостья. Жизнь, смерть, старый друг – обычные уловки. Поведение Парфитта – вот что действительно меня удивило. Обычно мой верный слуга олицетворял собой каменную стену между мной и непрошеными гостями. А сейчас…

Я решил (убедившись вскоре, как заблуждаюсь), будто Кэтрин Югубян невероятно красива или, по крайней мере, необычайно обаятельна. Никакая иная причина, по моему разумению, не способна была объяснить странное поведение моего слуги.

Словом, я угодил в ловушку… Мужчина всегда остается мужчиной, даже если он калека пятидесяти лет от роду. Мне захотелось своими глазами посмотреть на лучезарное создание, сумевшее прорвать линию обороны безупречного досье Парфитта. Я приказал проводить даму наверх.

Однако, когда Кэтрин Югубян вошла в комнату, я от изумления лишился дара речи, но зато тут же нашел оправдание поведению Парфитта.

Мой слуга превосходно разбирается в людях. Углядев в Кэтрин настойчивость и упорство, против которых бессильна любая оборона, он мудро капитулировал, избавив тем самым себя от долгой, изнурительной борьбы. А у меня появилась реальная возможность оценить, как удачно настырность этой женщины сочетается с жутким тупым упрямством. Я думаю, что она определенно проторчала бы у меня в прихожей весь день. У таких людей, как Кэтрин Югубян, в голове есть место только для одной мысли, а завидная способность добиваться своего во что бы то ни стало дает им безусловное преимущество перед менее целеустремленными натурами.

Итак, как я уже отметил, при ее появлении я испытал настоящий шок. Я-то ведь настроился лицезреть красавицу!

Вошедшая женщина оказалась необычайно, почти устрашающе некрасивой. Не уродливой, нет! У уродов есть свой, если можно так выразиться, шарм. А у Кэтрин было всего лишь абсолютно невыразительное лицо, большое и круглое, как блин. Черные глазки напоминали изюм в булке. Картину дополняли нечесаные, необычайно сальные волосы и едва заметные усики над верхней губой. Фигура просто не поддавалась описанию, то есть можно сказать, что у нее практически не было фигуры. Одежду она себе подобрала соответствующую: платье сидело на ней отвратительно. Да, добавлю, что у нее была решительная нижняя челюсть и, как я вскоре убедился, грубый и неприятный голос.

Я метнул в сторону Парфитта укоризненный взгляд. Мой слуга встретил его со своей обычной невозмутимостью.

– Мадам Югубян, сэр! – объявил он и удалился, захлопнув дверь и оставив меня на милость этой особы.

Кэтрин немедленно устремилась в атаку. Никогда еще я не чувствовал себя таким беспомощным, никогда так ясно не сознавал своего положения. Она была женщиной, от которой рекомендуется бежать как можно скорее, а бежать я не мог.

– Пожалуйста, если вы будете так добры, вы должны пойти со мной!

В ее устах это прозвучало скорее как команда, чем как просьба.

– Простите? – Я был поражен.

– Я не очень хорошо говорить английский, боюсь. Но нельзя терять время. Нет времени совсем. Я прошу вас пойти к мистеру Габриэлю. Он очень болен. Скоро, очень скоро он умирать, и он просил вас приходить. Чтобы увидеть его, вы должны сейчас же пойти.

Я пристально посмотрел на нее. Откровенно говоря, я подумал, что передо мной сумасшедшая. Фамилия Габриэль не произвела на меня абсолютно никакого впечатления, частично, полагаю, из-за ее произношения. Кэтрин выговаривала фамилию совершенно не похоже на «Габриэль». Но даже если бы она произнесла ее правильно, не думаю, что фамилия задела бы какую-либо струну в моей душе.

– Так вы говорите – кто-то умирает? Какой-то мой… м-м… знакомый?

В ее глазках застыл упрек.

– Ну да, вы его знаете, вы его хорошо знаете! И он хочет вас видеть.

Кэтрин была так напориста, что я попытался сообразить, кого же она все-таки имеет в виду. Какую фамилию она назвала? Гейбл? Может, Гэлбрайт? Знавал я когда-то одного Гэлбрайта, по профессии горного инженера… Наше знакомство было шапочным, и в высшей степени невероятно, чтобы он пожелал увидеть на смертном одре именно меня.

– Как, вы говорите, его фамилия? – переспросил я. – Гэлбрайт?

– Да нет, нет! Габриэль. Га-бри-эль!

Я удивился еще больше. Теперь она произнесла слово достаточно четко, но фамилия вызвала у меня ассоциацию с архангелом Гавриилом с огромными крыльями за спиной. Его образ хорошо гармонировал с Кэтрин Югубян, черты которой отличались крайней суровостью и простотой. Женщин с такой библейской внешностью можно встретить на картинах итальянских примитивистов: обычно их коленопреклоненные фигуры размещаются в нижнем левом углу…

– Джон Габриэль, – упрямо твердила она.

И тут я понял, о ком она говорит!

Ну конечно. Джон Габриэль… С тех пор как я последний раз произносил это имя вслух, прошло, наверное, лет десять.

Я вспомнил последнюю встречу с Джоном Габриэлем в Заграде, то, что там тогда произошло, и волна ненависти захлестнула меня.

– Значит, он умирает? – Я едва сдерживался от бешенства. – Рад слышать!

– Что, простите?

Знаете, бывают слова, которые невозможно повторить, когда вас вежливо переспрашивают. Очевидно, Кэтрин Югубян совершенно ничего не поняла. Так что я, вздохнув, продолжил разговор:

– Вы говорите, он умирает?

– Да. Ему больно – он очень страдает.

Что ж, радостная весть. Вы, наверное, подумали, что я – чудовище. Но скажу, что никакая боль, никакое страдание не искупит вину Джона Габриэля. Однако совершенно невозможно растолковать такое этой женщине, которая, несомненно, являлась его ярой поклонницей.

«Да что же такое есть в этом типе, – подумал я раздраженно, – что все женщины попадаются к нему на удочку? Он же страшен как смертный грех! Заносчив, вульгарен, хвастлив… Следует признать, что он неглуп и в определенных обстоятельствах интересный собеседник. Да, он не лишен чувства юмора. Но это все. Понимаете, все! Его отрицательные черты, по-моему, начисто заглушали то немногое хорошее, что было в этом человеке. И я не могу взять в толк…»

Кэтрин прервала мои размышления:

– Пожалуйста, так вы пойдете? Пойдете быстро? Нельзя терять время.

Я взял себя в руки.

– Извините, мадам, – сказал я, – но, боюсь, я не смогу вас сопровождать.

– Но он хочет вас видеть! – настаивала она.

– Я не пойду.

– Вы не понимаете! Он болен. Он умирает и хочет видеть вас.

Я напрягся и приготовился к схватке. Я понял (а Парфитт догадался с первого взгляда), что Кэтрин Югубян так просто не сдастся.

– Вас ввели в заблуждение, – сказал я. – Джон Габриэль мне не друг.

Она энергично тряхнула головой:

– Ну да, ну да. Он читать ваше имя в газете. Там написали, что вы – член Комиссии. И он говорить, чтобы я разыскала вас и уговорила прийти. Пожалуйста, вы должны прийти быстро, очень быстро, потому что доктор говорит, ему осталось недолго. Так вы идете со мной?

Мне показалось, что лучше высказаться откровенно.

– Пусть хоть в аду сгорит – мне это безразлично!

– Прошу прощения?

Она смотрела на меня с тревогой, морща длинный нос. Мне стало жаль ее: она держалась дружелюбно, пыталась понять…

– Джон Габриэль, – сказал я медленно и раздельно, – мне не друг. Он – человек, которого я ненавижу, не-на-ви-жу! Теперь вам понятно?

Она прищурилась. Мне показалось, наконец до нее начало что-то доходить.

– Вы сказать… – она говорила медленно, словно ребенок, который повторяет трудный урок, – вы сказать, что… вы… ненавидеть… Джон Габриэль? Вы это сказать?

– Верно, – кивнул я.

Она улыбнулась, и ее улыбка привела меня в бешенство.

– Нет, нет, – снисходительно произнесла она, – невозможно, нет! Джона Габриэля нельзя ненавидеть! Он очень великий… очень хороший человек. Все, кто знать его, мы с радостью умирать за него.

– Боже всемогущий! – раздраженно воскликнул я. – Да что же такого совершил этот человек, чтобы испытывать по отношению к нему такие чувства?

Что ж, я сам напросился! Кэтрин Югубян позабыла о срочности своего поручения. Она села, отбросила со лба прядь волос, глаза ее загорелись.

По-моему, она говорила примерно с четверть часа. Иногда понять ее было очень трудно, так как она безбожно коверкала слова. Местами речь ее лилась плавным потоком.

Она говорила с благоговением, с восхищением: ясно было, что она преклоняется перед Джоном Габриэлем. Так, как отзывалась о нем она, обычно говорят о мессии.

В действительности он и был для нее своего рода мессией. Она говорила о нем такое, что казалось мне в высшей степени фантастическим. Кэтрин Югубян говорила о нежном, смелом и сильном человеке. По ее словам, он был вождем, который приходил на помощь в трудную минуту, рисковал жизнью, чтобы спасти других. Он ненавидел жестокость и несправедливость – они будили его благородное негодование. Он был пророком, царем. Спасителем! Он придавал людям смелость, о которой они и не подозревали, и силы, в которых они не отдавали себе отчета. Этот человек неоднократно подвергался жестоким пыткам; его искалечили, едва не убили. Однако каким-то образом, одной силой воли он преодолел, превозмог бессилие изувеченного тела и продолжал совершать невероятные подвиги.

– Вы говорить, вы не знать, что он сделал? – закончила она. – Но отца Клемента знают все. Все!

Я изумленно уставился на мою собеседницу. А ведь она права. Все слышали об отце Клементе. Он имел такое большое влияние! Некоторые, правда, считали, что он – вымысел, миф и что такого человека в действительности не существует.

Попытаюсь вкратце передать вам, какое я имел представление об отце Клементе. Представьте себе Ричарда Львиное Сердце и Лоуренса Аравийского – бойца и святого в одном лице, обладающего мальчишеской безрассудной смелостью.

Сразу по окончании Второй мировой войны Европа и Восток переживали смутные времена. Страх господствовал над миром и порождал все новые взрывы жестокости и насилия. Цивилизация тогда дала трещину. Жуткие события творились в Индии и Персии – массовые убийства, голод, пытки, анархия…

И вот сквозь тучи блеснуло солнце – человек, называвший себя «отец Клемент». Он спасал детей, избавлял от мук их родителей. Он уводил людей непроходимыми горными тропами в безопасные зоны, устраивал поселения. Его любили, обожали, почитали. Словом, не человек, а легенда.

И, по словам Кэтрин Югубян, отцом Клементом оказался не кто иной, как Джон Габриэль, бывший член парламента от Сент-Лу, бабник и пьяница! Человек, который совершенно не считался со средствами ради достижения своих целей! Авантюрист, оппортунист, человек, не обладающий никакими достоинствами, кроме смелости.

И тут внезапно я дрогнул. Каким бы неправдоподобным ни казался рассказ Кэтрин, один момент в нем поколебал мой скептицизм. Как отец Клемент, так и Джон Габриэль отличались необычайной храбростью. Некоторые подвиги легендарной фигуры – дерзкое спасение людей, явный блеф, хождение по самому краю пропасти – вполне могли быть совершены Джоном Габриэлем.

Но этот человек всегда отличался любовью к дешевой популярности. Все, что он ни делал, он делал с оглядкой на публику. Если Джон Габриэль и есть отец Клемент, о его подвигах определенно должен был знать весь свет.

Нет, не верю… невозможно поверить…

Но, когда Кэтрин наконец выдохлась и огонь в ее глазах погас, она спросила обычным, монотонным голосом:

– Теперь вы пойти со мной, да?

Я позвал Парфитта.

Он помог мне встать, подал мне костыли, поддерживал под руку, пока я спускался по лестнице, и усадил в такси. Кэтрин уселась рядом.

Понимаете, я должен был знать. Может, во мне говорило любопытство? Или все же настойчивость Кэтрин Югубян сделала свое дело? (Конечно, в конце концов мне пришлось ей уступить!) Как бы там ни было, мне хотелось увидеть Джона Габриэля. «Интересно, – думал я, – смогу ли я примирить то, что слышал об отце Клементе, с тем человеком, которого я знал по Сент-Лу?» Возможно, мне хотелось понять, что нашла в нем Изабелла. Что такого она видела в нем, чтобы совершить то, что совершила?..

Не знаю, чего я ожидал, когда поднимался вслед за Кэтрин Югубян по узкой лестнице. Мы оказались в тесной комнатушке. Там был врач-француз – бородатый и величественный, словно первосвященник. Он стоял, склонившись над постелью больного, но при нашем появлении отодвинулся и вежливо подвел меня к своему пациенту.

Эскулап с любопытством оглядел меня. Как же – именно мою особу пожелал увидеть перед смертью великий человек…

Вид Габриэля меня потряс. Столько времени прошло с нашей последней встречи в Заграде! Я бы не узнал человека, который теперь тихо лежал на кровати. Он умирал, это было ясно. Ему оставалось совсем недолго. И мне показалось, что в лице умирающего не было совсем ничего от того Джона Габриэля, которого я когда-то знал. Мне пришлось признать: в том, что касалось его внешности, Кэтрин была права. Его истощенное, измученное лицо было лицом святого. Оно несло на себе печать страдания, боли… Это было лицо аскета. И оно было одухотворенным, наконец…

Ни одно из перечисленных мною свойств не было присуще тому человеку, которого я знал под именем Джон Габриэль.

Он открыл глаза и увидел меня. Он ухмыльнулся… И его ухмылка, и глаза были теми же, что и прежде, – прекрасные глаза на уродливом личике клоуна…

Голос его был очень слабым:

– Значит, она вас все-таки привела. Против армянок не устоишь…

Габриэль жестом показал на доктора. Слабым, страдальческим, но повелительным голосом он потребовал возбуждающее средство. Доктор колебался… Лекарство, по моим догадкам, приближало его конец, но Габриэль сознавал всю важность и необходимость последнего рывка.

Пожав плечами, доктор уступил. Он сделал укол, после чего они с Кэтрин вышли и оставили нас наедине.

Габриэль сразу приступил к делу:

– Я хочу, чтобы вы узнали о смерти Изабеллы.

Я сказал, что и так все знаю о ее кончине.

– Нет, – он покачал головой, – ничего вы не знаете…

И он рассказал мне, что произошло тогда в кафе в Заграде.

(Я напишу об этом позже.)

Закончив, он добавил лишь одну фразу. Если бы не она, я бы не решился написать обо всем.

…Отец Клемент принадлежит истории. Его невероятная жизнь, его героизм, выдержка, сострадание к людям и храбрость – настоящая находка для писателей, составляющих биографии замечательных людей. Общины, которые он основал, легли в основу наших новейших экспериментов и попыток в деле улучшения жизни людей. Многочисленные повествования об этом выдающемся человеке еще ждут своего часа…

Моя история – не об отце Клементе. Я хочу рассказать о Джоне Мерриуэзере Габриэле, кавалере ордена Виктории, оппортунисте, человеке страстей и притом необычайно обаятельном. Мы с ним любили одну и ту же женщину – каждый посвоему.

Все мы поначалу мним себя главными героями нашей собственной истории. Позже мы начинаем удивляться, сомневаться, приходить в замешательство. Именно так случилось со мной. Вначале я думал только о себе. Затем появилась Дженнифер – мы были вместе, как Ромео и Джульетта, как Тристан и Изольда. А потом в беспросветном мраке моего разочарования появилась Изабелла. Она сверкнула передо мной, словно луна темной ночью. Если можно так выразиться, она стала главным узором в вышивке, а я… Я был лишь фоном, вышитым крестиком, и не более того. Не более того, повторяю, но и не менее, ибо без скучного, однообразного фона выцветет и сам рисунок.

Изабелла, Изабелла… Но рассказ мой все-таки не о ней. Речь пойдет о Джоне Габриэле.

Глава 1

Начну я, пожалуй, с одного памятного собрания в Манеже.

Приближались выборы, и по этому поводу нам был представлен кандидат в депутаты от Консервативной партии, кавалер креста Виктории, майор Джон Габриэль.

Тогда он произнес речь. Мы все были слегка разочарованы невзрачной внешностью кандидата и тем, что как оратор он явно не блистал. Голос у него оказался неприятный и монотонный, манеры оставляли желать лучшего. Нам ничего не оставалось делать, кроме как утешать друг друга рассказами о его храбрости и отваге.

…Жил я тогда в «Полнорт-Хаус», а точнее, в длинной комнате с низким потолком и окнами на море. Она выходила на террасу, куда в погожие дни выкатывали мое инвалидное кресло. Я сидел и смотрел на Атлантический океан, любуясь пенными бурунами и темно-серым скалистым мысом, ломавшим линию горизонта. На мысу высились зубчатые стены и башни замка Сент-Лу, которые всегда казались мне акварельным наброском какой-нибудь романтической барышни, жившей где-нибудь эдак в середине XIX века.

Действительно, было в замке Сент-Лу что-то ненастоящее, театральное – такой эффект может быть произведен только тем, что по сути подлинно. Видите ли, замок построили в те времена, когда люди еще умели наслаждаться романтизмом без чувства неловкости и стыда. Такой романтизм предполагает осады, драконов, пленных принцесс, рыцарей в доспехах – словом, великолепие, свойственное плохим историческим фильмам. Но, разумеется, если подумать хорошенько, сама история является не чем иным, как плохим фильмом…

Глядя на замок Сент-Лу, ожидаешь увидеть кого-то вроде леди Сент-Лу, леди Трессильян, миссис Бигэм Чартерис или Изабеллы. И то, что они существуют на самом деле, вызывает настоящее потрясение!

Так вот, в один прекрасный день эти дамы нанесли мне визит: горделивая осанка, платья старого кроя, бриллианты в громоздких оправах. Я тогда был настолько ими зачарован, что сказал Терезе: «Неужели они настоящие? Не может быть!»

…Мне кажется, я поторопился. Нужно вспомнить еще несколько событий: например, момент, когда я садился в машину, чтобы ехать на аэродром Нортхолт встречать Дженнифер…

За теми событиями стоит вся моя жизнь, которая началась за тридцать восемь лет до машины на Нортхолт и закончилась в тот день…

Повторяю, речь не обо мне. Но история началась с меня, Хью Норриса. Оглядываясь на прожитые годы, смею утверждать: я жил вполне обычной жизнью, не более, но и не менее интересной, чем у других. Неизбежные разочарования, утраченные иллюзии, тайные ребяческие страдания… Но также и сильные чувства, волнение, возбуждение, гармония, вырастающие словно ниоткуда. Мою жизнь можно рассматривать с двух точек зрения: как историю крушения или же как победоносную летопись. Обе версии имеют право на существование. В конце концов, то, как ты оцениваешь свою жизнь, всего лишь вопрос выбора. Вот вам Хью Норрис, как он сам себя видит, а вот Хью Норрис такой, каким он видится окружающим. На самом деле есть, должно быть, и третий Хью Норрис – такой, каким он видится Господу. Наверное, это и есть основной, главный Хью. Но его историю в состоянии изложить лишь ангелы. Все сводится к следующему: что же я знаю о молодом человеке, который в начале 1945 года, возвращаясь в Лондон, сделал пересадку в Пензансе? Должен признаться: в те дни жизнь меня баловала. Мне нравилась моя профессия школьного учителя. На войне я также узнал и понял много нового. После войны меня ждала любимая работа с перспективой в будущем стать директором школы. Заводил я тогда и романы – последствия одних были плачевны, последствия других меня вполне удовлетворяли, однако ни одна женщина не запала, что называется, мне в душу. Я поддерживал надлежащие родственные связи, но не слишком тесные. Мне было тридцать семь лет. В тот день я наконец осознал то, о чем долгое время лишь догадывался. Я чего-то ждал… Чего? Какого-то события, знака свыше?..

Вдруг мне почудилось: все, что происходило со мной до тех пор, носило какой-то поверхностный характер, а я ждал чего-то подлинного, настоящего! Наверное, рано или поздно схожие чувства испытывает в своей жизни каждый – хотя бы раз.

Итак, я сел на поезд в Пензансе и билет на обед в вагоне-ресторане взял в третью смену, так как только что плотно позавтракал. Когда проводник пошел по вагонам, гнусаво выкрикивая: «Тре-е-тья сме-е-на, то-олько-о по биле-етам!» – я встал и направился в вагон-ресторан. Официант взял мой билет и жестом показал мне мое место. Напротив сидела Дженнифер.

Именно так все обычно и происходит. Невозможно что-либо предугадать, невозможно ничего спланировать. Я сел напротив Дженнифер… Дженнифер плакала.

Сначала я ничего не заметил. Она сдерживалась изо всех сил. Ни звуком, ни жестом она себя не выдавала. Мы не смотрели друг на друга. Мы вели себя в соответствии с правилами поведения незнакомых людей в вагоне-ресторане. Я подвинул ей меню – дань вежливости, и только, тем более что выбирать было не из чего. Комплексный обед – суп, рыба или мясо, сладкое или сыр. Четыре фунта шесть шиллингов.

Она ответила на мой жест также ритуальной, ничего не значащей улыбкой и кивком. Официант спросил, что мы будем пить. Оба мы выбрали светлый эль.

Затем наступила пауза. Я просматривал журнал, который захватил с собой. Официант сновал по вагону с подносами. Подбежав к нам, он поставил перед нами тарелки с супом. Все так же соблюдая приличия, я подвинул солонку и перечницу чуть-чуть ближе к Дженнифер. До сих пор я ни разу не взглянул на нее, точнее, ни разу не посмотрел как следует, хотя, разумеется, кое-что успел заметить. Молода, хотя и не слишком – всего на несколько лет моложе меня, среднего роста, темноволосая, примерно одного социального положения со мной. Достаточно симпатичная и приятная, но не настолько, чтобы в один миг смутить мой душевный покой.

Позднее я собирался изучить свою соседку повнимательнее и затеять с ней разговор. «Там видно будет», – решил я.

Но все мои планы провалились… Случайно бросив взгляд на тарелку супа, стоящую напротив, я заметил, что в суп капают слезы. Девушка плакала беззвучно, слезы текли без малейших усилий и капали в суп…

Я был поражен. Я бросал на нее быстрые взгляды исподтишка. Вскоре она перестала плакать – ей удалось заставить себя прекратить – и доела суп.

– У вас, наверное, какое-то горе? – Мои слова прозвучали довольно беспардонно, но улики были налицо, а я в ту пору был несдержан.

Она горячо воскликнула:

– Какая же я дура!

Мы оба замолчали. Официант унес суповые тарелки. Затем поставил перед нами крошечные порции мясного пирога и положил гарнир – громадное количество капусты. К капусте он, с видом человека, делающего нам особое одолжение, прибавил по две печеных картофелины.

Я посмотрел в окно и сказал что-то о пейзаже. Затем заговорил о Корнуолле. Я сказал, что не слишком хорошо знаком с этой частью страны. А она? Да, кивнула она, она здесь живет. Мы сравнили Корнуолл с Девонширом, Уэльсом и восточным побережьем. Пустые, ничего не значащие фразы. Наш разговор преследовал целью замять тот факт, что она виновна в проливании слез в публичном месте, а также мою вину в том, что я заметил ее слабость.

Но лишь когда нам подали кофе, я предложил ей сигарету, а она ее приняла, мы вернулись к тому, с чего начали.

Я попросил прощения за свою глупость, но признал: слова сочувствия вырвались у меня помимо воли, я ничего не мог с собой поделать. Она ответила: должно быть, она кажется мне настоящей идиоткой.

– Нет, – возразил я. – Я решил, что вы дошли до точки. Ведь так и есть, да?

– Да, – кивнула она, – так и есть. Как унизительно, – продолжала девушка пылко, – дойти до такой степени жалости к себе, что уже все равно, видит тебя кто-нибудь или нет!

– Однако вам было не все равно! Вы пытались скрыть свои чувства.

– Ну да, я не ревела в голос, если вы это имеете в виду.

Я спросил, действительно ли ей так плохо.

– Да, – ответила она, – мне очень плохо. Все рушится, а я понятия не имею, что делать.

Думаю, я уже тогда ощутил некий толчок… Она просто излучала отчаяние. Мне не хотелось отпускать ее, пока она была в таком состоянии.

– Знаете что, – сказал я, – расскажите мне обо всем! Мы с вами незнакомы, а с незнакомцем можно говорить практически на любые темы – это как будто не считается.

– Рассказывать нечего, – сказала она, – кроме того, что я безнадежно испортила все – понимаете, все!

Я утешал ее. Возможно, все не так плохо, как кажется. Ей нужно вновь обрести уверенность в себе. Нужно начать жизнь сначала, набраться мужества, выбраться из трясины отчаяния и вновь почувствовать почву под ногами. У меня не возникло и тени сомнения в том, что лучше меня ей не поможет никто… Да, вот так все и началось.

Она глянула на меня с сомнением, словно не уверенный в себе ребенок. И затем постепенно все рассказала.

Разумеется, вскоре у нашего столика возник официант со счетом. Я порадовался, что мы обедаем последними и нас никто не торопит и не выпроваживает из вагона-ресторана. Я дал официанту десять шиллингов на чай; он сдержанно поклонился и улетучился.

Дженнифер продолжала свой рассказ.

Жизнь обошлась с ней сурово. Она встречала трудности лицом к лицу, мужества ей было не занимать, но неприятности сыпались на нее как из рога изобилия, а сил – физических сил – у нее было немного. Ей не везло ни в детстве, ни в юности, ни в браке. Всякий раз ее ласковость, женственность и порывистость ставили ее в затруднительное положение, доводили до беды. Большинства неприятностей можно было избежать, воспользовавшись лазейками и увертками, но ими она не пользовалась, предпочитая мужественно переносить невзгоды… Когда она терпела неудачу и представлялась возможность бежать, оказывалось, что путь к спасению ложный и она очутилась в еще большей беде, чем прежде.

Во всем, что с ней случилось, она винила себя. Сердце мое растаяло. Никакого осуждения, негодования, возмущения, обиды. Заканчивая рассказ об очередном постигшем ее несчастье, она задумчиво говорила:

– Должно быть, я сама во всем виновата…

А мне всякий раз хотелось запротестовать: «Разумеется, нет! Неужели вы не понимаете, что вы – жертва, всегда были жертвой и будете ею, пока не прекратите взваливать всю вину за случившееся на себя?!»

Она была так прелестна – озабоченная, несчастная, расстроенная… Думаю, именно тогда, глядя на нее поверх узкого столика, я понял, кого я ждал все время. Я ждал Дженнифер… Я хотел не обладать Дженнифер, но вернуть ей волю к жизни. Я мечтал сделать ее счастливой – склеить ее из кусочков, на которые она сама себя разбила.

Да, тогда я понял… хотя лишь много недель спустя я признался самому себе в том, что влюблен в Дженнифер.

Так что, как видите, мои чувства были более чем сложными…

Мы не планировали встретиться снова. По-моему, она искренне считала, что нам не следует продолжать знакомство. Но я думал иначе. Она сообщила мне свое имя. Когда мы наконец покинули вагон-ресторан, она очень мило и ласково сказала:

– Прощайте! Больше мы не увидимся. Но поверьте: я никогда не забуду вас и то, что вы для меня сделали. Я была в отчаянии – просто в отчаянии.

Мы пожали друг другу руки и попрощались, однако я знал, что мы еще встретимся. Я был настолько в этом уверен, что даже готов был смириться и не пытаться найти ее. Но, как часто бывает, у нас нашлись общие знакомые. Я не говорил ей, но знал, что с легкостью отыщу ее. Странно, что, вращаясь в одном кругу, мы до того дня ни разу с ней не встретились!

Я увидел ее снова через неделю, на вечеринке у Каро Стренджуэйс. И после этого отпали последние сомнения. Оба мы понимали, что с нами случилось…

Мы встречались, расставались и снова встречались. Мы встречались на вечеринках, в гостях, мы встречались в тихих ресторанчиках, мы садились в поезд и ехали за город… Весь мир казался нам окутанным сияющей дымкой невероятного блаженства. Однажды на концерте мы слушали, как поет Элизабет Шуман:

И на той тропе, где мы блуждали, Воспарим, забудемся в мечтах. На земле блаженства мы дождались, Укрепим любовь на небесах…

Очутившись после концерта в толкотне и давке Уигмор-стрит, я повторил последнюю строку песни Штрауса: «…укрепим любовь на небесах…» – и посмотрел ей в глаза.

– О нет, Хью, такая любовь не для нас… – сказала она.

– Для нас! – возразил я и добавил: – Остаток жизни нам предстоит провести вместе…

Дженнифер пожала плечами. Невозможно вот так все бросить… Она знает: муж не позволит ей развестись с ним.

– А он сам разведется с тобой?

– Да, наверное… О, Хью, разве нельзя оставить все как есть?

Я покачал головой. Нет, нельзя. Я ждал. Я наблюдал за тем, как к ней постепенно возвращается здоровье и душевное равновесие. Мне не хотелось волновать ее, заставлять принимать решения, пока она снова не станет счастливой, пока к ней не вернется способность радоваться жизни, пока она снова не станет такой, какой создала ее природа… Что ж, я преуспел в своем замысле. Дженнифер снова обрела силы – физические и душевные. И теперь нам необходимо было принять решение.

Мне пришлось нелегко. У нее нашлось множество странных, подчас непредсказуемых возражений. Главным образом, она колебалась из-за меня и моей карьеры. Женитьба все испортит. Я отвечал, что это мне известно. Я все обдумал. Ну и пусть! Я молод и смогу найти другое занятие, помимо преподавания в школе.

Тогда Дженнифер заплакала и заявила, что никогда себе не простит, если из-за нее я испорчу себе жизнь. Я ответил: ничто не испортит мне жизнь, пока она со мной. Уверял, что без нее жизнь моя будет кончена.

Мы пережили немало взлетов и падений. Казалось, она уже была готова согласиться со мной и принять мою точку зрения, как вдруг, когда меня не было рядом, она шла на попятный. Она, видите ли, была не уверена в себе.

И все же мало-помалу Дженнифер начинала разделять мои взгляды. Мы были связаны не только страстью – нет, наше чувство друг к другу было богаче. Гармония мыслей и чувств… удовольствие в полнейшем взаимопонимании. Слова, которые произносила она, вот-вот готовы были сорваться с моих губ… Мы предугадывали малейшие желания друг друга…

Наконец она признала мою правоту: мы созданы друг для друга. Последние укрепления пали.

– Это правда, правда! О Хью, возможно ли такое? На самом ли деле я значу для тебя так много, как ты говоришь? О да, я нисколько не сомневаюсь в твоей любви…

Итак, мы проверили свое чувство и убедились в его прочности. Мы строили планы, необходимые мирские планы.

…В тот день утро выдалось морозным и солнечным. Я проснулся с мыслью о том, что отныне для меня начинается новая жизнь. С этого дня мы с Дженнифер будем вместе. До сего момента я не позволял себе поверить в свое счастье. Я боялся, как бы болезненное сомнение в собственных возможностях не заставило Дженнифер отступить.

Даже в то утро, последнее утро старой жизни, мне необходимо было убедиться… Я позвонил ей:

– Дженнифер…

– Хью…

Голос ее слегка дрожал… Я сказал:

– Прости меня, родная. Мне нужно было услышать твой голос. Все правда?

– Да…

Мы должны были встретиться на аэродроме Нортхолт. Одеваясь, я мурлыкал себе под нос. Я тщательно побрился. Я посмотрел в зеркало. На меня глядело лицо, почти незнакомое от написанного на нем выражения счастья. Сегодня мой день! Я ждал этого дня тридцать восемь лет! Позавтракав, я проверил билеты и паспорт, спустился к машине. За рулем сидел Харриман. Я сказал ему, что сам поведу машину, а он может сесть рядом.

Я выехал на главную дорогу. Машина лавировала в потоке транспорта. Времени у меня было больше чем достаточно. Какое славное утро – словно специально созданное для Хью и Дженнифер. Мне хотелось петь от радости.

Со второстепенной дороги на скорости шестьдесят пять километров в час выехал грузовик. Заметить его и избежать столкновения было невозможно. Я не нарушал правил, я реагировал совершенно нормально… Потом мне сказали, что водитель грузовика был пьян. Но все это уже было неважно.

Грузовик врезался в бок «Бьюика» и разнес его на куски, пригвоздив меня к обломкам. Харриман погиб на месте.

Дженнифер ждала на аэродроме. Самолет улетел… Я не приехал.

Глава 2

Не вижу смысла подробно описывать то, что случилось потом. Начну с того, что цепь событий прервалась. Смятение, темнота, боль… Мне казалось: я все блуждаю и блуждаю темными коридорами. В перерывах между блужданиями я смутно осознавал, что нахожусь в больничной палате. Врачи, сестры в белых шапочках, запах антисептиков… сверкающие стальные инструменты, маленькие стеклянные столики на колесах…

Сознание медленно возвращалось ко мне. Смятение и боль стали уходить… Но никаких воспоминаний о людях или событиях. Когда животному больно, оно может думать только о боли или о том, как ее прекратить, – ни на чем другом сосредоточиться невозможно. Наркотики, милосердно притупляющие физические страдания, смущают ум и увеличивают ощущение хаоса.

Потом светлые периоды стали удлиняться… В какой-то момент мне сказали: я попал в аварию.

Наконец я узнал… Узнал, что стал беспомощен… Мое тело смято и изломано… Отныне моя жизнь закончилась.

Ко мне приходили посетители. Брат – неуклюжий, скованный, не знающий, что сказать. Мы и прежде никогда не были особенно близки. С ним я не мог говорить о Дженнифер.

Но думал я именно о ней. Когда мне стало лучше, мне принесли письма. Письма от Дженнифер…

Ко мне пускали только ближайших родственников. У Дженнифер не было на меня никаких прав. Официально она считалась только другом.

Она писала:

«Хью, родной, меня не пускают к тебе. Как только разрешат, я приду. Я люблю тебя всем сердцем. Настройся на выздоровление.

Дженнифер».

Еще одно письмо:

«Не волнуйся, Хью. Самое главное, что ты жив. Все остальное не имеет значения. Скоро мы будем вместе – вместе навсегда.

Твоя Дженнифер».

Я нацарапал ей записку карандашом: «Не приходи». Что я мог ей предложить?

Я увиделся с Дженнифер лишь после выписки из больницы, в доме моего брата. Все ее письма ко мне звучали одинаково. Мы любим друг друга! Мы должны быть вместе, даже если я никогда не поправлюсь. Она будет заботиться обо мне. Мы еще будем счастливы – не так, как мы когда-то мечтали, но все же счастливы.

И хотя первой моей реакцией было безжалостно разрубить узел и сказать Дженнифер: «Уходи и никогда больше не приближайся ко мне!» – я колебался. Дело в том, что и я, подобно ей, верил, будто нас связывает нечто большее, чем плотская близость, что у нас остается радость духовного общения. Разумеется, лучше ей забыть о моем существовании… А вдруг она не согласится?

Прошло много времени, прежде чем я наконец сдался и позволил ей прийти. Мы активно переписывались; мы писали друг другу настоящие любовные письма – такие возвышенные, такие героические…

И вот я разрешил ей навестить меня.

Она пришла.

Ей нельзя было оставаться очень долго. Полагаю, тогда мы уже поняли кое-что, только не хотели себе в этом признаться. Она пришла снова. А потом она пришла в третий раз. А потом… Я просто больше не мог ее выносить! Ее третье посещение длилось десять минут, но мне показалось, что прошло часа полтора! Когда после ее ухода я посмотрел на часы, то едва поверил, что прошло так мало времени. И ей те минуты тоже показались вечностью – не сомневаюсь.

Видите ли, нам было нечего сказать друг другу…

Представьте себе!

В конце концов выяснилось: между нами ничего не осталось.

Есть ли что-нибудь горше, чем развенчанные иллюзии? Духовное единение, мысли, которые дополняют друг друга, наша дружба, наше общение – мыльный пузырь! Иллюзия, порожденная взаимным влечением мужчины и женщины. Природа заманила нас в ловушку и коварно обманула. Между мною и Дженнифер не было ничего, кроме плотского влечения, а то, что мы навыдумывали, оказалось чудовищной ложью и самообманом! Нет, основой всего была лишь низменная страсть… Это открытие вызвало у меня чувство стыда, ожесточило меня… Я почти возненавидел ее и себя. Мы в отчаянии вглядывались друг в друга, и оба – каждый на свой лад – дивились, что сталось с тем чудом, в которое мы так верили.

Я видел и понимал, какая она хорошенькая. Однако ее разговоры нагоняли на меня тоску. А ей было скучно со мной. Разговор не доставлял нам ни малейшего удовольствия.

Она взваливала всю вину за случившееся на себя, и лучше бы она этого не делала. Никакой необходимости в том не было… Я уловил в ее голосе истеричные нотки. «Боже, – подумал я, – да из-за чего она так суетится?»

В конце своего третьего посещения она, с присущим ей стойким оптимизмом, заверила меня:

– Милый Хью, я очень скоро приду опять.

– Нет, – ответил я. – Не надо!

– Ну конечно приду! – Голос ее звучал неискренне, лицемерно.

Я пришел в ярость:

– Ради бога, Дженнифер, не притворяйся! Все кончено! Между нами все кончено!

Она, конечно, говорила, что между нами ничего не кончено и она не понимает, что я имею в виду. По ее словам, она собиралась посвятить мне свою жизнь – она будет заботиться обо мне, и мы будем счастливы. Она была полна решимости принести себя в жертву и этим довела меня до белого каления. К тому же я знал, что она не из тех, кто отступается от своих слов. И когда я вообразил, что она всегда будет рядом – болтать, стараться быть доброй и терпимой, отпускать идиотские бодрые замечания… Я запаниковал. Мое состояние было порождено слабостью и болезнью.

Я наорал на нее. Я велел ей уходить прочь – прочь! Она ушла, и в глазах ее застыл страх. Но вместе с тем я понял: она испытывает и облегчение.

Когда позже в комнату зашла моя невестка – задернуть занавеси, я сказал ей:

– Все кончено, Тереза. Она ушла… ушла… Как по-твоему, она не вернется?

– Нет, – спокойно ответила Тереза, – она не вернется.

– Как ты думаешь, – продолжал я, – это из-за моей болезни я вижу во всем одно плохое?

Тереза поняла, что я имею в виду. Она сказала: по ее мнению, такие болезни, как у меня, позволяют увидеть все вещи и явления в их истинном свете.

– Значит, ты считаешь, что теперь я разглядел истинную природу Дженнифер?

Тереза покачала головой. Нет, я не совсем верно ее понял. Возможно, теперь я не лучше понимаю Дженнифер, чем раньше, но зато теперь я точно знаю, какое действие Дженнифер оказывает на меня, если отвлечься от моей в нее влюбленности.

Я спросил, какого она сама мнения о Дженнифер.

Она ответила: она всегда считала Дженнифер милой и привлекательной, но абсолютно неинтересной.

– Как ты думаешь, Тереза, она и вправду очень несчастна? – жадно поинтересовался я.

– Да, Хью.

– Из-за меня?

– Нет, из-за себя самой.

– Она возлагает всю вину за мою аварию на себя, – сказал я. – Без конца повторяет одно и то же: мол, если бы я ехал не на встречу с ней, со мной ничего бы не случилось! Как это глупо!

– Наверное.

– Я не хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой. Не хочу, чтобы она была несчастна!

– Брось, Хью, – улыбнулась Тереза. – Не лишай ее этого удовольствия.

– Что ты хочешь сказать?

– Ей нравится – да-да, нравится быть несчастной. Разве ты до сих пор не понял?

Холодная трезвость суждений моей невестки всегда приводила меня в замешательство.

Я сказал, что подобная черствость отвратительна.

– Может, и так, – задумчиво подтвердила Тереза, – однако мне кажется, что теперь это уже не имеет значения. Больше тебе не нужно тешить себя иллюзиями. Дженнифер любит и всегда любила сидеть и предаваться размышлениям о том, как все плохо. Она упивается своими мыслями и убеждает себя в том, что все действительно плохо. Но коль скоро ей нравится такая жизнь, пусть так и живет! Видишь ли, Хью, – добавила Тереза, – нельзя жалеть человека, если он сам себя не жалеет. Сначала объект жалости должен пожалеть себя сам. Жалость и сострадание всегда были твоей слабостью. Они мешали тебе видеть истинную природу вещей.

Я ненадолго облегчил душу, обозвав Терезу сущей мегерой. Она согласилась: наверное, она и правда мегера.

– Ты никогда никого не жалеешь.

– Нет, жалею. Мне по-своему жаль Дженнифер.

– А меня?

– Не знаю, Хью.

Я саркастически хмыкнул:

– Тебя абсолютно не трогает тот факт, что я остался искалеченным, разбитым – развалиной без будущего?

– Не знаю, жаль мне тебя или нет. То, что с тобой случилось, дает тебе возможность начать жизнь заново и смотреть на предметы и явления под совершенно иным углом зрения. Как это, наверное, интересно!

Я заявил Терезе, что она – совершенно бесчеловечная особа. Она вышла, улыбаясь.

Тереза тогда сослужила мне хорошую службу.

Глава 3

Вскоре мы переехали в Корнуолл, в Сент-Лу.

Терезе достался там дом – наследство от ее двоюродной бабушки. Мне врачи посоветовали уехать из Лондона. Мой брат Роберт – художник; многие считают, что у него противоестественный взгляд на природу. Во время войны он, как и большинство художников, был занят на сельскохозяйственных работах. Так что все сходилось как нельзя лучше.

Тереза поехала вперед и подготовила дом к нашему переезду. Меня перевезли на карете «Скорой помощи», после того как я успешно заполнил множество анкет.

– Что здесь происходит? – спросил я Терезу наутро после прибытия.

Моя невестка оказалась хорошо информированной.

– Здесь, – объяснила она, – существует как бы три мирка. Во-первых, есть старая рыбацкая деревушка. Дома с высокими шиферными крышами по обе стороны залива; вывески на фламандском и французском языках, а также и на английском. Кроме того, вдоль побережья вытянулся модный курорт. Огромные шикарные отели, тысячи бунгало, множество мелких пансионов. Летом жизнь там кипит, зимой замирает. В-третьих, наличествует замок Сент-Лу. Там властвует леди Сент-Лу, престарелая вдова, ядро еще одного, особого мирка, протянувшего щупальца по извилистым улочкам к особнякам, скрытым от посторонних глаз в долинах, рядом со старинными церквями. Одним словом, графство.

– А мы к какому миру принадлежим? – спросил я.

Тереза сказала, что мы тоже являемся частью графства, поскольку «Полнорт-Хаус» прежде принадлежал ее двоюродной бабке, мисс Эми Треджеллис, а ей, Терезе, достался по наследству.

– А Роберт? – спросил я. – Он же художник!

– Да, – признала Тереза, – местным придется смириться с ним. Тем более что в летние месяцы в Сент-Лу наезжают толпы художников. Но он – мой муж, – невозмутимо добавила она, – а кроме того, его мать – урожденная Болдьюро из Бодмин-Уэй.

Именно тогда я спросил Терезу, чем нам предстоит заниматься на новом месте, точнее, чем ей предстоит заниматься. Моя роль была ясна: я – наблюдатель.

Тереза заявила, что собирается активно участвовать в жизни местного общества.

– А чем живет местное общество?

Тереза заявила, что здесь, по ее наблюдениям, в основном занимаются политикой и садоводством. Распространены также различные дамские кружки. С энтузиазмом проводятся кампании, например по встрече воинов-победителей.

– Но главным образом здесь интересуются политикой, – сказала она. – В конце концов, до выборов осталось всего ничего.

– Тереза, ты когда-нибудь интересовалась политикой?

– Нет, Хью. Я никогда не считала это для себя необходимым и ограничивалась тем, что голосовала за того из кандидатов, который казался мне меньшим злом.

– Политика, достойная восхищения, – пробормотал я.

– Но теперь, – продолжала Тереза, – я сделаю все от меня зависящее, чтобы принять активное участие в политической жизни. Разумеется, голосовать я буду за консерваторов. Владелица «Полнорт-Хаус» просто не может придерживаться иных политических взглядов. Моя покойная бабушка, мисс Эми Треджеллис, в гробу перевернется, если ее внучатая племянница, которой она завещала свои сокровища, проголосует за лейбористов.

– А вдруг ты придешь к выводу, что партия лейбористов лучше?

– Не приду, – заявила Тереза. – По-моему, между этими двумя партиями нет никакой разницы.

– Вот образец подлинной беспристрастности, – сказал я.

…Леди Сент-Лу пришла к нам с визитом, когда мы прожили в «Полнорт-Хаус» две недели.

С ней пришли ее сестра, леди Трессильян, невестка, миссис Бигэм Чартерис, и внучка Изабелла.

Именно тогда, после их ухода, я, словно зачарованный, повторял:

– Они не могут быть настоящими! Не могут!

Да… Эти женщины были воплощением замка Сент-Лу. Словно все четверо явились со страниц волшебной сказки: три ведьмы и заколдованная принцесса.

Как я позже узнал, Аделаида Сент-Лу была вдовой седьмого барона. Муж ее погиб во время Англо-бурской войны. Двое сыновей пали смертью храбрых в Первой мировой. Они не оставили после себя потомков мужского пола, но у младшего была дочь, Изабелла. Ее мать рано умерла. Титул перешел кузену, который жил тогда в Новой Зеландии. Девятый лорд Сент-Лу был только рад сдать замок в аренду пожилой вдове. Там и воспитывалась Изабелла под зорким присмотром одной родной бабушки и двух двоюродных. Овдовевшая сестра леди Сент-Лу, леди Трессильян, и также овдовевшая ее невестка, миссис Бигэм Чартерис, поселились в замке. Поделив расходы, они сделали для Изабеллы возможной жизнь в Сент-Лу, который старые леди считали домом, принадлежащим ей по праву. Всем троим было за семьдесят, и все трое чем-то неуловимо напоминали ворон. У леди Сент-Лу было широкое костлявое лицо с орлиным носом и высоким лбом. Леди Трессильян была пухленькой, маленькие глазки на ее рыхлом, круглом лице мигали часто-часто. Миссис Бигэм Чартерис была тощей, толстокожей особой. Все трое точно сошли с полотна Эдвардианской эпохи – словно время для них раз навсегда остановилось. Они носили драгоценности – несомненно, подлинные. Броши в форме полумесяца, подковы или звезды были приколоты к их платьям в самых невероятных местах.

Таковы были три старые леди из замка Сент-Лу. С ними пришла Изабелла… Роль принцессы вполне подходила ей. Высокая, худощавая, с длинным, тонким лицом; высокий лоб, прямые, ниспадающие на плечи пепельные волосы. Меня поразило ее невероятное сходство с фигурами, изображенными на старинных витражах. Изабеллу нельзя было назвать в полном смысле слова хорошенькой или привлекательной, однако было в ней нечто, позволяющее ей казаться почти красавицей… Только красота этой девушки принадлежала давно минувшему времени, ибо с современными понятиями о красоте у нее не было ничего общего. Никакой живости, яркости красок, модной неправильности черт. Изабелла отличалась суровой, строгой красотой Средневековья. И то главное, что сразу бросалось в глаза при взгляде на эту девушку, я могу описать одним только словом: благородство.

После того как я сказал Терезе о том, что старые леди кажутся ненастоящими, я поймал себя на мысли: девушка тоже ненастоящая.

– Принцесса, которую держат взаперти в разрушенном замке? – предположила Тереза.

– Именно. Ей больше пристало ездить в карете, а не на древнем «Даймлере». Интересно, о чем она мечтает? – Неожиданно у меня разыгралось любопытство.

…Во время визита Изабелла говорила очень мало. Она сидела прямо, и на губах ее играла приятная, но несколько рассеянная улыбка. Она вежливо отвечала на все обращенные к ней реплики, однако ей не было особой нужды стремиться поддерживать разговор, которым всецело завладели ее престарелые родственницы. «Интересно, – думал я, – скучает она или ей, наоборот, интересно – как-никак, в жизни Сент-Лу происходит что-то новенькое? Тоскливая, должно быть, у нее жизнь!»

– Неужели ее во время войны ни разу не призывали на какие-либо общественные работы? – поинтересовался я. – Неужели она вот так и просидела здесь?

– Ей всего девятнадцать лет. После окончания школы она помогала в Красном Кресте возить раненых.

– Школы? – Я изумился. – Хочешь сказать, она училась в школе, в пансионе?

– Да. В Сент-Ниниане.

Я удивился еще больше. Сент-Ниниан – школа дорогая и современная. Разумеется, никакого совместного обучения и прочих причуд, однако это учебное заведение гордится тем, что придерживается современных взглядов. И в то же время Сент-Ниниан ни в коем случае не является эдаким модным учебным заведением для девиц.

– Ты удивлен? – спросила Тереза.

– Д-да… знаешь ли, я удивлен, – медленно проговорил я. – Глядя на такую девушку, можно представить, что она никогда в жизни не уезжала из дому, что ее воспитывали в средневековой обстановке, в месте, не имеющем ничего общего с двадцатым веком.

Тереза задумчиво кивнула.

– Да, – сказала она, – я понимаю, о чем ты.

Тут в разговор вмешался мой брат Роберт.

– Это доказывает, – заявил он, – как много значит домашнее окружение, а также наследственность.

Я не мог успокоиться:

– О чем все же она мечтает?..

– Может, она и не мечтает, – предположила Тереза.

Я рассмеялся, но про себя не переставал дивиться новой знакомой.

Именно в то время я страдал от почти патологической застенчивости, связанной с моим состоянием. До аварии я всегда был здоров и находился в отличной физической форме. Болезни, уродства в любом виде вызывали у меня неприязнь, даже если кто-то просто обращал мое внимание на подобные вещи. Да, на жалость я был способен, но к жалости всегда примешивалось отвращение.

И вот теперь я сам оказался объектом жалости и отвращения! Инвалид, калека, лежащий пластом на кушетке, с переломанными конечностями, поверх которых наброшен плед!

Болезненно сжимаясь, я наблюдал за реакцией людей на мое состояние. И, какова бы ни была их реакция, она неизменно повергала меня в дрожь. Добрый, сочувствующий взгляд вселял в меня ужас. Не менее жуткой была и очевидная тактичность, когда посетителям удавалось делать вид, будто мое состояние совершенно естественно и они не видят в нем ничего необычного. Если бы не железная воля Терезы, я бы заперся в четырех стенах и вообще ни с кем не виделся. Однако Терезе, если она что-то задумала, не так-то легко противостоять. Она решила, что отшельником я не стану. Ей удалось доказать мне, причем не прибегая к помощи слов, что запереться от всех и играть роль таинственного субъекта – не самый лучший выход. Я знал, что она делает, понимал причину ее действий и в конце концов согласился с ней. Я мрачно демонстрировал своей невестке, что смогу вынести все – неважно что! И я выносил! Терпел и сочувствие, и тактичность, и повышенную теплоту по отношению к себе, и разговоры, в которых сознательно избегали любых упоминаний о несчастных случаях, авариях, болезнях, и притворство, будто я ничем не отличаюсь от других…

Должен отметить: старых леди не привело в замешательство мое состояние. Леди Сент-Лу придерживалась тактичной линии поведения, делая вид, будто все в порядке. Леди Трессильян, казалось, всеми своими порами источала материнское сочувствие. Как и следовало ожидать, она сосредоточила мое внимание на новинках литературы, а также полюбопытствовала, не пробовал ли я писать критические обзоры. Миссис Бигэм Чартерис, грубоватая, на мой взгляд, дама, выказывала свою осведомленность лишь тем, что старалась сдерживаться, рассказывая о наиболее активных видах спорта (мне было жаль бедняжку: как для нее, должно быть, тяжело не упоминать охоту или гончих).

Удивляла меня лишь Изабелла. Она разглядывала меня так, словно запечатлевала в уме наряду с прочими обитателями комнаты и предметами мебели. «Мужчина, возраст – за тридцать, калека…» Всего лишь один из экспонатов странной выставки, не имеющей к ней никакого отношения.

Покончив со мной, она перевела взгляд на рояль, с него – на терракотовую статуэтку лошади, стоящую на столике. Казалось, лошадь слегка заинтересовала ее. Она спросила меня, что это такое. Я объяснил.

– Вам нравится? – спросил я ее.

Прежде чем ответить, она подумала. Потом сказала:

– Да.

Односложный ее ответ прозвучал весомо, словно это было важно.

«Уж не идиотка ли она?» – подумал я и спросил, любит ли она лошадей.

Она ответила, что это первая лошадь, которую она видит.

– Да нет, я имею в виду настоящих, живых лошадей.

– А, понятно. Да, люблю. Только вот охота мне не по карману.

– А вам бы хотелось поохотиться?

– Не особенно. Здесь, в округе, не слишком много места.

Я спросил, занимается ли она парусным спортом. Да, занимается. Тут леди Трессильян затеяла со мной разговор о книгах, и Изабелла снова замолчала. У нее, как я тогда подметил, было в высшей степени развито одно качество: она умела отдыхать, то есть находиться в состоянии покоя. Она не курила, не скрещивала ноги, не качала ногой, не разглядывала руки, не приглаживала волосы. Она просто сидела в «вольтеровском» кресле с высокой спинкой тихо и почти неподвижно, с очень прямой спиной. Кисти рук с длинными, тонкими пальцами лежали на коленях. Она была так же неподвижна в своем кресле, как и статуэтка лошади на столе. Я подумал, что у девушки и статуэтки есть нечто общее: они в высшей степени декоративны, статичны и принадлежат к давно прошедшей эпохе…

Когда Тереза высказала предположение, будто Изабелла ни о чем не думает, я рассмеялся, однако позже мне пришло в голову, что, возможно, моя невестка права. Ведь, например, животные не думают – их ум отдыхает до тех пор, пока не возникает критическое положение, когда требуется активизировать все силы. Рассуждая теоретически, мышление – не что иное, как некий искусственный процесс, который нам удалось усвоить без труда. Мы переживаем за последствия того, что сделали вчера, обдумываем планы на сегодня и завтра. Но вчера, сегодня и завтра существуют независимо от наших размышлений. Они были, есть и будут – и неважно, что мы при этом делаем и думаем.

Предсказания Терезы относительно нашей жизни в Сент-Лу оказались необычайно точны. Почти сразу по приезде мы, что называется, «по горло» окунулись в политику.

«Полнорт-Хаус» был огромным, беспорядочно выстроенным домом, и мисс Эми Треджеллис, чей доход из-за налогов оказался сильно урезанным, в свое время изолировала одно крыло дома, соорудив там отдельную кухню. Первоначально крыло предназначалось для эвакуированных из районов, которые сильно бомбили. Однако вскоре выяснилось, что эвакуированные, прибывшие из Лондона в середине зимы, не в состоянии были переварить все ужасы «Полнорт-Хаус». Еще в самом Сент-Лу, где были магазины и бунгало, они были как-то способны существовать, но здесь, в полутора километрах от города, – «…и все по непролазной дороге – слякоть страшная, а фонаря ни одного, и бог знает кто в любую секунду может наброситься на тебя из темноты. А овощи с грядки? Мелочь – только земля хрустит на зубах… А парное молоко прямо из-под коровы? Иногда почти горячее, но на вкус – просто ужас, а концентрированного молока днем с огнем не сыщешь!». Всего этого с избытком хватило миссис Прайс и миссис Харди с их отпрысками. Они бежали тайно, на рассвете, сочтя, что опасности, поджидающие их в Лондоне, все же не так страшны, как жизнь в «Полнорт-Хаус». Женщины они были порядочные – перед отъездом прибрались, все после себя вымыли и оставили на столе записку:

«Спасибо, что были так добры к нам. Мы понимаем, что вы сделали все, что в ваших силах, но, право же, в деревне жизнь просто невыносима. Дети больше не могут шлепать в школу по грязи.

И все равно – спасибо вам большое. Надеемся, мы оставили жилье в порядке».

Больше квартирмейстер к ней никого не посылал – на это у него хватило здравого смысла. Позднее мисс Треджеллис сдала изолированное крыло чете Карслейк. Капитан Карслейк являлся доверенным лицом кандидата от Консервативной партии. Свой пост, без сомнения требующий много сил и времени, он совмещал с должностью в местном отделении противовоздушной обороны, а также был командиром ополчения.

Роберт и Тереза ничего не имели против того, чтобы Карслейки и дальше оставались их арендаторами. Правда, сомневаюсь, чтобы им удалось выставить эту чету, даже если бы они очень захотели. Вот так и получилось, что «Полнорт-Хаус» стал наряду со штаб-квартирой консерваторов на Хай-стрит в Сент-Лу центром предвыборной деятельности.

Тереза, как она и предвидела, закружилась в водовороте дел. Она развозила кандидатов на машине, распространяла листовки и даже осуществляла предварительную вербовку сторонников.

Современное политическое положение Сент-Лу было неопределенным. Поскольку здесь был модный морской курорт, расположенный рядом с рыболовецким портом, да еще окруженный сельскохозяйственными районами, из этого уже как бы следовало, что округ должен голосовать за консерваторов. В примыкающих к Сент-Лу сельских районах все население поголовно было сторонниками Консервативной партии. Но за последние пятнадцать лет характер Сент-Лу изменился. В летние месяцы он превращался в место паломничества туристов, которые жили в маленьких пансионах. Кроме того, Сент-Лу облюбовала большая колония художников. Они жили в бунгало, которые, словно горошины, рассыпались вдоль прибрежных скал. Люди, составляющие современное население городка, были образованными, серьезными, художественными натурами, а по политическим убеждениям – если и не красными, то, по крайней мере, розовыми.

В 1943 году в округе проходили дополнительные выборы, так как сэр Джордж Борродейл вышел в отставку в возрасте шестидесяти девяти лет после второго удара. И, к ужасу коренных жителей, в первый раз за всю историю Сент-Лу от округа в парламент прошел представитель лейбористов.

– Имейте в виду, – говорил капитан Карслейк, раскачиваясь на пятках (он делился со мной и Терезой сведениями по новейшей истории), – я не говорю, что в том не было нашей вины.

Карслейк был худощавым смуглым человечком с длинным, лошадиным лицом и острыми, хитрыми глазками. Капитаном он стал в 1918 году, когда записался в действующую армию. Он превосходно разбирался в политике и свое дело знал.

Поймите меня правильно: в политике я новичок. Политический жаргон для меня – словно китайская грамота. Поэтому, возможно, мой ответ о выборах в Сент-Лу изобилует неточностями. Он так же соотносится с реальностью, как деревья на картинах Роберта соотносятся с настоящими деревьями. Настоящее дерево – живой организм с корой, ветвями, листьями, желудями или каштанами. У Роберта это густое пятно масляной краски, наляпанное в определенном месте холста, цвет которого поражает воображение. Первое и второе совершенно не похожи. Лично я считаю, что деревья Роберта можно принять за что угодно, например за тарелки со шпинатом или газовый завод. Но Роберт видит деревья именно такими. А что касается политики… Возможно, вам покажется, что я вовсе и не рассказал о выборах. Но для меня они стали лишь несущественным и беспорядочным фоном для главной фигуры – для Джона Габриэля.

Глава 4

Впервые имя Джона Габриэля в нашем доме было упомянуто в тот вечер, когда капитан Карслейк объяснял Терезе, что результат дополнительных выборов – вина представителей Консервативной партии.

Тогда кандидатом от консерваторов был сэр Джеймс Бредуэлл из Торингтон-Парка. Он являлся жителем округа, располагал кое-какими деньгами и был закоренелым тори с твердыми принципами. Честнейший человек. Но с другой стороны, ему было уже шестьдесят два года, и был он, что называется, «без изюминки» – начисто лишен воодушевления, вдохновения да и быстроты реакции. Он не обладал даром зажигать толпу во время публичных выступлений и легко терялся, если его речь прерывали критическими вопросами или выкриками.

– Как оратор он производил жалкое впечатление, – говорил Карслейк. – Весьма жалкое. Кашлял, мямлил, заикался. Разумеется, мы писали ему речи, и для особо важных митингов у нас был наготове опытный заместитель. Десять лет назад проблемы бы не возникло. Отличный парень, честный, искренний, прямой и к тому же джентльмен. Но в наши дни требуется нечто большее!

– Мозги, например? – предположил я.

Но Карслейку не было дела до мозгов.

– Сегодня требуется такой продувной тип – хитрый и скользкий, который может ловко ответить на каверзный вопрос и рассмешить публику. И, разумеется, люди верят тому, кто способен наобещать с три короба. Старомодному субъекту вроде Бредуэлла совесть не позволит дурить народ обещаниями, что, мол, у каждого будет собственный дом, завтра закончится война, у всех женщин будет в доме центральное отопление и стиральная машина…

– А еще, – продолжал капитан Карслейк, – необходимо учитывать движение маятника. Мы слишком долго находились у власти. Люди готовы были проголосовать за кого угодно – лишь бы был другой. Лейбористы выставили некоего Уилбрэма. Бывший школьный учитель, был ранен на войне, неплохо разбирается в ситуации, да и язык хорошо подвешен. Соловьем разливается о том, что надо сделать для демобилизовавшихся военных. Ну и обычная пустая болтовня о программах по национализации и здравоохранению. И должен признать: со своей задачей он справился неплохо. Победил с перевесом более чем в две тысячи голосов. В Сент-Лу такое случилось впервые. Для всех нас его победа стала просто ударом. Наш долг – победить Уилбрэма.

– Он пользуется популярностью?

– Не слишком. Его предвыборная кампания финансируется не очень щедро, но он честен, и у него приятные манеры. Победить его будет непросто. Битву предстоит вести по всему округу.

– Как по-вашему, лейбористы не пройдут на выборах?

Перед всеобщими выборами 1945 года мы скептически относились к такой возможности.

– Разумеется, лейбористы не пройдут, – заверил нас Карслейк. – Графство единодушно поддерживает Черчилля. Однако прежнего большинства в округе нам уже не набрать. Конечно, многое зависит от того, сколько человек проголосуют за лейбористов. Между нами говоря, мистер Норрис, не удивлюсь, если окажется, что число их сторонников значительно возросло.

Я искоса посмотрел на Терезу. Она старалась сохранять на лице выражение полнейшего сочувствия проблемам политической борьбы.

– Уверен, – Карслейк сердечно улыбнулся ей, – вы окажете нам посильную помощь.

– Боюсь, я не слишком хорошо разбираюсь в политике, – пробормотала Тереза.

– Что ж, всем нам придется как следует потрудиться! – добродушно заметил Карслейк и задумчиво посмотрел на меня, словно прикидывая, на что я могу быть способен. Я немедленно вызвался надписывать конверты.

– Руки у меня пока подвижны, – объяснил я.

Он тут же смутился и снова принялся качаться на пятках.

– Отлично, отлично! – сказал он. – Где вас? В Северной Африке?

Я ответил, что получил увечье на Харроу-роуд. Мой ответ его доконал. Он просто не знал, куда деваться от смущения.

Хватаясь за соломинку, Карслейк повернулся к Терезе.

– А ваш муж будет нам помогать? – спросил он.

Тереза покачала головой.

– Боюсь, – заявила она, – что он коммунист.

Если бы она сказала, что Роберт – ядовитая змея, она бы меньше огорчила Карслейка. Он просто вздрогнул.

– Видите ли, – объяснила Тереза, – он художник.

При этих словах лицо Карслейка слегка просветлело.

– А-а, понятно! Художники, писатели, все они такие… – протянул он, демонстрируя свою терпимость. – Да, теперь мне все ясно.

– Хотя бы Роберта удалось отстоять, – сказала мне Тереза после ухода капитана Карслейка.

Я обвинил ее в том, что она неразборчива в средствах.

Когда пришел Роберт, Тереза проинформировала его о его политических убеждениях. Он запротестовал:

– Я ведь никогда не был членом Коммунистической партии! То есть я хочу сказать, мне просто по душе их воззрения. По-моему, в целом их идеология верна.

– Вот именно, – кивнула Тереза. – Именно так я и сказала Карслейку. Время от времени будем оставлять на ручке твоего кресла раскрытый томик Карла Маркса – и все. Ты спасен, тебя не будут просить ничего делать.

Роберт засмеялся:

– Все это очень хорошо, Тереза, но что, если ко мне начнут приставать представители другой партии?

Тереза заверила его, что не будут.

– Насколько мне известно, – заявила она, – лейбористы боятся коммунистов еще сильнее, чем тори.

– Интересно, – спросил я, – кто наш кандидат?

Дело в том, что Карслейк не слишком распространялся по этому поводу. Тереза спросила его, собирается ли сэр Джеймс снова выставлять свою кандидатуру на выборах. Карслейк покачал головой:

– Нет, не собирается. Нам предстоит ожесточенная борьба. Даже не знаю, что из этого получится. – Он выглядел очень обеспокоенным. – Дело в том, что наш кандидат – не из местных.

– Кто он?

– Некий майор Габриэль. Кавалер креста Виктории [2].

– Он получил крест Виктории на этой войне или на предыдущей?

– На этой, на этой. Он совсем молодой – тридцать четыре года. Великолепный послужной список. Был награжден за «героизм и верность долгу». Во время атаки в Салерно командовал пулеметным расчетом под непрерывным огнем противника. Все его бойцы, кроме одного, были убиты, а он, раненый, в одиночку удерживал позицию до тех пор, пока у него не кончились боеприпасы. Затем отступил на основные позиции, убив несколько вражеских солдат ручными гранатами, и вытащил своего единственного оставшегося в живых бойца, тяжелораненого, в безопасное место. Здорово, правда? К несчастью, выглядит Габриэль не слишком впечатляюще – низкорослый, непривлекательный тип.

– А оратор он какой? – спросил я.

Карслейк просиял:

– О, тут все в порядке. Определенно ловок, если вы понимаете, о чем я. Быстрый как молния. И рассмешить публику тоже может. Конечно, многие его шуточки – просто дешевка… – На секунду на лице Карслейка мелькнула тень отвращения. По моим представлениям, он был истинным консерватором, предпочитающим смертную тоску дешевым увеселениям. – Но публике это нравится… да, им это нравится. Конечно, – добавил Карслейк, – он ничего собой не представляет…

– Вы хотите сказать, он родом не из Корнуолла? – уточнил я. – Откуда же он взялся?

– Откровенно говоря, понятия не имею… Он словно явился ниоткуда. Я думаю, что не следует заострять внимание избирателей на его биографии. Разыграем военную карту – отвага и все такое. Он в состоянии стать кандидатом так называемых простых людей – средних англичан. Разумеется, он не такой кандидат, с какими мы привыкли иметь дело… – Карслейк погрустнел. – Боюсь, леди Сент-Лу его не одобряет.

Тереза деликатно поинтересовалась, имеет ли значение одобрение кандидата со стороны леди Сент-Лу. Оказалось, что имеет. Леди Сент-Лу возглавляла Ассоциацию женщин-консерваторов, а женщины-консерваторы в Сент-Лу представляли собой реальную силу. Они всем руководили, везде заправляли, проворачивали уйму дел и таким образом, по словам Карслейка, оказывали огромное влияние на женщин-избирательниц.

– А женщины, – добавил он, – всегда самая ненадежная часть аудитории. – Тут он слегка воспрянул духом. – Есть одна причина, почему я с оптимизмом думаю о шансах Габриэля, – заявил он. – Он нравится женщинам.

– И леди Сент-Лу?

– Леди Сент-Лу, – стал пояснять Карслейк, – ведет себя в высшей степени благородно… Она не скрывает того, что ее взгляды устарели. Однако она всем сердцем поддержит решения, которые ее партия сочтет необходимыми. В конце концов, – грустно закончил Карслейк, – времена меняются. Мы привыкли в политике иметь дело с джентльменами. А где они сейчас? Хотелось бы мне, чтобы наш парень был джентльменом, но он не джентльмен, и с этим приходится считаться. А если нельзя найти джентльмена, то лучше всего выставить в качестве кандидата героя.

После того как Карслейк ушел, я заметил:

– Его последние слова – ну просто эпиграмма.

Тереза улыбнулась. Потом сказала, что ей как-то жаль майора Габриэля.

– Как ты думаешь, какой он? – спросила она. – Наверное, пренеприятнейший тип.

– Нет, я склонен думать, что он – славный парень.

– Из-за его ордена?

– Вот уж нет! Крест Виктории может достаться и сорвиголове, и даже дураку. Знаешь, говорят, старый Фредди Элтон получил свой орден только потому, что по дурости не знал, куда отступать с передовой. Его поведение назвали стойкостью перед лицом опасности. А на самом деле он просто не знал, что все остальные уже отступили.

– Хью, не смеши меня. С чего ты взял, что этот Габриэль должен быть славным малым?

– Наверное, просто потому, что он не по вкусу Карслейку. Нашему многоуважаемому соседу нравятся только какие-нибудь жуткие надутые индюки.

– Значит, ты хочешь сказать, будто тебе не по душе бедный капитан Карслейк?

– Какой он бедный! Карслейк подходит для такой работы, как клоп для матраса. И что за работенка у него!

– Чем она хуже любого другого занятия? У него работа не из легких.

– Да, ты права. Но если всю жизнь тратить на подсчеты, какое влияние то оказывает на это, закончишь тем, что не будешь знать, что такое твое «то и это» на самом деле.

– Бегство от реальности?

– Да и разве не к этому в конце концов сводится политика? Во что люди будут верить, какие у них взгляды, какие мысли можно им привить? Ни одного конкретного факта!

– Как я права, – сказала Тереза, – что не воспринимаю политику всерьез.

– Ты всегда права, Тереза, – сказал я и послал ей воздушный поцелуй.

Однако сам я впервые увидел кандидата от консервативной партии лишь на предвыборном собрании в Манеже.

К тому времени Тереза раздобыла для меня современную инвалидную коляску. На ней меня можно было выкатывать на террасу, где я и полеживал на солнышке в укромном уголке. Затем, когда движение коляски стало причинять мне меньше боли, я стал совершать и дальние вылазки. Иногда меня даже возили в Сент-Лу. Митинг в Манеже был назначен на вторую половину дня, и Тереза решила, что мне стоит туда поехать. Она уверяла, будто митинг меня развлечет. Странные же у нее понятия о развлечениях…

– Вот увидишь, – добавила Тереза, – ты получишь огромное удовольствие, наблюдая за тем, как все они корчат из себя важных персон. А кроме того, – продолжала она, – я надену свою шляпку!

Тереза, которая никогда не носила шляп, если не шла на свадьбу, тогда специально съездила в Лондон и вернулась с такой шляпкой, какая, по ее мнению, пристала Консервативной Женщине.

– А какая шляпка пристала Консервативной Женщине? – полюбопытствовал я.

Тереза дала мне подробнейший отчет.

– Такая шляпка, – заявила она, – должна быть сшита из дорогого материала. Элегантная, но не последний писк моды. Она должна хорошо сидеть и не выглядеть фривольно.

Затем она извлекла свою шляпку из коробки. Да, шляпка, которую она купила, действительно отвечала всем выдвинутым ею требованиям.

Она надела ее. Мы с Робертом зааплодировали.

– Здорово, Тереза! – воскликнул Роберт. – У тебя в ней вид серьезный и такой, будто у тебя есть Великая цель в жизни.

Теперь вы понимаете, почему я не смог устоять перед соблазном лицезреть Терезу на трибуне в этой консервативной шляпке. Так я и оказался в Манеже в тот замечательный, погожий летний день.

В Манеже собрались в основном зажиточные пожилые люди. Молодежь до сорока лет очень мудро, на мой взгляд, предпочла отдыхать и развлекаться на пляже. Но я все же нашел одного бойскаута, который осторожно вкатил мою коляску в зал, и мне досталась выгодная позиция у стены, рядом с первыми рядами.

Тут вдруг у меня мелькнула крамольная мысль: «А зачем?» Все присутствующие в этом зале были нашими сторонниками. Противная сторона проводила собственное собрание в здании школы для девочек. Очевидно, туда тоже явились их сторонники. Ну и как же тогда влиять на общественное мнение? Разъезжать по городу на грузовиках с громкоговорителем? Устраивать митинги под открытым небом?

Мои размышления прервало появление на трибуне небольшой группы людей. Трибуна была практически пуста – на ней стояли только стулья, стол, и на нем – стакан воды.

Пошептавшись, они наконец расселись по местам. Терезу в ее знаменитой шляпке сослали во второй ряд, где сидели менее значительные персоны.

В первом ряду сидели председатель, несколько трясущихся от старости джентльменов, представитель штаб-квартиры Консервативной партии, леди Сент-Лу, еще две дамы и сам кандидат.

Слово взял председатель. Голос у него оказался дрожащим и приторным. Он бормотал какие-то банальности, которых практически не было слышно. Председателем был старый-престарый генерал, отличившийся во время Англо-бурской (а может, Крымской?) войны. «Как бы там ни было, отличился он много лет тому назад. Того мира, о котором он бормочет, – думал я, – больше не существует…» Когда слабый голосок умолк, раздались искренние, оживленные аплодисменты – в Англии так всегда приветствуют старого друга, выдержавшего испытание временем… Все жители Сент-Лу знали генерала С. Славный малый, говорили о нем, представитель старой школы!

Завершая свою речь, генерал С. представил публике представителя новой школы, кандидата от Консервативной партии майора Габриэля, кавалера ордена крест Виктории.

Тут внезапно рядом со мной кто-то тяжело вздохнул. Я с удивлением обнаружил, что на крайнем сиденье ряда сидит леди Трессильян (подозреваю, что сесть именно там ее заставил материнский инстинкт). Она ехидно прошептала мне на ухо:

– Какая жалость, что у него такие вульгарные ноги!

Я немедленно понял, что она хотела сказать. Но если вы меня спросите, что в ногах может быть вульгарного или благородного, я ни за что не смогу дать вам достойный ответ. Габриэль был невысок ростом. Должен сказать, для человека его роста у него были нормальные ноги – ни чрезмерно длинны, ни чрезмерно коротки. На нем был хорошо сшитый костюм. И тем не менее его ноги ни в коем случае нельзя было назвать ногами джентльмена. Может, в строении и лепке нижних конечностей и таится сущность благородного происхождения?

По лицу Габриэля невозможно было определить, какого он происхождения. У него было некрасивое, но довольно интересное лицо с необыкновенно ясными глазами. Ноги же безошибочно выдавали нашего кандидата.

Он встал, улыбнулся (очаровательная улыбка) и заговорил. Голос у него оказался монотонным, выговор – простонародным.

Речь его длилась двадцать минут. Говорил он, надо признать, хорошо. Только не спрашивайте о чем! Навскидку могу припомнить лишь то, что он говорил какие-то банальности, и говорил более или менее так, как все. Но мысли свои он излагал четко. Габриэль просто излучал энергию. Когда он говорил, все вокруг забывали о его внешности, монотонном голосе и простонародном выговоре. Он оставлял после себя впечатление необыкновенной серьезности и целеустремленности. Люди понимали: этот парень и правда собирается работать не за страх, а за совесть. Искренность – вот лучшее слово, которым можно описать впечатление от него… Да, именно искренность.

Аудитории было ясно: ему не все равно. Он всем сердцем печется и о жилье для молодоженов, и о солдатах, которые много лет провели на континенте и вот теперь возвращаются на родину, о безопасности на производстве, о ликвидации безработицы… Он мечтает увидеть свою родину процветающей страной, ибо процветание страны означает для него счастье и благополучие всех ее ячеек.

Во время своей речи он то и дело взрывался остротами, отпускал шуточки – плоские, легко понятные каждому. Пороха он и здесь не изобрел – все его шутки и анекдоты были «с бородой». Их было приятно слышать именно потому, что они были всем хорошо знакомы. Но главное действие оказывал не его юмор, а его серьезность. Когда война наконец закончится, когда победим Японию, наступит мир, и вот тогда-то самое время взяться за дело. А он, если пройдет на выборах, собирается взяться за дело всерьез, засучив рукава…

Вот и все. Я понял: он занимался тем, что рекламировал исключительно свои личные качества. Не хочу сказать, будто он игнорировал партийные лозунги, нет. Он говорил все, что требовалось, отзывался о партийном лидере с должным восхищением и энергией, упоминал и об имперских интересах. Он был предельно корректен. Но вместе с тем он просил поддержать не столько кандидата от Консервативной партии, сколько майора Джона Габриэля, который собирается работать не за страх, а за совесть и который кровно заинтересован в том, чтобы выполнить свою работу.

Публике он понравился. Конечно, все были уже заранее готовы полюбить его. Все до единого (или до единой) из присутствующих в зале были тори. Однако у меня сложилось впечатление, что публика полюбила его даже больше, чем собиралась. «Этот человек их даже слегка растормошил», – подумал я, а позже мне в голову пришло определение, которое понравилось мне самому: «Да он просто динамо-машина!»

После Габриэля слово взял оратор от штаб-квартиры. Он был великолепен. Говорил все, что положено, делал паузы в нужных местах, шутил… Признаюсь: я его не слушал.

Митинг завершился обычными формальностями.

Когда все встали с мест и устремились к выходу, ко мне подошла леди Трессильян. Мои подозрения оправдались: она собиралась стать моим ангелом-хранителем.

– Ну а вы-то какого о нем мнения? – спросила она, задыхаясь, словно астматик. – Вы поделитесь со мной?

– Он неплох, – признал я. – Определенно неплох.

– Я рада, очень рада, что вы так считаете! – Она шумно вздохнула.

«Интересно, – подумал я, – почему мое мнение для нее так важно». Частично она просветила меня на сей счет, сказав:

– Видите ли, я не так умна, как Адди или Мод. Никогда всерьез не интересовалась политикой… А потом, у меня старомодные взгляды. Мне не нравится, что членам парламента платят деньги. Просто не могу привыкнуть. Как можно служить своей родине за деньги?

– Служить родине бесплатно не всем по карману, леди Трессильян, – заметил я.

– Да, знаю. Особенно в наши дни. Что ж, об этом можно только пожалеть. Следует выбирать законодателей из представителей того класса, которому нет нужны работать, чтобы добывать средства к существованию; представители этого класса и в самом деле беспристрастны и не заинтересованы в заработках.

Меня так и подмывало сказать: «Боже, моя дорогая, да вы как будто с луны свалились!»

Как, однако, интересно – оказывается, есть еще в Англии такие места, где подобные идеи до сих пор сохраняют свою живучесть. Правящий класс. Верхушка общества. Аристократия. Какие отвратительные ярлыки! А может, что-то в этом есть?

Леди Трессильян тем временем продолжала:

– Знаете, мой отец баллотировался в парламент. Он тридцать лет был членом парламента. Говорил, что членство отнимает у него много времени и сил, но он всегда гордился тем, что выполняет свой долг.

Я перевел взгляд на трибуну. Майор Габриэль разговаривал с леди Сент-Лу. Да, не повезло ему с ногами! Интересно, он тоже считает членство в парламенте своим долгом? Сильно сомневаюсь…

– Лично мне, – леди Трессильян проследила за моим взглядом, – он кажется очень искренним. А вы как считаете?

– Именно так и мне показалось.

– А как замечательно он отзывается о милом мистере Черчилле… По-моему, нет сомнения в том, что вся округа горой стоит за него. Вы согласны со мной?

Я согласился. Сам я был склонен считать, что консерваторы победят на выборах с небольшим перевесом.

Тут ко мне подошла Тереза, а с ней и мой бойскаут.

– Ты получила удовольствие? – спросил я Терезу.

– Да.

– А что ты думаешь о нашем кандидате? Она не отвечала, пока мы не вышли из здания Манежа. Потом она сказала:

– Я не знаю.

Глава 5

Пару дней спустя я лично познакомился с кандидатом. Он зашел к Карслейку обсудить кое-какие вопросы, и тот привел его к нам выпить.

Разговор зашел о канцелярской работе, которую выполняла Тереза, и вскоре они с Карслейком вышли из комнаты, чтобы что-то прояснить.

Я извинился перед гостем за то, что не могу встать, показал ему, где находятся напитки, и попросил его налить себе и мне заодно.

Подавая мне бокал, Габриэль спросил:

– Получили ранения на войне?

– Нет, – ответил я, – на Харроу-роуд. – Тогда я всем так отвечал на вопрос о том, откуда у меня увечья, и получал даже какое-то удовольствие, наблюдая за реакцией собеседников на мой ответ. Габриэля он весьма позабавил.

– Прискорбно слышать, – заметил он. – Упускаете ценный шанс.

– Я что, по-вашему, должен сочинять сказки о своем героизме?

– Зачем же сочинять? – удивился он. – Скажите просто: мол, я был в Северной Африке или в Бирме, словом, там, где вы на самом деле побывали. Вы ведь воевали?

– Да, – кивнул я. – В районе Аламейна.

– Вот видите! Сошлитесь на Аламейн, и этого будет достаточно. Никто не станет расспрашивать вас о подробностях – сочтут, что и так все ясно.

– По-вашему, стоит так делать?

– С женщинами – стоит, – задумчиво ответил он. – Женщины обожают раненых героев.

– Знаю, – с горечью заметил я.

Он понимающе кивнул:

– Да. Порой вам, должно быть, достается. Тут кругом толпы женщин, а некоторые так и норовят разыгрывать из себя мамочек. – Он поднял пустой бокал. – Ничего, если я налью себе еще?

– Ну разумеется.

– Я сегодня обедаю в замке, – объяснил он. – Боюсь старой карги до чертиков!

Могло статься, что мы с леди Сент-Лу – лучшие друзья, но он, по-моему, прекрасно знал, что особой дружбы между нами нет. Джон Габриэль вообще редко ошибался, и вскоре у меня появилась возможность в этом убедиться.

– Кого вы боитесь? – спросил я. – Леди Сент-Лу или их всех?

– Против толстухи я ничего не имею. Такие легко приручаются. А миссис Бигэм Чартерис – настоящая лошадь: мне кажется, что она в любой момент может заржать. Но леди Сент-Лу… Такие дамы видят тебя насквозь! Моментально разгадывает суть, в какие бы перья ты ни рядился! Собственно говоря, – добавил он, – с ней я и не пробовал кого-то изображать. Видите ли, – продолжал он задумчиво, – невозможно противостоять истинной аристократке, и тут уж ничего не поделаешь.

– Не уверен, что вполне вас понимаю, – заметил я.

Он улыбнулся:

– Понимаете, я, собственно говоря, вроде как нахожусь не в том лагере.

– Хотите сказать, что по своим политическим взглядам вы – не тори?

– Нет-нет. Я хочу сказать, что слеплен из другого теста. Им нравятся – просто не могут не нравиться – выпускники дорогих частных школ. Разумеется, в наши дни выбирать не приходится, и они вынуждены иметь дело с парнями вроде меня. – Помолчав, он продолжал: – Мой папаша был водопроводчиком, причем не слишком хорошим.

Он поднял на меня взгляд и подмигнул мне. Я улыбнулся в ответ. В тот момент я поддался его обаянию.

– Да, – вздохнул он. – По-настоящему мое место – среди лейбористов.

– И что? – заинтересовался я. – Вы не верите в их программу?

– Да нет, – ответил он непринужденно, – у меня нет убеждений. Для меня важен вопрос выгоды. Мне нужна работа. Война, можно сказать, кончена, и скоро все теплые местечки расхватают. А мне всегда казалось, что я смогу сделать политическую карьеру. Вот увидите!

– Вот, значит, почему вы стали тори! Предпочитаете партию, которая будет стоять у власти?

– Господи боже, вы что же, серьезно думаете, что тори пройдут на выборах? – удивился он.

Я подтвердил, что действительно так считаю. Тори победят с незначительным перевесом.

– Чушь! – заявил он. – Лейбористы их сметут. За них проголосует подавляющее большинство.

– Но тогда… раз вы так считаете… – Я замолчал.

– Почему я не хочу быть в стане победителей? – Он ухмыльнулся. – Дружище, именно поэтому я и не лейборист. Не хочу затеряться в толпе. Самое подходящее место для меня – оппозиция. Что собой сегодня представляет партия тори? В общем и целом – толпу тупоголовых никудышных джентльменов и дельцов-неудачников. Они безнадежны. У них нет курса, нет четкой программы и вообще все кувырком. Любой, у кого в голове есть хоть капля мозгов, даст им фору сто очков вперед. Вот увидите – на их фоне я взлечу вверх, как ракета!

– Если пройдете в парламент, – напомнил я.

– О, с этим никаких проблем. Я пройду.

Я с любопытством посмотрел на него:

– Вы и правда так думаете?

Он снова ухмыльнулся:

– Если только не сваляю дурака. У меня тоже есть кое-какие слабые места. – Он залпом допил свое виски. – Главным образом женщины. Придется держаться от них подальше. Здесь это будет нетрудно. Хотя в «Королевском гербе» есть одна прехорошенькая малышка. Вы с ней встречались? – Тут он вспомнил о том, что я не могу передвигаться самостоятельно. – Нет… Извините. Конечно, вы с ней не встречались. – И он поспешил добавить, причем, как мне показалось, с неподдельным чувством: – Тяжелая участь!

Впервые проявление сочувствия не вызывало у меня отторжения. В его устах оно прозвучало так естественно…

– Скажите, а с Карслейком вы тоже ведете подобные разговоры? – поинтересовался я.

– С кем, с этим ослом? Боже сохрани.

До сих пор удивляюсь, почему Габриэль с самой первой встречи был со мной так откровенен. Я склонен считать, что причиной было его одиночество. Он показывал публике великолепный спектакль, однако вряд ли ему удавалось расслабиться в антрактах. Он также понимал, не мог не понимать, что лишенному подвижности калеке самой судьбой уготована роль слушателя. Я нуждался в развлечениях, и Джон Габриэль охотно развлекал меня, пуская за кулисы своей жизни. И, кроме того, он был откровенным по натуре.

Я полюбопытствовал, как относится к нему леди Сент-Лу.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Просто лучше некуда, дьявол ее раздери! Это-то меня и бесит. Безупречно вежлива – просто не к чему придраться… Она свое дело знает. Старые ведьмы! Если они хотят быть грубыми, они так грубы, что просто дыхание спирает. Но если они не хотят вести себя грубо, их невозможно к тому вынудить.

Я слегка подивился его горячности. Мне было непонятно, какое значение для него имеет то, грубо или нет ведет себя по отношению к нему пожилая дама вроде леди Сент-Лу. Разве с ней нужно считаться? Ведь она – продукт ушедшей эпохи.

Примерно такими словами я и выразил свое удивление. Он искоса посмотрел на меня с каким-то странным выражением.

– Вам не понять, – сказал он.

– Да, наверное.

Очень тихо он проговорил:

– Она считает меня грязью.

– Да что вы, старина!

– Именно так они на меня смотрят. Смотрят сквозь меня. Понимаете? Как будто меня нет. Я для них не существую. Словно я – почтальон или мальчишка из рыбной лавки.

Тогда я понял, что Габриэль пережил нечто подобное в прошлом. Когда-то давно кто-то небрежно, грубо обошелся с сыном водопроводчика.

Он словно угадал мои мысли.

– Да, – кивнул он, – у меня есть то, что называется классовым сознанием. Ненавижу этих надменных аристократок. Они постоянно напоминают мне: что бы я ни сделал, я никогда не стану одним из них. Я так и останусь грязью, никем. Видите ли, они прекрасно понимают, кто я такой в действительности.

Его слова поразили меня. Я не ожидал, что передо мной приоткроются такие глубины… Обида, ненависть – настоящая неумолимая ненависть! «Интересно, – гадал я, – какое же событие из прошлого до сих пор волнует и гложет подсознание моего собеседника?»

– Знаю, что с ними можно не считаться, – продолжал он. – Знаю, что их дни сочтены. Все они и им подобные доживают свой век в полуразрушенных домах; их доходы урезаны и сведены практически к нулю. Да многие из них едва сводят концы с концами! Живут за счет овощей со своих огородов. Они не в состоянии держать прислугу и сами выполняют всю работу по дому – а иногда и не выполняют. Но у них есть то, чего мне не дано – и никогда не будет дано! Их проклятое чувство превосходства. Я ничем не хуже их, а во многом даже лучше, но, когда я общаюсь с ними, я этого не чувствую! – Внезапно он рассмеялся. – Не обращайте на меня внимания. Я просто выпускаю пар. – Он выглянул в окно. – Фальшивый пряничный домик! Три старые вороны и девушка… Такая заносчивая, что едва скажет вам пару слов. По-моему, она способна почувствовать горошину сквозь дюжину матрасов, как та принцесса из сказки.

Я улыбнулся:

– Я всегда считал сказку «Принцесса на горошине» довольно неестественной!

Он ухватился за слово «принцесса»:

– Вот-вот – принцесса! Именно так она себя ведет, именно так они с ней обращаются! Как с настоящей королевской дочерью из сказки… Никакая она не принцесса, она обычная девушка из плоти и крови – достаточно одного взгляда на ее губы!

Тут в комнату вошли Тереза и Карслейк… Вскоре мы с моей невесткой остались одни.

– Жалко, что Габриэлю надо было уходить, – сказала Тереза. – Мне хотелось бы пообщаться с ним.

– По-моему, – заметил я, – мы с ним будем встречаться довольно часто.

Она внимательно посмотрела на меня:

– Он тебя заинтересовал, правда?

Я задумался.

– С тех пор как мы здесь поселились, – сказала Тереза, – ты впервые чем-то заинтересовался! В первый раз.

– Должно быть, политика интересует меня куда больше, чем я думал.

– Тебя интересует этот человек, а не политика.

– Да, – признал я, – он так и излучает энергию. Жаль, что он так некрасив.

– Некрасив? Да, наверное… – Она задумалась, а потом продолжала: – И притом он очень привлекателен!

Я очень удивился.

– Не смотри на меня так! – сказала Тереза. – Он действительно привлекателен. Любая женщина согласится со мной.

– Вот так так! Ты меня удивляешь! – Я покачал головой. – Вот уж не думал, что такого, как он, женщины сочли бы привлекательным!

– Ну и зря.

Глава 6

На следующий день к нам зашла Изабелла. Она принесла капитану Карслейку записку от леди Сент-Лу. В то время я сидел на террасе, греясь на солнышке. Выполнив поручение, Изабелла вышла на террасу и присела на резную каменную скамью рядом со мной.

Будь она леди Трессильян, я ожидал бы от нее доброты, какую проявляют к хромой собаке. Однако я, очевидно, совершенно не занимал мыслей Изабеллы. Я еще не сталкивался с подобным отношением. Некоторое время она сидела молча. Потом сказала, что любит солнце.

– Я тоже люблю, – ответил я. – А вы, однако, совсем не загорели.

– Я не загораю.

Ее кожа в свете дня выглядела прекрасно – белая, как магнолия. Я заметил, как гордо сидит голова у нее на плечах. Теперь мне стало понятно, почему Габриэль называл ее принцессой.

Вспомнив о нем, я спросил:

– Вчера майор Габриэль обедал у вас?

– Да.

– Вы были на том митинге в Манеже?

– Да.

– Я вас там не видел.

– Я сидела во втором ряду.

– Вам понравилось?

Прежде чем ответить, она подумала секунду.

– Нет.

– Тогда зачем же вы туда пошли?

Она снова помедлила с ответом.

– Это входит в наши обязанности.

Любопытно!

– Вам нравится жить здесь? Вы счастливы?

– Да.

Внезапно мне пришло в голову: люди редко отвечают односложно. Большинство людей развивают свою мысль. Как ответил бы средний, нормальный человек на мой вопрос? «Мне нравится жить у моря» или «Здесь моя родина»… «Мне нравится жить в деревне»… «Здесь хорошо»… А эта девушка ограничилась тем, что сказала: «Да». Но ее «да» прозвучало до странности убедительно. Твердое и определенное согласие. Она перевела взгляд на замок, и на ее губах показалось подобие улыбки.

И тут я понял, кого она мне напоминает. Она была похожа на одну из статуй дев Акрополя пятого века до нашего эры. У нее была именно такая, как у них, совершенная, нечеловеческая, утонченная улыбка…

Значит, Изабелла Чартерис была счастлива в замке Сент-Лу с тремя старухами. И сейчас, сидя здесь, на солнце, и глядя на замок, она счастлива… Тихое, спокойное счастье, исходившее от нее, было почти осязаемо. И вдруг я испугался – испугался за нее.

– Изабелла, вы всегда счастливы? – спросил я.

Прежде чем она ответила, я уже знал, каков будет ответ, хотя она снова немного помедлила.

– Да.

– А в школе?

– Да.

Я как-то не мог представить себе Изабеллу в школе. Она была совершенно не похожа на выпускницу обычной английской школы-пансиона. Хотя, конечно, нельзя все усреднять…

По террасе пробежала коричневая белочка. Она села, посмотрела на нас, что-то прострекотала и взбежала на дерево.

Вдруг картина мира для меня переменилась, словно сменился узор в калейдоскопе. Моим глазам предстал осязаемый мир, смыслом которого являлись жизнь, существование, а разум и мышление не значили ровно ничего. В этом мире день сменялся ночью, существовали еда и питье, холод и жара… А сознание было погружено в спячку. Передо мной был мир белки, мир густой зеленой травы, мир деревьев – живой и дышащий. Именно здесь, в таком мире, и жила Изабелла, здесь было ее место. Думаю, и мне, жалкому калеке, нашлось бы место в таком мире…

Впервые со времени аварии я отказывался восставать. Горечь, подавленность, болезненная застенчивость покинули меня. Я больше не был Хью Норрисом, вычеркнутым из рядов активных и целеустремленных людей. Я был Хью Норрисом – калекой, который радуется солнцу, радуется живому миру, собственному ритмичному дыханию, радуется тому, что перед его глазами проходит еще один день в бесконечной, вечной череде дней…

Вскоре я опомнился. Однако на пару секунд я оказался в том мире, частью которого я являлся. Подозреваю, что в таком мире Изабелла жила постоянно.

Глава 7

Наш разговор с Изабеллой состоялся за день-два до одного знаменательного происшествия. В порту Сент-Лу в воду упала девочка.

На краю причала играла группа детей, и одна девочка, убегая во время игры от своих товарищей, споткнулась о бордюр и плашмя полетела в воду с высоты в шесть-семь метров. Был прилив: глубина воды в порту в то время была порядочной.

Майор Габриэль, который случайно прогуливался в то время на причале, не колебался ни секунды. Он немедленно нырнул в воду за ребенком. На краю причала столпилось человек двадцать пять. Один рыбак, спустившись по ступеням на противоположной стороне причала, отвязал лодку и что было сил заработал веслами. Еще до того, как он успел доплыть до места, с причала нырнул еще один человек – он понял, что майор Габриэль не умеет плавать.

…Все окончилось благополучно. Габриэля и ребенка вытащили из воды. Девочка была без сознания, но быстро пришла в себя, после того как ей сделали искусственное дыхание. Мать девочки, находившаяся на грани истерики, бросилась Габриэлю на шею, со слезами благодаря и благословляя спасителя. А он, казалось, не склонен был придавать своему поступку большого значения. Он похлопал женщину по плечу и поспешил в замок Сент-Лу – переодеться и выпить чего-нибудь для восстановления сил.

Позже в тот же день Карслейк привел Габриэля к нам выпить чаю.

– Очень смелый поступок, – сказал Карслейк Терезе. – Он не колебался ни секунды. Он ведь легко мог утонуть!

Однако сам герой держался с надлежащей скромностью и не склонен был рассматривать свой поступок как нечто выдающееся.

– С моей стороны это была просто глупость, – говорил он. – Я поступил бы умнее, если бы побежал за помощью или прыгнул в лодку.

Тереза сказала:

– Когда-нибудь, а точнее, вскоре у вас отпадет нужда совершать подвиги.

Она сказала это довольно сухо. Габриэль метнул в ее сторону быстрый взгляд.

После того как она вышла, унося грязную посуду, а Карслейк откланялся, объяснив, что не может задерживаться из-за массы ждущих его дел, Габриэль задумчиво заметил:

– А она проницательная. В уме ей не откажешь.

– О ком вы?

– О миссис Норрис. Она прекрасно разбирается в людях. Ее не проведешь. – Он добавил, что ему придется быть настороже. Потом вдруг поинтересовался: – Как я выглядел? Нормально?

Я спросил, что он имеет в виду.

– Отношение к своему поступку. Я вел себя правильно? Держался так, словно ничего не сделал. Вы ведь поняли, что я просто валял дурака? – Улыбнувшись своей очаровательной улыбкой, он продолжал: – Ведь вы не против, что я спрашиваю ваше мнение? Самому страшно трудно определить, какое впечатление ты производишь на других.

– Вы что, просчитываете свое поведение? Разве нельзя просто вести себя естественно?

Он задумался, а потом заявил, что так не годится.

– Ведь нельзя же заявиться сюда, довольно потирая руки, со словами: «Вот удача так удача!»

– То есть вы действительно считаете происшедшее удачей?

– Видите ли, старина, я, можно сказать, ночи не спал, выискивая какое-нибудь происшествие в таком роде. Ну там, лошадь вдруг понесет, или дом загорится, или придется спасать ребенка из-под колес машины. Дети в таких делах подходят лучше всего – легче вызывают умиление. Судя по тому, как газеты раздувают каждое дорожно-транспортное происшествие, можно подумать, будто они случаются пачками ежедневно. Однако ничего подобного не происходит – то ли просто невезение, то ли детишки в Сент-Лу уж слишком осторожные чертенята.

– Вы, случайно, не заплатили шиллинг той девчушке, чтобы она бросилась в воду? – с подозрением спросил я.

Он отнесся к моему вопросу серьезно и ответил, что девочка упала в воду случайно, сама по себе.

– В конце концов, как я мог пойти на такой риск? А что, если бы девчонка проболталась матери?

Я расхохотался.

– Послушайте, – спросил я, отсмеявшись, – а вы правда не умеете плавать?

– Секунды три могу продержаться на воде.

– Но ведь тогда… вы очень рисковали. Вам ничего не стоило утонуть.

– Наверное… но слушайте, Норрис, нельзя же предусмотреть все. Невозможно совершить подвиг, если не приготовиться вести себя как герой. И потом, там было полно людей. Конечно, никому из них не хотелось промокнуть, но кому-то все же пришлось… Кто-то непременно прыгнул бы в воду – если не ради меня, то хотя бы ради спасения ребенка. Да и лодочник подоспел вовремя. Парень, который нырнул в воду вслед за мной, подхватил девочку, а лодочник подгреб к нам прежде, чем я скрылся под водой. Как бы там ни было, даже если вы утонули, с помощью искусственного дыхания вас всегда можно вернуть к жизни.

И на его лице вновь заиграла улыбка.

– Как же все это глупо! – воскликнул он. – Я хочу сказать: люди в массе – такие дураки! Я прославлюсь потому, что бросился спасать тонущего ребенка, не умея плавать, и прославлюсь гораздо больше, чем если бы я провел спасение утопающего по всем, так сказать, правилам. Теперь все только и говорят о том, какой я молодец. Соображай они хоть чуть-чуть, сразу поняли бы, что в моем поступке не было ничего, кроме глупости, – в самом деле! Тот парень, который на самом деле все сделал, – ну, тот, что нырнул в воду вслед за мной, – и вполовину так не прославился, как я. Он – первоклассный пловец. Он, бедняга, пожертвовал хорошим костюмом, а то, что я там болтался, только осложнило ему спасение ребенка. Но никто, ни одна собака не оценит его поступок с такой точки зрения… может быть, кроме людей вроде вашей невестки… Но таких здесь единицы. К счастью, – добавил он, помолчав секунду. – Перед выборами нет ничего хуже, чем люди с головой на плечах.

– Неужели вы действительно ни секунды не колебались, перед тем как прыгнуть? Дурно вам не стало?

– На такие глупости у меня не было времени. Да я просто не знал, куда деваться от счастья за такой подарок судьбы!

– Не уверен, что понимаю, зачем вам такие… спектакли.

Выражение его лица изменилось. Он помрачнел и насупился:

– Как вы не понимаете! У меня всего один козырь. О моих убеждениях речи быть не может – их просто нет. Оратор из меня никакой. У меня нет связей, нет влияния. Денег тоже нет. Единственное мое богатство – смелость. Как по-вашему, если бы меня не наградили орденом за храбрость, стал бы я вашим кандидатом от Консервативной партии?

– Старина, но разве вам недостаточно ордена?

– Норрис, вы не разбираетесь в психологии. Трюк, подобный тому, что я совершил сегодня, стоит гораздо большего, чем крест Виктории, полученный за Северную Италию. Италия так далеко отсюда. Никто не видел, за что я получил свою награду, и, к несчастью, я никому не могу об этом рассказать. Если бы только можно было рассказать… Уж я бы постарался расписать все в красках! Слушателей, выдержавших мой рассказ до конца, тоже можно было бы представить к награде. Но в нашей стране так поступать не принято. Мне положено изображать скромность и бормотать, что я не совершил ничего особенного, что любой на моем месте сделал бы то же самое. Какая чушь! Не многие повторили бы то, что сделал я. Во всем нашем полку отыскалось бы не больше полудюжины смельчаков… Видите ли, здесь мало обладать рассудительностью, трезвым умом и хладнокровием, необходимым для того, чтобы не волноваться. Нужно еще находить удовольствие в том, что ты делаешь. – Помолчав немного, он сказал: – Поступая на военную службу, я собирался получить крест Виктории.

– Дорогой мой, что вы такое говорите?

Он повернул в мою сторону свое уродливое решительное личико. Глаза его сияли.

– Да, вы правы – невозможно заранее с точностью предсказать, что получите награду. Здесь необходимо еще и везение. Но я собирался приложить все силы для осуществления своих планов. Война открыла для меня большие возможности. Смелость – не то качество, которое может пригодиться в повседневной жизни. Редко когда требуется проявлять смелость, и зачастую она ни к чему хорошему не ведет. А на войне – совсем другое дело. Вот где требуется быть смелым! Нет, я не строю никаких иллюзий на сей счет. Смелость зависит от крепких нервов, желез или еще чего-нибудь. Все сводится к одному: случайно у тебя отсутствует страх смерти. И на войне отсутствие страха смерти дает тебе огромное преимущество перед другими…

Конечно, могло статься, что мне никогда не представится удобный случай. Иные настоящие смельчаки за всю войну и медали не заслужили. А то проявишь безрассудство в неподходящий момент, и тебя разорвет на кусочки, а никто даже спасибо не скажет.

– Да, большинство кавалеров креста Виктории получили награду посмертно, – пробормотал я.

– Ну да. Сам удивляюсь, как это я не попал в их число. Как вспомню свист пуль над головой… Просто невероятно, что я выжил. Меня ранило четыре раза – и ни одного тяжелого ранения. Правда, страшно? Никогда не забуду, как было больно ползти, волоча перебитую ногу. Да еще много крови потерял из-за ранения в плечо… И приходилось тащить на себе старину Спайдера Джеймса. Ну и тяжелый же он был! И ругался не переставая… – Габриэль задумался, а потом со вздохом произнес: – Хорошее было времечко…

Он налил себе виски.

– Очень вам признателен, – сказал я, – за развенчание популярного представления о том, будто все смельчаки – скромняги.

– Не стоит благодарности, – продолжал Габриэль. – Если вы, допустим, крупный магнат и провернули выгодную сделку, вам можно трубить об этом на всех углах – вас только уважать больше будут. Еще можно признать, что вы написали недурную картину. Выиграли партию в гольф – никто не мешает хвастать всем встречным-поперечным. Но вот героизм во время войны… – Он покачал головой. – Надо, чтобы о ваших подвигах разливался кто-нибудь другой. Карслейк в таких делах не годится. Ему, как и всем истинным тори, свойственна склонность к преуменьшению собственных заслуг. Все, на что они способны, – клевать противника, вместо того чтобы громко прославлять своих сторонников. – Он снова замолчал. – Я попросил своего бригадного генерала приехать сюда и выступить на следующей неделе. Может, ему удастся ненавязчиво внушить местным, какой я молодец, но, разумеется, прямо я его ни о чем не просил. Неловко, знаете ли…

– Не стоит переоценивать – я имею в виду как ваши военные заслуги, так и сегодняшнее маленькое происшествие, – заметил я.

– Но не следует и недооценивать сегодняшнего происшествия, – возразил Габриэль. – Вот увидите, скоро все вспомнят о моем кресте. Просто бог послал мне ту девчонку. Надо будет завтра навестить ее и подарить куклу или что-то в этом роде. Кстати, тоже неплохая реклама.

– Пожалуйста, – попросил я, – удовлетворите мое любопытство. Предположим, на причале в тот момент никого бы не было, никто, ни одна живая душа не видела бы, что случилось. Вы бы и тогда прыгнули в воду за девочкой?

– А что толку, если бы никто меня не видел? Мы бы оба утонули, и никто не узнал бы о происшествии, пока наши трупы не прибило бы волнами к берегу.

– Значит, вы пошли бы домой и дали бы ей утонуть?

– Нет, ну зачем же. За кого вы меня принимаете? Я человек гуманный. Я тогда с быстротой молнии обежал бы причал, спустился по ступенькам, взял лодку и погреб бы что есть мочи к тонущей девочке. Если бы повезло, я бы ее выудил, и она пришла бы в себя. Я сделал бы для нее все, что в моих силах. Детей я люблю. – Помолчав, он вдруг спросил: – Как по-вашему, даст мне министерство торговли дополнительные талоны на одежду? Мой костюм после прыжка в воду никуда не годится… В правительственных организациях сидят такие скряги!

Сделав такое практическое замечание, он отбыл.

Я много думал о Джоне Габриэле. Никак не мог решить, нравится он мне или нет. Вопиющий цинизм отталкивал, но его откровенность подкупала. Что касается точности его суждений, вскоре я получил достаточные подтверждения того, что его оценка общественного мнения оказалась абсолютно верной.

Первой поделилась со мной своими мыслями леди Трессильян, когда принесла мне книги.

– Я всегда, всегда чувствовала, – запыхавшись, произнесла она, – что майор Габриэль – по-настоящему достойный человек. То, что произошло, подтверждает мою догадку!

– В каком смысле? – спросил я.

– Он не высчитывал выгоду. Взял и прыгнул в воду – а ведь сам не умеет плавать!

– Какой смысл был в его поступке? Я хочу сказать, без посторонней помощи он вряд ли сумел бы спасти ребенка.

– Да, но он не размышлял над этим. Я восхищаюсь его поступком! Он действовал, повинуясь смелому порыву. Никакого расчета!

Да уж, о расчетливости Габриэля я мог бы ей кое-что порассказать.

Зардевшись, словно девочка, она продолжала:

– Как меня восхищают истинные храбрецы…

«Еще одно очко в его пользу», – подумал я.

Миссис Карслейк, темпераментная дама, в которой было нечто кошачье, – она мне не нравилась, – ударилась в сентиментальность:

– Никогда не слыхала о более смелом поступке! Знаете, мне рассказывали, будто во время войны майор проявлял просто чудеса отваги. Он абсолютно бесстрашен – абсолютно! Все подчиненные просто боготворили его. Он больше чем герой! В четверг сюда приезжает его командующий. Я наберусь наглости и выспрошу его обо всем. Разумеется, майор Габриэль рассердится, если узнает о моих планах, – он ведь такой скромный!

– Конечно, ему удается произвести такое впечатление, – сказал я.

Двусмысленность моего замечания ускользнула от ее внимания.

– Я на самом деле считаю: нашим славным храбрецам не стоит зарывать свои таланты в землю. Об их подвигах должны услышать все-все! Мужчины так молчаливы. По-моему, долг женщин – рассказывать то, о чем они умалчивают. Знаете, теперешний наш член парламента, Уилбрэм, всю войну просидел в какой-то конторе.

Что ж, Джон Габриэль заметил бы, что миссис Карслейк мыслит в нужном направлении. Она все фонтанировала и фонтанировала, но при этом ее маленькие черные глазки хитро поблескивали.

– Какая жалость, – заявила она, – что мистер Норрис – коммунист!

– В каждой семье есть своя паршивая овца, – заметил я.

– У них такие жуткие идеи! Они ведь против собственности.

– Они выступают также против других вещей, – возразил я. – Во Франции движение Сопротивления – по большей части коммунистическое.

Перед такой трудной проблемой миссис Карслейк спасовала…

У миссис Бигэм Чартерис, которая зашла за какими-то циркулярами, было свое мнение относительно происшествия в порту.

– Должно быть, кто-то из его предков был благородного происхождения, – заявила она.

– Вы так думаете?

– Уверена.

– Его отец был водопроводчиком, – сказал я.

Миссис Бигэм Чартерис отнеслась к моим словам спокойно:

– Примерно так я и думала. Но кто-то из его предков был благородного происхождения. Хорошая кровь сказывается. Может, кто-то из очень дальних предков. Нам стоит почаще приглашать его к себе, в замок, – продолжала она. – Я поговорю с Аделаидой. Иногда она держится так, что люди чувствуют себя с ней не в своей тарелке. У нас он всегда тушуется. Лично у меня с ним прекрасные отношения.

– Кажется, в общем он пользуется у нас успехом.

– Да, он ведет себя достойно. Хороший выбор. Нашей партии нужна, ох как нужна свежая кровь! – Помолчав, она добавила: – Может, из него получится второй Дизраэли! [3]

– По-вашему, он далеко пойдет?

– По-моему, он может подняться на самую вершину власти. Энергии ему не занимать.

Мнение леди Сент-Лу по данному поводу было передано мне Терезой, которую приглашали в замок. Услышав о подвиге Габриэля, леди Сент-Лу хмыкнула:

– Разумеется, он работал на публику…

Мне стало понятно, почему Габриэль называет леди Сент-Лу не иначе как старой каргой.

Глава 8

Погода стояла прекрасная. Меня выкатывали на освещенную солнцем террасу, где я и проводил большую часть дня. Вокруг благоухали розы; неподалеку высился очень старый тис. С террасы открывался вид на море и на зубчатые стены замка Сент-Лу. Мне было хорошо видно и Изабеллу, когда она, направляясь в «Полнорт-Хаус», шла к нам от замка напрямик, через поля.

Постепенно она привыкла приходить к нам и навещала нас почти каждый день. Иногда она брала с собой собак, иногда проходила одна. Подходя, она с улыбкой здоровалась со мной и усаживалась на большую резную каменную скамью возле моей инвалидной коляски.

Странная у нас завязалась дружба, однако отношения между нами можно охарактеризовать именно этим словом. С ее стороны и речи не было о доброте, жалости или сочувствии к инвалиду. Ее влекло ко мне другое. С моей точки зрения, между нами наметилась симпатия. Изабелла приходила в сад и усаживалась рядом со мной именно потому, что я ей нравился. Ее поведение было таким же естественным и таким же преднамеренным, как поведение животного.

В разговорах мы по большей части обсуждали то, что видели: очертания проплывающих над нами облаков, маяк на море, поведение птиц…

Именно птица открыла для меня Изабеллу с другой стороны. Мертвая птичка… Она разбила голову об оконное стекло студии и валялась под окном, на террасе. Окоченевшие лапки задрались вверх, глазки были закрыты.

Изабелла первая заметила трупик. Страх и ужас в ее голосе поразили меня.

– Смотрите, – прошептала она. – Птица… мертвая!

В голосе ее послышались панические нотки, и я испытующе посмотрел на нее. Она была похожа на испуганную лошадку: поджала губы и дрожала.

– Поднимите ее, – попросил я.

Она яростно затрясла головой:

– Я не могу к ней прикоснуться.

– Вы не любите прикасаться к птицам? – Знаю, некоторые не любят.

– Я не могу прикасаться к мертвым… Ни к чему мертвому.

Я молча смотрел на нее.

– Я боюсь смерти, – продолжала она. – Ужасно боюсь. Больше всего на свете. Не выношу ничего мертвого… Наверное, не выношу напоминаний о том, что и я… когда-нибудь умру.

– Мы все когда-нибудь умрем, – сказал я, думая о некоем предмете, лежащем у меня под рукой.

– И вы против этого не возражаете? Вам все равно? Только подумайте – вас ждет смерть. С каждым днем она ближе и ближе. И однажды… – Она прижала к груди длинные красивые руки в редком для нее драматическом порыве. – Смерть придет! Жизнь кончится!

– Вы странная девушка, Изабелла! Я не ожидал от вас таких чувств.

– Какое несчастье, – с горечью проговорила она, – что я родилась девочкой, а не мальчиком. Иначе мне пришлось бы пойти на войну, и я бы опозорила свой род. Сбежала с поля боя или сделала бы еще что-то постыдное. Да… – Постепенно она успокоилась и продолжала медленно, почти задумчиво: – Как ужасно быть трусихой…

Я не смог не улыбнуться на такие речи.

– Думаю, вы в соответствующей ситуации повели бы себя достойно. Большинство людей – трусы, но на самом деле все больше всего боятся собственного страха.

– А вы боялись?

– Господи, конечно!

– Но когда требовалось, вы вели себя… как надо?

Я припомнил один день на фронте. Напряжение от ожидания в темноте… Мы ждали приказа наступать… все внутри сжимается в комок…

Я не стал ее обманывать:

– Да нет, не могу похвастать, что вел себя «как надо». Но оказалось, что вынести страх мне вполне по силам. То есть я обнаружил, что справляюсь с собой и веду себя не хуже других. Понимаете, спустя какое-то время начинает казаться, что пули тебя не тронут… Может, заденет другого, но не тебя.

– Как по-вашему, майору Габриэлю тоже так казалось?

Я отдал ему дань уважения.

– По-моему, – сказал я, – Габриэль принадлежит к редкому числу счастливцев, не ведающих страха.

– Да, – кивнула она. – Мне тоже так показалось.

На лице ее появилось какое-то странное выражение.

Я спросил, всегда ли она боялась смерти. Может, она в прошлом пережила какое-то сильное потрясение, внушившее особый страх?

Она покачала головой:

– Да нет… Конечно, отца убили еще до моего рождения. Может, из-за этого… не знаю…

– Может быть, – согласился я. – Вполне возможно. По-моему, смерть вашего отца – достаточная причина.

Изабелла нахмурилась. Мысли ее блуждали в прошлом.

– Когда мне было около пяти лет, умерла моя канарейка. Еще накануне вечером она была веселая и здоровая, и вот утром я нашла ее на полу клетки… Она вытянула окоченевшие лапки – совсем как та сегодняшняя птичка. Я взяла ее в руки… – Она вздрогнула. – Птичка была холодная… – От воспоминаний о пережитом ужасе Изабелла с трудом подбирала слова. – Понимаете… ее… больше не было! Она стала… предметом… она не видела, не слышала, не чувствовала… моя птичка перестала жить… она словно исчезла! – Она обратилась ко мне и с внезапным жаром спросила: – А вы не считаете ужасным то, что придется умереть?

Не знаю, каких слов она от меня ждала. Но, вместо того чтобы дать обдуманный, взвешенный ответ, я выпалил ей правду – мою личную правду:

– Иногда, кроме смерти, больше и ждать нечего!

Она посмотрела на меня непонимающими глазами:

– Что вы имеете в виду?..

– Не знаете? – с горечью произнес я. – Раскройте глаза, Изабелла! Как вы думаете, что за жизнь я влачу? По утрам меня поднимают из постели, словно младенца, одевают, умывают, словно мешок с углем… Я бесполезный, никому не нужный обрубок! Валяюсь тут на солнце… Мне нечего делать, нечего ждать и не на что надеяться… Будь я сломанным стулом или столом, меня бы просто выкинули на помойку, но, поскольку я человек, меня одели, прикрыли пледом самые неприглядные части моего тела и выкатили сюда!

Она широко раскрыла глаза от изумления и любопытства. Мне показалось, что она впервые смотрит не сквозь меня, а на меня. Она сосредоточила на мне свое внимание. Но даже и теперь она ничего не видела и не понимала, кроме внешних, очевидных вещей.

– Но ведь вы все же лежите на солнышке… Вы живы… Вы чудом избежали смерти…

– Да, чудом. Как вы не понимаете, что смерть была бы мне избавлением?

Нет, она не понимала. Для нее я изъяснялся на иностранном языке. Она робко спросила:

– Наверное, вам постоянно… очень больно? Да?

– Время от времени меня действительно мучают сильные боли, но я желаю смерти не из-за этого. Изабелла, неужели вы не понимаете? Мне не для чего жить!

– Но… простите мне мою глупость… разве обязательно жить для чего-то? Зачем? Разве нельзя просто жить?

От такой простоты у меня перехватило дыхание… И вдруг я сделал неловкое движение, пытаясь повернуть кресло, коляска задела флакончик с ярлыком, на котором было написано: «Аспирин», стоящий рядом со мной на земле. Колпачок отлетел, и маленькие белые таблетки рассыпались по траве.

Я чуть не закричал. Мой голос звучал неестественно, почти срываясь на истерику:

– Их нельзя терять… ох, поднимите их… найдите… соберите…

Изабелла встала на колени и принялась проворно собирать таблетки. Повернув голову, я заметил, что из дома к нам направляется Тереза. Сдавленным голосом, чуть не рыдая, я выкрикнул:

– Тереза идет!..

И тут, к моему изумлению, Изабелла сделала то, чего я никак от нее не ожидал.

Мгновенно, но без суеты и спешки она развязала цветной шарф, прикрывавший вырез ее летнего платья, и легким движением набросила его на рассыпанные по траве таблетки… И заговорила как ни в чем не бывало, словно продолжая прерванный разговор:

– Так что, видите ли, может быть, все изменится, когда вернется Руперт…

Подойдя к нам, Тереза спросила:

– Хотите чего-нибудь выпить?

Я что-то промямлил в ответ. Повернувшись, чтобы уходить, Тереза наклонилась, собираясь поднять шарф. Изабелла неторопливо сказала:

– Пожалуйста, не трогайте его, миссис Норрис. Он так красиво смотрится на траве!

Тереза улыбнулась и вошла в застекленную дверь.

Я в изумлении уставился на Изабеллу:

– Зачем вы это сделали, дорогая моя?

Она ответила мне застенчивой улыбкой:

– Я подумала, что вам не хочется, чтобы она видела таблетки…

– Вы правильно подумали, – мрачно ответил я.

Дело в том, что еще в больнице, едва начав поправляться, я разработал план спасения. Я ясно представлял свое беспомощное состояние и полнейшую зависимость от других. Необходимо было иметь под рукой средство, с помощью которого можно уйти…

Пока мне кололи морфий, я был бессилен. Но настало время, когда уколы заменили снотворным в форме микстур или таблеток. Нельзя было упускать такую возможность. Вначале я мучился, поскольку мне давали хлорал в жидком виде. Однако позднее, когда я уже был передан на попечение Роберта и Терезы и врачи навещали меня реже, мне выписали снотворные таблетки – кажется, секонал, а может, амитал. Во всяком случае, мне настоятельно советовали пытаться постепенно отказываться от снотворных, но одна-две таблетки лежали у меня под рукой на случай бессонницы. Мало-помалу я пополнял свои запасы. Я продолжал жаловаться на бессонницу, и врач выписывал мне новые рецепты. Ночь за ночью проводил я без сна, терпя мучительные боли. Меня поддерживало только одно: сознание того, что ворота к спасению открываются все шире. Ко времени моего рассказа я уже накопил более чем достаточно таблеток для того, чтобы осуществить задуманное.

Однако, когда замыслы мои осуществились, я уже не чувствовал насущной потребности немедленно ставить точку. Мне уже хотелось немного подождать. Однако тянуть долго я не собирался.

В те ужасные секунды, когда таблетки рассыпались и подошла Тереза, над моими планами нависла реальная угроза; я боялся, что придется отложить или даже вообще отменить то, что я задумал… Быстрая реакция Изабеллы спасла меня. После ухода Терезы она собрала таблетки и положила их во флакон. Потом подала его мне.

Поставив таблетки на обычное место, я перевел дух.

– Спасибо, Изабелла! – произнес я с чувством.

Она не выразила ни беспокойства, ни любопытства. Она обнаружила достаточную проницательность, заметив мое волнение, и пришла мне на помощь. Мысленно я извинился перед ней за то, что раньше счел ее слабоумной. Она совсем не дура!

Но что она подумала? Ведь ясно же, она не могла не понять, что в моем флаконе был вовсе не аспирин!

Я посмотрел на нее. По ее лицу невозможно было понять, о чем она думает. Да, непростая девушка…

Вдруг я вспомнил сказанные ею слова. Они пробудили мое любопытство.

– Кто такой Руперт? – спросил я.

– Мой двоюродный брат.

– То есть лорд Сент-Лу?

– Да. Наверное, он скоро приедет. Во время войны он был в Бирме. – Помолчав, она добавила: – Наверное, он приедет, чтобы поселиться здесь… вы ведь знаете, замок принадлежит ему. Мы его только арендуем.

– Мне просто стало интересно, – объяснил я, – почему вы вдруг заговорили о нем.

– Мне просто нужно было что-нибудь сказать, чтобы показалось, будто мы разговариваем. – Она еще немного подумала. – Наверное… Я заговорила о Руперте потому, что я постоянно думаю о нем…

Глава 9

До тех пор лорд Сент-Лу был для меня пустым звуком, абстракцией. Отсутствующий владелец замка Сент-Лу… Теперь он обретал осязаемые формы. Я начал наводить о нем справки.

Днем зашла леди Трессильян. Она принесла мне книгу, которая, по ее словам, «должна была меня заинтересовать». Я сразу понял, что принесенная ею книга вряд ли пробудит мой интерес. Написанная бойким слогом книжица в бодряческом тоне пыталась убедить читателя, будто каждый может изменить мир к лучшему, если будет лежать на спине, размышляя о прекрасном. Леди Трессильян, мучимая неосуществленным материнским инстинктом, всегда приносила мне что-нибудь почитать. Она вбила себе в голову, что я должен стать писателем. Раздобыла мне по меньшей мере три заочных курса под названием «Как за двадцать четыре урока стать писателем» и прочую дребедень в таком роде. Она принадлежала к числу тех славных, добрых женщин, которые просто не в состоянии пройти мимо страдальца, не утешив его. Такие женщины не способны понять, что можно предоставить кого-то самому себе.

Она не внушала мне антипатии, но я всячески старался уклониться от ее услуг. Иногда мне на помощь приходила Тереза, но чаще она просто улыбалась и нарочно бросала меня на произвол судьбы. Когда впоследствии я ее за это ругал, она заявляла: иногда раздражители действуют благотворно.

В тот день Терезы не оказалось дома – она занималась предвыборной агитацией, так что ускользнуть я не сумел.

Вздохнув, леди Трессильян поинтересовалась, как я себя чувствую, и отметила, что выгляжу я гораздо лучше, чем прежде. Я поблагодарил ее за книгу, сказав, что она наверняка меня заинтересует. После этого мы перешли к местным новостям. Тогда все они сводились к политике. Она рассказала мне, как проходят предвыборные собрания и как ловко Габриэль отвечает на каверзные вопросы. Потом она принялась рассуждать о том, чего в действительности хочет народ, и как будет ужасно, если все национализируют, и какого мнения фермеры о централизованных закупках молока… Точно такой разговор мы вели за три дня до того.

Однако тут, после короткой паузы, леди Трессильян со вздохом заметила:

– Скорее бы Руперт возвращался!

– А что, он собирается приехать? – спросил я.

– Да. Там, в Бирме, его ранили. Знаете, просто нехорошо, что в газетах практически ни слова о Четырнадцатой армии! Некоторое время он находился в госпитале, и теперь ему полагается большой отпуск. Здесь его ждет масса дел. Мы все старались как могли, но жизнь не стоит на месте, условия постоянно меняются.

Я высказал предположение, что из-за налогов и прочих трудностей лорду Сент-Лу, вероятно, вскоре придется распродать часть своих земель.

– Земля у моря годится под застройку, но так не хочется, чтобы там наплодили еще этих жутких домишек! – вторила мне леди Трессильян.

Я согласился: действительно, те, кто строили новое жилье в районе Истклифф, явно не испорчены чувством прекрасного.

– Мой зять, седьмой лорд Сент-Лу, – продолжала моя собеседница, – передал ту землю городу. Он хотел, чтобы землю передали в общественное пользование, но даже и не думал принимать какие-либо особые меры предосторожности. В результате городской совет по кусочкам распродал весь участок под застройку. Так нечестно с их стороны! Ведь мой зять рассчитывал, что ее будут использовать совершенно по-иному.

Я спросил, собирается ли лорд Сент-Лу переселиться сюда насовсем.

– Не знаю. Он не говорил ничего определенного. – Она снова вздохнула. – Надеюсь, что да… очень надеюсь… Последний раз он был у нас в возрасте шестнадцати лет, – продолжала она. – Он обычно приезжал к нам на каникулы, когда учился в Итоне. Его мать – уроженка Новой Зеландии, очаровательная была девушка… Овдовев, она переселилась к родне в Новую Зеландию и взяла сына с собой. Ее невозможно ни в чем упрекнуть, однако мне жаль, что мальчик не рос в поместье, которое принадлежало ему по праву рождения. Боюсь, когда он приедет, с ним нелегко будет найти общий язык. Конечно, все меняется… – На ее славном круглом лице проступило выражение беспокойства и огорчения. – Мы сделали все, что смогли. Налог на наследство очень велик. Отец Изабеллы погиб в прошлую войну. Замок пришлось сдавать внаем. Мы с Адди и Мод сложили наши доходы и сумели сами снять Сент-Лу – насколько такой выход лучше, чем сдавать его посторонним людям… Замок стал родным домом для Изабеллы. – Она немного повеселела и доверительно наклонилась ко мне. – Наверное, я слишком сентиментальна, но я так надеюсь на то, что Изабелла и Руперт… то есть, я хочу сказать, их брак был бы идеальным выходом из положения…

Так как я ничего не отвечал, она продолжала:

– Он такой славный мальчик! Такой красивый и всегда был с нами так ласков… И он как будто всегда имел особую склонность к Изабелле! Ей в ту пору было одиннадцать лет. Она тогда ходила за ним хвостиком. Она была так ему предана! Мы с Адди при виде их, бывало, говорили друг другу: «Вот если бы…» Мод, разумеется, твердила: мол, из брака между двоюродными братом и сестрой ничего хорошего не выйдет. Но Мод вечно судит обо всем с точки зрения чистоты родословной. Множество кузенов заключают между собой браки, и ничего дурного не происходит. Мы ведь не члены королевской семьи, и нам не нужно брать в церкви специальное разрешение на брак.

Она снова замолчала. На сей раз на ее лице появилось то сосредоточенное выражение, которое свойственно женщинам, когда они пытаются кого-то поженить.

– За все эти годы он ни разу не забывал поздравить ее с днем рождения и прислать подарок… Правда, трогательно? Изабелла – такая милая и так любит Сент-Лу… – Леди Трессильян бросила взгляд в сторону замка. – Вот бы они поженились и поселились здесь… – Она прослезилась.

Вечером в разговоре с Терезой я заметил:

– Мне эта история все больше и больше напоминает волшебную сказку. Принц вот-вот приедет и женится на принцессе. Да где же мы, в конце концов, находимся – в сказке братьев Гримм?

На следующий день, сидя на террасе рядом с Изабеллой, я попросил:

– Расскажите о вашем кузене Руперте.

– Не думаю, что получится…

– Вы сказали, что постоянно думаете о нем. Это на самом деле так?

Она немного подумала.

– Нет, я не думаю о нем. Я имела в виду то, что в мыслях он постоянно со мной. Наверное… однажды я выйду за него замуж.

Мое молчание как будто встревожило ее. Она повернулась ко мне:

– Вам кажется, что я говорю глупости? Я не видела Руперта с тех пор, когда ему было шестнадцать лет, а мне – одиннадцать. Тогда он говорил, что в один прекрасный день вернется сюда и женится на мне. Я всегда верила: так и будет… Я и сейчас верю.

– Лорд и леди Сент-Лу поженились и долго и счастливо жили в прекрасном замке на берегу синего моря, – сказал я.

– По-вашему, такое невозможно? – спросила Изабелла.

Она смотрела на меня так, как будто мое мнение на сей счет было решающим. Я глубоко вздохнул:

– Я склонен думать, что такое возможно. Прекрасный конец волшебной сказки.

Неожиданное появление на террасе миссис Бигэм Чартерис вернуло нас из мира волшебных сказок к реальности. Она притащила с собой какой-то раздутый пакет. Шлепнув его на землю, она бесцеремонно попросила меня передать пакет капитану Карслейку. Я начал было:

– Он, наверное, у себя…

Она прервала меня:

– Знаю, но мне туда не хочется. Не хочу встречаться с его женой.

Лично я тоже век бы не встречался с миссис Карслейк, но я понял: не только она причина того, что миссис Бигэм Чартерис сегодня бесцеремоннее обычного.

Изабелла тоже это заметила.

– Что случилось, тетя Мод? – спросила она.

С застывшим лицом миссис Бигэм Чартерис отрывисто произнесла:

– Люсинда попала под машину!

Люсиндой звали обожаемую собаку миссис Бигэм Чартерис, коричневого спаниеля.

Должно быть, для того чтобы я не смел выражать свое сочувствие, она говорила более отрывисто, чем всегда, и смотрела на меня в упор ледяным взглядом.

– Там, на набережной, – продолжала она. – Чертовы туристы… гоняют как сумасшедшие… даже не остановились… Пойдем, Изабелла. Нам надо домой…

Я не предложил чаю и не посочувствовал.

– Где Люси? – спросила Изабелла.

– Ее отвезли к Берту. Мне помог майор Габриэль. Он был очень-очень добр.

…Габриэль появился на сцене в тот момент, когда Люсинда, скуля, лежала на мостовой, а миссис Бигэм Чартерис стояла над ней на коленях. Майор тоже опустился на колени и опытными, чуткими пальцами ощупал собаку.

– Задние конечности ослабели, – сказал он. – Должно быть, повреждены внутренние органы. Ее надо отнести к ветеринару.

– Я обычно вожу ее к Джонсону, он замечательно обращается с собаками. Но он живет далеко, в Полуизене.

– Хорошо, – кивнул Габриэль. – Кто лучший ветеринар в Сент-Лу?

– Джеймс Берт. Как врач он хорош, но очень груб. Собак я ему никогда не доверяю и никогда их к нему не вожу. Видите ли, он пьет. Но он живет недалеко отсюда. Давайте лучше отнесем Люси к нему. Осторожно – она может вас укусить.

– Меня не укусит. – Склонившись над собакой, Габриэль ласково заговорил с ней: – Ты умница, хорошая девочка!

Он осторожно подхватил ее на руки. Вокруг них столпились мальчишки, рыбаки и домохозяйки с сумками. Все обменивались одобрительными замечаниями и давали советы.

– Умница, Люси, хорошая девочка, – отрывисто сказала миссис Бигэм Чартерис.

– Спасибо за помощь. Берт живет за углом, на Уэстерн-Плейс.

Ветеринар жил в аккуратном, чопорном домике в викторианском стиле под шиферной крышей. К воротам была прикреплена истертая медная табличка.

Дверь им открыла миловидная молодая женщина. На вид ей было лет двадцать восемь. Оказалось, что она – миссис Берт.

Она сразу же узнала миссис Бигэм Чартерис.

– О, миссис Бигэм Чартерис, мне так жаль! Мужа нет дома, и помощника его тоже.

– Когда он вернется?

– По-моему, он вернется с минуты на минуту. Правда, он оперирует с девяти до десяти утра и с двух до трех дня, но, разумеется, он сделает для вас все возможное. Что с собакой? Попала под машину?

– Да, только что.

– Ужас какой! – сказала Милли Берт. – Гоняют как сумасшедшие… Отнесите ее, пожалуйста, в операционную.

Она говорила мягко, участливо. Миссис Бигэм Чартерис не отходила от Люсинды. Она поглаживала свою любимицу, а ее обветренное лицо искажала гримаса боли. На добрые, участливые речи Милли Берт она не обращала никакого внимания.

Наконец жена ветеринара решила позвонить на ферму Лоуэр-Грейндж – возможно, ее муж там. Телефон стоял в прихожей. Габриэль вышел вместе с миссис Берт, оставив миссис Бигэм Чартерис наедине со своей собакой и своим горем. Он понимал, что так будет лучше.

Миссис Берт набрала номер.

– Да, миссис Уидден, – она узнала фермершу, – говорит миссис Берт. Мой муж у вас?.. Да, подожду, если вы не против… да…

Последовала пауза. Вдруг Габриэль, который наблюдал за женщиной, заметил, как она покраснела и вздрогнула, как при этом изменилось ее лицо: на нем появилось извиняющееся, застенчивое выражение.

– Извини, Джим. Нет, конечно…

С другого конца доносился грубый, рокочущий бас Берта. Милли Берт заговорила еще более извиняющимся тоном:

– Пришла миссис Бигэм Чартерис… из замка… ее собака попала под машину. Да, она сейчас здесь.

Она еще больше покраснела. Прежде чем она успела повесить трубку, Габриэль расслышал, как на другом конце провода ее муж злобно сказал:

– Так бы сразу и говорила, дура!

На секунду ему стало неловко. Ему было жаль миссис Берт. Бедная крошка – как она боится мужа! Улыбнувшись, он заговорил с ней в свойственной ему доверительной, дружеской манере:

– Спасибо большое! Вы столько для нас сделали!

– О, ну что вы, майор, не за что… Скажите, а вы… тот самый майор Габриэль? – Она заволновалась. Такой человек – и у нее в доме. – Позавчера я слышала ваше выступление в Дамском обществе!

– Рад, что вы там были, миссис Берт.

– Надеюсь, вы пройдете в парламент – я не сомневаюсь, что вы победите на выборах. Мистер Уилбрэм всем ужасно надоел. Знаете, его ведь нельзя назвать в полном смысле слова местным. Он – не корнуоллец.

– Ну, раз уж о том зашла речь, я тоже не корнуоллец…

– О, вы – совсем другое дело…

Она посмотрела на него взглядом, полным обожания. Так могла бы глядеть на него своими карими глазами Люсинда. Волосы у миссис Берт были того же каштанового оттенка, что и шерсть у Люсинды… Она глядела на него раскрыв рот. Он был для нее словно бы не просто человеком, а героем фильма про войну, виденного ею на прошлой неделе: он олицетворял для нее всех героев войны. Пустыня, жара, выстрелы, кровь, поход по выжженной земле…

И притом он выглядел так естественно… Он такой добрый, такой… человечный!

Габриэль постарался разговорить ее. Ему особенно не хотелось, чтобы она возвращалась в операционную и тревожила старуху. «Она ведь хочет побыть наедине со своей собакой, – раздумывал он. – Особенно если учесть, что помочь животному, вероятно, уже нечем… Жаль, красивая собачка, да и нестарая совсем – года три-четыре. Миссис Берт – славная женщина, но она непременно станет выражать сочувствие. Станет возмущаться по поводу автомобилей, вспомнит о том, сколько собак гибнет каждый год на дорогах… Потом похвалит красоту Люсинды и предложит миссис Чартерис чашечку чая…»

Так что Габриэль вовлек Милли Берт в разговор. Он смешил ее, и она в улыбке демонстрировала хорошенькие белые зубки и ямочку на щеке. Она оживилась и развеселилась… В этот момент дверь внезапно распахнулась, и в дом, тяжело ступая, вошел коренастый мужчина в бриджах для верховой езды.

Габриэль был неприятно поражен тем, как при появлении мужа Милли Берт словно бы завяла и поникла.

– А, Джим… это ты!.. – нервно восклицала она. – Это майор Габриэль.

Джеймс Берт быстро кивнул ему. Милли продолжала:

– Миссис Чартерис в операционной, вместе с собакой…

– Какого черта ты не выставила ее из операционной? – раздраженно прервал ее муж. – Сколько можно тебя учить!

– Мне сказать ей?..

– Сам разберусь.

Отодвинув ее плечом, он стал спускаться по лестнице вниз, в операционную.

Милли Берт торопливо вытерла выступившие на глаза слезы и спросила, не хочет ли майор чаю. Габриэлю было жаль миссис Берт за то, что ее муж – такая грубая скотина, поэтому он сказал, что охотно выпьет чашечку.

С этого все и началось.

Глава 10

Наверное, на следующий день после описанных событий – а может, через день – Тереза привела ко мне в гостиную миссис Берт. Она представила нас друг другу:

– Мой деверь Хью. Хью, это миссис Берт. Она любезно согласилась нам помочь.

Под словом «нам» моя невестка, естественно, имела в виду не нашу семью, а Консервативную партию.

Я посмотрел на Терезу. Она и глазом не моргнула. Миссис Берт при взгляде на меня тотчас преисполнилась сочувствия. Если бы я мог себе позволить хоть изредка роскошь жалости к себе, сочувственный взгляд карих глаз миссис Берт мигом вылечил бы меня от такой слабости. Против неприкрытого сочувствия в глазах миссис Берт я был безоружен. Тереза подло покинула нас.

Усевшись рядом со мной, миссис Берт принялась болтать. Когда я преодолел обычную для себя в таких случаях застенчивость и ранимость, я вынужден был признать, что она славная.

– Я убеждена, – говорила она тем временем, – что каждый из нас обязан сделать все, что в его силах, для выборов. Боюсь, я на многое не гожусь. Я не умна. Я не умею убеждать. Но я могу выполнять канцелярскую работу или, например, распространять листовки… Так я и сказала миссис Норрис. Я вспомнила, как майор Габриэль замечательно говорил в Дамском обществе о роли женщины. Он заставил меня понять, какая я ужасно отсталая. Он такой прекрасный оратор, правда? О, я забыла… наверное, вы…

Ее смущение тронуло и позабавило меня, и я поспешил успокоить ее:

– Я слышал его речь в Манеже. Он, безусловно, умеет воздействовать на публику!

Не уловив иронии в моих словах, она с жаром подтвердила:

– По-моему, он просто молодец!

– Наша… м-м… цель – добиться того, чтобы у всех сложилось такое впечатление.

– А как же иначе? – удивилась Милли Берт. – Я хочу сказать, если Сент-Лу будет представлять в парламенте такой человек, это же совсем другое дело! Настоящий мужчина. Во время войны был в настоящей действующей армии и сражался с врагом. Я ничего не имею против мистера Уилбрэма, разумеется, но социалисты всегда казались мне такими… эксцентричными… И потом, он ведь всего лишь школьный учитель или кто-то в этом роде, и такой нескладный с виду, да и голос у него неестественный. Он не производит впечатления человека действия.

Я с интересом выслушал мнение избирателей в лице миссис Берт и признал, что Джон Габриэль, несомненно, человек действия.

Она заволновалась:

– Я слышала, он в армии был одним из первых смельчаков. Говорят, он достоин того, чтобы его еще не раз наградили крестом Виктории.

Безусловно, Габриэль преуспел в своем стремлении завоевать симпатии избирателей. Разумеется, подобных взглядов придерживалась не одна Милли Берт. При мыслях об обожаемом герое она очень преображалась: щеки ее горели, глаза сверкали.

– Он пришел к нам с миссис Бигэм Чартерис, – объяснила она. – В тот день, когда задавили ее собаку. Правда, это очень великодушно с его стороны? Он так заботился о собаке.

– Наверное, он вообще любит собак, – сказал я.

Но Милли Берт такое объяснение показалось недостаточным.

– Нет, – возразила она. – По-моему, он просто добрый – замечательно добрый. А как он разговаривает – так естественно, так по-доброму. – Помолчав, она продолжала: – Мне очень стыдно, что я мало чем могу помочь. Конечно, я всегда голосую за консерваторов, но ведь одного голосования мало, верно?

– Зависит от того, как на это посмотреть, – ответил я.

– И вот я поняла, что просто обязана чем-то помочь. Поэтому я и пришла к капитану Карслейку и спросила, чем я могу быть полезна. Видите ли, у меня довольно много свободного времени. Мистер Берт очень занят, его обычно целыми днями не бывает дома, кроме тех часов, когда он оперирует, конечно, а детей у меня нет.

На мгновение на лицо ее набежала тень, и мне стало жаль мою гостью. Она, несомненно, принадлежала к числу тех женщин, которые созданы для материнства. Из нее вышла бы прекрасная мать.

С тем же выражением неутоленной жажды материнства она отвлекалась от воспоминаний о Джоне Габриэле и сосредоточила свое внимание на мне.

– Вы ведь были ранены под Аламейном, да?

– Нет, – проскрежетал я, – на Харроу-роуд.

Она была обескуражена:

– Но майор Габриэль говорил мне…

– О, он еще не то наговорит! Нельзя верить ни единому его слову.

Она робко улыбнулась:

– Вы, конечно, шутите… Вид у вас, во всяком случае, отличный, – проговорила она ободряюще.

– Дорогая миссис Берт, выгляжу я паршиво, да и чувствую себя не лучше.

– Мне действительно очень жаль вас, капитан Норрис.

Карслейк и Габриэль появились вовремя и предотвратили покушение на убийство с моей стороны.

Майор свое дело знал. Просветлев лицом, он направился прямо к ней:

– Здравствуйте, миссис Берт! Вот это сюрприз! Как здорово, что вы пришли.

Она выглядела счастливой и смущенной.

– О, майор Габриэль, правда, я не думаю, что от меня будет много толку… Но я так хочу помочь хоть чем-нибудь!

– И поможете. Уж мы заставим вас поработать! – Он все же держал ее руку в своей. Широкая улыбка преобразила его уродливое личико, я ощутил все его обаяние и магнетизм и понял, что миссис Берт всецело подпала под действие его чар.

Она засмеялась, зардевшись:

– Я сделаю все, что в моих силах. Ведь правда, очень важно продемонстрировать верность мистеру Черчиллю?

Я мог бы ей возразить: куда важнее продемонстрировать верность Джону Габриэлю и провести его в парламент при поддержке подавляющего большинства избирателей.

– Да, таков смысл нашей деятельности, – сердечно произнес наш кандидат. – Сейчас женщинам принадлежит реальная сила на выборах. Если бы только они знали, как много от них зависит, и умели использовать свое влияние!

– Да, понимаю. – Милли Берт посерьезнела. – Мы уделяем этому недостаточно внимания.

– В конце концов, – сказал Габриэль, – между кандидатами, наверное, нет такой уж большой разницы.

– Что вы говорите, майор! Конечно, разница есть, и очень большая!

Карслейк важно кивнул:

– Разница и в самом деле большая, миссис Берт. Смею вас заверить: майор Габриэль заставит вестминстерскую публику встряхнуться!

Я хотел было воскликнуть: «Да неужели?» – но сдержался. После того как Карслейк увел миссис Берт, чтобы вручить ей листовки для распространения или поручить что-то печатать, Габриэль заявил:

– Славная маленькая женщина!

– Вы уже успели ее приручить. Она буквально ест у вас с руки.

Он нахмурился:

– Бросьте, Норрис. Миссис Берт мне нравится. И мне ее жаль. По-моему, жизнь у нее совсем нелегкая.

– Вероятно. Вид у нее не слишком счастливый.

– Берт – грубая скотина. Пьет как сапожник. Не удивляюсь, если он ее бьет. Вчера я заметил у нее на руке синяки. Ненавижу таких, как он.

Я немного удивился. Заметив мое удивление, Габриэль энергично кивнул:

– Я не преувеличиваю. Жестокость выводит меня из себя… Вам когда-нибудь приходило в голову, что за жизнь может быть у жен таких вот зверей? И им приходится молчать!

– Но можно же, наверное, заявить в полицию…

– Нет, Норрис, нельзя – нельзя до последнего. Что может поделать женщина, если муж, выпив лишнего, систематически избивает ее, издевается, плохо обращается с ней? Ничего, только терпеть и молча страдать. У женщин вроде Милли Берт нет собственных денег. Куда таким податься, если они уйдут от мужа? Родственники не очень любят вмешиваться в семейные распри. Милли Берт и подобные ей одиноки. Никто и пальцем не шевельнет, чтобы помочь им.

– Да, – согласился я, – вы правы… – Я с любопытством посмотрел на него. – Неужели вас задело за живое?

– Что, по-вашему, я не способен на чистое, искреннее сочувствие? Она мне нравится. Мне ее жалко. Мне хотелось бы чем-нибудь ей помочь, но, боюсь, тут ничего не поделаешь.

Я неловко повернулся или, точнее, попытался повернуться, и мое искалеченное тело тотчас отозвалось острой болью. Но, помимо физической, я испытал и другую боль – я вспомнил… Вспомнил, как сидел в поезде, шедшем из Корнуолла в Лондон, и видел, как слезы капают в тарелку с супом…

Именно так обычно все и начинается – не так, как вы себе воображали. Сочувствие чьей-то беспомощности перед лицом превратностей судьбы… И куда же оно ведет? В моем случае – в инвалидную коляску… Будущего у меня нет, а прошлое глумливо ухмыляется…

Я отрывисто спросил Габриэля (разумеется, ему был непонятен такой скачок мыслей, однако в моем мозгу существовала прочная ассоциация):

– А как же хорошенькая официанточка из «Королевского герба»?

Он усмехнулся:

– С ней все в порядке, старина. В «Гербе» я веду разговоры только по делу. – Он вздохнул. – А жаль! Она как раз в моем вкусе. Но… невозможно заполучить сразу все! Нельзя вредить репутации партии тори.

Я спросил, чем отличаются принципы партии тори, и он ответил, что в Сент-Лу очень силен пуританский дух.

– Рыбаки, – пояснил он, – обычно очень набожны.

– Несмотря на то, что заводят жен в каждом порту?

– Не путайте рыбаков и моряков Военно-морского флота, старина!

– Смотрите сами не запутайтесь между «Королевским гербом» и миссис Берт!

Неожиданно он вспылил:

– Послушайте, на что вы намекаете? Миссис Берт – порядочная женщина и очень славная! – Видя мое любопытство, он продолжал: – Говорю вам, она порядочная женщина! Она не способна ни на какие интриги!

– Конечно, – согласился я, – конечно не способна. Но вас она просто обожает!

– В том повинны и мой крест Виктории, и та история в порту, и всякие слухи, которыми меня окружили.

– Кстати, я как раз собирался у вас спросить. Кто распространяет эти слухи?

Он подмигнул мне:

– Слухи, доложу я вам, весьма полезная штука. Весьма полезная! Уилбрэм, бедняга, обречен!

– Кто распускает слухи? Карслейк?

Габриэль покачал головой:

– Нет. Карслейк для этого слишком неуклюж. Я ему не доверяю. Приходится трудиться самому.

Я расхохотался:

– Вы что, серьезно? Хотите сказать, у вас хватает наглости самому рассказывать, будто вы могли бы завоевать три креста Виктории?

– Дело обстоит не совсем так. Я использую женщин – тех из них, у кого в голове мозгов поменьше. Они вытягивают из меня подробности, а я рассказываю как бы против воли. После, конечно, я ужасно смущаюсь и умоляю никому не говорить, а они тут же бегут и выкладывают подробности моей героической биографии своим лучшим подругам.

– Друг мой, у вас действительно нет ни стыда ни совести.

– Я хочу победить на выборах. Мне приходится заботиться о своей карьере. Такие вещи значат здесь куда больше моих рассуждений о тарифах, репарациях или о равноправии в вопросах оплаты труда. Для женщин куда важнее личность кандидата.

– Кстати! Какого дьявола вы сказали Милли Берт, будто я был ранен под Аламейном?

Габриэль вздохнул:

– Подозреваю, что вы развеяли ее иллюзии. Не стоило, старина! Наживайтесь, пока возможно! Именно сейчас герои в большой цене, потом подешевеют. Пользуйтесь случаем, не упускайте возможности!

– Советуете врать?

– Совершенно необязательно говорить женщинам правду. Я, например, не делаю этого никогда. Сами убедитесь: правда им не по вкусу.

– И все же есть разница между умалчиванием и намеренной ложью!

– Лгать нет нужды. Я уже солгал за вас. Вам надо только смущенно бормотать: «Чушь… все было не так… Габриэлю лучше было держать язык за зубами…» И переводить разговор на погоду, улов сардин или события в далекой России. И ваша собеседница уйдет от вас с горящими глазами. Что вы за сухарь! Неужели не хотите хоть немного развлечься?

– Ну как я могу развлечься?

– Что ж, я вполне понимаю, что затащить кого-нибудь в постель вы не в состоянии… – со мной Габриэль обычно говорил прямо, без обиняков, – но возбудить их сочувствие вы вполне сможете, а это лучше, чем ничего. Разве вам не хочется, чтобы дамочки кудахтали над вами?

– Нет.

– Странно… А вот я бы на вашем месте хотел.

– Не удивляюсь.

Нахмурившись, он медленно проговорил:

– Может, вы и правы… Я хочу сказать, что никто не может предугадать, как поведет себя в подобных обстоятельствах… Мне кажется, что я достаточно хорошо знаком с человеком по имени Джон Габриэль. Вы утверждаете, что я, возможно, ошибаюсь? В таком случае познакомьтесь, Джон Габриэль – кажется, раньше не встречались…

Он возбужденно заходил взад-вперед по комнате. Я понял, что мои слова задели в нем какую-то чувствительную струну. Сейчас он был похож – я внезапно это осознал – на испуганного маленького мальчика.

– И все же вы ошибаетесь! – воскликнул он. – Вы в корне не правы. Уж себя-то я знаю. Кого другого… но себя… Иногда мне хотелось бы заблуждаться, но я совершенно точно знаю, что собой представляю и на что способен. Я стараюсь не показывать посторонним своей внутренней сущности. Я знаю, откуда я вышел и куда стремлюсь. Я знаю, чего хочу, и намерен добиться своего во что бы то ни стало. Я все продумал до мелочей – не думаю, что поскользнусь… – Немного помолчав, он добавил: – Да, у меня все схвачено. Я непременно добьюсь всего, чего хочу!

Звучание его голоса поразило меня. Тогда я на короткое время поверил в то, что мой собеседник – не просто шарлатан. Я ощутил за ним силу, власть.

– Значит, вот чего вы добиваетесь, – сказал я. – Что ж, наверное, вам удастся ее получить.

– Что получить?

– Власть. Ведь вы ее хотите?

Секунду он непонимающе смотрел на меня, потом расхохотался:

– Господи, конечно нет! Да кто я, по-вашему, – Гитлер, что ли? Власть мне не нужна, я не собираюсь становиться властелином мира. Да что вы, дружище! Как по-вашему, зачем я влез в это грязное дело? Власть – чепуха! Я хочу устроиться на тепленькое местечко, вот и все.

Его слова меня разочаровали. На короткое время Джон Габриэль вырос в моем воображении до гигантских размеров. Теперь же он снова стал самим собой. Он уселся на стул и вытянул ноги. Вдруг я увидел его как бы вне окружающего его ореола. Габриэль утратил свое обаяние и превратился в обыкновенного маленького, посредственного человечка – жадного и грубого.

– И скажите спасибо, – продолжал он, – что у меня такие скромные запросы! Жадные корыстолюбцы не сотрясают основ мироздания – их вполне устраивает сложившийся порядок вещей. Кстати, именно таким людям больше всего пристало управлять, находиться у власти. Страны, которыми управляют так называемые идейные люди, можно только пожалеть. Идейному правителю ничего не стоит топтать простых людей, он способен растереть их в порошок, обречь женщин и детей на голод и страдания… Он даже не заметит всего этого. Окружающие его совершенно не волнуют. Он глух к ним. А от честолюбивого хапуги большого вреда не будет: его цель – всего лишь обустроить собственный уютный уголок. И когда он получает такой уютный уголок, нишу, он склонен стремиться к тому, чтобы и обычные люди тоже были довольны и счастливы. На самом деле хапуге милее, когда так называемый средний человек доволен и счастлив, – так ведь безопаснее. Мне известны стремления большинства. Уверяю вас, они хотят не так уж много. Чувствовать свою значимость, преуспевать чуточку больше соседа и чтобы не слишком помыкали. Помяните мои слова, Норрис, когда лейбористы победят на выборах, они совершат большую ошибку именно здесь…

– Если победят лейбористы, – поправил его я.

– Они победят – можете не сомневаться. – Габриэль доверительно наклонился ко мне. – И они, говорю вам, совершат ошибку: начнут помыкать людьми. И все из лучших побуждений. Все, кто не является твердолобыми тори, люди с отклонениями! Боже, спаси нас от людей с отклонениями, от чудиков с возвышенными идеями. Такие бог знает к каким страданиям могут привести порядочную, законопослушную страну.

– Значит, – возразил я, – вам все-таки виднее, что лучше для народа, для страны?

– Ничего подобного. Мне виднее, как лучше для Джона Габриэля. Народ может спать спокойно: я буду слишком занят собой и тем, как бы получше устроиться. Мне совершенно не хочется становиться премьер-министром.

– Вы меня удивляете!

– Осторожнее, Норрис, не ошибитесь! Если я захочу стать премьер-министром, я им, скорее всего, и стану. Просто поразительно, какие перспективы открываются перед человеком, понявшим, что от него хотят услышать, и использующим свои знания. Однако пост премьер-министра предполагает тяжелую, грязную работу, а я рассчитываю всего лишь сделать себе имя…

– А на какие шиши? Шесть сотен в год – это совсем немного.

– Если победят лейбористы, зарплата членов парламента сразу вырастет – возможно, до тысячи фунтов. Только не думайте, будто у политического деятеля нет иных источников дохода – прямых или побочных. А потом, выгодная женитьба…

– Вы и выгодную женитьбу запланировали? Хотите получить титул?

Я не ожидал, что он так покраснеет.

– Нет. – Он энергично помотал головой. – Я не возьму себе жену выше по положению. А свое место, смею вас уверить, я знаю. Я не джентльмен.

– Значит ли это что-нибудь в наши дни? – скептически спросил я.

– Само слово ничего не значит, а вот то, что за ним скрывается, все еще имеет большое значение.

Он замолчал и уставился невидящими глазами прямо перед собой. Потом заговорил – как-то задумчиво и отчужденно:

– Помню, однажды я вместе с отцом зашел в усадьбу… Отец чинил там в кухне котел. Меня он оставил в саду. Ко мне подошла девочка и заговорила со мной. Милая девчушка, на год или два старше меня. Она повела меня в парк – помню, парк был роскошный: террасы, фонтаны, высокие кедры, зеленый бархатный газон… Там был и ее брат, немного помладше. Мы играли в прятки, в салки носились как сумасшедшие. Было здорово… А потом из дома вышла няня – такая чопорная, в накрахмаленном переднике и чепце. Пэм, так звали девочку, вприпрыжку подбежала к ней и заявила, что хочет, чтобы я вместе с ними выпил чаю в детской… До сих пор помню, как няня застыла и поджала губы, до сих пор слышу ее жеманный голос: «Что ты, дорогая, как можно! Он же всего лишь простой мальчик!»

Габриэль замолчал. Я был потрясен до глубины души. Вот что может наделать жестокость – неосознанная, бессмысленная жестокость! Он до сих пор слышит тот голос, видит то лицо, хотя прошло столько лет… Тогда его оскорбили, обидели, ранили до глубины души.

Я пробовал возражать:

– Но послушайте… Ведь не мать ваших новых друзей так поступила с вами. Если отвлечься от жестокости… так поступила, можно сказать, прислуга…

– Вы ровно ничего не поняли, Норрис. – Он угрюмо покачал головой. – Согласен, благородная дама не сказала бы про меня ничего подобного. Она вела бы себя деликатнее. Однако факт остается фактом: мне дали понять, что я – простой мальчик, им не ровня. Я и сейчас такой же простой мальчик. Я и сдохну простым мальчиком.

– Не говорите глупости. Какое все это имеет значение?

– Никакого. Теперь никакого. На самом деле в наши дни быть джентльменом – скорее недостаток. Все эти чопорные старые леди и джентльмены с гордой осанкой и богатыми родственными связями, но притом бедные как церковные мыши, вызывают только смех. Сегодня ценится только хорошее образование. Образование – вот чему сегодня все поклоняются. Но проблема в том, Норрис, что я не хотел быть «простым мальчиком». Придя домой, я заявил отцу: «Папа, когда я вырасту, я хочу стать лордом. Хочу быть лордом Джоном Габриэлем». – «Нет, – сказал отец, – лордом тебе не бывать. Лордом надо родиться. Если ты когда-нибудь разбогатеешь, тебя могут сделать пэром, но все равно это не то же самое». Да, кое-чего у меня никогда не будет… Я не имею в виду титул. Аристократы с рождения уверены в себе. Они уверены в своих словах и поступках. Они грубы только тогда, когда и намерены именно грубить, а не тогда, когда им, скажем, жарко, неудобно и хочется показать, что они ничем не хуже прочих. Их не заботит взмокший от пота воротничок; им наплевать на то, что думают о них другие. Для них главное – что они думают о других. Бедность, чудаковатость, причуды – ничто не имеет ни малейшего значения, поскольку они – аристократы…

– Например, леди Сент-Лу, – подсказал я.

– Проклятая старая карга!

Я улыбнулся.

– Знаете, вы и в самом деле очень интересная личность.

– Но ведь вы, кажется, в этом сомневаетесь? Вам меня не понять. Вам кажется, что вы понимаете, однако в действительности ничего подобного.

– Так и знал, – продолжал я, – что в прошлом вы пережили нечто подобное – какое-то сильное потрясение… В каком-то смысле вы так и не сумели пережить свою обиду…

– Оставьте свою психологию, – поморщился Габриэль. – Но теперь-то вам, надеюсь, понятно, почему я люблю общаться с девушками вроде Милли Берт? Именно на такой девушке я и хочу жениться. Разумеется, я женюсь не на бесприданнице, но деньги – вопрос второстепенный. Моя жена должна быть мне ровней. Представляете, какой будет ужас, если я возьму в жены этакую чопорную девицу с лошадиным лицом и всю жизнь буду из кожи вон лезть, чтобы быть достойным ее? – Помолчав, он вдруг спросил: – Вы ведь были в Италии. А в Пизе бывать вам случалось?

– Да, случалось – несколько лет назад.

– По-моему, в Пизе… Есть там одна фреска – рай, ад, чистилище, все как полагается. Ад там довольно веселое местечко; чертенята протыкают грешников вилами и все такое. Рай нарисован выше – под деревьями сидят праведники и праведницы с самодовольным выражением на лицах. Боже мой, какие там праведницы! Они понятия не имеют об аде, о грехе и грешниках – вообще ни о чем! Сидят в своем раю и самодовольно улыбаются! – Он продолжал, начиная горячиться: – Чопорные, надменные, самодовольные! Как мне хотелось вырвать их из блаженного рая и швырнуть прямо в адский пламень! Пусть корчатся там в муках! Мне хотелось заставить их чувствовать, заставить их страдать! Какое право они имеют не знать о том, что такое страдание? Сидят себе, улыбаются, и ничто их не трогает… Витают в облаках… Да, именно витают в облаках… – Он вскочил с места, возвысил голос; рассеянный взгляд его блуждал где-то вдали от меня. – Витают в облаках, – еще раз повторил он. – Вдруг он рассмеялся. – Извините, что вывалил вам все. Но кстати, почему бы и нет? На Харроу-роуд вас здорово помяло, однако кое на что вы еще годитесь! Вы можете слушать меня, когда мне придет охота поговорить… Вскоре вы обнаружите, что люди охотно говорят с вами.

– Я уже это обнаружил.

– А знаете почему? Вовсе не потому, что вы так замечательно умеете слушать или сопереживать. Чушь! Просто ни на что другое вы не годитесь.

Склонив голову набок, он злобно изучал меня. Наверное, ему хотелось, чтобы я рассердился. Но его слова на меня не действовали. Наоборот, я почувствовал сильное облегчение. Наконец-то кто-то вслух произнес те слова, которые я многократно проговаривал в мыслях…

– Не знаю, как вы терпите такое существование, – продолжал он. – Может, не знаете, как покончить со всем разом?

– Знаю, и средство подходящее у меня есть. – Я сжал в руке свой заветный флакончик.

– Понятно. Значит, вы лучше, чем я о вас думал…

Глава 11

На следующее утро ко мне заглянула миссис Карслейк. Эту женщину я не любил. Она была худощавой, смуглой, язвительной особой. Во время всего пребывания в «Полнорт-Хаус» я не слышал, чтобы хоть о ком-то она отозвалась хорошо. Иногда мне просто доставляло удовольствие в разговоре с ней упоминать общих знакомых и слушать, как после первых сладких слов она начинала злословить.

В тот день она выбрала своей мишенью Милли Берт.

– Славное создание, – начала она, – и так хочет помочь! Конечно, она просто дурочка и в политике ничего не смыслит. Обычно женщины ее социального слоя довольно аполитичны.

По-моему, Милли Берт принадлежала к тому же социальному слою, что и сама миссис Карслейк. Чтобы позлить ее, я сказал:

– На самом деле Тереза тоже довольно аполитична.

Казалось, миссис Карслейк была потрясена до глубины души.

– Ну что вы! Миссис Норрис – такая умница… – Она не смогла удержаться от обычной порции яда: – По мне, она слишком уж умная. Иногда у меня складывается впечатление, будто она всех нас презирает. Вам не кажется, что интеллектуалки всегда слишком заняты собой? Разумеется, в полном смысле слова эгоисткой миссис Норрис не назовешь, но… – Она снова вспомнила о Милли Берт. – Я рада, что у нее появилось хоть какое-то занятие. Видите ли, боюсь, ее семейная жизнь не слишком удалась.

– Прискорбно слышать.

– Ее муж постепенно опускается. До закрытия торчит в «Гербе» и выползает оттуда чуть ли не на четвереньках. Удивляюсь, как его еще обслуживают. Подозреваю, что он плохо обращается с бедняжкой, – соседи поговаривают, он ее бьет… Милли боится его до смерти.

Кончик носа у нее задрожал, как у лисицы в предвкушении лакомого кусочка.

– Почему она не уйдет от него? – спросил я.

– Ну что вы такое говорите, капитан Норрис! – изумленно воскликнула моя собеседница. – Куда ей идти? Родни у нее нет. Иногда я думала: хоть бы ей повстречался какой-нибудь сочувствующий ей молодой человек… видите ли, не думаю, что она – женщина с твердыми принципами. И она довольно привлекательна.

– Вам она, наверное, не слишком нравится?

– Да нет, почему… Просто я ее почти не знаю. Ветеринар – он ведь, знаете, не совсем то же, что врач.

Очертив таким образом четкие социальные границы, она заботливо поинтересовалась, не может ли она чем-нибудь мне помочь.

– Спасибо большое. Мне вроде бы ничего не нужно.

Я выглянул в окно. Она проследила за моим взглядом.

– О! – воскликнула она. – Изабелла Чартерис!

Мы вместе наблюдали, как Изабелла подходит к дому, входит в калитку, поднимается по ступеням.

– Славная девочка, – заметила миссис Карслейк. – Хотя больно уж тихая. В тихом омуте, знаете ли… Такие тихони часто на поверку оказываются двуличными, хитрыми и коварными.

То, что она назвала Изабеллу хитрой, двуличной и коварной, так меня возмутило, что до самого ухода миссис Карслейк я не раскрыл рта. Хитрая – какое ужасное слово! Особенно применительно к Изабелле. Наиболее очевидным, ярким ее качеством была честность – бесстрашная и почти трудоемкая честность… Но постойте-ка… Вдруг я вспомнил, как спокойно, без спешки и суеты, она набросила шарф на мои таблетки. Как ловко притворилась, что мы разговариваем. И все так просто, естественно, словно она проделывала такие трюки всю жизнь! Может, это и есть то, что миссис Карслейк называет хитростью?

Я решил позже спросить Терезу, что она думает об этом. Тереза была не из тех, кто охотно делится своими взглядами и мыслями, – разве что попросить ее специально.

По виду Изабеллы, когда она вошла, я понял, что она чем-то взволнована. Не знаю, заметил бы ее волнение кто-нибудь еще, но я понял сразу. Я научился видеть и понимать ее душевное состояние.

Она приступила к делу сразу, не тратя времени на приветствия.

– Знаете, – выпалила она, – Руперт приезжает! Может быть здесь с минуты на минуту. Он, конечно, летит домой…

Она села и улыбнулась, сложив руки на коленях. Позади нее на фоне неба высился тис. Она сидела с каким-то блаженно-спокойным выражением на лице. Внезапно я почувствовал, что ее вид что-то мне напоминает… Что-то виденное или слышанное совсем недавно…

– Вы очень ждете его приезда? – спросил я.

– Да, очень… Знаете, – добавила она, – я так долго его жду!

Она немного напоминает… кого? Может быть, одну из героинь Теннисона?

– Вы соскучились по Руперту?

– Да.

– Вы… так его любите?

– Думаю, я люблю его больше, чем кого-либо другого… – Помолчав, она повторила с совершенно иной интонацией: – Да… люблю.

– Вы не очень уверены?

Внезапно она смерила меня страдальческим взглядом:

– Разве можно быть в чем-то до конца уверенной?

Она не говорила о своих чувствах. Она просто задавала вопрос. Она спрашивала меня потому, что я, возможно, знал ответ на ее вопрос. Ей было невдомек, как ранят меня ее слова.

– Да, – с горечью подтвердил я, – до конца ни в чем уверенным быть нельзя.

Она приняла мой ответ и, опустив глаза, посмотрела на свои руки, спокойно лежащие на коленях.

– Понятно, – сказала она. – Понятно…

– Сколько лет вы его не видели?

– Восемь.

– Вы, Изабелла, романтическое создание!

Она не поняла:

– Почему? Потому, что я верю в то, что Руперт вернется и мы поженимся? Какая же здесь романтика? Нам так предначертано судьбой – мне и ему… – Ее тонкие пальцы водили по узору на платье. – Нам суждено соединиться. Наверное, я никогда не покину Сент-Лу. Здесь я родилась и прожила всю жизнь. Я хочу и дальше жить здесь. Наверное… здесь я и умру. – Произнеся последние слова, она слегка вздрогнула, и в тот же момент на солнце набежало облако.

Я снова мысленно удивился, до чего она боится смерти.

– Изабелла, по-моему, вы умрете очень и очень не скоро, – попытался я ее утешить. – Вы вполне крепкая и здоровая девушка.

В ответ она энергично кивнула:

– Да, я крепкая. Я никогда не болею. По-моему, я способна прожить до девяноста лет или даже до ста. Доживают же некоторые!

Я попытался представить себе Изабеллу в возрасте девяноста лет, но как-то не сумел. А вот леди Сент-Лу я с легкостью представлял и столетней. Но леди Сент-Лу – сильная и деятельная натура. Она активно вторгается в ход событий и ощущает себя как бы режиссером и творцом. Леди Сент-Лу борется за жизнь, а Изабелла принимает жизнь такой, какая она есть.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вошел Габриэль.

– Послушайте, Норрис… – начал он с ходу, но при виде Изабеллы осекся. – Доброе утро, миссис Чартерис, – вежливо поздоровался он.

Он держался с ней немного неуклюже и застенчиво. «Может, – подумал я, – он видит на Изабелле тень леди Сент-Лу?»

– Мы обсуждаем проблемы жизни и смерти, – бодро пояснил я. – Я тут как раз напророчествовал, что мисс Чартерис доживет до девяноста лет.

– Не думаю, что ей захочется дожить до девяноста лет. – Габриэль покачал головой. – Да и кому захочется?

– Мне, – заявила Изабелла.

– Зачем?

– Я не хочу умирать, – сказала она.

– Никто не хочет, – радостно ответил Габриэль. – Никто этого не говорит, но все боятся смерти, боятся умирать в мучениях.

– Я боюсь именно смерти, а не боли, – возразила Изабелла. – Я могу вытерпеть почти любую боль.

– Вам только так кажется, – заметил Габриэль.

Изабелла вспыхнула. Видимо, его презрительный, насмешливый тон задел ее за живое.

– Я не боюсь боли.

Они посмотрели друг на друга. Он – все так же насмешливо, она – вызывающе.

И тут Габриэль совершил нечто такое… Я не поверил собственным глазам. Перегнувшись через меня, он схватил недокуренную сигарету, которую я положил на край пепельницы, и прижег ею руку Изабеллы!

Она не вздрогнула от боли и не отдернула руку.

Кажется, я громко протестовал, я кричал, но они не обратили на меня никакого внимания. Он прижал горящий кончик сигареты к ее коже. В тот момент я в полной мере ощутил весь ужас и позор своего положения. Беспомощный, неподвижный калека, неспособный к активным действиям! Возмущенный диким поступком Габриэля, я ничем не мог ему помешать!

Я видел: от боли лицо Изабеллы постепенно бледнеет. Она плотно сжала губы и не шевелилась, неотрывно глядя перед собой.

– Вы что, Габриэль, с ума сошли?! – закричал я. – Прекратите немедленно!

Он не обратил на меня абсолютно никакого внимания – словно меня вообще не было в комнате.

Так же внезапно он отнял сигарету от руки девушки и швырнул ее в камин.

– Извините, – сказал он. – Теперь я вижу: вы действительно можете вытерпеть боль. – И, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

Я не находил слов, чтобы выразить свое возмущение.

– Зверь… дикарь… убить его мало…

Изабелла, глядя на дверь, медленно оборачивала обожженную руку носовым платком. Ее действия были, насколько я видел, совершенно автоматическими. Мысли ее блуждали где-то далеко…

Наконец, словно вернувшись из долгого путешествия, она посмотрела на меня. Казалось, она слегка удивлена.

– Что с вами?

Я попытался высказать свое мнение о поступке Габриэля.

– Я не понимаю, – она покачала головой, – почему вы так рассердились. Майор Габриэль хотел проверить, действительно ли я способна терпеть боль. Теперь он знает: я говорила правду.

Глава 12

В тот день мы пригласили к чаю гостей… К миссис Карслейк приехала племянница, которая училась в школе вместе с Изабеллой. Мне как-то не удавалось представить себе Изабеллу в школе, поэтому я охотно согласился с предложением Терезы пригласить к нам племянницу, в замужестве миссис Мордаунт, вместе с ее теткой к нам. Тереза пригласила и Изабеллу.

– Приезжает Анна Мордаунт. По-моему, вы с ней учились в школе.

– У нас было несколько девочек по имени Анна, – рассеянно отозвалась Изабелла. – Анна Тренчард, Анна Лэнгли и Анна Томпсон.

– Я забыла ее девичью фамилию. Миссис Карслейк мне говорила…

Оказалось, что до замужества Анна Мордаунт носила фамилию Томпсон. Бойкая молодая особа, слишком, на мой взгляд, самоуверенная и напористая. Она служила в каком-то министерстве в Лондоне, муж ее служил по другому министерству… Был у нее и ребенок, который, впрочем, жил где-то в другом месте, дабы не мешать Анне Мордаунт вносить вклад в дело победы над врагом.

– Моя мать считает, что теперь, когда бомбежек больше нет, мы могли бы взять Тони к себе. Но по-моему, сейчас ребенок в Лондоне – только помеха. У нас такая тесная квартирка, а приличную няню не найти, и его надо чем-то кормить, и потом, меня целыми днями нет дома.

– Как вы вообще решились завести ребенка? – спросил я. – У вас ведь столько важной работы…

Тереза, сидевшая за большим серебряным чайным подносом, исподтишка улыбнулась мне и покачала головой.

Но Анна Мордаунт не поняла скрытой в моих словах издевки. Я ей даже, кажется, польстил.

– Я сознавала свою ответственность, – заявила она. – Сейчас на свет рождается так мало детей – особенно в наших кругах. – Только потом ей пришло в голову добавить: – Разумеется, я обожаю Тони.

Потом, повернувшись к Изабелле, она углубилась в воспоминания о славных деньках, проведенных в школе Сент-Ниниан. Их разговор, если это можно было назвать разговором, все время буксовал, так как одна из собеседниц, казалось, не знала, что сказать. Несколько раз Анне Мордаунт приходилось выручать Изабеллу и говорить за нее.

Миссис Карслейк извинилась перед Терезой за своего мужа:

– Извините Дика за опоздание. Не представляю, из-за чего он так задерживается. Он обещал быть дома к половине пятого.

– По-моему, – неожиданно вмешалась в разговор Изабелла, – у него сейчас майор Габриэль. Примерно четверть часа назад он проходил по террасе.

Я удивился. Я не слышал, чтобы кто-то прошел мимо наших окон. А Изабелла, поскольку она сидела спиной к окну, вряд ли могла бы кого-либо заметить: почти все время я не сводил с нее взгляда и мог ручаться, что она не поворачивала головы и не выказывала осведомленности о чьем-либо появлении. Разумеется, я знал, что у нее очень острый слух, но все равно удивился. Как она по звуку шагов распознала, что мимо окна прошел Габриэль?

– Изабелла, если вы не против, – сказала Тереза, – нет-нет, миссис Карслейк, сидите, пожалуйста, – вы не постучите к ним и не спросите, не хотят ли они присоединиться к нам и выпить чаю?

Подождав, пока высокая, стройная фигура Изабеллы скроется за дверью, миссис Мордаунт заметила:

– Изабелла совершенно не изменилась. Такая же, как прежде. Она и в школе была самой странной из всех девочек. Вечно бродила как во сне. Мы-то думали – это все потому, что она такая умная.

– Умная? – переспросил я резко.

Она повернулась ко мне:

– Да, а вы не знали? Изабелла такая умная, что иногда просто страшно становится. У мисс Кертис, нашей директрисы, чуть удар не случился из-за того, что она не стала поступать в Сомервилл. Она сдала туда вступительные экзамены в возрасте пятнадцати лет с отличием по нескольким предметам.

Я недоверчиво воззрился на Анну Мордаунт. Понимаете, я все же склонен был до сих пор считать Изабеллу хотя и очаровательным созданием, но не слишком, так сказать, блещущим умом.

– Какие у нее были любимые предметы?

– Астрономия и математика. В математике она была особенно сильна. А еще латынь и французский. Она запоминала абсолютно все! Потрясающая память. И при всем том успехи в учебе ее совершенно не волновали. Она буквально разбила сердце мисс Кертис. Казалось, все, чего она хочет, – вернуться сюда и навеки поселиться в своем старом замке.

Тут вернулась Изабелла, а за ней вошли капитан Карслейк и Габриэль.

Чаепитие было в самом разгаре…

– Просто поразительно, – делился я в тот вечер с Терезой, – до чего мы всегда плохо представляем себе сущность других людей. Взять хоть Изабеллу Чартерис. Анна Мордаунт считает ее отличительным свойством ум, в то время как я раньше склонен был считать ее чуть ли не слабоумной. В то же время я признавал, что наиболее яркой ее чертой является честность, а вот миссис Карслейк заявила, что, по ее мнению, Изабелла хитрая. Хитрая! Какое гнусное слово! Джон Габриэль считает ее надменной и самодовольной. Ты… собственно говоря, я понятия не имею, что думаешь о ней ты, потому что ты редко высказываешь свое мнение о других. Так что же на самом деле представляет собой человеческое существо, если оно предстает перед разными людьми в столь различных ипостасях?

Неожиданно заговорил Роберт, который вообще редко вмешивался в наши разговоры:

– Но разве так бывает не всегда? Один и тот же человек по-разному предстает в глазах других людей, как и вообще все предметы и явления. Возьмите, например, деревья или море. Два художника совершенно по-разному изобразят, скажем, порт Сент-Лу.

– Хочешь сказать, один художник нарисует картину в стиле натурализма, а другой – символизма?

Роберт устало покачал головой. Он теперь не мог говорить об искусстве, так как никогда не мог подобрать нужных слов для объяснения своих мыслей.

– Да нет же! Два художника на самом деле видят порт совершенно по-разному. Наверное, каждый… ну, я не знаю… выбирает из общего те детали, которые важны именно для него.

– По-твоему, то же самое и с людьми? Но ведь нельзя одновременно обладать двумя взаимоисключающими действиями или качествами! Вот, например, Изабелла. Не может она одновременно быть умницей и слабоумной!

– Хью, по-моему, здесь ты ошибаешься, – сказала Тереза.

– Что ты говоришь!

Улыбнувшись, моя невестка медленно и задумчиво произнесла:

– Можно обладать свойством или качеством, но не пользоваться им. То есть не пользоваться, если к цели можно прийти простейшим путем или, что более вероятно, если это более затруднительно. Вот в чем дело, Хью: мы все, все человечество, совершили такой скачок в своем развитии, так удалились от простоты, что даже не знаем, как обращаться с таким качеством. Ощущать гораздо легче… намного легче, чем думать. Только с развитием цивилизации наши чувства несколько усложнились…

Давай я поясню свою мысль. Например, тебя спрашивают, какое сейчас время суток – утро, день, вечер или ночь. Ты ведь отвечаешь не раздумывая, для того чтобы ответить, тебе не нужны никакие приборы и приспособления, вроде солнечных или водяных часов, хронометра, будильника и так далее. Но когда ты договариваешься о встрече, назначаешь свидание или спешишь на поезд, тебе уже приходится все обдумывать и пользоваться сложными механизмами, для того чтобы быть точным. По-моему, мой пример очень подходит для изображения отношения к жизни. Счастье, грусть, гнев, привязанность, ненависть… Люди вроде нас с тобой, Хью, имеют обыкновение размышлять о своих чувствах, рефлексировать, анализировать их. Они оценивают все свои мысли, чувства и поступки и обосновывают их для себя. «Я счастлив потому-то и потому-то… Мне нравится то-то по такой-то причине… мне грустно сегодня потому-то». Однако очень часто люди, подобные нам, ошибаются в своих предположениях и намеренно вводят себя в заблуждение. А вот Изабелла, по-моему, вообще не рефлексирует и не задается вопросами о причинах возникновения тех или иных мыслей и чувств. Ибо, очевидно, они ее совершенно не интересуют. Попроси ее подумать и сказать, почему она относится к чему-то или кому-то именно так, и она наверняка даст тебе великолепный анализ мотивов своего поведения. Она напоминает мне человека, у которого на каминной полке стоят очень ценные – хорошие и дорогие – часы, но который никогда их не заводит, потому что при той жизни, которую он ведет, знать точное время нет никакой необходимости.

– Но ведь в школе, когда требовалось, она прекрасно проявляла свои способности, свой интеллект… Однако ее способности какие-то… теоретические, что ли. У нее склонность к математике, иностранным языкам, астрономии. Все это науки точные, не требующие богатого воображения. Мы используем размышления и воображение, чтобы убежать от себя. Изабелле же этого не нужно. Она находится в гармонии с собой, и ей ни к чему осложнять себе жизнь.

– Наверное, в Средние века все люди были такими, даже в Елизаветинскую эпоху [4]. Я где-то прочла, что в те дни словосочетание «великий человек» имело только одно толкование: богатство и знатность. Во фразу «великий человек» не вкладывали понятий духовности и моральных принципов, как сейчас, она не обозначала свойств личности.

– Ты хочешь сказать, что тогда леди относились к жизни прямо и конкретно и много не размышляли.

– Да. Гамлет, с его раздумьями «быть или не быть» кажется совершенно чужеродной фигурой для своего времени. Он был настолько далек от народа, что и тогда, и много позже критики признавали пьесу «Гамлет» никуда не годной на основании роковой слабости сюжета. Один из критиков писал: «Почему бы Гамлету не убить короля в первом акте? Очевидно, он не убивает его только потому, что в таком случае не было бы пьесы!» Им казалось невероятным, что пьеса может быть посвящена исключительно характеру отдельной человеческой личности, одного-единственного персонажа. А в наши дни практически каждый – Гамлет или Макбет. Все мы без конца спрашиваем, – голос Терезы вдруг зазвучал устало, надломленно, – «быть или не быть». Лучше жить или лучше умереть? Удачливых, преуспевающих собратьев мы анализируем, подобно тому как Гамлет анализирует Фортинбраса, завидуя ему при этом. Именно Фортинбрас в наши дни остался бы непонятым. Целеустремленный, уверенный в себе. Много ли сегодня отыщется людей, которые не копаются в себе и не задают вопросов? Думаю, нет.

– Значит, по-твоему, Изабелла – Фортинбрас в юбке? – Я улыбнулся.

Тереза тоже улыбнулась.

– Она не такая воинственная. Но столь же прямая и целеустремленная. Вот уж кто никогда не мучается вопросами типа: «Почему я такая, какая есть? Что я чувствую на самом деле?» Она прекрасно знает, что она чувствует и какая она, на что способна. – Подумав, Тереза добавила: – И она выполнит то, что ей суждено.

– Ты хочешь сказать, она – фаталистка?

– Нет. Но для нее, по-моему, вопрос выбора не стоит. Она никогда не рассматривает различные способы действия. Для нее возможен только один. И еще – отступление для нее невозможно. Она идет только вперед. Для таких, как Изабелла, нет пути назад…

– Интересно, возможно ли движение вспять вообще для кого-либо? – с горечью воскликнул я.

– Наверное, нет, – спокойно ответила Тереза. – Но многие используют… как бы сказать, лазейки.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать вот что. Большинству из нас часто предоставляется возможность спастись или избавиться от опасности, но понимаешь это лишь впоследствии, оглядываясь назад…

Несколько секунд я ничего не говорил – сидел и молча курил. Слова Терезы живо напомнили мне о прошлом… Я вспомнил, как пришел в гости к Каро Стренджуэйс. Некоторое время я стоял на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к тусклому освещению и накуренной атмосфере. И тут в противоположном конце зала я вдруг заметил Дженнифер. Она разговаривала с кем-то в свойственной ей оживленной манере и не видела меня.

Как ни странно, в тот момент во мне боролись противоречивые чувства. С одной стороны, я торжествовал – ведь знал же я, что мы с ней еще увидимся. Я радовался, что мое предчувствие меня не обмануло. Та наша встреча в поезде не была случайной! И в то же время, несмотря на обуревавшую меня радость, мною владело сильное искушение развернуться и уйти прочь… И навсегда сохранить в сердце и в памяти ту встречу в поезде. Словно внутренний голос подсказывал мне: «Именно тогда ваши отношения достигли наивысшей точки. Ничего лучше уже не будет».

Если Тереза права, значит, тогда мне предоставлялась возможность спастись… Что ж, я ею не воспользовался. Я продолжил наши отношения. И Дженнифер не была против. И все случилось в свой черед. Наша вера во взаимную любовь, грузовик на Харроу-роуд, инвалидная коляска, «Полнорт-Хаус»…

Вернувшись к отправной точке своих размышлений, я снова обратился мыслями к Изабелле и попытался возразить Терезе:

– Но ведь не хитрая же она, а? Слово-то какое противное…

– Не знаю, – пожала плечами Тереза.

– Изабелла – хитрая?

– Разве не является хитрость первой и простейшей линией обороны? Разве не свойственна хитрость более примитивным созданиям – животным? Заяц прячется в норе; куропатка притворяется подстреленной и порхает по вересковым зарослям, чтобы отвлечь охотника от гнезда… Я уверена, Хью, что хитрость – изначальное свойство, единственное средство самозащиты, когда тебя загнали в угол и ты беспомощен.

Она встала и направилась к двери. Роберт пошел спать еще раньше. Уже взявшись за дверную ручку, она вдруг обернулась ко мне.

– Знаешь, – сказала она, – мне кажется, тебе уже пора выкинуть твой флакон с таблетками. Больше они тебе не нужны.

– Тереза! – воскликнул я. – Так ты… знала о них?

– Конечно.

– Но тогда… Почему ты считаешь, что они мне больше не нужны?

– А что, разве нужны?

– Нет, – протянул я. – Ты права… Не нужны. Завтра же выкину их.

– Как я рада! Я часто боялась…

– Тогда почему ты не пыталась отобрать их у меня? – спросил я с любопытством.

Помолчав немного, она ответила:

– Ведь они тебя успокаивали, верно? С ними ты чувствовал себя в безопасности – ты знал, что на крайний случай у тебя есть выход.

– Да… С ними я чувствовал себя гораздо увереннее.

– Так зачем ты спрашиваешь, почему я не отобрала их?

Я рассмеялся:

– Обещаю, что завтра же выброшу их в канализацию. Обещаю!

– Наконец-то ты вернулся к жизни! Ты снова хочешь жить.

– Да… – Как ни странно, так и было. – Даже не знаю почему, но это так. Мне снова интересно просыпаться по утрам.

– Да, интересно… Интересно, чему или кому мы обязаны твоим исцелением? Может, жизни в Сент-Лу? Или Изабелле Чартерис? Или, может, Джону Габриэлю?

– Вот уж точно не ему!

– Я в этом не уверена. В нем определенно что-то есть…

– Он, конечно, очень сексапилен и обаятелен, но мне люди такого типа активно не нравятся. Его откровенный оппортунизм мне противен. Да если Габриэлю будет выгодно, он и родную бабку продаст с потрохами!

– Не удивлюсь.

– Я не доверился бы ему ни настолечко!

– Согласна, он не из тех, кому можно доверять.

Я уже не мог остановиться:

– Он хвастун. Он постоянно работает на публику. Использует и себя, и других вовсю. Как по-твоему, способен такой тип хоть на один-единственный настоящий поступок, в результатах которого он не заинтересован?

– Может, и способен, – задумчиво произнесла Тереза, – но такой поступок наверняка погубит его окончательно.

Впоследствии я не раз дивился мудрости и проницательности этого суждения.

Глава 13

Следующим значительным событием в нашей жизни стал турнир по висту, организованный Дамским обществом.

Его планировалось провести там, где всегда проводились подобные мероприятия, – в Длинном амбаре поместья «Полнорт-Хаус». Длинный амбар являлся одной из местных достопримечательностей. Заезжие антиквары пожирали его глазами, измеряли, фотографировали со всех сторон. О нем писали научные труды. В Сент-Лу амбар считался чем-то вроде общественного достояния. Местные жители очень им гордились.

В следующие два дня наш дом оказался в эпицентре событий. Дамы – члены Оргкомитета турнира практически дневали и ночевали у нас.

Я был рад, что остался несколько в стороне от их бурной деятельности, однако Тереза время от времени присылала ко мне некоторых избранных представительниц, чтобы я, как она говорила, не скучал и не замыкался в себе.

Поскольку моей невестке было известно, что мне нравится Милли Берт, то последняя довольно часто оказывалась в моей гостиной, и мы вместе выполняли различные поручения, например писали пригласительные билеты, вырезали или наклеивали украшения.

Во время выполнения одной из таких задач Милли и поведала мне историю своей жизни. Безжалостные слова Габриэля оказались правдой: я мог оправдать свое жалкое существование, лишь превратившись в этакий приемник для чужих мыслей и чувств. Может, ни для чего другого я уже не годился, но вполне мог выслушивать других.

Со мной Милли Берт говорила вполне откровенно, без стеснения. Речь ее журчала и лилась, словно ручеек.

Довольно часто она упоминала о Габриэле. Со дня первой встречи ее кумир не только не упал со своего пьедестала, но, наоборот, вознесся в ее глазах еще выше.

– Ах, капитан Норрис, – щебетала она, – знаете, что в нем самое замечательное? Его потрясающая доброта. Несмотря на массу неотложных дел и постоянную занятость, он никогда ни о чем не забывает. А говорить с ним – одно удовольствие! Никогда еще я не встречала такого человека!

– Тут вы, безусловно, правы, – соглашался я.

– И смотрите: у него такой блестящий послужной список, он проявил себя во время войны настоящим героем – и притом не придает своим военным подвигам никакого значения и совершенно не зазнался. Обращается со мной, словно я – невесть какая важная персона. И вот со всеми он так. У него для каждого отыщется доброе слово. Он помнит, у кого сын погиб, у кого служит в Бирме или еще где-нибудь далеко… Он каждого умеет подбодрить и развеселить. Просто не представляю, как ему это удается.

– Должно быть, он хорошо помнит стихотворение Киплинга «Если», – холодно парировал я.

– Да, не сомневаюсь, что каждая минута его жизни насыщена до предела – каждые шестьдесят секунд!

– Скорее всего, в его минуте сто двадцать секунд. Шестидесяти ему недостаточно.

– Как бы мне хотелось лучше разбираться в политике, – мечтательно говорила Милли. – Я прочла все брошюры, но совершенно не умею спорить и убеждать людей, за кого следует голосовать. Понимаете, я совершенно теряюсь, когда мне задают вопросы.

Я попытался ее утешить:

– Такие вещи приходят только с опытом. Все равно, по-моему, вся предвыборная борьба и дебаты крайне неэтичны.

Она вопросительно посмотрела на меня.

Я объяснил:

– Нельзя заставить человека голосовать против его убеждений.

– А, теперь понятно, что вы хотели сказать… Но ведь мы действительно считаем, что только консерваторы способны остановить войну и направить общество по верному пути!

– Миссис Берт, вы просто очаровательная маленькая тори! Наверное, именно так вы и агитируете потенциальных сторонников?

Она вспыхнула:

– Нет, на самом деле я совершенно не умею говорить о политике… Но я могу сказать – и говорю – о том, какой замечательный человек майор Габриэль, какой искренний и что голосовать людям, которые неравнодушны к судьбе страны, следует именно за таких, как он.

«Что ж, – думал я, – именно это ему и нужно…» Я смотрел на ее раскрасневшееся лицо, на сверкающие карие глаза и размышлял: может, дело зашло несколько дальше, чем простое обожествление героя войны?

Словно отвечая на невысказанный вопрос, Милли посерьезнела – словно тучка закрыла солнце.

– Джим считает, что я просто дура, – виновато заметила она.

– Неужели? Почему?

– Он говорит, что такая дура, как я, ничего не смыслит в политике и все равно политика – грязное дело. И еще он говорит, какого… то есть, от меня там толку мало, и, как только я начну убеждать и вербовать сторонников, это все равно как если бы я вербовала голоса для кандидата от противников. Как вы считаете, капитан Норрис, он прав?

– Нет, – твердо ответил я.

Она просветлела:

– Я знаю, в каких-то вопросах я действительно ничего не смыслю, особенно когда я нервничаю, а Джиму всегда удается меня разволновать и напугать. Ему нравится меня оскорблять. Он любит… – Она замолчала, губы ее задрожали.

Внезапно она отбросила в сторону полоски бумаги, которые нарезала, и горько зарыдала.

Я растерялся:

– Дорогая миссис Берт…

Но что, спрашиваю я вас, может тут поделать беспомощный калека в инвалидном кресле? Я не мог погладить ее по плечу – она сидела не слишком близко ко мне. Я не мог протянуть ей носовой платок. Я не мог извиниться и незаметно выскользнуть из комнаты.

Да, мне оставалось лишь выполнять свою функцию, насчет которой Габриэль так любезно и своевременно просветил меня, сказав, что она – единственное, что у меня осталось. Так что я беспомощно проговорил: «Дорогая миссис Берт…» – и стал ждать.

– Я так несчастна… так ужасно несчастна… Теперь мне ясно: не надо было выходить за Джима замуж!

Я пытался слабо возражать:

– Не расстраивайтесь, наверное, все не так уж плохо…

– Он был такой веселый, отчаянный и так много шутил… Он часто заходил к нам проведать лошадей: у моего отца была конная школа. Джим великолепно смотрелся верхом на лошади.

– Да… да.

– И тогда он так не пил – а может, пил, только я этого не замечала. Хотя, наверное, мне стоило быть повнимательней, потому что все соседи говорили мне о его слабости… Намекали, что он перебирает… Но я, капитан Норрис, им не верила. Плохому о любимом человеке обычно не веришь, правда?

– Правда.

– Я надеялась, когда мы поженимся, он бросит пить. Уверена, когда мы были помолвлены, он вообще не пил. Капли в рот не брал!

– Наверное, – согласился я. – Когда мужчина ухаживает, он способен и не на такое.

– Еще поговаривали о его жестокости, только я не верила. Ко мне он относился тогда так хорошо… Хотя однажды я видела, как он бил лошадь… он словно совершенно потерял рассудок… – Ее передернуло. С полузакрытыми глазами она продолжала: – На секунду или две я… сама его испугалась. Я подумала, что, если он такой, я никогда не выйду за него… Понимаете, очень странно – на секунду мне показалось, что я его совсем не знаю, что передо мной не мой Джим, а совершенно незнакомый человек. Вот было бы забавно, если бы я тогда разорвала нашу помолвку. Вы не находите?

Я находил, что «забавно» – совсем не то слово, которое тут уместно, но согласился, что тогда отказ от помолвки действительно был бы забавным, а также весьма счастливым исходом.

– А потом, – продолжала Милли, – все прошло. Джим объяснил, что все мужчины иногда теряют рассудок, и я с ним согласилась. Тогда мне не показалось это важным. Видите ли, я считала, что сумею сделать его таким счастливым, что он никогда не потянется к бутылке и не впадет в ярость. На самом деле именно потому я и хотела выйти за него замуж – я хотела сделать его счастливым.

– Сделать другого счастливым не является истинной целью брака, – заметил я.

Она с удивлением посмотрела на меня:

– Но ведь если вы кого-то любите, разве не хотите вы в первую очередь сделать любимого человека счастливым?

– Одна из наиболее коварных форм самообольщения! И к тому же широко распространенная. По статистике, такое заблуждение разрушило больше браков, чем что-либо еще.

Она выжидательно смотрела на меня, по-прежнему ничего не понимая. Я напомнил ей грустные строчки Эмили Бронте:

Любовь по-разному приходит. Но лишь к раскаянью ведет!

– По-моему, это ужасно! – возразила она.

– Любовь, – продолжал я, – означает обременение любимого почти непосильной ношей.

– Какие вы странные вещи говорите, капитан Норрис!

Казалось, Милли сейчас захихикает.

– Не обращайте на меня внимания, – заявил я. – Я не придерживаюсь общепринятых взглядов только потому, что в прошлом имел печальный опыт…

– Значит, вы тоже были несчастливы? – оживилась Милли. – А вы…

Я поспешил снова перевести разговор на Джима Берта. К несчастью, слабой и легкоранимой Милли совершенно не стоило выходить замуж за такого человека, как Берт. Из того, что я о нем слышал, я заключил, что и в женщинах, и в лошадях его привлекает сила характера. Какая-нибудь сварливая ирландка сумела бы удержать его в узде, и он бы невольно уважал ее за это. Таким, как он, противопоказано иметь власть над животным или над человеком. Его садизм подпитывался страхом, который испытывала перед ним жена, ее слезами и вздохами. Самое же обидное, что, по моим представлениям, из Милли вышла бы прекрасная жена для большинства мужчин. Она бы слушала мужа, расхваливала его на все лады, окружала бы его заботой и тем самым способствовала бы росту самоуважения мужа и его хорошему настроению.

Вдруг мне пришло в голову: из нее вышла бы прекрасная жена для Джона Габриэля. Может, она и не подогревала бы его честолюбие, но так ли уж он честолюбив на самом деле? Вряд ли. И ей удалось бы смягчить горечь и неверие в себя, то и дело проглядывавшие через его обычную, почти нестерпимую, самоуверенность.

Как выяснилось, Джеймс Берт не только презирал жену. Он был еще и ревнив – не такое уж редкое сочетание, кстати. Браня жену за бесхарактерность и глупость, он в то же время яростно негодовал, если другой проявлял по отношению к ней повышенное внимание.

– Трудно представить, капитан Норрис, но он говорил совершенно неприличные вещи о майоре Габриэле! И все только из-за того, что тот на той неделе пригласил меня выпить с ним кофе в «Рыжем коте». Он был такой славный – майор Габриэль, а не Джим, разумеется, – и мы довольно долго там просидели, хотя я знаю, что у него совсем нет времени, и мы так хорошо поговорили… Он расспрашивал меня о моем отце, о лошадях и о том, как мы раньше жили здесь, в Сент-Лу. Он вел себя безупречно, а потом… Джим говорил такие жуткие вещи… и так взбесился… выкрутил мне руку… я убежала и заперлась в своей комнате. Иногда я просто боялась Джима… О капитан Норрис, я так несчастна! Иногда мне хочется умереть.

– Ну что вы, нельзя так говорить, миссис Берт!

– Да, да! Что у меня за жизнь? Мне нечего ждать, не на что надеяться. Дальше будет только хуже… Джим теряет практику из-за того, что пьет. И оттого бесится еще больше. А я боюсь его. Правда боюсь…

Я попытался ее утешить. Мне казалось, что все не так плохо, как она представляет. Конечно, ее жизнь хорошей не назовешь, но…

…Я поделился с Терезой подробностями жизни миссис Берт, однако она не выказала признаков заинтересованности.

– Тебе не интересно? – спросил я укоризненно.

– Не особенно, – ответила Тереза. – Все несчастные жены так похожи друг на друга, и их истории довольно скучны.

– Да что ты, Тереза! – воскликнул я. – Какая ты, однако, бесчеловечная!

– Признаю, – согласилась моя невестка, – что сочувствие к другим никогда не было моей сильной стороной.

– Меня вот что беспокоит, – продолжал я. – Кажется, несчастная глупышка влюбилась в Джона Габриэля.

– Я в этом почти не сомневаюсь, – сухо парировала Тереза.

– И тебе ее нисколько не жаль?

– Если и жаль, то не по этой причине. По-моему, роман с Джоном Габриэлем был бы… довольно приятным приключением.

Уловив мой удивленный взгляд, Тереза быстро продолжила:

– Только не для меня. Меня возмущает и всегда возмущало, когда чувства берут верх над разумом.

– Я тебе верю, – сказал я. – Верю, что ты говоришь правду. Но почему? Я не в состоянии понять.

– А я не в состоянии объяснить.

– А ты попробуй, – настаивал я.

– Милый Хью, как ты любишь вечно докапываться до сути! Наверное, так происходит потому, что у меня отсутствует инстинкт к жизни. Для меня невыносимо сознавать, что мои воля и разум могут быть поглощены чувствами! Я хозяйка своих поступков и до известной степени своих мыслей… неспособность контролировать свои чувства уязвляет мою гордость и унижает меня.

– Значит, по-твоему, между Джоном Габриэлем и миссис Берт ничего опасного не происходит?

– О них ходят слухи. Карслейк забеспокоился. По словам миссис Карслейк, об этой парочке уже сплетничают.

– Вот стерва! Наверное, она-то и распускает слухи!

– Наверное. Однако она представляет общественное мнение. Мнение всех сплетниц Сент-Лу. Понимаю, Берт не стесняется в выражениях, когда пропустит лишнего, что с ним случается частенько. Конечно, все знают, какой он ревнивец, и не придают особого значения его словам, однако его пьяные выкрики порождают слухи.

– Габриэлю придется вести себя поосторожнее, – заметил я.

– Да, но такая линия поведения ему несвойственна, – спокойно возразила Тереза.

– А тебе не кажется, что она ему действительно нравится?

Тереза ответила не сразу:

– По-моему, он ее жалеет. Его легко можно подвигнуть на жалость.

– Как ты думаешь, он не убедит ее бросить мужа? Вот была бы катастрофа!

– Неужели?

– Дорогая Тереза, из-за этого весь спектакль провалится!

– Знаю.

– Такое поведение будет иметь роковые последствия.

– Для кого? Для Джона Габриэля или для Консервативной партии? – поинтересовалась моя невестка каким-то странным голосом.

– Я-то имею в виду Габриэля. Но, разумеется, и для партии его действия будут роковыми.

– Я, конечно, не политик, – заявила Тереза. – Мне абсолютно все равно, кто пройдет в парламент от нашего округа, хотя, не дай бог, Карслейк узнает о моих взглядах! Но интересно, станет ли провал на выборах катастрофой для нашего кандидата? А может, он в результате станет только счастливее!

– Но ведь ему больше всего на свете хочется победить на выборах! – воскликнул я.

Тереза заявила, что счастье и успех – вещи совершенно разные.

– По-моему, – закончила она, – они редко идут рука об руку.

Глава 14

Утром того дня, когда должен был состояться турнир по висту, ко мне зашел капитан Карслейк. Его терзали дурные предчувствия, и ему не терпелось облегчить душу.

– Разумеется, между ними ничего нет, – заявил он. – Я всю жизнь знаю маленькую миссис Берт. Она девушка порядочная, воспитана в строгих правилах. Исключительно славная молодая женщина. Но вам известно, каковы люди!

Мне был известен характер его жены. Очевидно, он являлся критерием для суждений и о прочих.

Карслейк расхаживал взад и вперед по комнате, раздраженно потирая нос.

– Габриэль парень добрый, он ее жалеет. Но он неосторожен, а такую роскошь во время предвыборной кампании позволять себе нельзя.

– Вы хотите сказать, нельзя позволить себе роскошь быть добрым.

– Вот именно… вот именно. Он был к ней слишком добр, причем на публике. Сидел с ней в кафе «Рыжий кот», а это уже нехорошо. Ну зачем он пригласил ее туда?

– Почему бы и нет?

Карслейк нетерпеливо взмахнул рукой:

– Все наши старые сплетницы в то время там завтракали. А на следующий день он, кажется, еще и прогулялся с ней по городу и помог ей тащить хозяйственную сумку!

– По-иному настоящий джентльмен-консерватор поступить и не мог, – пробормотал я.

Карслейк по-прежнему не обращал на мои реплики никакого внимания:

– А еще один раз он подбросил ее на своей машине – за городом, по пути на ферму Спрэга. Словно они вдвоем поехали, так сказать, кататься!

– В конце концов, у нас на дворе сейчас тысяча девятьсот сорок пятый год, а не тысяча восемьсот сорок пятый!

– Ну и что? С тех пор не так сильно все и изменилось, – сказал Карслейк. – Я не имею в виду новые бунгало и всех этих художников – у них взгляды современные, то есть у них нет никакого понятия о морали, да только они-то голосуют за лейбористов. А нам надо беспокоиться о мнении людей респектабельных, придерживающихся старомодных взглядов. Да, Габриэлю просто необходимо проявлять осторожность.

Полчаса спустя в мою комнату ворвался объект нашего разговора собственной персоной. Он находился в состоянии, близком к точке кипения. Карслейк тактично поговорил с ним, и в результате… Словом, всем известно, что бывает в результате вовремя сделанных «тактичных» замечаний.

– Карслейк – мерзкий старикашка! – выпалил он. – Знаете, что он имел наглость мне заявить?

– Знаю. Я знаю все. Кстати, в это время суток я обычно отдыхаю и никого не принимаю.

– Чушь, – отрезал Габриэль. – Вам отдыхать ни к чему. Вы и так все время отдыхаете. Придется вам выслушать все, что я хочу сказать! Черт побери, мне просто необходимо выпустить пар, и потом, я ведь говорил вам, что больше вы ни на что не годитесь! Поэтому извольте выслушивать то, что другие желают высказать, когда им приходит охота услышать звук собственного голоса!

– Как же, отлично помню, что вы сказали, и особенно – как!

– Мне просто хотелось вас позлить.

– Я так и понял.

– Понимаю, я поступил жестоко, но, в конце концов, негоже вам быть тонкокожим.

– На самом деле, – сказал я, – ваши слова меня встряхнули. До сих пор со мной обходились так бережно и заботливо, что я просто испытал облегчение, услышав наконец слова правды.

– Вы делаете успехи, – мимоходом заметил Габриэль и тут же вернулся к своим делам. – Неужели нельзя угостить несчастную девушку чашкой кофе в общественном месте без того, чтобы тебя не считали аморальным типом? – возмущался он. – Какое мне дело, что скажут люди, которые не страдают от избытка интеллекта!

– Но вы ведь хотите пройти в парламент?

– Я непременно пройду в парламент.

– А вот Карслейк считает, что не пройдете, если будете выставлять напоказ свою дружбу с миссис Берт.

– Какие люди все-таки свиньи!

– О да, да!

– Как будто политика – не самое грязное мошенничество!

– Я снова совершенно с вами согласен.

– И нечего ухмыляться, Норрис! Сегодня вы как-то особенно действуете мне на нервы. Если вы думаете, будто между мной и миссис Берт что-то есть, вы ошибаетесь. Мне жаль ее, вот и все! Я никогда не говорил ей ни слова из тех, что не смог бы повторить в присутствии ее муженька или всего Сент-Лу. Бог мой, страшно подумать, как мне приходится сдерживаться, если дело касается женщин! А женщин я люблю!

Его благородное негодование меня даже позабавило. Однако он оставался серьезным:

– Она так несчастна! Вы не знаете, вам ни за что не понять, с чем ей приходится мириться. Она такая смелая и такая… преданная. И не жалуется. Говорит, что, наверное, частично тут и ее вина. У меня руки так и чешутся вздуть ее Берта, ведь он просто скотина! Я бы отделал его так, что его после этого и родная мать не узнала бы!

– Ради всего святого, – я встревожился не на шутку, – Габриэль, где ваша осторожность? Затеете публичный скандал с Бертом – и конец вашим планам насчет парламента.

– Кто знает? – Он рассмеялся. – Может, оно и к лучшему? Скажу вам откровенно… – Вдруг он осекся.

Проследив за направлением его взгляда, я понял, почему он замолчал. К нам приближалась Изабелла. Выйдя на террасу через застекленную дверь, она поздоровалась и объяснила: Тереза попросила ее помочь украсить амбар к турниру.

– Надеюсь, миссис Чартерис, вы почтите нас своим присутствием? – спросил Габриэль. С ней он говорил в несвойственной ему льстиво-оживленной манере. Вообще, присутствие Изабеллы производило на него дурное действие.

– Да, – ответила она. И добавила: – Мы всегда участвуем в подобных мероприятиях.

Когда она, покинув нас, отправилась к Терезе, Габриэля прорвало:

– Как мило со стороны принцессы! Снизошла! Как благородно – согласилась общаться с простолюдинами! Вот что я вам скажу, Норрис. Милли Берт стоит десятка таких задавак, как Изабелла Чартерис. Да кто она такая, в конце-то концов?

Разумеется, сущность Изабеллы была совершенно очевидна. Однако Габриэля понесло, он уже не мог остановиться:

– Бедна как церковная крыса, живет в своих дурацких развалинах и воображает себя лучше других! Целыми днями ничего не делает, только бьет баклуши и надеется, что прекрасный принц явится и женится на ней. Она никогда его не видела, он совершенно ее не волнует, но она полна желания выйти за него замуж. Да уж. Тошнит меня от таких девиц! Тьфу! Изнеженные болонки, вот кто они такие. Знаете, кем она хочет стать, а? Леди Сент-Лу! Ну какой сегодня прок быть леди Сент-Лу? Все титулы остались в прошлом, век их давно прошел. Сейчас это просто смешно, номер для мюзик-холла…

– Знаете что, майор, вы точно очутились не на той стороне, – заметил я. – Вам бы вместо Уилбрэма выступать – вышло бы просто здорово. Почему бы вам с ним не поменяться местами?

Смерив меня недобрым взглядом, Габриэль продолжал:

– И рядом с такой девицей – Милли Берт, всего-навсего жена ветеринара, который ведь даже не врач! До такой, как Милли, можно снизойти на политических обедах, но ее не приглашают к чаю в замок, о нет! Для совместных чаепитий в замке она недостаточно хороша! Говорю вам, за Милли Берт я бы отдал полдюжины таких надутых задавак, как мисс Изабелла Чартерис!

Я решительно закрыл глаза:

– Уходите, Габриэль! Мне все равно, что вы там говорите, но не забывайте, что я очень тяжело болен и настаиваю на том, чтобы меня оставили в покое. Сегодня вы меня особенно утомили.

Глава 15

У каждого находилось что сказать по поводу Джона Габриэля и Милли Берт, и рано или поздно все доводили свои мнения до моего сведения. В муках приготовлений к турниру по висту моя комната стала чем-то вроде артистического фойе, где все желающие могли подкрепить силы чашкой чаю или рюмкой хереса. Разумеется, Тереза могла их выставить, однако ей такое и в голову не приходило, чему, откровенно говоря, я был очень рад, так как неожиданно для самого себя заинтересовался, до чего могут довести быстро распространяющиеся слухи, злоба и зависть.

Я был уверен: между Милли Берт и Джоном Габриэлем не существует ничего, что могло бы вызвать подозрения. С его стороны – дружеские чувства и жалость, с ее – обожествление героя войны. И тем не менее я вынужден был признать: в настоящем положении были скрыты те возможности, которые предугадывали недоброжелатели. Милли Берт волей-неволей уже была более чем наполовину влюблена в Габриэля. А он, надо признать, отличался чувственностью. В любой момент с его стороны рыцарское ухаживание могло перерасти в страсть.

Я думал: если бы не выборы, их дружба давно бы уже переросла в роман. Как я подозревал, Габриэлю было просто необходимо, чтобы его любили и при этом восхищались им. Пока он мог о ком-то заботиться и кого-то защищать, темные силы, владевшие его подсознанием, дремали. А Милли Берт как раз и являлась такой женщиной, которую следовало лелеять и защищать.

«Какой у них мог бы прекрасный выйти роман, – цинично размышлял я. – Любовная интрижка, основанная скорее не на вожделении и похоти, а на любви, жалости, доброте и признательности. И тем не менее их связь все же оставалась бы всего лишь интригой, и именно в качестве таковой, причем без смягчающих обстоятельств, и рассматривалась бы большей частью электората Сент-Лу. Пожалуй, большинство местных жителей подали бы свои голоса в пользу безупречного семьянина Уилбрэма или вообще воздержались бы от голосования. Справедливо или несправедливо, но в настоящих выборах Габриэль участвовал как бы на своей собственной стороне, и голоса, поданные за него, были бы поданы именно за Джона Габриэля, а не за Уинстона Черчилля! И майор шел по тонкому льду».

– Знаю, что мне не следовало даже упоминать о таком, – задыхаясь, проговорила леди Трессильян. Она запыхалась от быстрой ходьбы. Расстегнув серую фланелевую куртку, она с наслаждением, мелкими глотками пила чай из чашки рокингемского фарфора, принадлежавшей еще покойной мисс Эми Треджеллис. Конспиративно понизив голос, она добавила: – И все же интересно, говорил ли вам уже кто-нибудь о… ну, о миссис Берт и нашем кандидате? – И она посмотрела на меня глазами, напоминавшими глаза расстроенного спаниеля.

– Боюсь, – ответил я, – что все люди любят поговорить.

Леди Трессильян очень обеспокоилась.

– Господи, – проговорила она, – лучше бы они молчали! Понимаете, она очень славная, на самом деле очень славная. Совершенно не того сорта, что… я хочу сказать, она абсолютно порядочная женщина. Разумеется, если бы между ними на самом деле что-то было, уж они бы вели себя так, чтобы ни одна живая душа не узнала об их отношениях! Именно потому, что их отношения во всех смыслах безупречны, они и… не беспокоились…

Тут в комнату решительно вторглась миссис Бигэм Чартерис. Она была преисполнена благородного негодования. Поводом на этот раз стала лошадь.

– Возмутительная беспечность! – воскликнула она. – Этому Берту абсолютно нельзя доверять. Пьет все больше и больше, и теперь его пьянство уже сказывается на качестве его работы! Разумеется, я и раньше знала, что собак ему доверять нельзя, но с лошадьми и коровами он справлялся вполне удовлетворительно – все фермеры постоянно к нему обращались, – но недавно мне сказали: из-за его халатности у Полнити корова сдохла при отеле. А теперь еще вот кобыла у Бентли! Если Берт не будет осторожным, то он плохо кончит.

– Мы с капитаном Норрисом как раз обсуждали миссис Берт, – сказала леди Трессильян. – Я спрашивала, известно ли ему что-нибудь…

– Все чушь, – отрезала миссис Бигэм Чартерис, – но такие сплетни прилипчивы. Теперь все говорят: вот, оказывается, почему Берт пьет! Какая ерунда. Он напивался и бил жену задолго до того, как майор Габриэль вообще появился в наших краях… Однако с этим надо что-то делать. Кто-то должен поговорить с майором.

– По-моему, Карслейк уже намекнул ему, – сказал я.

– Карслейку недостает такта, – заметила миссис Бигэм Чартерис. – Наверное, Габриэль просто с цепи сорвался после беседы с Карслейком?

– Да, – подтвердил я. – Так и было.

– Габриэль просто глупец, – заявила миссис Бигэм Чартерис. – Его мягкосердечность не доведет его до добра. Хм… по-моему, лучше будет, если кто-то побеседует с ней. Намекнет, что лучше не мозолить никому глаза до выборов. Милли, скорее всего, и понятия не имеет, какие о них ходят слухи. – Она повернулась к своей золовке: – Ты должна поговорить с ней, Агнес!

Леди Трессильян побагровела от смущения и жалко заблеяла:

– Мод, но я же не знаю, что ей сказать! Нет-нет, я уверена, что не смогу…

– Но не дожидаться же, пока ей скажет миссис Карслейк! Она не женщина, а гадюка!

– Правильно! Правильно! – воскликнул я с чувством.

– И я сильно подозреваю, что именно она распускает гнусные сплетни, – продолжала миссис Бигэм Чартерис.

– Ну что ты, Мод! Не станет она своими руками топить нашего кандидата!

– Агнес, – мрачно проговорила ее невестка, – пожила бы ты с мое в полку, еще не того бы насмотрелась! Злоба и недоброжелательность у иных женщин перевешивали все, даже шансы на повышение мужа. Понимаешь? Все! Кстати, мне кажется, – добавила она, – миссис Карслейк сама охотно пофлиртовала бы с Габриэлем!

– Мод, что ты!

– Спроси-ка капитана Норриса. Он всегда здесь, а ведь верно подмечено, что окружающим всегда виднее.

Обе дамы устремили свои взоры на меня.

– Разумеется, я не считаю… – начал было я, но потом передумал. – По-моему, вы правы, – заявил я миссис Бигэм Чартерис.

Внезапно я оценил значение некоторых намеков и взглядов миссис Карслейк, которым раньше не склонен был придавать значения. Каким бы невероятным это ни казалось, я решил: возможно, миссис Карслейк не только не предпринимала никаких шагов, чтобы заткнуть рты сплетникам, скорее всего, она сама втихомолку способствовала распространению слухов. Мне показалось, что я вляпался в какую-то мерзость.

Неожиданно миссис Бигэм Чартерис заявила:

– Если кто и сможет убедить Милли Берт, так это капитан Норрис. Кроме него, некому.

– Нет! – воскликнул я.

– Вы ей симпатичны, кроме того, у вас, как у инвалида, более выгодное положение.

– Я с тобой согласна! – Леди Трессильян испытала облегчение от того, что неприятное поручение придется выполнять.

– Нет! – выразительно повторил я, но миссис Бигэм Чартерис уже вскочила с места:

– Она сейчас украшает амбар. Сейчас пришлю ее сюда – скажу, чтобы она отдохнула и выпила чаю.

– Я не собираюсь вести с ней никаких бесед, – протестовал я.

– Да нет же, вы с ней поговорите. – Миссис Бигэм Чартерис была непреклонна. Не зря же она столько лет была полковничьей женой. – Мы все должны приложить усилия к тому, чтобы поганые социалисты не прошли в парламент!

– Ну пожалуйста. – Леди Трессильян умоляюще посмотрела на меня. – Ради мистера Черчилля! После всего, что он сделал для страны!

– Теперь, когда он выиграл для нас войну, – сказал я, – ему самое время засесть за мемуары и написать историю Второй мировой – он один из лучших писателей нашего времени – и немного отдохнуть, пока лейбористы будут плохо управлять страной.

Миссис Бигэм Чартерис к тому времени уже ушла. Я продолжал говорить, обращаясь к леди Трессильян:

– Черчилль заслужил отдых…

– Только представьте, до чего доведут нас лейбористы! – ужаснулась леди Трессильян.

– Кто угодно способен довести нас до чего угодно, – возразил я. – После войны по-другому и невозможно. Не думаете же вы на самом деле, что управлять страной легко! Как бы там ни было, – я заторопился, так как снаружи до нас донеслись шаги и голоса, – очевидно, вы лучше подойдете для беседы с Милли Берт. Все-таки лучше, когда о таких вещах женщине намекает другая женщина.

Однако леди Трессильян покачала головой.

– Нет, – сказала она, – совсем не лучше. Мод правда – именно вам следует с ней поговорить. Я уверена, она поймет.

Местоимение «она», как я понял, относилось к Милли Берт. Лично у меня возникли серьезные сомнения в том, что она окажется столь понятливой.

Милли Берт вошла в комнату в сопровождении миссис Бигэм Чартерис, словно торговый корабль, идущий под конвоем эскадронного миноносца.

– Вот мы и пришли! – весело воскликнула миссис Бигэм Чартерис. – Налейте себе чашечку чаю, дорогая, садитесь и развлекайте капитана Норриса. Агнес, ты мне нужна. Куда ты дела призы?

И две дамы выплыли из комнаты. Милли Берт налила себе чаю и подошла ко мне.

– Ничего не случилось? – спросила она слегка встревоженно.

Не начни она первой, я, скорее всего, уклонился бы от навязываемой мне роли. Но, затеяв разговор, она облегчила мне задачу.

– Милли, вы очень славная. Вы хоть понимаете, что большинство людей славными и милыми не назовешь? – спросил я.

– Капитан Норрис, что вы имеете в виду?

Я решился:

– Известно ли вам, что в городе сплетничают о вас и майоре Габриэле?

– Обо мне и майоре Габриэле? – Она широко раскрыла глаза от удивления, и лицо ее начало медленно заливаться краской от подбородка до самых корней волос. От смущения я отвел глаза в сторону. – Значит, не только Джим, но и посторонние люди тоже говорят… они, значит, думают, что…

– Во время предвыборной кампании, – объяснял я, сам себя ненавидя, – кандидату на место в парламенте следует быть особенно осторожным. Как говорил апостол Павел, такой человек должен избегать даже дурных мыслей… Понимаете? Достаточно какой-нибудь невинной мелочи, вроде того, что он пил с вами кофе, случайно встретил вас на улице и помог донести сумку и так далее, чтобы его действия немедленно заметили и по-своему истолковали.

В ее широко раскрытых карих глазах застыл испуг.

– Но вы-то, вы-то, надеюсь, верите, что между нами ничего не было, он и словом не обмолвился ни о чем таком? Он просто был очень-очень добр ко мне, вот и все! Правда, это все!

– Разумеется, я вам верю. Но кандидату на место в парламенте нельзя позволить себе быть даже добрым! Такова чистота и непорочность наших политических идеалов, – добавил я с горечью.

– Я ничем не хочу повредить ему, – сказала Милли. – Ни за что на свете.

– Не сомневаюсь.

Она бросила на меня умоляющий взгляд:

– Что мне делать, чтобы… чтобы все исправить?

– Я бы посоветовал вам… как бы это сказать… держаться от него подальше до конца выборов. Постарайтесь, чтобы вас не видели вместе в общественных местах.

Она быстро кивнула:

– Да, конечно! Как я вам признательна за то, что вы открыли мне глаза. Капитан Норрис, мне самой бы и в голову не пришло… Я… Он был так добр ко мне…

Она уже встала, и все бы окончилось ко всеобщему удовлетворению, если бы в тот момент на террасу не вышел Джон Габриэль собственной персоной.

– Здравствуйте! – воскликнул он. – Что тут у вас происходит? А я только с митинга, говорил и говорил, пока в горле не пересохло. Херес есть? Мне еще предстоит навестить солдатских матерей – нельзя же, чтобы от меня разило виски!

– Мне пора, – заторопилась Милли. – До свидания, капитан Норрис. До свидания, майор Габриэль.

– Подождите секунду, – сказал он. – Я провожу вас до дому.

– Нет-нет, спасибо… Я тороплюсь.

– Ладно. Придется пожертвовать хересом…

– Ну пожалуйста, не надо! – Она страшно смутилась и покраснела. – Я не хочу, чтобы вы меня провожали. Мне… хочется побыть одной.

И она почти выбежала прочь. Габриэль круто повернулся ко мне:

– Кто это так ее напугал? Вы?

– Да, – признал я.

– Какого дьявола вы лезете в мои дела?

– На ваши дела мне наплевать. Другое дело – партия консерваторов.

– А, значит, вас волнуют дела партии консерваторов?

– По здравом размышлении – нет.

– Тогда зачем суете нос куда вас не просят?

– Если хотите знать, затем, что маленькая миссис Берт мне очень симпатична. И если потом ей намекнут, будто вы проиграли выборы из-за дружбы с ней, она будет очень переживать.

– Я не проиграю выборы из-за дружбы с ней!

– Вы очень близки к тому, чтобы проиграть, Габриэль. Вы недооцениваете силы похотливого воображения.

Он кивнул:

– Кто надоумил вас поговорить с ней?

– Миссис Бигэм Чартерис и леди Трессильян.

– Вот старые ведьмы! А леди Сент-Лу?

– Нет, она ни при чем.

– Если бы я узнал, что за всем стоит именно она, – Габриэль помрачнел, – я бы сбежал с Милли Берт на все выходные, и плевать мне на них всех!

– Достойное завершение славной кампании, – улыбнулся я. – А мне-то казалось, вы хотите пройти в парламент!

Вдруг он широко ухмыльнулся, и к нему вернулось хорошее расположение духа.

– Не сомневайтесь, – сказал он. – Я пройду!

Глава 16

Тот вечер выдался прекрасным – стояла самая чудесная погода за все лето. Люди стекались к Длинному амбару. Помимо собственно турнира по висту, намечался костюмированный бал и танцы.

Тереза подвезла меня поближе к сцене, чтобы мне было лучше видно. Казалось, все были очень оживлены. Габриэль был в прекрасной форме. Он сыпал занимательными историями, смешавшись с толпой, умело пикировался и отвечал на вопросы. Он казался бодрым и уверенным в себе. Особое внимание он уделял дамам – он держался с ними преувеличенно любезно. По-моему, весьма ловкий ход с его стороны. Он словно заразил всех своим хорошим настроением, и вечер пошел как по маслу.

Леди Сент-Лу, сухопарая и внушительная, придавала вечеру особый шик. Неожиданно для себя я обнаружил: ее и любили, и боялись. Она, не смущаясь, говорила то, что считала нужным, но, с другой стороны, ее доброта, хотя она и не носила показной характер, была всем очевидна; кроме того, она принимала горячее участие в судьбе Сент-Лу.

Обитательниц замка в городе очень уважали. Когда в начале войны офицер, отвечающий за размещение эвакуированных, рвал на голове волосы от отчаяния, что ему некуда расселить бежавших из Лондона людей, леди Сент-Лу прислала ему записку, в которой сурово интересовалась, почему к ней не направили беженцев.

В ответ на сбивчивые объяснения мистера Пенгелли – дескать, он боялся ей помешать, ведь некоторые детишки весьма недисциплинированны – она возразила:

– Но мы также должны внести свою лепту. Мы легко сможем разместить у себя пятерых детей школьного возраста или двух матерей с детьми – по вашему выбору.

Идея поселить в замке матерей с детьми оказалась неудачной. Двух жительниц Лондона до смерти пугали длинные каменные переходы замка с их эхом, и они, дрожа, шептались:

– Должно быть, здесь полным-полно привидений!

Когда на море штормило и сила ветра составляла более семи баллов, они никак не могли согреться и сбивались в кучку, стуча зубами от холода. После теплых, отапливаемых лондонских квартир, после обилия людей в столице жизнь в замке казалась им кошмаром. Вскоре они отбыли. Их заменили детьми школьного возраста, для которых жизнь в замке стала просто захватывающим приключением. Они лазили по развалинам, жадно разыскивая якобы существующий подземный ход, и без устали бегали по длинным коридорам. Они охотно позволяли леди Трессильян себя опекать. Они побаивались, но в то же время уважали леди Сент-Лу. Миссис Бигэм Чартерис приучала их не бояться собак и лошадей. Дети также были в прекрасных отношениях со старой кухаркой, которая пекла им шафранные булочки.

Позднее леди Сент-Лу дважды заявляла квартирмейстеру протест. Некоторых детей разместили на отдаленных фермах, хозяева которых, по ее словам, были не из тех, кому можно доверять. Она настаивала на расследовании. Выяснилось, что в одном случае детей плохо кормили. В другом месте кормили удовлетворительно, однако дети были грязными и неухоженными.

Благодаря этому уважение к пожилой леди только возросло. «Уж в замке-то не потерпят никакой несправедливости», – говорили люди.

Леди Сент-Лу не задержалась на турнире надолго. Вкоре она отбыла домой вместе с сестрой и невесткой. Изабелла осталась, дабы помочь Терезе, миссис Карслейк и другим дамам.

Я сам присутствовал на турнире около двадцати минут, после чего Роберт отвез меня к дому. На террасе я остановил его. Вечер был теплый, а луна светила просто ослепительно.

– Я побуду здесь, – сказал я.

– Ладно. Хочешь плед или еще что-нибудь?

– Нет, сейчас достаточно тепло.

Роберт кивнул и направился обратно в Длинный амбар – на него были возложены кое-какие обязанности.

Я курил, наслаждаясь прекрасным вечером, и разглядывал замок, подсвеченный лунным светом. На фоне моря он больше, чем когда-либо, казался театральной декорацией. Со стороны амбара до меня доносились звуки музыки и голоса. В доме позади меня было темно; все окна, кроме одного, были закрыты ставнями…

Казалось, будто от замка к «Полнорт-Хаус» протянулась лунная дорожка.

«И вот, – воображал я, – на лунной дорожке появляется фигура в сверкающих доспехах – это возвращается домой юный лорд Сент-Лу…» Какая жалость, что современная походная форма не так живописна, как кольчуга.

Голоса и шум, доносившиеся со стороны амбара, вступали в противоречие с шумами летней ночи, шорохами и скрипами, стуком коготков мелких зверюшек, шелестом листвы, отдаленным уханьем совы…

Внезапно я ощутил неясное томление. Я сказал Терезе правду – я снова начинал жить. Прошлое превратилось в отдаленную яркую точку, стало сном. За моей спиной пролегла пропасть, заполненная мраком, болью и забвением, от которого я только теперь заново пробуждался к жизни. К прежней жизни я вернуться не мог – пропасть была слишком глубока. Мне предстояло начать совершенно новую жизнь. Какой она будет? Чем я ее наполню? Кто такой этот новый Хью Норрис? Такие вопросы занимали меня в тот вечер.

От входа в Длинный амбар отделилась какая-то высокая фигура в белом. Немного постояв на месте, она двинулась по направлению ко мне. В тот же миг я узнал Изабеллу. Подойдя, она уселась на скамью. Теперь гармония ночи стала полной.

Довольно долго мы сидели молча. Я был очень счастлив и боялся все испортить, нарушив молчание. Даже думать ни о чем не хотелось.

Чары разрушились, только когда со стороны моря подул легкий ветерок и Изабелла подняла руку, чтобы поправить растрепавшиеся волосы. Я повернулся к ней. Она, как до того я, любовалась лунной дорожкой, пролегшей от замка к нашему дому.

– Наверное, сегодня приедет Руперт, – сказал я.

– Наверное… – ответила она, слегка запнувшись, – наверное…

– А я как раз представлял себе его прибытие – в кольчуге и верхом на коне. Но на самом деле, скорее всего, на нем будут полевая военная форма и берет.

– Скорее бы он приехал, – сказала Изабелла. – Скорее бы!

Она говорила нетерпеливо, почти страдальчески. Я не знал, что у нее на уме, но ее слова странно встревожили меня.

– Не стоит слишком настраиваться на его приезд, – предупредил я. – Как правило, все оказывается совсем не так, как представлялось.

– А по-моему, иногда все бывает именно так.

– Ждешь чего-то, – продолжал я, – и оно не сбывается…

Изабелла повторила:

– Скорее, ох скорее бы приехал Руперт!

Теперь в ее голосе явственно слышалось нетерпение.

Я непременно расспросил бы ее поподробнее, но в тот момент из Длинного амбара вышел Джон Габриэль и присоединился к нам. Обращаясь ко мне, он сказал:

– Миссис Норрис поручила узнать, не нужно ли вам что-нибудь. Например, не хотите ли выпить?

– Нет, благодарю.

– Точно?

– Абсолютно точно.

На Изабеллу он, казалось, не обращал никакого внимания.

– Сами налейте себе рюмочку, – предложил я ему.

– Нет, спасибо. Одной я не ограничусь. – Помолчав, он сказал: – Чудесная ночь. «В такую ночь Лоренцо молодой…» и так далее, и тому подобное…

Мы молчали. От Длинного амбара до нас слабо доносились звуки музыки. Габриэль повернулся к Изабелле:

– Мисс Чартерис, не хотите потанцевать?

– Спасибо, хочу, – вежливо ответила Изабелла и встала. – Очень хочу.

И они удалились – молча и довольно чопорно.

Я вспомнил о Дженнифер. Интересно, где она сейчас, чем занимается? Счастлива ли она? Нашла ли, как говорится, другого? Я надеялся, что нашла. Очень надеялся.

Думая о Дженнифер, я не чувствовал настоящей боли, потому что той Дженнифер, которую я когда-то знал, на самом деле не было. Я создал, придумал ее для собственного удовольствия. Настоящая Дженнифер меня больше не волновала, ибо между ею и мной стояла фигура того Хью Норриса, который ее любил.

Я смутно припомнил раннее детство. Я неуверенно и осторожно спускаюсь по большой лестнице. Словно эхо собственного голоса доносится до меня из прошлого. Я важно говорю себе: «Вот Хью. Он спускается по лестнице…» Становясь старше, ребенок приучается говорить о себе в первом лице «я». Но где-то в глубине души он по-прежнему думает о себе не в первом лице, а в третьем, как бы со стороны. Он видит себя, изображенного на ряде картинок. И я сейчас уподобился ребенку. Вот я вижу Хью, который утешает Дженнифер. Вот Хью, ставший для Дженнифер всем на свете. Хью, который собирается сделать Дженнифер счастливой, вознаградить ее за все пережитые невзгоды…

Внезапно я понял: она очень похожа на Милли Берт. Милли Берт решила выйти замуж за Джима, чтобы сделать его счастливым, излечить от пьянства, но при этом она понятия не имела о том, каков ее Джим на самом деле.

Я попробовал свой метод на Джоне Габриэле. Вот Джон. Он жалеет молодую женщину, утешает ее, подбадривает, помогает ей.

Потом я переключился на Терезу. Вот Тереза. Она выходит замуж за Роберта…

Нет, с Терезой этот номер не пройдет! Тереза совершенно взрослая – она давно научилась говорить о себе «я».

Из амбара вышли двое. Они не пошли ко мне, а, напротив, повернули в противоположную сторону и стали спускаться по направлению к нижней террасе и парку.

Я продолжил свои эксперименты. Вот леди Трессильян, которой кажется, будто ей удастся вернуть мне интерес к жизни. Вот миссис Бигэм Чартерис, воображающая, будто только она знает «как надо». Ей все еще чудится, будто она – образцовая жена полкового командира. А почему бы и нет? Жизнь тяжела, и все имеют право мечтать.

Интересно, а Дженнифер мечтала о чем-нибудь? Что она представляла собой на самом деле? Пытался ли я разобраться в ней? Разве не видел я в ней лишь то, что сам придумал, что хотел видеть, – верную, несчастную, удивительную Дженнифер?

А на самом деле? Не такая уж она была удивительная. Несчастная? Да! Определенно и решительно несчастная… Я вспомнил ее раскаяние и самозабвенные угрызения совести, которым она предавалась, сидя у моей постели. Она обвиняла во всем себя. Ну и что все ее обвинения значат в конце концов? Да ничего. Вот Дженнифер. Она представляет себя в трагической роли…

Дженнифер непременно должна была нести ответственность за все, что случилось. Вот Дженнифер, несчастная, у которой ничего не получается и которая берет вину за все неприятности и невзгоды на себя. Возможно, Милли Берт делала бы на ее месте то же самое… Вспомнив о Милли, я переключился с теории на реальность. Сегодня Милли на вечер не пришла. Наверное, она поступила мудро. А может, она сейчас утешает себя примерно так, как я себе представляю?

Внезапно я вздрогнул, словно от толчка. Должно быть, я ненадолго задремал. А тем временем похолодало…

Я услышал шаги. Кто-то поднимался с нижней террасы. Джон Габриэль! Когда он приблизился, я заметил, что походка у него нетвердая. «Должно быть, пьян», – решил я.

Когда он подошел ко мне поближе, мое удивление возросло. Он выглядел как пьяный, он говорил заплетающимся голосом, глотая отдельные слова. Однако если он и был пьян, то не от алкоголя.

Он рассмеялся бессмысленным, пьяным смехом.

– Вот так девочка! – пробормотал он. – Ну и девочка! Говорил я вам, что она ничем не отличается от других девчонок. Может, голова у нее и витает в облаках, но уж ногами она крепко стоит на земле!

– О ком вы говорите, Габриэль? – резко спросил я. – Вы что, пьяны?

Он снова захохотал:

– Вот это номер! Нет, я не пьян. Есть вещи и поинтереснее, чем спиртные напитки. Вот так гордячка! Слишком благородная, чтобы общаться с простолюдинами, с быдлом! Я показал ей ее место! Опустил ее с заоблачных высот и показал… показал, из чего она сделана, – из такой же глины, как и прочие… Я уже говорил вам, что она не святая – с такими-то губами… Она такая же, как и все. Как все мы… Возьмите любую женщину – все они одинаковы… все как одна!

Я рассвирепел:

– Послушайте, Габриэль, да чем вы там занимались?

Он снова загоготал:

– Наслаждался жизнью, старина! Вот чем я занимался. Наслаждался жизнью на свой лад – и, доложу я вам, я здорово провел время!

– Если вы хоть чем-нибудь оскорбили эту девушку…

– Девушку? Она настоящая женщина, в полном смысле этого слова, зрелая женщина. Она прекрасно знает, что делает, – по крайней мере, должна знать. О да! Можете мне поверить!

Он снова расхохотался. Эхо его мерзкого хохота преследовало меня потом долгие годы. Много лет у меня в ушах стояло его грубое, низменное гоготание. В тот момент я его ненавидел и продолжал ненавидеть впоследствии.

Кроме того, я полностью осознавал собственное бессилие – бессилие и неподвижность. Он в полной мере дал мне почувствовать мою беспомощность, смерив меня быстрым презрительным взглядом. Да, гнуснее, чем он вел себя в ту ночь, и вообразить нельзя…

Снова расхохотавшись, он нетвердой походкой удалился в сторону амбара. Я глядел ему вслед в бессильной ярости… Горькая пилюля моего беспомощного, инвалидного состояния вновь напомнила о себе… Вдруг я снова услышал чьи-то шаги. Кто-то поднимался на террасу. На сей раз шаги были быстрые и легкие…

Выбежав на террасу, Изабелла подошла ко мне и уселась рядом.

Движения ее, как всегда, были лишены суеты. Она сидела молча, как раньше. Но я видел: в ее состоянии произошла перемена. Ничем не выдавая себя внешне, она словно искала утешения. Что-то внутри нее стронулось с места и пробудилось к жизни. Я ясно почувствовал: ей сейчас нелегко. Но я не знал, даже гадать не мог, что происходит у нее в голове. Может, ей и самой это было непонятно.

– Изабелла, дорогая, – спросил я довольно бессвязно, – у вас все хорошо?

Не знаю, что я имел в виду.

Она ответила не сразу:

– Не знаю…

Спустя несколько минут ее ручка скользнула в мою. С ее стороны это был очаровательный знак доверия… Я никогда его не забуду. Мы сидели молча. Мы просидели в таком положении почти час. Затем из Длинного амбара начали выходить люди; к нам подходили женщины, болтали, поздравляли друг друга с тем, как хорошо все прошло… Одна из них подвезла Изабеллу домой на машине.

Все происходящее казалось мне чем-то нереальным, как во сне.

Глава 17

Я полагал, что на следующий день Габриэль предпочтет держаться от меня подальше, однако его поведение всегда было непредсказуемым. Еще не было одиннадцати, а он уже ввалился ко мне в комнату.

– Так и знал, что застану вас в одиночестве. Ну и дурака же я свалял вчера ночью!

– Можно и так сказать. Я бы употребил более сильное выражение. Вы, майор, просто свинья.

– Что она сказала?

– Ничего.

– Она что, обиделась? Разозлилась? Черт побери, должна же она была сказать хоть что-то! Она почти час сидела рядом с вами!

– Она вообще ничего не сказала, – повторил я.

– Как я жалею, что… – Внезапно он забеспокоился. – Послушайте, надеюсь, вы не думаете, что я ее совратил? Ничего подобного не было! Господи, разумеется, нет! Я только… ну, скажем, немного поиграл с ней в любовь, вот и все. Лунный свет, хорошенькая девушка – такое, наверное, с каждым может случиться!

Я не ответил, но Габриэлю ответ был и не нужен.

– Вы правы, мне особенно нечем гордиться. Но она довела меня… Всякий раз, как я ее вижу, она доводит меня до белого каления. На вид такая святоша, что до нее и дотронуться-то страшно! Вот почему вчера я стал ее целовать – и, скажу вам честно, удовольствия мне это не доставило… Согласен, я поступил как скотина, но ведь она отвечала мне, Норрис!.. Так что она ничем не отличается от других девчонок, которых можно подцепить в субботу вечером после танцев! Наверное, теперь она меня ненавидит. Я всю ночь глаз не сомкнул…

Он беспокойно заходил взад и вперед по комнате, затем спросил:

– Она правда ничего не говорила? Вообще ничего? Ни слова?

– Я уже говорил вам два раза, – ответил я холодно.

Он обхватил голову руками. Наверное, такой жест мог показаться смешным, однако у него он был исполнен подлинного трагизма.

– Я не понимаю, о чем она думает, – глухо проговорил он. – Я вообще ничего о ней не знаю. До нее невозможно достучаться! Как та проклятая фреска в Пизе. Праведница сидит в раю под деревом и улыбается… Я просто должен был спустить ее с небес на землю! Понимаете, должен! Не мог я больше выносить ее превосходства – говорю вам, она довела меня! Я хотел ее унизить, устыдить, показать, что она ничем не отличается от других. Хотел, чтобы она попала в ад вместе со мной…

– Ради бога, Габриэль, заткнитесь, – зло прервал его я. – У вас совесть есть?

– Нет. И у вас бы не было, если бы вы испытывали такие же муки, как я. День за днем, неделя за неделей… Хоть бы никогда ее не видеть, не знать, забыть! Хотел бы я забыть о ее существовании!

– Я и понятия не имел…

Он не дал мне договорить:

– Да уж, вы-то точно понятия не имели! Да вы дальше своего носа ничего не замечаете! Большего эгоиста, чем вы, я в жизни не встречал – сидите и упиваетесь своими переживаниями! Разве вы не видите, в каком я состоянии? Еще немного, и мне будет наплевать, пройду я в парламент или нет!

– Страна от этого только выиграет, – заметил я.

– Ужас в том, – мрачно продолжал Габриэль, – что я ухитрился так запутаться…

Я ничего не ответил. Я столько натерпелся, когда он был, так сказать, на коне и хвастал без умолку, что теперь, при виде его поверженного состояния, испытывал даже нечто вроде удовлетворения.

Мое молчание его раздражало. Я ликовал. Мне и хотелось его позлить.

– Норрис, неужели вам не ясно, какой у вас сейчас самодовольный вид? Сидит этаким пуританином… Да что я, по-вашему, должен был сделать, а? Извиниться перед ней? Извините, мол, мисс, я забылся и потерял голову?

– Я-то тут при чем? Вам лучше знать – у вас ведь такой богатый опыт общения с женщинами!

– Мне никогда прежде не доводилось иметь дело с подобной девушкой. Как по-вашему, что она чувствует? Она шокирована? Ей неприятно? Может, она думает, что я – подлая скотина?

Я снова испытал некоторое удовольствие, говоря ему правду. Я не знал, что думает или чувствует Изабелла.

– Но по-моему, – добавил я, выглянув в окно, – она сама сейчас сможет вам все объяснить.

Габриэль густо покраснел и посмотрел в окно каким-то затравленным взглядом. Он встал у камина в ужасно неудобной позе: широко расставил ноги и выпятил подбородок. Застенчивый, пристыженный, виноватый вид очень ему не шел. Его неловкость и смущение веселили меня.

– Если она посмотрит на меня так, словно я – дохлая мышь, которую кошка притащила в дом… – Он не окончил фразы.

Однако Изабелла вовсе и не смотрела на Габриэля. Она вежливо поздоровалась – сначала со мной, потом с ним. В ее обращении с нами не чувствовалось никакой разницы. Она была, как всегда, серьезна и безукоризненно вежлива и выглядела так же скромно и неприступно, как обычно. Она принесла записку Терезе. Узнав, что Тереза в соседней комнате, у Карслейков, она вышла, одарив нас на прощание легкой, милой улыбкой.

Как только за ней закрылась дверь, майор разразился проклятиями. Он ругал ее последними словами. Я попытался было его остановить, но моя попытка успеха не имела. Он злобно заорал на меня:

– Не лезьте, Норрис! Вас это не касается! Богом клянусь, я разделаюсь с высокомерной стервой, чего бы мне это ни стоило!

С этими словами он пулей вылетел из моей комнаты, так хлопнув дверью, что весь «Полнорт-Хаус» содрогнулся.

Я не хотел пропустить Изабеллу, когда она вернется от Карслейков, поэтому позвонил в колокольчик и попросил, чтобы меня выкатили на террасу.

Ждать пришлось недолго. Вскоре она вышла и направилась ко мне. С присущей ей естественностью она подошла прямо к каменной скамье и села. Изабелла не сказала ни слова, свои красивые руки с длинными, тонкими пальцами она, как всегда, сложила на коленях.

Обычно меня вполне устраивало такое положение, но в тот день этого было явно недостаточно. Меня терзали смутные сомнения. Что происходит в этой красивой, благородной головке? Я видел, в каком состоянии находился Габриэль, но не имел ни малейшего понятия о том, какой след оставили вчерашние события в душе Изабеллы. Надо сказать, с Изабеллой было трудно иметь дело – приходилось говорить прямо, облекая свои мысли в самые простые слова. С ней необходимо было быть честным и прямым, так как лицемерные фразы не вызывали с ее стороны ничего, кроме искреннего удивления.

– Изабелла, все хорошо?

Она устремила на меня спокойный, вопросительный взгляд.

Я объяснил:

– Габриэль сегодня сам не свой. По-моему, он хочет извиниться перед вами за то, что произошло вчера ночью.

– За что ему извиняться? – не поняла она.

– Ну… – я не нашел что сказать, – он считает, что вел себя не так, как следовало…

– А, понятно, – задумчиво протянула она.

Я не заметил в ее поведении ни тени замешательства. Любопытство толкало меня на дальнейшие расспросы, хотя я прекрасно осознавал, что лезу не в свое дело.

– А вы-то… разве вы не считаете, что он вел себя неподобающим образом?

– Не знаю… Просто не знаю… – Помолчав некоторое время, она извиняющимся тоном добавила: – Понимаете, у меня просто нет времени на обдумывание подобных вещей.

– Он вас обидел? Испугал? Удивил?

Любопытство снедало меня.

Казалось, некоторое время она обдумывала мои вопросы. Затем все с тем же отрешенным видом ответила:

– Н-нет… А что? Мне следовало обидеться или испугаться?

Тут мы с ней поменялись ролями, ибо что тут ответишь? Что должна чувствовать нормальная девушка, впервые столкнувшись с… нет, не с любовью, не с нежностью, но со вспышкой страсти со стороны легковозбудимого мужчины?

Мне всегда казалось, будто Изабеллу окружает некая аура девственности. Может, я ошибался? Я вспомнил: Габриэль при мне дважды упоминал о ее губах. Я бросил взгляд на ее губы. Нижняя губа довольно полная… Помадой она не пользуется – губы свежие, розовые… Да, чувственные, страстные губы.

Габриэль пробудил в ней ответное чувство. Но какова его природа? Страсть? Инстинкт? Разум?

Затем Изабелла задала мне вопрос. Она просто спросила, нравится ли мне майор.

Иногда бывало довольно сложно разобраться в своих чувствах по отношению к нему. Но только не в тот день! В тот день я нисколько не колебался, ответив:

– Нет.

– Вот и мистеру Карслейку он тоже не нравится, – задумчиво заметила Изабелла.

От такого сравнения меня покоробило.

– А вам он нравится? – спросил я в свою очередь.

Довольно долго она не отвечала, а когда наконец ответила, я понял: она сама изумлена своей реакцией.

– Я его не знаю… Я ничего не знаю о нем… Ужасно, что даже нельзя ни с кем поговорить…

Мне нелегко было ее понять. Когда мне раньше нравилась какая-нибудь женщина, меня подкупало именно взаимопонимание. Я считал, возможно ошибаясь притом, что между нами возникло особое чувство симпатии… Обнаруживалось, что нам нравилось одно и то же, одно и то же мы не любили, мы обсуждали книги, пьесы, вопросы морали, симпатии и антипатии.

С такого вот чувства товарищества, общности взглядов и интересов обычно и начинались отношения, в которых часто дружбы и товарищества не было вовсе – одно закамуфлированное влечение.

Если верить Терезе, Габриэль должен был нравиться женщинам. Возможно, Изабелла тоже нашла его симпатичным, но, если и так, в нем для нее имела значение лишь его мужская привлекательность. И речи, значит, не было о духовном притяжении. Он по-прежнему оставался для нее чужаком, незнакомцем. Но действительно ли она клюнула на его обаяние? Может, он взял ее своей наглостью?

Однако все мои размышления были чисто теоретического свойства. А Изабелла не была склонна теоретизировать. Какие бы чувства она ни испытывала по отношению к Габриэлю, она не копалась в себе и не занималась анализом. Она просто принимала свои чувства такими, какие есть, – словно рассматривала пестрый узор на ковре жизни, переходя от орнамента к орнаменту…

«Вот почему, – догадался я внезапно, – майор так бесится!» На какой-то миг мне даже стало его немного жаль.

Тут мои размышления были прерваны. Изабелла серьезным голосом поинтересовалась, почему, по моему мнению, срезанные красные розы так недолго стоят в воде.

Мы стали обсуждать этот вопрос. Я спросил, какие цветы она любит больше всего.

– Красные розы, – ответила она, – а еще очень темные желтофиоли и бледно-розовые левкои.

– Странный подбор, – заметил я. – Почему вам нравятся именно эти цветы?

– Не знаю. – Она пожала плечами.

– Вы ленитесь думать, Изабелла, – упрекнул ее я. – Если бы вы хорошенько поразмыслили, то, без сомнения, смогли ответить, почему вам нравятся именно эти цветы!

– Да? Ну хорошо, я подумаю…

И она задумалась – сидя прямо, серьезно глядя перед собой.

Теперь, когда я вспоминаю Изабеллу, я вижу ее именно такой – и всегда буду представлять ее себе именно такой до конца жизни. Она сидит на солнце на резной каменной скамье, гордо подняв голову, сложив руки на коленях, и с серьезным видом размышляет о цветах.

Наконец она сказала:

– Наверное, потому, что они кажутся такими приятными на ощупь – словно бархатные… И еще потому, что они хорошо пахнут. Розовые кусты не слишком красивы. Розе надо стоять отдельно, самой по себе, в хрустальной вазе. Тогда она прекрасна, но лишь очень недолго… Вскоре роза увядает и умирает. Нет смысла добавлять в воду аспирин, ошпаривать концы стеблей и все такое. С розами другого цвета такие уловки, может, и срабатывают, но только не с красными. Крупные темно-красные или бордовые розы все равно долго не стоят… а жаль. Как бы мне хотелось, чтобы они не вяли!

Самая длинная речь, которую я когда-либо слышал от Изабеллы! Ей было куда интереснее говорить о розах, чем о Габриэле.

Тех минут, как я уже говорил, я не забуду никогда. Они стали, если можно так выразиться, пиком нашей дружбы…

Со своего места мне как на ладони была видна тропинка, ведущая через поля к замку Сент-Лу. И по этой тропинке к нам приближался человек, одетый в полевую военную форму и берет… Внезапная, удивившая меня самого боль пронзила мое существо. Я понял: лорд Сент-Лу вернулся домой!

Глава 18

Иногда кажется: некоторые события уже происходили в прошлом несчетное количество раз… У меня возникло странное впечатление, будто я уже не впервые сижу в инвалидном кресле, беспомощный, неподвижный, и наблюдаю за тем, как к нам приближается лорд Сент-Лу… Так было прежде, так повторится в будущем… эта картина будет повторяться вечно…

Сердце мое плакало. «Изабелла, Изабелла! – словно бы пел голос внутри меня. – Изабелла, прощай навсегда! Вон идет твоя судьба…»

Вокруг нас снова сгустилась сказочная, неправдоподобная атмосфера. Иллюзорный, вымышленный мир…

Бросив взгляд на Изабеллу, я тихонько вздохнул. Она еще не знала о приближающейся судьбе. Она опустила голову и рассматривала свои руки. Она все еще думала о розах, а может, о темных желтофиолях…

– Изабелла, – тихонько окликнул я ее. – Кто-то идет…

Она не спеша подняла голову – казалось, она не слишком интересуется тем, кто идет. Она повернулась… Потом напряглась, и по телу ее прошла легкая дрожь.

– Руперт… – выдохнула Изабелла. – Руперт!..

Разумеется, вовсе не обязательно, чтобы путник оказался именно Рупертом. С такого расстояния лица человека было не разглядеть. Но это и правда был Руперт.

Немного нерешительно он прошел в калитку и стал подниматься по лестнице. Выглядел он смущенным, как будто в чем-то был виноват. В конце концов, «Полнорт-Хаус» принадлежал незнакомым ему людям… Но тетушки в замке сказали ему, что свою кузину он найдет именно здесь.

Когда он приблизился к террасе, Изабелла встала со скамьи и сделала несколько шагов ему навстречу. При виде ее он тоже ускорил шаг.

– Руперт… – тихо проговорила она, когда он подошел к ней.

– Изабелла! – только и смог сказать он.

Некоторое время они так и простояли молча, держа друг друга за руки. Он слегка склонился к ней, как бы оберегая от чего-то.

Идеальная сцена! Если бы шли съемки фильма, режиссер пришел бы в восторг от первого дубля… Играй они в театре, у всех зрительниц среднего возраста к горлу непременно подступил бы ком. Полная идиллия – счастливый конец волшебной сказки.

Девушка и юноша годами думали друг о друге – каждый из них создал в своем воображении частично вымышленный образ возлюбленного, и вдруг они наконец встретились, и оказалось, что – о, чудо! – все их мечты сбылись…

Вы скажете: в жизни так не бывает. Однако вынужден возразить: именно это и произошло тогда у меня на глазах.

Именно тогда, наверное, они все и решили – в самый первый миг своей встречи. Подозреваю, что Руперт в глубине души всегда знал, что когда-нибудь вернется в Сент-Лу и женится на Изабелле. И Изабелла жила в спокойной уверенности: в один прекрасный день Руперт вернется и женится на ней, и они счастливо заживут в Сент-Лу…

И вот, как в сказке, их вера получила подтверждение. Сбылось то, о чем они так долго мечтали!

Разумеется, все произошло очень быстро. Изабелла повернулась ко мне – лицо ее сияло от счастья. Она представила нас друг другу:

– Капитан Норрис… Мой кузен Руперт.

Сент-Лу подошел ко мне. Мы обменялись рукопожатиями. Я получил возможность рассмотреть его как следует.

До сих пор мне кажется, что я не встречал мужчины красивее. Не хочу сказать, будто Руперт походил на этакого «греческого бога». Нет, его красота была красотой зрелого мужчины. Худое обветренное загорелое лицо; довольно большие усы; синие глаза; широкие плечи, узкие бедра и породистые ноги. И голос приятный – низкий, глубокий. И никакого новозеландского акцента. В нем угадывались ум, упорство, чувство юмора, добродушие и какая-то спокойная уверенность.

Он извинился за то, что зашел к нам вот так, без приглашения, но он буквально только что прилетел и проделал в машине долгий путь от аэродрома. Когда он приехал в замок, леди Трессильян сообщила ему, что Изабелла пошла в «Полнорт-Хаус» и что он, скорее всего, найдет ее у нас.

Объяснившись, он посмотрел на Изабеллу, и в глазах его зажегся озорной огонек.

– Ты удивительно похорошела с тех пор, как была школьницей, – сказал он. – Ты была такая худенькая, долговязая девочка с двумя болтающимися косичками и очень серьезная.

– Наверное, я тогда выглядела просто ужасно, – задумчиво проговорила Изабелла.

Лорд Сент-Лу вежливо выразил надежду, что ему удастся познакомиться с моими невесткой и братом; оказалось, что он просто восхищен его картинами.

Изабелла объяснила:

– Тереза сейчас у Карслейков. Если хотите, я схожу и позову ее. А могу привести и Карслейков.

– Да нет, – покачал головой Руперт, – не надо Карслейков. Все равно я их не помню, даже если они уже жили здесь, когда я приезжал в замок на каникулы.

– Боюсь, тебе от них никуда не деться, – заявила Изабелла. – Они разволнуются, узнав о твоем приезде. Да и не только они.

Казалось, молодого лорда Сент-Лу напугала перспектива видеться с массой полузнакомых и вовсе не знакомых ему людей.

– Но у меня всего месяц отпуска! – воскликнул он.

– А что потом? – спросила Изабелла. – Тебе придется возвращаться на Восток?

– Да.

– А после того, как закончится война с Японией, что тогда? Ты… ты вернешься сюда – насовсем?

Она ждала, что он ответит. Лицо ее посерьезнело.

– Мое решение зависит от нескольких факторов…

На несколько секунд воцарилось молчание… Словно оба они думали об одном и том же.

Затем Изабелла отправилась на поиски Терезы, а Руперт Сент-Лу сел рядом со мной, и мы немного поговорили. Мы говорили о войне, и мне этот разговор показался глотком свежего воздуха. Ведь с тех пор, как я поселился в «Полнорт-Хаус», я волей-неволей жил преимущественно в женском окружении. Сент-Лу оказался одним из немногих уголков страны, не задетых войной. Здешние жители узнавали о войне в основном из разговоров, подкрепляемых слухами. Военные, которым случалось оказаться в наших краях, обычно приезжали в отпуск, и им не хотелось на отдыхе даже вспоминать о тяготах и ужасах фронта.

Вместо войны я оказался погружен в атмосферу политики, а в таких местах, как Сент-Лу, политика – занятие по преимуществу женское. Подсчеты и просчеты, убеждение потенциальных сторонников, необходимость вникать во все мелочи в сочетании с нудной и совершенно неинтересной работой – женский, так сказать, вклад в существование. Этакий миниатюрный мирок… Внешний мир, полный жестокости, крови и насилия, в этих местах практически не играл никакой роли. На фоне еще не оконченной мировой войны в Сент-Лу разыгрывалась собственная борьба мелких страстишек и характеров. И то же самое происходило по всей Англии – разумеется, борьбу нескольких личностей между собой прикрывали благородной риторикой. Лозунги, клише были у всех на слуху: Демократия, Свобода, Безопасность, Империя, Национализация, Верность, Патриотизм, Смело в будущее… Однако уже тогда я начал подозревать: выборы – всего лишь предлог, красивые слова и лозунги – не более чем красивая упаковка для осуществления личных амбиций.

И что такое, в конце концов, политика, как не балаган на всемирной ярмарке? Каждый кандидат, подобно ярмарочному зазывале, рекламирует свой товар, способный, по его словам, исцелить от всех болезней… А доверчивая публика глотает наживку.

Вот в таком мирке я и существовал с тех пор, как вернулся с того света. Прежде я никогда не сталкивался с подобными вещами, и все происходящее было для меня в новинку.

Вначале я презирал новый для себя мир. «Всего лишь еще одна разновидность мошенничества», – говорил я себе. Но уже тогда я начинал понимать, на чем он основывался, какие в нем бушевали страсти.

Мне страстно хотелось сбежать из этого мирка. Роберт мне тут был не помощник, поскольку он – художник, по-матерински озабоченный созиданием некоей новой реальности, новой жизни. Габриэль? Да, он был мужчиной, и его присутствие шло вразрез с мелкой сетью интриг, но по сути мы с ним не ладили.

Руперт Сент-Лу вернул меня в мой мир – мир Аламейна и Сицилии, Каира и Рима. Мы говорили с ним на одном языке, понимали друг друга с полуслова, находили общих знакомых. Я словно снова стал здоровым, настоящим человеком, мужчиной, снова ощутил особую беззаботность военного, которого каждую минуту могут убить и который ценит хорошее настроение и простые радости жизни.

Руперт Сент-Лу мне ужасно понравился. Я сразу понял, что он первоклассный офицер. К тому же он был наделен необычайным обаянием. Он был умен, добродушен и по-хорошему чувствителен. Именно таким людям, как я считал, предстояло построить новый мир – людям, воспитанным в лучших наших традициях и в то же время обладающим передовым мышлением.

Вскоре к нам присоединились Тереза и Роберт. Тереза объяснила: мы вовлечены в самую гущу предвыборной борьбы. Руперт Сент-Лу сознался, что политика его мало волнует. Тут подошли Карслейки и Габриэль. Миссис Карслейк разливалась соловьем. Карслейк энергично пожал Руперту руку:

– Очень, очень рад с вами познакомиться, лорд Сент-Лу! Разрешите представить вам нашего кандидата, майора Габриэля.

Они вежливо поздоровались друг с другом. Руперт пожелал кандидату удачи на выборах. Потом немного поговорили об избирательной кампании и об общей ситуации. Оба они стояли рядом у окна, против света. Контраст между ними бросался в глаза – поистине разительный контраст. Дело было не только в том, что Руперт был красив, а Габриэль – маленький уродец. Различие между ними шло глубже. Руперт Сент-Лу словно излучал уверенность в себе. Вежливость и хорошие манеры он впитал с молоком матери. И вместе с тем чувствовалось: он честен, прямодушен и искренен. На его фоне Габриэль явно проигрывал: нервничал, держался слишком самоуверенно, широко расставлял ноги при ходьбе, двигался неуклюже. Бедняга! Каким он казался заурядным человечком… Хуже того, у него был вид человека, который честен, пока ему это выгодно. Его можно было сравнить с собакой с сомнительной родословной. До тех пор пока он сам по себе, все идет нормально, но когда он попадает на собачью выставку и оказывается рядом с чистопородным псом…

Кивком я указал Роберту, стоявшему рядом с моим креслом, на тех двоих, и он сразу понял мой намек. Габриэль неловко переминался с ноги на ногу. Во время разговора ему приходилось смотреть на Руперта снизу вверх – не думаю, что он был в восторге от такого положения.

Кое-кто еще не сводил глаз со странной пары. Изабелла… Она не отрываясь смотрела на Руперта. На губах ее играла легкая улыбка, она гордо вскинула голову, щеки покрылись румянцем… Какое удовольствие было наблюдать за ее гордым и радостным взглядом!

Ее поведение не ускользнуло от внимания Роберта. Он быстро посмотрел на нее, затем снова принялся наблюдать за Рупертом Сент-Лу.

Вскоре все отправились в дом выпить чего-нибудь. Роберт остался на террасе. Я спросил, какого он мнения о Руперте Сент-Лу. Ответ брата удивил меня.

– Я бы сказал, – заметил он, – что при его крещении не присутствовало ни одной злой волшебницы.

Глава 19

Руперту и Изабелле не понадобилось много времени, чтобы обо всем договориться. Мне кажется, что между ними все было решено в тот самый миг, когда они встретились на террасе у моей инвалидной коляски.

Полагаю, оба с облегчением перевели дух: та мечта, тот образ, который каждый из них долгое время тайно лелеял в душе, успешно прошел испытание… Ибо, как поведал мне Руперт несколько дней спустя, он действительно давно и втайне мечтал…

За то время мы с ним сдружились. Лорд Сент-Лу был рад моему обществу. Атмосфера замка была пропитана женским обожанием. Три старые леди чуть ли не молились на Руперта и не стеснялись в выражении своих чувств. Даже сама леди Сент-Лу немного смягчилась. Так что Руперт находил отдушину в беседах со мной.

Однажды он признался:

– Раньше я склонен был считать блажью свои мысли насчет Изабеллы. В самом деле, странно заранее решать, на ком ты женишься, причем решать тогда, когда объект твоих мечтаний еще совсем девчонка, тощая девчонка! И вдруг выясняется, что все выходит по-моему.

Я сообщил ему, что мне известны подобные случаи.

– Правда в том, – продолжал он задумчиво, – что мы с Изабеллой… Я всегда ощущал ее частью меня. Я знал, что она однажды станет моей женой и мы будем одним целым. Да-а… Она необычная девушка.

С минуту он молча курил, а затем добавил:

– Знаете, что мне в ней нравится больше всего? У нее нет чувства юмора.

– А вдруг есть?

– Нет, абсолютно нет. Это как-то удивительно успокаивает… Всегда подозревал, что чувство юмора – это такой салонный трюк, которому мы, цивилизованные люди, научились для того, чтобы обезопасить себя от разочарования в жизни. Мы сознательно пытаемся представить свою жизнь в смешном свете просто потому, что боимся оказаться неудачниками.

Что-то было в его рассуждениях такое… Я слушал его, криво улыбаясь… Да, возможно, Руперт Сент-Лу в чем-то прав…

Бросив взгляд на замок, он отрывисто произнес:

– Люблю я это место. И всегда любил. И все же я рад, что вырос в Новой Зеландии – до тех пор, пока не поступил в Итон. Я получил отсрочку. Теперь я могу видеть замок как бы со стороны, и в то же время я отождествляю себя с ним без излишней рефлексии. Я приезжал сюда из Итона на праздники и на каникулы и знал, что замок – мой, когда-нибудь я здесь поселюсь… Я знакомился с замком и знал, что о таком замке я мечтал всю жизнь… С самого первого раза, как я сюда приехал, у меня возникло чувство… такое, знаете, странное чувство… будто я вернулся домой.

И Изабелла была частью дома. Я сразу понял и всегда с тех пор знал, что мы с ней поженимся и проживем в этих краях всю жизнь. – Он нахмурился. – И ведь мы действительно будем здесь жить! Несмотря на непомерные налоги, расходы, ремонт, несмотря на угрозу национализации земли. Здесь наш дом – мой и Изабеллы.

…На пятый день по прибытии Руперта было официально объявлено об их помолвке.

Новость сообщила леди Трессильян.

– Завтра или послезавтра объявление будет напечатано в «Таймс», – сказала она, – но мне не терпелось сообщить вам первым радостную весть. Я так счастлива!

Ее круглое доброе лицо порозовело от удовольствия. В ее жизни так недоставало подобных радостей! От счастья она даже, кажется, позабыла, что должна по-матерински опекать меня, и потому я отнесся к ее обществу куда снисходительнее обычного. Впервые она не захватила для меня ни одной брошюры и не вспоминала о том, что должна неустанно подбадривать меня и будить во мне волю к жизни. Очевидно, Руперт и Изабелла заняли все ее мысли.

Поведение двух других дам было иным. Миссис Бигэм Чартерис с удвоенной живостью и энергией водила Руперта на длительные прогулки по поместью, знакомила с арендаторами и часами наставляла по поводу смены крыш и ремонта помещений. Она сообщала ему, что следует сделать непременно, а что можно и нужно оставить без изменений.

– Амос Полфлексен вечно ворчит. Два года назад ему заделали все швы в стенах. Нужно что-то сделать с трубой Эллен Хит. Она не жалуется, но Хиты наши арендаторы уже триста лет.

Самым загадочным было поведение леди Сент-Лу. Некоторое время я не мог разобраться в том, как она относится к предстоящему событию. Затем я понял. Она торжествовала. Странное это было торжество – словно она одержала победу над невидимым противником.

– Теперь все пойдет как надо, – сказала она мне, а потом вздохнула так, словно у нее гора свалилась с плеч. Она произнесла эти слова с такой интонацией, словно говорила: «Господи, ныне отпущаеши раба твоего с миром…» Я понял, что все это время она боялась, но не решалась выказывать страха. Теперь она поняла, что повода для беспокойства больше нет.

Догадываюсь, что поводов для опасений у нее было предостаточно. Почему, собственно, молодой лорд Сент-Лу должен был вернуться и жениться на своей кузине, которую он не видел восемь лет? За годы войны он вполне мог жениться на ком-то еще. В военное время браки заключаются быстро.

Но все совершилось как надо – как положено.

Я поинтересовался мнением Терезы. Она задумчиво кивнула:

– Они прекрасная пара.

– «Созданы друг для друга». Так обычно говорят на свадьбах старые слуги, однако на сей раз так и есть.

– Да, так и есть. Просто невероятно… Хью, тебе не кажется иногда, что сейчас ты проснешься, и все исчезнет?

Несколько мгновений я не мог понять, что она хочет сказать. Потом понял…

Позже мне пришлось выслушать и мнение Джона Габриэля. Со мной он держался все так же откровенно и не скрывал своих чувств. Насколько я понял, Габриэль сразу невзлюбил лорда Сент-Лу – вполне естественно, ибо с приездом Сент-Лу шумиха вокруг него самого несколько поутихла.

Весь Сент-Лу был взбудоражен приездом законного владельца замка. Коренные жители гордились древностью его титула и помнили его отца. В новичках его приезд подогрел снобизм.

– Просто стадо баранов! – говорил Габриэль. – Просто удивительно, до чего англичане обожают титулы.

– Не называйте жителей Корнуолла англичанами, – поправил его я. – Разве вас еще не научили?

– Выскочило из головы. Но ведь это правда! С титулованными особами либо носятся как с писаной торбой, либо впадают в другую крайность: злятся и уверяют, что вся возня с титулами гроша ломаного не стоит. Тот же снобизм, только наизнанку!

– А сами-то вы как? – поинтересовался я.

Габриэль расплылся в широкой улыбке. Он прекрасно осознавал свое слабое место.

– И я такой же сноб наизнанку! Больше всего на свете – по-настоящему – мне хотелось бы родиться Рупертом Сент-Лу.

– Вы меня удивляете! – заметил я.

– Есть некоторые вещи, с которыми надо родиться, – задумчиво продолжал Габриэль. – Я дорого бы дал, чтобы у меня были такие ноги, как у него.

Я припомнил, что сказала леди Трессильян на первом митинге с участием майора.

– Вам не кажется, – спросил я, – что из-за Руперта ваша слава несколько померкла?

Габриэль серьезно воспринял мой вопрос и некоторое время обдумывал его, не выказывая, однако, раздражения.

Наконец он заявил: нет, он не видит здесь опасности, поскольку лорд Сент-Лу не является его политическим оппонентом. Приезд Руперта – дополнительная пропаганда в пользу Консервативной партии.

– Хотя, полагаю, если бы он поддерживал какую-либо партию – то есть если бы мог, вы же знаете, что, будучи пэром, он не имеет права, – так вот, вероятнее всего, он поддержал бы лейбористов.

– Да что вы! – запротестовал я. – Он же землевладелец!

– Разумеется, национализация земли пришлась бы ему не по вкусу, но в наши дни, Норрис, все перевернулось вверх дном. Фермеры и представители рабочего класса чаще всего твердолобые консерваторы, а молодые интеллектуалы, ученые и отпрыски богатых семей поддерживают лейбористов – по-моему, главным образом из-за того, что они понятия не имеют, что такое работать руками, и не имеют ни малейшего представления о подлинных нуждах рабочих.

– А каковы же подлинные нужды рабочих? – Я знал, что Габриэль всякий раз отвечает на этот вопрос по-разному.

– Рабочие хотят, чтобы их страна процветала, – тогда и они будут процветать. По мнению рабочих, консерваторы скорее превратят нашу родину в процветающую страну, потому что они лучше разбираются в деньгах. На самом деле веский довод! Я бы назвал лорда Сент-Лу настоящим старомодным либералом – а какая польза от либералов? Нет, нет, Норрис, и не спорьте со мной, я и так знаю, что вы собираетесь сказать. Вот подождите, пока пройдут выборы. Сейчас либералов осталось так мало, что их днем с огнем не сыщешь. Либеральные идеи никому не нравятся, правда! Я хочу сказать, никому не нравится прямой путь… Он так банален!

– А Руперт Сент-Лу, по-вашему, сторонник прямого пути?

– Да. Он человек разумный – и с прошлым связи не теряет, и новое приветствует… Ни рыба ни мясо… Пряник – вот кто он такой!

– Что? – Я не понял.

– Вы слышали, что я сказал. Пряник! Пряничный замок. Пряничный владелец замка. – Он фыркнул. – Пряничная свадьба!

– И пряничная невеста? – предположил я.

– Нет. Она настоящая… Просто случайно угодила туда, как Гензель и Гретель в пряничный домик. Он такой славный, пряник, так и хочется отломить кусочек и съесть… И оказывается, что он съедобный.

– Я так понял, вы не в восторге от Руперта Сент-Лу.

– А за что мне его любить? Уж если на то пошло, так я ему тоже не по душе.

Я замолчал. Да, действительно, вряд ли Руперту Сент-Лу нравится Джон Габриэль.

– И все же ему придется общаться со мной, – продолжал Габриэль. – Я стану членом парламента от его округа. Им придется время от времени приглашать меня к обеду, а он будет сидеть на трибуне рядом со мной.

– Вы уж очень уверены в себе, майор. Вы еще не прошли в парламент.

– Говорю вам, дело решенное. Я не могу не пройти. Понимаете, другой возможности у меня не будет. Я вроде как опыт провожу. Если опыт окажется неудачным, мое имя забудут и со мной будет покончено. Обратно в армию мне путь тоже закрыт… Я ведь не гожусь для службы в тылу; мои способности проявляются только в драке. Когда закончится война с Японией, мне конец. Мавр сделал свое дело…

– Никогда не считал Отелло персонажем заслуживающим доверия, – заметил я.

– Почему? Ревнивец не заслуживает доверия?

– Хорошо, скажем, я не считаю его достойным сочувствия. Его не жалко. Он кажется обыкновенным глупцом.

– Да, – задумчиво протянул Габриэль, – его не жалко… Совсем не жалко, не то что Яго…

– Вам жаль Яго? У вас, кажется, очень странные пристрастия.

Он искоса посмотрел на меня и покачал головой:

– Нет, вам не понять…

Вскочив со стула, он нервно заходил по комнате, задевая безделушки на письменном столе. Он, казалось, ничего не замечал вокруг себя. Не без удивления я понял: упоминание о литературных персонажах задело его до глубины души.

– Я понимаю Яго, – сказал он наконец. – Я даже понимаю, почему в конце бедняга не говорит ничего, кроме:

Все сказано. Я отвечать не стану И не открою рта [5].

Он повернулся ко мне:

– Что вы можете знать о Яго и ему подобных, вы, Норрис, и вам подобные, люди, которые всю жизнь находятся в ладу с самими собой! Вы никогда не отклонялись от намеченного курса – так как вы смеете судить о Яго? Жалкие, обреченные людишки! Бог ты мой, вот если бы мне довелось ставить Шекспира, я сделал бы Яго центральным персонажем, я нашел бы на эту роль величайшего актера, способного своей игрой пронять зрителей до самых печенок! Только представьте себе, каково это – родиться трусом! Лгать, обманывать и удирать… Так сильно любить деньги, чтобы вставать, есть, спать и целовать жену, думая прежде всего о деньгах… И при этом ни на минуту не забывать о своей сущности…

Вот что самое мерзкое в жизни! Кто написал: «Мы больше любим то, что недоступно…»? Наверное, Вордсворт – он слова не мог в простоте сказать… А я бы, Норрис, изменил «любим» на «ненавидим»: ты ненавидишь, потому что понимаешь: это не для тебя. Ты никогда не получишь то, за что охотно продал бы душу дьяволу. По-вашему, человек таков, каким хочет себе казаться? Человек таков, каким он уродился. Думаете, скряга, который молится на каждый грош, хочет быть жадным? Думаете, человек, наделенный чувствительным воображением, в восторге от своего дара? Думаете, убегающий трус хочет бежать?

Зависть, настоящую зависть вызывает тот, кто действует лучше нас. Зависть вызывает человек, который действительно лучше нас!

Валяясь в грязи, вы ненавидите существо, которое витает в облаках. Хочется стянуть его вниз… вниз… туда, в грязь. Бедный Яго! Мне жаль его. Не встреть он Отелло, его жизнь удалась бы. Он бы катался как сыр в масле, играя на доверии окружающих. В наши дни он продавал бы акции несуществующих золотодобывающих компаний доверчивым дуракам из бара «Ритц»… Да, Яго умел внушать доверие… Честный Яго! Ему ничего не стоило обвести вокруг пальца солдата – и чем храбрее солдат, тем хуже он соображает в делах. Такие вечно покупаются на поддельные акции и планы по подъему со дна моря затонувших галеонов с испанскими сокровищами, приобретают разоренные фермы… Солдаты – народ доверчивый. Отелло – как раз такой простак, который верил любой правдоподобной сказке, умело и вовремя рассказанной артистом, – а Яго был артистом! Вы почитайте пьесу внимательно. Между строк ясно проскальзывает мысль о том, что Яго растратил полковые деньги. Отелло не верит – нет, нет, кто угодно, только не честный служака Яго! Он, может, глуп, но честен. Но притом Отелло ставит Кассио начальником Яго! Кассио – ревизор, чтоб мне лопнуть! А Отелло? Ведь он считает, что добрый малый Яго только недостаточно умен для повышения в чине. Помните, как Яго хвастает своей отвагой в битвах? Попомните мои слова, Норрис, он врет. Такую чушь можно услышать в пивной от парня, который и пороху-то никогда не нюхал! Фальстафовы [6] штучки, только на сей раз перед нами разыгрывается не комедия, а трагедия. Яго, несчастный, захотел стать Отелло! Храбрым солдатом и честным человеком! Да у него было не больше шансов сделаться Отелло, чем у горбуна – избавиться от своего горба. Ему хотелось порисоваться перед женщинами, но женщины его не выносили… Его добродушная шлюха жена презирала его и готова была изменить ему с первым встречным. Могу поспорить, что с Отелло любая женщина готова была лечь в постель! Говорю вам, Норрис, с обманутыми мужьями случаются престранные вещи – я навидался такого в жизни. У них страсть к женщинам превращается в патологию. Шекспир знал, о чем писал! Яго просто истекает ядом неутоленной сексуальности. Кажется, никто не замечает его страданий! Он способен видеть прекрасное, он знает, что такое красота, и знает, что такое благородная натура. Господи, Норрис, материальная зависть, зависть к богатству, собственности, деньгам – ничто по сравнению с завистью духовной! Такая зависть, словно язва, разъедает изнутри и убивает. Вы видите нечто выше вас и против воли любите и потому еще сильнее ненавидите и не успокоитесь, пока не убьете предмет вашей зависти, не изорвете в клочья, не уничтожите… Да, несчастный Яго страдал… И по-моему, Шекспир хорошо понимал его и жалел беднягу. Наверное, вначале он, обмакнув в чернила гусиное перо – или чем они тогда писали, – хотел изобразить бессердечного, грубого зверя. Но для этого ему пришлось проследить весь жизненный путь Яго, спуститься вместе с ним в глубины ада и прочувствовать то, что чувствовал его герой. Вот почему, когда Яго был изобличен и его ждало неминуемое возмездие, Шекспир сохраняет ему честь и оставляет единственное, что у того осталось, – способность молчать. Шекспир и сам побывал среди мертвецов и знает: тот, кто находится в преисподней, не говорит об аде…

Габриэль повернулся кругом. Лицо его, и без того некрасивое, искажала горькая гримаса, глаза сверкали… Почему он был так откровенен со мной?

– Знаете, Норрис, я никогда не мог поверить в Бога – Бога Отца, который создал зверей и цветы. Бога, который любит нас и заботится о нас, Бога, который создал мир. Нет, в такого Бога я не верю. Но иногда – ничего не могу с собой поделать – я верю в Христа… ибо Христос спускался в ад… Настолько сильна его любовь…

Он обещал рай раскаявшемуся вору. А как же другой – тот, кто поносил и проклинал его? Христос спустился в ад вместе с ним. Может, после того… – Вдруг Габриэль вздрогнул и затрясся. Я снова заметил, как сияют его глаза. – Я что-то разболтался сегодня, – сказал он. – До свидания.

И он быстро вышел.

«Интересно, – думал я, – он говорил о Шекспире или о себе самом? Наверное, все-таки о себе…»

Глава 20

В результатах выборов Габриэль был абсолютно уверен. Он заявлял, будто просто не знает, что может ему помешать.

Непредвиденным обстоятельством в данном случае стала девица по имени Поппи Нарракотт, официантка в баре «Приют контрабандистов» в Грейтвизайле. Джон Габриэль в жизни не видел эту девицу и даже не подозревал о ее существовании. И все же именно Поппи Нарракотт поставила под угрозу всю его избирательную кампанию.

Дело в том, что Поппи Нарракотт находилась в тесных дружеских отношениях с Джеймсом Бертом. Однако Джеймс Берт, когда бывал пьян, становился груб, давая выход своим садистским инстинктам. Поппи взбунтовалась. Она категорически отказалась иметь с ним дело и не отступилась от своих слов.

Вот почему однажды Джеймс Берт заявился домой в стельку пьяный и злой. Еще больше он взъярился при виде своей испуганной жены. И тут он дал волю чувствам. Он выместил на несчастной жене всю злость и неутоленное желание, которые испытывал по отношению к Поппи. Он вел себя как сумасшедший. Милли совершенно потеряла голову от страха. Ей показалось, что муж сейчас ее убьет.

Как-то вывернувшись от него, она выбежала через парадную дверь на улицу. Она понятия не имела, куда или к кому бежать. Ей и в голову не пришло обратиться в полицию… Соседей, к которым она могла постучаться, поблизости не было, все магазины были уже закрыты.

Она бежала, подгоняемая инстинктом самосохранения. И инстинкт толкнул ее к человеку, которого она любила, который был к ней добр. Она в тот момент не понимала, не осознавала, какой скандал может вызвать ее поведение. Она была напугана и бежала к Джону Габриэлю. Она была несчастным затравленным животным, ищущим убежища.

Задыхаясь, что было сил, она бежала в «Королевский герб». Джеймс Берт гнался за ней по пятам, выкрикивая на всю улицу угрозы и проклятия.

Габриэль – так уж случилось – находился в холле.

Я не знаю, можно ли было в тот момент повести себя иначе. Милли ему нравилась, он жалел ее, а ее муж был и пьян, и опасен.

Когда Джеймс Берт, изрыгая проклятия, ворвался в гостиницу, подскочил к нему и открыто обвинил в том, что он якобы находится в близких отношениях с его женой, Габриэль велел ему убираться ко всем чертям. «Вы недостойны иметь жену, – заявил майор, – и я позабочусь о том, чтобы оградить вашу жену от такого муженька».

Джеймс Берт набросился на Габриэля, словно разъяренный бык. А тот сбил его с ног.

После этого инцидента майор снял для миссис Берт комнату и велел ей запереться изнутри и никуда не выходить. «Видимо, сейчас ей нельзя возвращаться домой, – пояснил он, – а утром… Утро вечера мудренее».

К следующему утру весь Сент-Лу гудел, как растревоженный улей. Оказывается, Джим Берт «застукал» свою жену с майором Габриэлем и теперь майор и миссис Берт вместе поселились в «Королевском гербе».

Представьте себе, что значили такие новости буквально накануне выборов – голосование должно было состояться через два дня!

Карслейк был просто убит.

– Теперь ему крышка, – бормотал он, расхаживая взад и вперед у меня в комнате. – Нам конец! Мы проиграли! Уилбрэм пройдет в парламент. Настоящая катастрофа… трагедия… Он никогда мне не нравился. Вот подлец! Так и знал, что он подведет нас!

Миссис Карслейк манерно заламывала руки, восклицая:

– Вот что бывает, когда кандидат – не джентльмен!

Мой брат редко принимал участие в наших разговорах о политике. Если Роберт вообще при этом присутствовал, он обычно молча курил трубку. Но на сей раз он вынул трубку изо рта и заговорил:

– Самое печальное, что вел-то он себя именно как джентльмен!

«Странно, – подумал я тогда. – Отклонись Габриэль от принятых норм поведения благородного человека, и его шансы быть избранным в парламент только возросли бы, однако его поистине донкихотский, рыцарский поступок свел вероятность его избрания почти к нулю».

Вскоре появился и сам Габриэль. Он и не думал раскаиваться.

– Что толку болтать попусту, – заявил он Карслейку. – Лучше скажите, что мне нужно сделать.

Карслейк спросил, где сейчас миссис Берт.

Габриэль объяснил: она все еще в «Гербе».

– А куда еще ей идти? Все равно, – добавил он, – слишком поздно.

– Правда? – обратился он к Терезе, которую считал самой здравомыслящей из всей компании.

Тереза кивнула. В самом деле, слишком поздно.

– Все равно ночь уже прошла. А людям интересно то, что происходит ночью, а не днем.

– Майор Габриэль… – зашипел Карслейк, брызгая слюной. Последние слова потрясли его до глубины души.

– Что у вас за грязные мысли, Карслейк! Нет, я не провел с ней ночь, если вас это интересует. Но главное, что для всего населения Сент-Лу это безразлично! Мы оба были ночью в «Королевском гербе». Вот все, о чем будут помнить избиратели, – продолжал он. – А еще то, что мы ночью были под одной крышей, а еще сцену, которую устроил Берт, и гадости, которые он выкрикивал мне и своей жене.

– Если бы только она ушла… – сказал Карслейк. – Все равно куда, лишь бы убралась оттуда. Может, тогда… – На какой-то миг он встрепенулся, но затем покачал головой. – Нет, будет выглядеть еще подозрительнее… еще сомнительнее…

– Есть и другая проблема, – напомнил Габриэль. – Что будет с ней?

Карслейк непонимающе уставился на него:

– Что вы хотите сказать?

– О ней ведь вы и не подумали!

– Сейчас, – высокомерно произнес Карслейк, – нам не до мелочей! Единственное, чем стоит заняться, – как уберечь вас от скандала.

– Вот именно, – кивнул Габриэль. – А с миссис Берт можно и не считаться… Кто она, собственно говоря, такая? Да никто! Несчастная славная девчушка, до смерти запуганная и забитая… Пойти ей некуда, и денег у нее тоже нет… – Он возвысил голос. – Вот что я скажу вам, Карслейк. Мне не нравится ваше отношение к ней. Миссис Берт – прежде всего человек. Знаете, что самое паршивое во всей вашей политике? Никто и ничто не имеет значения, кроме ваших распроклятых выборов! Помните, по признанию премьер-министра Болдуина [7], если бы он говорил правду, он никогда не победил бы на выборах! Ну а я не мистер Болдуин. Я ничего особенного собой не представляю. А вы упрекаете меня в том, что я, поступив, как нормальный человек, проиграю. Ну и ладно, и к дьяволу тогда ваши выборы! Я в первую очередь человек и только во вторую – политик. Я ни разу ничем не оскорбил бедняжку. Я ее не соблазнял. Мне просто стало ее ужасно жаль, вот и все. Вчера она прибежала ко мне, потому что ей не к кому было больше идти! Вот и пусть остается со мной. Я о ней позабочусь.

– Майор Габриэль! – От отчаяния голос миссис Карслейк прерывался. – Но вы просто не можете так поступить! А что, если Берт разведется с ней?

– Если он с ней разведется, я на ней женюсь.

– Вы не имеете права так нас подводить! – В голосе Карслейка звучала неприкрытая злоба. – Вам нельзя быть в центре скандала!

– Нельзя? Да что вы говорите! – Глаза Габриэля горели от злости. Никогда еще он не нравился мне так сильно. – Вам меня не запугать! Если ваши паршивые избиратели считают, что мужу можно безнаказанно избивать жену, запугивать ее до смерти, да еще возводить на нее напраслину, – что ж, их дело! Но если они люди порядочные, придерживающиеся христианской морали, они проголосуют за меня!

– Нет, не проголосуют, – со вздохом сказала Тереза.

Габриэль повернулся к ней, и выражение его лица смягчилось.

– Вы правы – не проголосуют.

Роберт снова вынул трубку изо рта.

– Вот и дураки, – изрек он неожиданно.

– Разумеется, мистер Норрис, нам известно, что вы коммунист, – язвительно проговорила миссис Карслейк.

Что она пыталась сказать? Понятия не имею.

Общая обстановка в комнате все больше накалялась. И вдруг в разгар скандала появилась Изабелла Чартерис. Она была холодна, серьезна и собранна.

Не обратив на происходящее внимания, она направилась прямо к Габриэлю, так, словно, кроме него, в комнате больше никого не было. Ей необходимо было сообщить ему что-то, и она заговорила с ним, понизив голос:

– По-моему, все будет в порядке, – сказала она.

Габриэль молча уставился на нее. Мы все сделали то же самое.

– Я имею в виду миссис Берт, – пояснила Изабелла.

Она не выказала ни малейшего смущения. Наоборот, казалось, она была вполне довольна результатом своих действий, которые считала правильными.

– Миссис Берт сейчас в замке, – продолжала она.

– Как – в замке? – Карслейк не верил своим ушам.

Изабелла повернулась к нему.

– Да, – кивнула она. – Как только мы узнали о том, что случилось, я сразу решила, что делать, и тетя Аделаида со мной согласилась. Мы сели в машину и поехали в «Королевский герб».

Слушатели безмолвствовали, а я уже ничему не удивлялся. Естественно, острый ум Изабеллы вычислил единственный правильный ход.

Старая леди Сент-Лу, как я уже говорил, пользовалась в Сент-Лу огромным авторитетом. Возможно, кое-кто фыркал и называл ее старомодной реакционеркой, но ее уважали, и то, что она одобряла, никто не смел порицать.

Они с Изабеллой с помпой прибыли в «Королевский герб» на своем видавшем виды «Даймлере». Леди Сент-Лу решительно зашла внутрь и спросила миссис Берт. Когда заплаканная, запуганная, дрожащая Милли спустилась по лестнице, ей был оказан поистине королевский прием.

– Дорогая моя, – прогудела леди Сент-Лу, не понижая голоса. – Не могу выразить, как я расстроена тем, что с вами случилось. Майору Габриэлю следовало привезти вас к нам еще вчера, но он так деликатен, что, скорее всего, не решился беспокоить нас в столь поздний час.

– Я… вы… вы так добры…

– Соберите вещи, дорогая. Я забираю вас с собой.

Вспыхнув, Милли Берт пробормотала, что она… конечно… но вот вещи…

– Какая я глупая! – воскликнула леди Сент-Лу. – Мы заедем за ними к вам домой.

– Но… – Милли сжалась.

– Садитесь в машину. Мы заедем за вещами к вам домой.

Милли подчинилась леди Сент-Лу, и все трое сели в «Даймлер». Проехав совсем немного вверх по улице, машина остановилась. Леди Сент-Лу зашла в дом вместе с Милли. Когда они вошли в прихожую, снизу, из операционной, поднялся Джеймс Берт, глаза его были налиты кровью – он готов был дать волю своей ярости. Однако, встретившись со взглядом леди Сент-Лу, он сдержался.

– Возьмите только самое необходимое, дорогая! – скомандовала она.

Милли торопливо взбежала по лестнице наверх. Теперь леди Сент-Лу обратилась к Джеймсу Берту.

– Вы совершенно недопустимо вели себя по отношению к вашей жене, – заявила она. – Совершенно недопустимо. Ваша беда в том, что вы слишком много пьете. Я посоветую вашей жене прекратить с вами всякие отношения. Слухи, которые вы распускаете о ней, – ложь, и вы прекрасно об этом знаете. Разве не так?

Она словно пригвоздила его взглядом к полу.

– Н-ну… наверное… раз вы говорите…

– Вы знаете, что это ложь!

– Хорошо, хорошо… Вчера я был не в себе.

– Говорю вам, постарайтесь, чтобы все узнали: то, что вы говорили вчера, – ложь! В противном случае я буду настаивать на том, чтобы майор Габриэль подал на вас в суд. А, вот и вы, миссис Берт!

Милли Берт спустилась по лестнице, держа в руках небольшой саквояж. Взяв ее под руку, леди Сент-Лу направилась к выходу.

– Эй… послушайте… а Милли куда? – Берт был потрясен.

– В замок, ко мне! Вы что-то имеете против? – воинственно добавила леди Сент-Лу.

Берт растерянно помотал головой.

– Мой вам совет, Джеймс Берт, – продолжала старая дама, – возьмите себя в руки, пока не поздно! Бросьте пить. Больше работайте. Опыта вам не занимать. Если не возьметесь за ум, вы плохо кончите. Так что одумайтесь! Постарайтесь, и у вас все получится. И придержите язык!

И она усадила Милли в машину и села сама. Милли села рядом с леди Сент-Лу, а Изабелла – напротив. Они проехали по всему городку – по главной улице и вдоль набережной – и еще по пути в замок подъехали к рынку. Настоящая королевская процессия! Их видел весь Сент-Лу.

В тот вечер люди говорили:

– Значит, она ни в чем не виновата, иначе леди Сент-Лу не пригласила бы ее в замок!

Некоторые, правда, уверяли, будто дыма без огня не бывает. Зачем иначе Милли Берт выскочила из дому посреди ночи и побежала прямо к майору Габриэлю? А леди Сент-Лу, понятное дело, прикрывает его из-за политических соображений. Но такие злопыхатели оказались в меньшинстве. Репутация леди Сент-Лу говорила сама за себя. Она была известна своей абсолютной честностью, прямотой и неподкупностью. Раз Милли Берт приняли в замке, леди Сент-Лу заняла ее сторону, значит, Милли Берт ни в чем не виновата. Иначе леди Сент-Лу не стала бы ее защищать. Нет, леди Сент-Лу не такая!

Изабелла вкратце обрисовала нам все происшедшее. Как только Милли обосновалась в замке, Изабелла зашла к нам…

Когда до Карслейка наконец дошла вся важность ее рассказа, он просиял и даже щелкнул каблуками от радости.

– Вот это да! – воскликнул он. – Теперь-то все наладится! Умница старушка. Да, она большая умница. Великолепная мысль!

Однако хвалить и называть умницей следовало Изабеллу – идея была ее. Удивительно, насколько быстро она оценила ситуацию и стала действовать!

– Я немедленно займусь подробностями, – заявил Карслейк. – Необходимо продумать все до мелочей и согласовать всю историю, чтобы между нами не было разногласий. Пошли, Дженет. Майор, а вы?..

– Минуточку, – отозвался Габриэль.

Подождав, пока за Карслейками закроется дверь, он подошел к Изабелле.

– Зачем? – спросил он. – Зачем вы это сделали?

Она удивленно посмотрела на него:

– Ну, как же… Из-за выборов.

– Хотите сказать, вам не все равно… вы очень хотите, чтобы победили консерваторы?

– Нет. – Она снова удивленно взглянула на него. – Я очень хочу, чтобы победили вы.

– Я?

– Да. Вам ведь хочется победить на выборах?

Странное выражение появилось на лице Габриэля. Отвернувшись, он произнес – скорее для себя, чем для нее или кого-либо из нас:

– Хочется ли мне? Сомневаюсь…

Глава 21

Как я уже говорил, мой рассказ не является подробным, точным отчетом об избирательной кампании. Я остался в стороне от основных событий и узнавал обо всем лишь спустя некоторое время. Я понимал, что ко дню выборов напряжение должно возрасти, однако сам никакого волнения не испытывал.

Два последних дня перед выборами были просто безумными. За то время Габриэль заходил ко мне пару раз – отдохнуть и выпить. Он расслаблялся и позволял себе высказывать признаки усталости. Он был измучен. Голос его охрип от бесконечных речей на митингах. Но, несмотря на усталость, своей энергии он не утратил. В те дни он говорил со мной очень мало – наверное, берег голос и экономил силы.

Выпив залпом содержимое своего бокала, он обычно бормотал:

– Ну и жизнь пошла! Приходится вешать людям лапшу на уши – вы бы слышали! Да уж, наши избиратели заслужили такое правительство, какое имеют!

Тереза целыми днями возила кого-то на машине. Утром в день выборов на море разыгрался шторм. Завывал ветер, дождь барабанил по стеклам…

Сразу после завтрака ко мне заглянула Изабелла. На ней был черный непромокаемый плащ. Волосы вымокли от дождя, глаза сияли… К плащу была приколота огромная голубая розетка – цвет Консервативной партии.

– Я весь день вожу избирателей на выборы, – пояснила она. – И Руперт тоже. Я предложила миссис Берт навестить вас. Вы не против? Вы ведь совсем один!

Я был не против, хотя перспектива провести весь день наедине с книгами меня вполне устраивала. В последнее время мне приходилось слишком много общаться.

Было так не похоже на Изабеллу проявлять участие к моему одиночеству! Словно она вдруг переняла отношение ко мне у своей тетки Агнес.

– Кажется, любовь вас расслабила, Изабелла, – укоризненно заметил я. – Или вас прислала леди Трессильян?

Изабелла улыбнулась:

– Тетя Агнес сама хотела прийти и посидеть с вами. Решила, что вам будет одиноко и… как она говорила? «Вы будете чувствовать себя в стороне от событий».

Она с любопытством посмотрела на меня. Я понял, что ей такие мысли в голову бы не пришли.

– Вы так не считаете? – поинтересовался я.

Со своей обычной прямотой она кивнула:

– Вы действительно в стороне от событий.

– Вы правы, как всегда.

– Извините, если я поступила неправильно, но не понимаю, как приход тети Агнес, ее охи и вздохи улучшат ваше положение. Придя к вам, она сама останется в стороне, только и всего.

– Уверен, она жаждет быть в центре событий.

– Я предложила миссис Берт навестить вас, потому что ей неудобно, как она выразилась, появляться на людях. И еще я подумала – может, вы с ней поговорите…

– Кто – я? С ней?

– Да. – Легкая морщина прорезала ее белый лоб. – Понимаете, я совсем не умею… разговаривать и выслушивать других. А она… говорит и говорит.

– Миссис Берт?

– Да, и все это так бессмысленно… но я не сильна в таких вещах. Вот я и решила – может, вы…

– О чем же она говорит все время?

Изабелла присела на ручку кресла. Она говорила медленно, немного нахмурившись – она напомнила мне путешественника, который старается как можно лучше описать наиболее интересные обычаи неизвестного дикарского племени.

– О том, что случилось… Как она побежала к майору Габриэлю… Она говорит, что все произошедшее – только ее вина. Если он проиграет на выборах, винить следует только ее. Если бы только с самого начала она была осмотрительнее! Ей следовало заранее знать, к чему могут привести их отношения… Если бы она снисходительнее относилась к Джеймсу Берту и лучше его понимала, может, он бы и не пил так много… Она понимает всю тяжесть своей вины и ночи не спит, размышляя о том, как все могло бы быть по-другому, поведи она себя иначе… Если она повредит карьере майора, она никогда этого себе не простит – никогда в жизни. Кроме нее, тут винить некого. Она всегда была виновата во всем сама.

Изабелла замолчала и посмотрела на меня. Видимо, ей казалось, что она подносит мне на блюдечке какое-то совершенно неизвестное ей, экзотическое блюдо.

А мне слышалось слабое эхо из прошлого… Я вспоминал Дженнифер, как она, сдвинув прелестные бровки, храбро взваливала на себя вину за то, что сделали другие.

Тогда мне казалось, что такая смелость – одна из восхитительнейших черт Джаннифер. Теперь, когда подобные мысли высказывала Милли Берт, я понял, насколько сильно это может раздражать. Я цинично подумал: вот в чем разница между просто хорошенькой женщиной и любимой!

– Ну и что? – Я пожал плечами. – Полагаю, такие мысли для нее вполне допустимы. Вы так не считаете?

Изабелла ответила решительно и односложно, как всегда:

– Нет.

– Но почему? Объяснитесь.

– Вы же знаете, – виновато ответила Изабелла, – что я не умею хорошо говорить… – Нахмурившись, она помолчала немного, как бы собираясь с мыслями. – Что-то или происходит, или не происходит. Как можно беспокоиться заранее? Я не представляю…

Я понимал: она не мыслит себя в подобной ситуации.

– Но продолжать беспокоиться потом… Ведь это все равно как если вы, гуляя в поле, нечаянно вступили в грязь. Что толку всю оставшуюся прогулку сокрушаться и вздыхать, будто вы не наступили бы туда, если бы пошли другой дорогой, винить себя в том, что вы не смотрели, куда идете, и уверять, будто вы всегда попадаете в такие вот неприятности? В конце концов, грязь пристала к вашему ботинку, и вы не можете ее счистить, но зачем же все время еще и думать о ней? Ведь, помимо нее, есть и небо, и поля, и живые изгороди вокруг, и ваш спутник… Они-то в чем виноваты? Вам придется вспомнить о вашем грязном ботинке только дома, когда будете мыть обувь. Вот тогда и беспокойтесь об этом…

Стремление взвалить на себя всю вину за происходящее встречается не так уж редко, и Милли Берт была не оригинальна. Однако некоторые особи более других склонны к такому поведению. Однажды Тереза заметила: люди вроде меня, которые вечно стремятся утешить подобных субъектов и наладить их жизнь, на самом деле не помогают своим опекаемым так, как полагают. Но ее замечание все же не дает ответа на вопрос: почему некоторые смертные так любят преувеличивать свою ответственность за происходящее?

– Так вы поговорите с ней? – с надеждой в голосе спросила Изабелла.

– А может, ей нравится… м-м… винить себя. Она что, не имеет права?

– Нет, не имеет, потому что тем самым она портит жизнь ему – майору Габриэлю. Должно быть, очень утомительно без конца уверять кого-то, что в случившемся нет его или ее вины и все в порядке.

«Да, несомненно, – подумал я, – это страшно утомительно…» Я вспомнил, как сам уставал… Дженнифер меня просто изнуряла. Но у Дженнифер были такие красивые волосы цвета воронова крыла, такие большие серые печальные глаза и самый очаровательный и забавный носик на свете…

Может, Джон Габриэль наслаждается видом каштановых волос Милли и ее карими глазами и вовсе не против того, чтобы беспрестанно уверять ее, будто все в порядке?

– Какие у миссис Берт дальнейшие планы? – спросил я.

– Ах да. Бабушка нашла ей в Сассексе место компаньонки у какой-то своей знакомой. Работать почти не придется, а жалованье ей положили приличное. И оттуда легко добираться на поезде до Лондона, так что она сможет иногда встречаться с друзьями.

Кого Изабелла имела в виду под словом «друзья»? «Скорее всего, – подумал я, – майора Габриэля. Милли влюблена в него. А он в нее? Хотя бы немножко… Наверное», – решил я.

– С мистером Бертом она могла бы развестись, – продолжала Изабелла. – Но развод стоит дорого. – Она встала. – Мне пора. Так вы поговорите с ней?

Подойдя к двери, она повернулась ко мне:

– Ровно через неделю состоится наша с Рупертом свадьба. Как вы думаете, вы сможете приехать в церковь? Если погода будет хорошая, скауты смогут отвезти вас туда на вашей коляске.

– Вы хотите, чтобы я пришел?

– Да, очень!

– Тогда я буду.

– Спасибо. После свадьбы мы проведем вместе неделю, а потом ему надо будет возвращаться в Бирму. Но по-моему, война уже скоро кончится… Как вы считаете?

– Изабелла, вы счастливы? – осторожно спросил я.

Она кивнула:

– Я почти боюсь – то, о чем я так долго мечтала, вдруг становится явью… Я никогда не забывала о Руперте, но его образ со временем как-то потускнел… – Она посмотрела мне в глаза. – Мне все еще кажется, что это сон… Все еще боюсь – вдруг сейчас я проснусь, и все исчезнет… Получить все, – добавила она тихо. – Руперта… Сент-Лу… все мечты сбываются… – Вдруг она испуганно вскрикнула: – Ой, мне нельзя было оставаться у вас так долго! Мне дали только двадцать минут, чтобы я отдохнула и выпила чашку чая!

Я усмехнулся: чашкой чая для Изабеллы оказался я.

…Днем ко мне зашла миссис Берт. Сняв непромокаемый плащ с капюшоном и галоши, она застенчиво пригладила темно-каштановые волосы, припудрила носик, а затем села рядом со мной. Я вдруг осознал, какая она хорошенькая и славная. Миссис Берт невозможно было не любить.

– Наверное, вы чувствуете себя ужасно заброшенным? – спросила она. – Вам хотя бы дали поесть?

Я заверил ее, что все мои потребности удовлетворены.

– Попозже мы с вами выпьем чаю, – добавил я.

– Очень хорошо. – Она беспокойно вздохнула. – Как по-вашему, капитан Норрис, он пройдет?

– Сейчас еще рано что-либо говорить.

– Но вы-то как думаете?

– Уверен, его шансы очень высоки, – дипломатично заметил я.

– Если бы не я, и сомневаться бы не приходилось! Как могла я вести себя так глупо – так нехорошо! Понимаете, я не перестаю думать об этом… Я сама во всем виновата!

«Ну вот, приехали», – подумал я.

– На вашем месте я бы перестал винить себя и думать об этом.

– Но как перестать? – Она широко раскрыла от удивления свои карие взволнованные глаза.

– С помощью самоконтроля и силы воли, – посоветовал я.

Милли выглядела слегка разочарованной. Такая возможность не приходила ей в голову.

– Но как можно относиться к таким вещам легко? Ведь я виновата во всем!

– Дорогая моя, если вы будете беспрестанно сокрушаться, вы не поможете Габриэлю пройти в парламент.

– Да, разумеется… Но я никогда себе не прощу, если испорчу ему карьеру…

Наш разговор покатился по привычным рельсам. Сколько таких разговоров было у нас с Дженнифер! Разница состояла только в том, что с Милли Берт я спорил хладнокровно. Я не испытывал ни личной привязанности, ни романтической влюбленности. Да, разница была велика. Милли Берт мне нравилась, но в то же время и раздражала.

– Ради бога, – воскликнул я, – не стоит так переживать! Хотя бы ради Габриэля.

– Но ведь именно из-за него я и переживаю!

– А не кажется ли вам, что у бедняги и без ваших переживаний забот хватает?

– Но если он проиграет выборы…

– Если он проиграет (а он ведь еще не проиграл!) и если вы тому виной (вы пока ничего не знаете и, может статься, к его поражению не имеете никакого отношения), разве недостаточно огорчений ему причинит само поражение? Ваши угрызения совести могут еще больше осложнить ему жизнь!

Ее трудно было переубедить.

– Но я же хочу все уладить.

– А если это невозможно? Но если вы что-то и сможете сделать, так только убедить Габриэля, что он ничего не потерял, проиграв выборы, и что благодаря поражению в его жизни открываются новые замечательные возможности!

– Не думаю, что способна на… такое… – Кажется, Милли испугалась.

Я тоже не думал, что она способна на такое. На такие поступки способны только находчивые женщины, не страдающие к тому же излишней щепетильностью. Вот если бы Терезе случилось заботиться о Джоне Габриэле, она бы прекрасно справилась с такой задачей. Тереза непрестанно атакует – это ее жизненная позиция.

А Милли Берт, несомненно, беспрестанно обороняется. Но может, Габриэлю нравится собирать обломки и составлять из них единое целое? Когда-то мне самому нравилось…

– Вы очень его любите? – спросил я.

Слезы брызнули у нее из глаз.

– Да… да! Я никогда… не встречала такого человека, как он! Никогда в жизни!..

Я сам прежде не встречал никого похожего на Джона Габриэля, но не могу сказать, что это взволновало меня так же, как Милли Берт.

– Я бы все для него сделала, капитан Норрис, правда!

– Достаточно того, что вы его любите. Оставьте все как есть.

Кто сказал: «Любите и оставьте любимых в покое»? Какой-то психолог, который пишет книги для родителей? Если подумать, совет хорош не только применительно к детям. А можно ли в действительности оставить кого-нибудь в покое? Врагов, если постараться, можно. Но тех, кого мы любим?..

Отвлекшись от бесплодных разговоров и раздумий, я позвонил в колокольчик и попросил принести нам чаю.

За чаем я нарочно свел разговор к фильмам, которые я видел в прошлом году. Милли любила ходить в кино.

Выборы тем временем проходили с переменным успехом по всем направлениям. С передовой возвращались бойцы – все очень усталые и находящиеся на разных стадиях оптимизма или, наоборот, отчаяния. Один Роберт сохранял спокойствие и бодрость духа. У заброшенной каменоломни он набрел на поваленный бук, и оказалось, что именно такого дерева жаждала его душа. Еще он необычайно хорошо перекусил в одном маленьком пабе. Роберт был готов часами обсуждать живопись и еду, и надо признать, это не самые плохие темы для беседы.

Глава 22

На следующий день поздно вечером в комнату ворвалась Тереза. Устало отбросив прядь волос со лба, она произнесла:

– Все, он прошел!

– С каким перевесом? – спросил я.

– Двести четырнадцать.

Я присвистнул.

– Он был на волосок от поражения!

– Да. Карслейк считает, что, если бы не история с Милли Берт, он победил бы с перевесом по крайней мере в тысячу голосов.

– Карслейк меньше, чем кто-либо другой, понимает, о чем он говорит.

– По всей стране левые празднуют победу. Лейбористы победили повсюду. Только в нашем округе и еще в нескольких победу одержали консерваторы.

– Габриэль оказался неплохим пророком – помню, именно такую ситуацию он и предсказывал.

– Знаю. У него потрясающее чутье.

– Ну вот, – сказал я, – наконец-то Милли Берт сможет спать спокойно. Все-таки из-за нее его карьера не испорчена. Какое облегчение она, должно быть, сейчас испытывает!

– Испытывает ли?

– Тереза, ну ты и стерва! Малышка так предана Габриэлю…

– Знаю… – Помолчав, она задумчиво добавила: – И они очень подходят друг другу. Мне кажется, с ней он был бы счастлив – то есть если он хочет быть счастливым. Некоторые люди не стремятся к счастью.

– По моим наблюдениям, наш герой – вовсе не аскет, – возразил я. – Я бы сказал, его больше всего на свете заботит собственная выгода и желание взять от жизни все, что только можно! Как бы там ни было, жениться он собирается на деньгах. Он сам мне говорил. И скорее всего, так он и поступит. А Милли… что ж, очевидно, ее удел – роль жертвы… Ты, конечно, сейчас скажешь, будто ей такая роль нравится?

– Нет, конечно. Только для того, чтобы сказать: «Ну и дурака же я свалял!», посмеяться над собой и идти дальше, требуется по-настоящему сильный характер. Слабым всегда нужно за что-то держаться. Они должны постоянно видеть перед глазами свои ошибки, причем рассматривают их не как просто неудачу, с которой необходимо справиться, а как определенный проступок, вину, как трагический грех. – Она отрывисто добавила: – Я не верю в дьявола. Все зло в мире – дело рук слабых, причем, как правило, оно творится из лучших побуждений и представляется им в чудесном романтическом свете. Боюсь я слабых! Они опасны. Они похожи на покинутые корабли, дрейфующие в темноте и бьющие хорошие морские суда.

Габриэля я увидел только на следующий день. Он выглядел усталым, измученным; он был похож на воздушный шар, из которого выпустили воздух. Он был совершенно не похож на того Джона Габриэля, которого я знал.

– Что, похмелье после выборов? – спросил я.

Он застонал.

– Точно. Просто тошнит от успеха! Где тут у вас лучший херес?

Я показал, и он налил себе.

– Как там Уилбрэм?

Габриэль криво ухмыльнулся:

– Бедняга! Он уж слишком серьезно относится и к себе, и к политике. То есть не чересчур, но достаточно серьезно. Жаль, что он так раскис.

– Но вы, наверное, сказали друг другу все, что полагается в подобных случаях, – о честной борьбе, спортивном духе и прочее?

Он снова ухмыльнулся:

– Да уж, нас хорошо натаскали. Об этом позаботился Карслейк. Боже, какой он осел! Дело свое знает назубок, барабанит как по писаному, но при этом – ни капли ума!

Я поднял рюмку.

– Что ж, за вашу карьеру! Начало уже положено.

– Да, – вяло отозвался Габриэль. – Начало положено.

– Что-то вы не слишком радуетесь.

– Вы сами сказали – похмелье после выборов. Когда побеждаешь другого, всегда становится так скучно… Но впереди меня ждет еще не одна славная битва. Вот увидите – обо мне вскоре заговорят!

– У лейбористов – подавляющее большинство…

– Знаю. Это прекрасно!

– Габриэль, что за странные речи для новоизбранного члена парламента от партии тори!

– К черту тори! У меня появился шанс. Кто вновь посадит тори на коня? Уинстон – опытный боец, он мастер выигрывать войны, особенно когда сталкивается с трудностями. Но он слишком стар для того, чтобы удержать мир. А мир – мудреная штука. Иден? [8] Он такой изысканный, сладкоречивый английский джентльмен…

Дальше он перебрал всех известных деятелей Консервативной партии.

– Ни один не способен выдвинуть конструктивную идею! Скулят о национализации и радостно впадают в социалистический маразм – а сколько ошибок они еще наделают! Просто скопище болванов. Твердолобые профсоюзные деятели и безответственные теоретики из Оксфорда… Наша партия проделает все старые парламентские трюки – словно старый ученый пудель на ярмарке. Сначала натявкается всласть, потом встанет на задние лапки и закружится в медленном вальсе.

– А как же в эту вашу картинку оппозиции впишется Джон Габриэль?

– Невозможно начать операцию, не продумав ее основательно, во всех подробностях. Потом надо дать плану созреть. Я постараюсь расположить к себе молодежь – парней с новыми идеями, которые, как правило, «против правительства». Стоит подкинуть им идейку – и дело в шляпе!

– Какую идейку?

– Вот вечно вы понимаете все совершенно не так, как надо, – раздраженно ответил мой собеседник. – Какая разница, что за идейка! Да я хоть сейчас придумаю вам полдюжины – мне ничего не стоит. С политической точки зрения есть всего две вещи, которые по-настоящему заботят людей. Во-первых, возможность набить свои карманы. А во‑вторых, нужно придумать нечто такое… идею, которая кажется правильной и в то же время чрезвычайно проста для понимания, элементарна, благородна и в то же время путанна. Усвоит человек такую идею и вроде как засветится изнутри. Человеку нравится быть благородным животным – как и нравится, когда ему хорошо платят. Ваша идея не должна быть чрезмерно практической, понимаете, необходимо что-то человечное, и притом такое, чтобы не ходить с протянутой рукой и не клянчить деньги у каждого встречного. Вы замечали, как охотно люди жертвуют деньги по подписке – скажем, для жертв землетрясения в Турции или Армении? Но никому на самом деле не улыбается принять в дом эвакуированного ребенка, правда? Такова уж человеческая натура.

– Я буду с интересом следить за вашей карьерой, – пообещал я.

– Через двадцать лет увидите: я растолстею, разбогатею и, возможно, меня станут считать благодетелем общества, – сообщил Габриэль.

– А потом?

– Что вы имеете в виду под вашим «а потом»?

– Просто хотел узнать: когда вам все надоест, что вы предпримете?

– О, я без дела не останусь, всегда найду для себя какое-нибудь занятие – просто ради удовольствия.

Полнейшая уверенность, с какой Габриэль рисовал передо мной свою будущую жизнь, просто зачаровывала. Тогда я начал верить в то, что все задуманное им осуществится. Чаще всего в своих предсказаниях он оказывался прав. Он предвидел, что население страны проголосует за лейбористов. Он не сомневался в собственной победе. И дальнейшая его жизнь будет подчиняться составленному им плану, ни на волосок не отклоняясь от него.

– Значит, все к лучшему в этом лучшем из миров.

Он моментально нахмурился и раздраженно воскликнул:

– Умеете вы, Норрис, наступать на больную мозоль!

– А что? Что-то не так?

– Да нет, ничего… в общем, все в порядке… – Помолчав, он продолжал: – Знаете, каково постоянно ходить с занозой в пальце? Можно с ума сойти… вроде не очень больно, но постоянно напоминает о себе, мучает… стесняет движения…

– Что же у вас за заноза? – поинтересовался я. – Милли Берт?

Он изумленно уставился на меня. Я понял: не о Милли Берт он думал.

– Да нет, с ней все хорошо. К счастью, эта история ей не повредила. Она мне нравится. Надеюсь, в Лондоне мы с ней увидимся. В Лондоне вокруг не будет столько проклятых сплетников, как здесь.

Затем, внезапно покраснев, он вытащил из кармана какой-то пакет.

– Вот, взгляните, пожалуйста… Как по-вашему, ничего? Свадебный подарок. Изабелле Чартерис. Я решил, что должен что-то ей подарить. Когда свадьба? В следующий четверг? Вам, наверное, мой подарок покажется ерундой.

Я с любопытством раскрыл пакет. Однако то, что я обнаружил, повергло меня в полнейшее изумление. Меньше всего я ожидал подобного от Джона Габриэля… Что угодно, но только не католический служебник.

– Точно не знаю, что это, – пояснил майор. – Что-то католическое. Ему лет двести. Но мне показалось… не знаю почему… ей он как-то пойдет. Конечно, если вам кажется, что это глупость…

Я поспешил его разубедить:

– Служебник просто чудо! Кто угодно был бы счастлив обладать такой книгой. Музейная вещь!

– Мне показалось, что ей этот служебник как-то подходит, если вы понимаете, о чем я…

Я кивнул. Я его понимал.

– Надо же мне, в конце концов, хоть что-то ей подарить! Не то чтобы она мне особенно нравилась – мне такие девицы не по душе… Высокомерная кукла! Удалось ей все-таки поймать его светлость! Желаю ей счастья с ее напыщенным ничтожеством.

– Никакое он не напыщенное ничтожество.

– Да нет, самое настоящее ничтожество. Да ладно, мне необходимо остаться с ним в хороших отношениях. Я ведь теперь член парламента! Буду время от времени принимать приглашения на обеды в замке, приемы в саду и все такое. Наверное, старой леди Сент-Лу теперь придется перебраться во Вдовий дом – в те заброшенные развалины рядом с церковью… По-моему, всякий, кто там поселится, вскоре умрет от ревматизма.

Он взял служебник и снова завернул его в бумагу.

– Вы и правда считаете, что вещь стоящая? Что ей понравится?

– Великолепный и совершенно необычный подарок, – заверил я его.

Тут вошла Тереза, и Габриэль поспешил ретироваться.

– Что это с ним? – спросила она после его ухода.

– Наверное, реакция.

– Нет, – задумчиво сказала Тереза. – Тут нечто большее.

– Не могу избавиться от ощущения: мне жаль, что он победил на выборах. Поражение могло бы его отрезвить. А так – через пару лет он окажется на коне. В общем и целом тип он гадкий. Но не сомневаюсь, он заберется на самую верхушку дерева.

Думаю, слово «дерево» заставило Роберта вмешаться в наш разговор. Он вошел вместе с Терезой, но держался, как всегда, незаметно, так что мы очень удивились, когда он вдруг заговорил:

– Он не взберется на верхушку дерева.

Мы оба с любопытством воззрились на него.

– Ему ни за что не взобраться, – повторил Роберт. – Я бы сказал: у нашего майора нет ни единого шанса!

И он с печальным видом стал слоняться по комнатам, ворча, почему все всегда прячут куда-то его мастихин.

Глава 23

Свадьба лорда Сент-Лу и Изабеллы Чартерис была назначена на четверг… Четверг едва начался – по-моему, было около часу ночи, когда я услышал чьи-то легкие шаги за окном, на террасе.

В ту ночь меня мучила бессонница; я страдал от очередного приступа. Поэтому вначале я решил, что грежу наяву. Я мог бы поклясться, что слышу шаги Изабеллы на террасе!

Потом я услышал ее голос:

– Хью, можно войти?

Невзирая на сильный ветер, французские окна были приоткрыты, Изабелла вошла, и я зажег лампочку у своей кушетки. Мне все еще чудилось, что я сплю.

Изабелла казалась очень высокой. На ней была длинная темная твидовая куртка; волосы повязаны темно-красным шарфом. Лицо ее было серьезным, спокойным и немного печальным.

Что ей понадобилось здесь в столь поздний час? Я встревожился.

Впечатление сна пропало. Собственно говоря, ко мне пришло совершенно противоположное чувство. Мне теперь казалось: сном было все, что случилось с тех пор, как Руперт Сент-Лу вернулся домой, а вот теперь наступило пробуждение.

Я вспомнил, как Изабелла говорила: «Я все еще боюсь, что сейчас проснусь…»

И вдруг я осознал: вот что с ней случилось! Девушка, которая стояла рядом со мной, больше не спала – она проснулась.

Я вспомнил еще кое-что. Вспомнил, как Роберт утверждал, будто при крещении Руперта Сент-Лу не было ни единой злой волшебницы… Когда после я спросил его, что он имел в виду, он ответил: «Видишь ли, если нет ни единой злой волшебницы, в чем же тогда твоя сказка?»

Все эти мысли бессвязно путались у меня в голове за те две секунды, пока Изабелла молчала. Потом она сказала:

– Хью, я пришла попрощаться.

Ничего не понимая, я уставился на нее:

– Попрощаться?..

– Да. Видите ли, я уезжаю…

– Уезжаете? Хотите сказать, с Рупертом?

– Нет. С Джоном Габриэлем…

Тогда я испытал двойственное чувство. С одной стороны, половина меня отказывалась верить. То, что сказала Изабелла, невероятно! Этого просто не может быть!

Однако, с другой стороны, я вовсе не был удивлен. Словно внутренний голос насмешливо твердил: «Ну конечно, ты так и знал…» Теперь я вспомнил, как Изабелла, не поворачивая головы, узнала шаги Джона Габриэля за окном… Припомнил выражение ее лица, когда она в ночь турнира по висту поднималась с нижней террасы… И стремительность, с которой она действовала в истории с Милли Берт. Я вспомнил, как она говорила: «Скорее бы приехал Руперт…» – и в голосе ее слышалось странное нетерпение. Она тогда боялась – боялась себя и того, что с ней происходило.

Я понимал, хотя и не вполне, что могло подтолкнуть ее к Габриэлю. Все-таки – неизвестно почему – он нравился женщинам. Тереза давно предупреждала меня…

А Изабелла? Любила ли она его? Я сомневался в этом… С таким человеком она не могла быть счастлива! Он желал ее, но не любил.

С его же стороны бегство было подлинным сумасшествием. Тем самым он ставил крест на своей политической карьере. Конец всем его честолюбивым планам… Почему он решился на такой безумный шаг? Любил ли он ее? Вряд ли. Я думаю, что Габриэль ее ненавидел. Ведь Изабелла являлась частью того мира, который его унижал с тех пор, как он явился в наши края. Замок, старая леди Сент-Лу… Может, это и была скрытая причина – месть за унижение? Неужели он был способен вдребезги разбить свою жизнь только для того, чтобы заодно разбить и то, что унижало его? Месть «простого мальчика»…

Я любил Изабеллу. В ту ночь я понял это. Я любил ее так сильно, что радовался ее счастью – а она ведь действительно была счастлива, когда вернулся Руперт и сбылись ее мечты о жизни в Сент-Лу… Тогда, раньше, она боялась одного – что внезапно проснется… Что все окажется сном…

Что же тогда было явью? Джон Габриэль? Да нет, то, что она делает, – безумие! Ее необходимо остановить – уговорить, убедить…

Слова так и рвались с моих губ, но… остались невысказанными. До сих пор не знаю почему…

Я ничего не сказал.

Наклонившись, она поцеловала меня. Это не был детский поцелуй. Ее губы были губами зрелой женщины – холодные и свежие, они прижались к моим губам так сладко и крепко, что я никогда не забуду ее поцелуя. Ощущение было такое, словно меня коснулся цветок…

Она попрощалась и вышла – ушла из моей жизни туда, где ее ждал Джон Габриэль.

И я не смог помешать ей…

Глава 24

Бегством Джона Габриэля и Изабеллы Чартерис из Сент-Лу заканчивается первая часть моей истории. Понимаю: история больше их, чем моя, ведь, с тех пор как они уехали, я не могу припомнить никаких происшествий. Так, какие-то бессвязные обрывки…

Прежде я никогда не интересовался политической жизнью в Сент-Лу. Политика была для меня лишь фоном, на котором двигались главные герои драмы. Однако та история должна была иметь далеко идущие политические последствия.

Имей Джон Габриэль хоть каплю политического сознания, он не совершил бы свой безумный поступок. Его устрашила бы перспектива поражения его партии. Его поступок действительно привел к поражению партии. Возмущение жителей округа было столь велико, что, не откажись он добровольно от только что завоеванного места, его бы заставили отказаться. Этот поступок в значительной степени дискредитировал всю Консервативную партию в глазах избирателей. Человек, воспитанный в старых традициях и обладающий честью, не остался бы равнодушен к таким последствиям. А Джона Габриэля, по-моему, они нисколько не смутили. Задеть его могла лишь собственная карьера, а ее он сознательно перечеркнул своими действиями. Именно так он и относился к последствиям. Он был со мной вполне откровенен, когда заявлял: его жизнь может сломать только женщина. Однако тогда он и представить не мог, кем окажется та женщина!

В силу своего характера и воспитания он не мог понять, какое потрясение и ужас пережили люди, подобные леди Трессильян и миссис Бигэм Чартерис. Леди Трессильян с молоком матери впитала убеждение: быть членом парламента – почетный долг, отдаваемый мужчиной его родине. Именно так относился к своему посту ее отец.

Подобные взгляды Габриэлю были совершенно чужды – можно сказать, они были ему несвойственны. Он смотрел на дело по-иному: Консервативная партия с ним потерпела неудачу. Они поставили не на ту карту – и проиграли. Если бы все шло как надо, обе стороны остались бы вполне довольны друг другом. Но… всегда существует один шанс из тысячи – и выпал именно такой шанс.

Странно, но такой же точки зрения придерживалась и вдовствующая леди Сент-Лу.

Она высказалась о произошедшем один-единственный раз – в гостиной «Полнорт-Хаус», наедине со мной и Терезой.

– С нас, – заявила она, – нельзя снять нашей части вины. Мы видели, что он за птица. Мы выдвинули постороннего, не принадлежавшего к нашим кругам, без каких-либо убеждений, без корней, лишенного подлинной целостности. Мы прекрасно понимали, что перед нами – авантюрист, и ничего больше. Мы приняли его, потому что он обладал качествами, которые привлекали массы, хороший послужной список, обаяние… Мы были готовы позволить ему использовать нас, потому что сами собирались его использовать. Мы оправдывали себя тем, что должны идти в ногу со временем. Но, если традиции консерваторов действительно существуют, а не являются пустым звуком, если они имеют какое-то значение, Консервативная партия и должна жить в соответствии со своими традициями… Пусть наши представители в парламенте и не хватают, как говорится, звезд с неба, они должны быть людьми искренними, радеющими за страну, готовыми принять на себя ответственность за тех, кем они руководят… Консерваторы не стыдятся и не смущаются оттого, что принадлежат к правящему классу, поскольку они принимают не только привилегии, но и обязанности правящего класса.

Я словно слышал голос умирающего режима. Я придерживался иных взглядов, но ее точку зрения я уважал. В то время зарождались новые идеи, новая жизнь, для старых взглядов не оставалось места, но леди Сент-Лу, достойнейшая представительница старого, стояла на своем. Такие, как она, не меняют своих убеждений до самой смерти.

Об Изабелле она не упоминала. Однако ясно было, что внучка ранила ее в самое сердце. Старая леди твердо придерживалась той точки зрения, что Изабелла предала свой класс. Леди Сент-Лу была бескомпромиссной поборницей суровой дисциплины. Джона Габриэля еще можно было извинить. Для него, безродного, закон не писан. Но Изабелла! Она предала своих.

По-другому об Изабелле говорила леди Трессильян. Говорила она со мной. Думаю, потому, что больше ни с кем не могла поделиться, а еще, видимо, потому, что ей казалось: из-за того, что я инвалид, я не в счет. Ее материнское отношение ко мне нисколько не изменилось, она все так же опекала меня, жалела за беспомощность. Думаю, ей доставляло удовольствие говорить со мной так, как если бы я и правда был ее сыном.

– Аделаида, – жаловалась она, – неприступна как скала, Мод вскидывает голову и немедленно уходит гулять с собаками.

Леди Трессильян не с кем было облегчить свою сентиментальную душу. Обсуждать свои семейные дела с Терезой она не решалась. Со мной дело обстояло по-другому. Она любила Изабеллу, любила всем сердцем и ни на минуту не переставала думать о ней. Поступок девушки ужаснул и озадачил леди Трессильян.

– Это так не похоже на нее… Совершенно не похоже, Хью! Тот человек словно бы околдовал ее. Я всегда считала его весьма опасным… А она? Она ведь была так счастлива – они с Рупертом, казалось, были созданы друг для друга. Не могу понять. Они ведь были счастливы – на самом деле! А вы как считаете?

Я отвечал, видя дело с несколько иной точки зрения: да, по-моему, они были счастливы. Я хотел добавить: «Но иногда одного счастья недостаточно», но боялся, что леди Трессильян меня не поймет…

– Не могу отделаться от мысли, что тот ужасный человек, должно быть, увлек ее, каким-то образом загипнотизировал! Адди не согласна. По ее мнению, Изабелла не способна сделать что-либо под давлением. Я не знаю, просто не знаю…

По-моему, леди Сент-Лу была права.

– Как вы думаете, они поженились? – спросила леди Трессильян. – И где они, по-вашему, сейчас?

Я поинтересовался, сообщила ли Изабелла им что-нибудь о себе.

– Нет. Ни слова, кроме того письма, что она оставила. Оно было адресовано Адди… Изабелла написала: она не ждет, что Адди когда-нибудь ее простит, и, возможно, Адди права. И еще она писала: «Нет смысла просить прощения за ту боль, которую вам причиню. Если бы я чувствовала свою вину, я бы не сделала того, что делаю. Возможно, Руперт меня поймет, но, скорее всего, нет. Я всегда буду любить всех вас, даже если мы с вами больше никогда не увидимся». – Леди Трессильян подняла на меня глаза, полные слез. – Бедный мальчик… Бедный, милый Руперт… мы все так любили его.

– Он, наверное, очень тяжело воспринял известие о бегстве Изабеллы?

После побега я не видел Руперта Сент-Лу. Он уехал на следующий же день. Не знаю, куда он поехал и что делал… Спустя неделю он вернулся в свою часть, в Бирму.

Плача, леди Трессильян покачала головой:

– Он был с нами так добр, так мягок! Но он не хотел говорить о ней. Никто не хочет говорить о ней… – Она тяжело вздохнула. – А мне так хочется узнать, где они и что с ними. Поженятся ли они? Где будут жить?

У леди Трессильян был исключительно женский склад ума: прямой, практичный, занятый событиями повседневной жизни и бытовыми вопросами. Готов был поспорить, она уже рисовала перед своим внутренним взором неясную картину семейной жизни Изабеллы. Свадьба, домик, дети… Она легко простила ее. Она любила Изабеллу. То, что совершила ее любимица, было ужасно, постыдно, недостойно. Она опозорила семью. Но ее поступок был также романтичным, а леди Трессильян могла ценить подобные вещи.

Как я уже говорил, события двух последующих лет почти не отложились у меня в памяти. Были назначены дополнительные выборы, на которых победу при подавляющем большинстве голосов одержал мистер Уилбрэм. Даже не помню, кто был кандидатом от Консервативной партии, – какой-то сельский джентльмен с безупречной репутацией и, видимо, лишенный качеств, привлекающих массы. Без Джона Габриэля политика перестала быть для меня интересной.

Мои мысли тогда все больше были заняты собственным здоровьем. Я лег в больницу, мне сделали несколько операций, в результате которых мне не стало хуже – даже чуточку лучше. Тереза и Роберт остались жить в «Полнорт-Хаус». Три старые леди переехали из замка Сент-Лу в маленький домик в викторианском стиле с премиленьким садиком. Замок на год сняли какие-то люди с севера Англии. Спустя полтора года в Англию вернулся Руперт Сент-Лу. Он женился на американке. Тереза написала мне: как только молодожены получат разрешение, они собираются полностью реставрировать замок. Странно, но эта идея была мне ненавистна.

Куда делись Габриэль и Изабелла и чем занимался Габриэль, никто не знал.

В 1947 году Роберт с успехом провел в Лондоне выставку своих корнуоллских работ.

К тому времени хирургия сделала большой скачок вперед. Европейские хирурги делали буквально чудеса в случаях, похожих на мой. Одно из преимуществ войны состоит в том, что медицина значительно преуспевает в деле облегчения человеческих страданий. Мой лечащий врач в Лондоне оживленно рассказывал о работе, проделанной одним евреем-врачом из Словакии. Во время войны он смело экспериментировал и добился потрясающих результатов. Мой хирург посоветовал мне обратиться к этому врачу, ибо он может сделать то, что не под силу английским хирургам.

Вот почему осенью 1947 года я выехал в Заград для консультации с доктором Крассвичем.

Не стоит вдаваться в подробности моей судьбы. Достаточно сказать, что доктор Крассвич, который показался мне чутким и вдумчивым хирургом, выразил уверенность в том, что в результате операции мое состояние может значительно улучшиться. Он надеялся, что в случае благоприятного исхода я смогу передвигаться на костылях – относительно свободно и самостоятельно, – а не лежать ничком беспомощным обрубком. Было решено, что я лягу к нему в клинику немедленно.

Наши с ним надежды оправдались. По истечении шести месяцев, как он и обещал, я уже мог передвигаться на костылях. Я не в состоянии передать, насколько операция изменила мою жизнь! На время я остался в Заграде, поскольку несколько раз в неделю мне нужно было ходить в клинику на процедуры. Однажды, летним вечером, я медленно, с трудом тащился по главной улице Заграда. Добравшись до маленького уличного кафе, я присел выпить пива.

Вдруг за одним из столиков я заметил Джона Габриэля!

Я испытал настоящий шок. На некоторое время я совсем позабыл о нем и представления не имел о том, что и он тоже находится в данной части мира. Но больше всего меня поразил его внешний вид.

Очевидно, он совершенно опустился. Черты его лица, и прежде грубоватые, огрубели настолько, что его едва можно было узнать: одутловатое лицо, нездоровая кожа, налитые кровью глаза… Тут же я понял, что он слегка навеселе.

Он поднял глаза, заметил меня, встал с места и неверной походкой направился к моему столику.

– Вот это да! – сказал он. – Вы только посмотрите! Вот уж кого не ожидал встретить…

Больше всего на свете мне хотелось как следует двинуть ему по физиономии, но, помимо того, что мои бойцовские качества оставляли желать лучшего, мне не терпелось узнать об Изабелле. Я пригласил его присесть ко мне и выпить.

– Спасибо, Норрис, я выпью. Ну, как поживает Сент-Лу, пряничный замок и три старые сплетницы?

Я сообщил, что уже давно не был в Сент-Лу, что замок сдали, а три старые леди переехали.

– Да, пришлось-таки вдове проглотить горькую пилюлю! – воскликнул он.

Я возразил, что переезд, по-моему, решился как нельзя кстати, так как Руперт Сент-Лу объявил о своей женитьбе.

– На самом деле, – заметил Габриэль, – оказалось, что все произошедшее для всех только к лучшему.

Мне удалось сдержаться и промолчать. Я заметил, как знакомая ухмылка искривила его губы.

– Ладно вам, Норрис! Хватит сидеть словно аршин проглотили! Ну же, спросите о ней. Ведь вам именно о ней хочется узнать, верно?

Враждовать с Габриэлем всегда было трудно, потому что он предпочитал вести войну на вражеской территории. Я признал свое поражение.

– Как Изабелла? – спросил я.

– Хорошо. Я не стал поступать как все соблазнители и не бросил ее на чердаке.

Мне еще сильнее захотелось врезать ему. Он и всегда умел быть агрессивным, а теперь, когда начал опускаться, стал вести себя еще более вызывающе.

– Она здесь, в Заграде? – спросил я.

– Да. Вы лучше сами сходите и навестите ее. Ей будет приятно повидаться со старым знакомым и услышать новости из Сент-Лу.

Действительно ли ей будет приятно? Я не знал. Может, мне показалось, но в голосе Габриэля слышались садистские нотки.

Чувствуя себя неловко, я поинтересовался:

– Вы… женаты?

На его губах заиграла поистине дьявольская улыбка.

– Нет, Норрис, мы не женаты. Можете вернуться в Сент-Лу и передать это старой ведьме.

(Удивительно, но воспоминания о леди Сент-Лу до сих пор не дают ему покоя!)

– Я не собираюсь обсуждать с ней подобную тему, – холодно заявил я.

– Здорово, правда? Изабелла опозорила семью. – Он отодвинул свой стул назад. – Господи, хотелось бы мне взглянуть на их рожи в то утро, когда обнаружилось, что мы сбежали!

– Ну и свинья же вы, Габриэль! – Я начинал терять контроль над собой.

Однако он вовсе не обиделся.

– Все зависит от точки зрения, – заявил он, – вас, Норрис, всегда отличала узость мышления.

– По крайней мере, некоторые порядочные инстинкты у меня сохранились, – резко парировал я.

– Вы такой англичанин! Надо мне представить вас тому космополитическому кругу, в котором вращаемся мы с Изабеллой.

– А вид у вас не блестящий.

– Все из-за того, что я слишком много пью, – быстро ответил Габриэль. – Сейчас я немного навеселе. Да не унывайте! – продолжал он. – Изабелла не пьет. Не знаю почему, но не пьет. У нее все еще вид школьницы. Непременно приходите к ней – получите удовольствие.

– Мне хотелось бы повидаться с ней, – медленно проговорил я, но на самом деле был не так уж уверен, что мне этого хочется. Вдруг, кроме боли, я ничего не почувствую? А она? Захочется ли ей увидеть меня? Наверное, нет. Знать бы только, как она ко мне отнесется…

– Вам наверняка будет приятно узнать, что никаких незаконнорожденных детишек у нас нет, – бодро заявил Габриэль.

Я молча посмотрел на него. Он негромко спросил:

– Ведь вы ненавидите меня, да, Норрис?

– По-моему, у меня есть на то все основания.

– Я смотрю на вещи по-другому. Там, в Сент-Лу, вы немало развлекались, общаясь со мной. Да-да! Возможно, интерес к моим делам удержал вас от попытки самоубийства. Я бы на вашем месте непременно покончил с собой. Что толку ненавидеть меня только из-за того, что вы влюблены в Изабеллу? Да, не спорьте со мной! Вы и тогда были в нее влюблены, и сейчас. Вот почему вы сейчас притворяетесь дружелюбным, а сами готовы меня на куски разорвать.

– Мы с Изабеллой были друзьями. Не думаю, что вы способны понять…

– Старина, я не имею в виду, что вы пытались подобраться к ней. Знаю, это не ваш стиль поведения. Родство душ, духовный подъем… Словом, ей будет приятно повидаться со старым другом!

– Не знаю. – Я медленно покачал головой. – Вы и в самом деле думаете, что ей захочется меня повидать?

Его поведение изменилось. Он мрачно глянул на меня исподлобья:

– А почему нет? Почему ей вдруг не захочется увидеться с вами?

– Я вас спрашиваю.

– Мне бы хотелось, чтобы она увидела вас, – заявил он.

Он меня раздражал.

– В таком случае, – сказал я, – будем руководствоваться тем, что решит она.

Неожиданно он просиял:

– Ну конечно, она вам обрадуется, старина. Я просто вас дразнил. Я дам вам адрес. Заходите в любое время, когда захотите. Она, как правило, бывает дома.

– Что вы сейчас поделываете? – спросил я.

Он склонил голову набок и подмигнул мне:

– Секретная работа, старина. Не подлежит разглашению! Только вот платят за нее мало. Будучи членом парламента, я бы получал сейчас тысячу фунтов в год! Помните, я вам говорил, что, когда лейбористы придут к власти, зарплату членам парламента сразу поднимут. Я часто напоминаю Изабелле, от чего отказался ради нее.

Как же я ненавидел этого шута горохового! Как мне хотелось… но, к сожалению, мое физическое состояние не позволяло мне выполнить свое желание. Вместо этого я постарался взять себя в руки и поднял со стола клочок грязной бумажки с нацарапанным на ней адресом.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Страхи за Изабеллу мучили меня. Можно ли будет уговорить ее бросить Габриэля? Очевидно, для нее все сложилось гораздо хуже, чем думалось…

На следующий день я отправился по адресу, который дал мне Габриэль. Дом сомнительного вида находился в каком-то закоулке. Квартал, в котором они жили, явно пользовался дурной славой. Об этом свидетельствовали его обитатели: крадущиеся мужчины с прищуренными глазами и бесстыдно раскрашенные женщины. В дверях стояла неряшливо одетая толстуха. Я по-немецки спросил, здесь ли живет английская леди.

К счастью, толстуха понимала по-немецки. Она показала мне на последний этаж. Наверх я взбирался с трудом, костыли скользили на ступенях. Дом утопал в грязи. На лестнице воняло. У меня защемило сердце. Моя гордая красавица Изабелла! Дойти до такого… Я утвердился в своем решении увезти ее отсюда. Назад, в Англию…

Тяжело дыша, я добрался до верхнего этажа и постучал в дверь. Женский голос что-то ответил по-чешски. Я узнал голос. Он принадлежал Изабелле. Открыв дверь, я вошел.

Не думаю, что сумею передать впечатление, которое произвела на меня комната.

Начать с того, что обстановка была убога донельзя. Поломанная мебель, безвкусные, кричащие портьеры… В уродливой медной кровати было что-то непристойное. Комната казалась одновременно и чистой и грязной. С одной стороны, полосы грязи на обоях, черный потолок и слабый неприятный запах тараканьей морилки и клопов. Однако, с другой стороны, здесь было прибрано: постель застелена, пепельницы пусты, никакой пыли и мусора.

И все же комната выглядела грязной и жалкой. Посередине ее сидела Изабелла. Она сидела, подогнув под себя ноги, и вышивала шелком.

Вид у нее был точно такой же, как в тот день, когда она покинула Сен-Лу. Правда, платье ее было поношенным, но сшито оно было элегантно, сидело на ней не без изящества. И стрижка у нее была все та же – длинный «паж»… Лицо ее дышало красотой, спокойствием и сосредоточенностью. У нее не могло быть ничего общего с такой комнатой. Она сидела посреди комнаты точно так же, как сидела бы, например, посреди пустыни или на палубе корабля. Данное место не было ее домом. Просто сейчас она случайно здесь оказалась.

Секунду она, не узнавая, смотрела на меня, потом вскочила с места и с радостной и удивленной улыбкой подбежала ко мне с распростертыми объятиями. «Значит, – понял я, – Габриэль не сообщил ей о том, что я в Заграде. Интересно, почему?»

Порывисто вложив свои руки в мои, она подняла голову и поцеловала меня.

– Хью, как чудесно!

Она не спрашивала, как я оказался в Заграде. Не удивлялась тому, что теперь я способен ходить, в то время как при нашем последнем свидании я был беспомощным, неподвижным калекой. Для нее важно было только одно: к ней пришел друг и она рада его видеть. Вот какова была моя Изабелла!

Взяв для меня стул, она придвинула его к своему.

– Изабелла, – спросил я, – и что же вы тут делаете?

Ответ был типичным для нее. Она немедленно показала мне свою работу:

– Я начала ее три недели назад. Вам нравится?

В голосе ее слышалось беспокойство.

Я взял вышивку в руки. Она вышивала на куске старого шелка, очень мягкого на ощупь, слегка выцветшего благородного сизо-серого цвета. Изабелла вышивала узор: темно-красные розы, желтофиоли и бледно-розовые левкои. Прекрасная, тонкая, изящная работа.

– Чудесно, Изабелла, – похвалил я. – Просто замечательно.

Как всегда, в присутствии Изабеллы я ощущал какую-то атмосферу волшебной сказки. Пленная принцесса вышивает шелком в башне великана-людоеда.

– Вышивка замечательная. – Я вернул шелк Изабелле. – А место здесь ужасное.

– Да… – Она рассеянно, почти удивленно, озиралась по сторонам. – Наверное…

Вот так – только и всего… Я пришел в замешательство. Изабелла и прежде не раз ставила меня в тупик. Я вдруг понял: ей было все равно, какая обстановка ее окружает. В мыслях она была далека от этого мира. Окружающие ее вещи значили для нее не больше, чем, скажем, обивка или отделка железнодорожного вагона для путешествующего по важному делу. В такой комнате ей случилось оказаться в данный момент времени. Когда ее внимание привлекли к обстановке, она согласилась с тем, что комната – не образец совершенства, но на самом деле это ее нисколько не интересовало.

Куда больше ее занимала вышивка.

– Вчера вечером я встретил Джона Габриэля, – сообщил я.

– Правда? Где? Он мне не говорил.

– Он дал мне ваш адрес, – прояснил я. – И пригласил зайти и повидаться с вами.

– Я так рада, что вы зашли! Ох, как я рада!

Она необычайно воодушевила меня этой искренней радостью.

– Изабелла, милая Изабелла… – проговорил я. – Вы… вам хорошо? Вы счастливы?

Она посмотрела на меня так, словно не поняла, что я имею в виду.

– Все это… – Я обвел рукой комнату. – Ведь вы привыкли к совершенно иным условиям. Хотите все бросить? Вернитесь со мной. Если не в Сент-Лу, то хотя бы в Лондон.

Она покачала головой:

– У Джона здесь какие-то дела. Не знаю точно, чем он занимается…

– Я хочу спросить: вы счастливы с ним? Мне кажется, нет… Изабелла, пусть вы в прошлом совершили ужасную ошибку – нельзя же вечно расплачиваться за нее. Бросьте Габриэля!

Она опустила взгляд на свое вышивание – странно, на ее губах показалась легкая улыбка.

– О нет, это невозможно.

– Вы так его любите? Вы… вы действительно с ним счастливы? Я спрашиваю потому, что вы мне небезразличны.

– В каком смысле «счастлива»? – спросила она серьезно. – В том смысле, в каком я была счастлива в Сент-Лу?

– Да.

– Нет, конечно…

– Так бросьте все, возвращайтесь со мной и начните жизнь заново.

Она снова загадочно улыбнулась:

– О нет, это невозможно.

– В конце концов, – смущенно сказал я. – Вы ведь не замужем за ним.

– Нет, не замужем…

– А вам не кажется… – Мне было неловко, я чувствовал смущение. Очевидно, все, что приходило мне в голову, к Изабелле отношения не имело. И все же мне необходимо было выяснить, что за странные отношения связывают этих двоих. Поэтому я нахально спросил: – А почему вы не женаты?

Она не обиделась. Напротив, у меня сложилось впечатление, что она впервые задумалась над этим вопросом. В самом деле, почему они с Джоном Габриэлем не поженились? Она сидела – тихая и задумчивая – и размышляла. Потом произнесла как-то неуверенно и озадаченно:

– Не думаю, что Джон… хочет на мне жениться.

Мне удалось сдержаться и не взорваться.

– В самом деле – не вижу причин, почему бы вам не пожениться.

– Нет, таких причин нет, – ответила она с сомнением.

– Он предоставляет право решения вам?

– Нет. – Она медленно покачала головой. – Дело обстоит совсем не так.

– А как?

Она заговорила, медленно подбирая слова, припоминая все, что случилось.

– Я сбежала из Сент-Лу… вовсе не затем, чтобы выйти за Джона вместо Руперта. Он хотел, чтобы я сбежала с ним, и я сбежала. О свадьбе он и не заговаривал. По-моему, он о ней и не помышлял. Все это… – Она обвела рукой комнату, но я понял, что она говорит не о конкретной обстановке и убогом жилище, а о непостоянстве, преходящем характере их совместного житья. – Это не брак, не семья. Семья – нечто совершенно другое.

– Вы и Руперт… – начал я.

– Да, – быстро прервала она, радуясь, что я понял. – Вот с ним у нас была бы семья.

Чем же тогда она считает свою жизнь с Джоном Габриэлем? Я не хотел спрашивать.

– Скажите мне, Изабелла, а что вы понимаете под браком? Что само понятие значит для вас?

Некоторое время она серьезно размышляла над моим вопросом.

– Думаю, это значит, что ты становишься частью чьей-то жизни… входишь в жизнь другого… занимаешь в ней определенное место, и это место становится твоим…

Я понял, что брак имел для Изабеллы структурное значение.

– Вы хотите сказать, что не можете стать частью жизни Габриэля?

– Нет, не знаю почему. Хотелось бы мне… Видите ли… – она протянула вперед руки с длинными, тонкими пальцами, – я ничего о нем не знаю.

Я смотрел на нее как зачарованный. Я понимал: на уровне подсознания она права. Изабелла ничегошеньки не знает о Джоне Габриэле. И никогда не узнает, как бы долго ни прожила с ним вместе. Но я понял, что это никак не повлияет на ее эмоциональное отношение к нему.

Внезапно я догадался: он в таком же положении. Он похож на человека, купившего (или скорее укравшего) дорогую и изящную вещь, механизм, но понятия не имеющего о принципах, лежащих в основе работы своего приобретения.

– Ну, – медленно проговорил я, – по крайней мере, вы не несчастны.

Она ответила мне невидящим взглядом. Нарочно она не ответила на мой вопрос или сама не знала ответа? Я склонялся к последнему. Ей хватало горьких, глубоких и мучительных переживаний, и ей не под силу было выразить свои чувства в точных терминах.

– Передать от вас привет в Сент-Лу? – мягко спросил я.

Она не ответила. На глазах ее выступили слезы и медленно покатились по лицу. То были слезы не печали, но воспоминаний.

– Изабелла, – спросил я, – если бы можно было перевести часы назад, если бы вы снова могли выбирать – выбрали ли бы вы снова то же самое?

Возможно, я поступил жестоко, но мне необходимо было знать…

Она, однако, казалось, не поняла меня.

– Разве нам дано выбирать вообще что-либо?

Что ж, здесь вопрос точки зрения. Возможно, таким бескомпромиссным реалистам, как Изабелла Чартерис, жить легче – они не видят иного пути. И все же в жизни Изабеллы должен был неминуемо наступить миг, когда ей придется выбирать, всецело понимая при этом, что в ее воле поступить и совершенно иначе. Однако такой момент еще не настал.

Тут мы услышали, как на лестнице загрохотали шаги. Распахнув дверь, Джон Габриэль шумно ввалился в комнату. Не могу сказать, что он являл собою особенно приятное зрелище.

– А, здрасте! Вы нормально добрались?

– Да.

Помимо краткого ответа, я больше ничего не мог выдавить из себя. Я встал и направился к двери.

– Извините, – пробормотал я, – мне пора.

Он посторонился, чтобы дать мне пройти.

– Что ж, не говорите, что я не дал вам шанса…

Я так и не понял, что он имел в виду.

– Приходите завтра вечером в «Кафе-гри», – продолжал Габриэль. – Я даю обед. Изабелла будет рада, если вы придете. Правда, Изабелла?

Я обернулся к ней. Она печально улыбалась.

– Да, – кивнула она. – Пожалуйста, приходите.

Лицо ее было спокойно и невозмутимо. Она сортировала и разглаживала рукой шелковые нити.

Мне показалось, что на лице Габриэля на секунду появилось какое-то странное выражение. Может, отчаяние?

Я постарался как можно быстрее спуститься по той жуткой лестнице – разумеется, настолько быстро, насколько было в моих силах. Мне хотелось скорее на воздух, на солнце, подальше от этого странного семейного очага. Габриэль определенно изменился, причем к худшему. Изабелла не изменилась вовсе.

Я был озадачен, но смутно чувствовал важность моего наблюдения, хотя и не понимал, в чем именно эта важность состоит.

Глава 25

В жизни каждого бывают ужасные воспоминания, от которых бывает невозможно отделаться. Одним из таких воспоминаний стал для меня кошмарный вечер в «Кафе-гри». Убежден, что Габриэль затеял свой обед с единственной целью: выместить на мне свою злобу. Сборище, на мой взгляд, было просто постыдным. Джон Габриэль представил мне своих заградских друзей и знакомых – мужчин и женщин, с которыми Изабелле ни под каким видом не следовало бы общаться. Среди них были пьяницы и извращенцы, грубо размалеванные шлюхи и наркоманы – словом, деклассированный сброд. И Изабелла сидела среди них!

Их низость не возмещалась, как могло бы легко представиться, художническим даром. Среди членов компании Габриэля не было ни писателей, ни художников, ни музыкантов, ни поэтов, ни даже остроумных собеседников. Настоящие подонки космополитического общества. И такие отбросы Габриэль выбрал себе в компанию! Словно он нарочно хотел продемонстрировать, насколько низко мог пасть.

Я был вне себя от возмущения. Как он посмел привести Изабеллу в такую компанию?

Но потом я взглянул на нее, и возмущение покинуло меня. Она не выказывала ни отчужденности, ни отвращения. Изабелла сидела, спокойно улыбаясь все той же слабой улыбкой девы Акрополя. Она была безукоризненно вежлива. Компания не оказывала на нее никакого влияния, точно так же, как ее не трогала убогая обстановка, в которой она жила. Я припомнил ее давнишний ответ на мой вопрос, интересуется ли она политикой. Тогда она довольно рассеянно ответила: «Это входит в наши обязанности».

Я понял: вечер в «Кафе-гри» также относился к категории обязанностей. Спроси я ее, какого она мнения об обеде, она тем же самым тоном ответила бы мне: «Мы даем такие обеды». Она относилась к таким вещам без возмущения, но и не проявляла к ним интереса. Просто Джон Габриэль так решил…

Я поглядел на нее через стол, и она улыбнулась мне. Ни к чему оказались мои мучения и обида за нее… Цветок может так же красиво цвести и на куче мусора, как на клумбе или где-либо еще. А может, он станет выглядеть еще красивее…

Мы покинули кафе в полном составе. Почти все были пьяны.

Когда мы ступили на мостовую, чтобы перейти улицу, из-за угла неожиданно и бесшумно выехала большая машина. Она чуть не сбила Изабеллу, но та вовремя заметила опасность и бросилась на тротуар. Я заметил, как побелело ее лицо, и увидел ужас в ее глазах… Машина, отчаянно гудя, покатила дальше, вниз по улице.

Значит, здесь она еще оставалась уязвимой. Жизнь со всеми ее превратностями не имела над ней силы. Она могла противостоять жизни, но не смерти или угрозе смерти. Даже после того, как опасность миновала, она все еще была бледна и дрожала.

– Господи! – закричал Габриэль. – Тебя чуть не сшибли! Изабелла, ты в порядке?

– Да, – ответила она. – Я в порядке. – Но в голосе ее все еще слышалась дрожь. Она посмотрела на меня: – Вот видите, я все такая же трусиха.

Мне осталось не так уж много рассказывать. В тот вечер в «Кафе-гри» я видел Изабеллу в последний раз.

Как обычно бывает, ничто не предвещало трагедии…

Я сидел и размышлял, что лучше: пойти снова навестить Изабеллу, написать ей или уехать из Заграда, когда ко мне в комнату вошел Габриэль. Не могу сказать, будто заметил в нем что-то необычное. Может, какое-то нервное возбуждение, какая-то напряженность – не знаю…

Он довольно хладнокровно сказал:

– Изабелла умерла.

Я уставился на него, ничего не понимая. Я просто поверить не мог…

– Да. – Он понял, что я ему не верю. – Я говорю правду. Ее застрелили.

Язык отказывался мне повиноваться. Я словно оцепенел:

– Застрелили? Как застрелили? Как это могло произойти? Как это случилось?

Он рассказал. Они вдвоем сидели в том самом кафе, где я тогда его встретил.

– Вы когда-нибудь видели портреты Столанова? – спросил он вдруг. – Замечаете сходство между ним и мной?

В то время Столанов был фактическим диктатором Словакии. Внимательно посмотрев на Габриэля, я вынужден был признать, что между ними существует определенное портретное сходство. Когда же волосы в беспорядке падали ему на лоб, как это часто бывало, сходство становилось еще сильнее.

– Что случилось? – Я все еще ничего не понимал.

– Один придурок студент… Решил, что я – Столанов. У него с собой был револьвер. Он помчался ко мне через все кафе, стреляя на бегу и вопя: «Столанов! Столанов! Вот ты мне и попался!» Сделать ничего было нельзя. Он выстрелил, но попал не в меня. Он попал в Изабеллу… – Помолчав, он добавил: – Она умерла мгновенно. Пуля пробила сердце.

– Боже! – Я сжал голову руками. – И ничего нельзя было поделать?

Я не поверил, что Габриэль ничего не смог сделать.

Он вспыхнул:

– Нет… Я ничего не мог поделать… Я сидел за столиком, у стены. У меня просто не было времени…

Я молчал. Я онемел. Оцепенел…

Габриэль молча наблюдал за мной. Он все так же не выказывал никаких эмоций.

– Вот, значит, до чего вы ее довели, – выговорил я наконец.

Он передернул плечами:

– Да, если вам угодно.

– Это вы притащили ее в тот вонючий дом, в этот мерзкий городишко… Если бы не вы, она могла бы…

Я замолчал. Он закончил фразу за меня:

– Она могла бы стать леди Сент-Лу и жить в замке у моря – в пряничном замке, с пряничным мужем и, наверное, с пряничным ребенком на коленях.

Издевка в его голосе взбесила меня.

– Боже правый, Габриэль, вряд ли я когда-либо смогу вас простить!

– Норрис, должен признать, мне наплевать, простите вы меня или нет.

– Кстати, что вам здесь надо? – со злобой спросил я. – Зачем вы явились ко мне? Чего хотите?

– Я хочу, – спокойно сказал он, – чтобы вы отвезли ее в Сент-Лу… Наверное, вы сможете это организовать. Она должна быть похоронена там, а не здесь. Со здешними краями ее ничто не связывает.

– Да, – согласился я. – Ничто не связывает… – Я поднял на него глаза. Странно, но наряду с болью я вдруг ощутил жгучее любопытство. – Зачем вообще было ее увозить? Что стояло за вашими поступками? Вы что, так сильно ее желали? Так сильно, что поломали карьеру и все свои планы, которые так тщательно выстраивали…

Он снова передернул плечами.

– Я не понимаю! – вскричал я со злобой.

– Не понимаете? Ну конечно, где уж вам понять… – От звуков его голоса – хриплого, дребезжащего – я вздрогнул. – Вы-то никогда ничего не поймете! Да что вам вообще известно о страдании?

– Довольно много, – уязвленно ответил я.

– А вот и нет! Вы понятия не имеете, что такое страдание, настоящее страдание! Как вам понять, что я никогда так и не узнал, о чем она думает?.. Так и не смог поговорить с ней! Поверьте, Норрис, я сделал все, чтобы сломить ее дух, буквально все! Я смешал ее с грязью, с подонками – и не уверен, что она вообще понимала, что я делаю! «Ни грязь, ни испуг не пристают к ней» – это сказано об Изабелле! Это ужас, говорю вам, ужас! Я воображал все, что угодно: скандалы, слезы, полное пренебрежение… Из всех подобных ситуаций я вышел бы победителем! Однако я не победил. Невозможно победить противника, который понятия не имеет, что ты с ним сражаешься. А поговорить с ней я не мог – я так и не научился с ней разговаривать. Я напивался до чертиков, пробовал наркотики, изменял ей с другими… Ее мое поведение не задевало. Она продолжала сидеть, поджав под себя ноги, и вышивать шелком цветочки… Иногда она напевала что-то себе под нос… Она так и осталась в своем замке у моря… в своей проклятой волшебной сказке… Она взяла ее с собой!.. – Он незаметно стал говорить о ней в настоящем времени, но вдруг замолчал и бросился в кресло. – Вам не понять, – повторил он. – Где уж вам… Признаю, я побежден. Я обладал только ее телом, и больше ничем. А теперь и тело ее сбежало от меня… – Он поднялся с места. – Увезите ее в Сент-Лу!

– Хорошо, – сказал я. – И прости вас Господь, Габриэль, за то, что вы с ней сделали…

– Что я с ней сделал? – Он резко повернулся ко мне. – А что она со мной сделала? Сможете ли вы когда-нибудь понять вашим скудным, ограниченным умишком, что с самого первого мгновения, как я ее увидел, я испытывал адские муки? Невозможно объяснить, что я чувствовал, когда просто глядел на нее! Казалось, все мои планы, желания и стремления сосредоточились в ней, в ней одной! Знаю, я бывал груб, развращен, сладострастен – но, пока я видел ее, я ничего не замечал, мне было все равно…

Она ранила меня, Норрис. Разве непонятно? Ранила так, как ничто прежде не ранило, не задевало, не оскорбляло… Мне надо было ее уничтожить, низвести, опустить до своего уровня. Разве вы не понимаете… Да нет, куда вам! Вы вообще ничего не понимаете. Вы на это не способны. Вы уютно свернулись клубочком на подоконнике и смотрите в окно. Я же побывал в аду, понимаете, в аду!

Однажды, только один-единственный раз, у меня появилась возможность спастись, убежать, помните? Когда та славная глупышка ворвалась в «Королевский герб» и спутала все карты. С выборами было бы покончено – и со мной тоже, и я получил бы Милли Берт… Ее скот-муж развелся бы с ней, а я поступил бы как подобает порядочному человеку и женился на ней. И я был бы спасен! Спасен от своей ужасной, мучительной одержимости… Но тогда сама Изабелла вмешалась, не ведая, что творит со мной… Мне пришлось продолжать! Выхода не было. До самого конца я не переставал надеяться, что мне удастся ускользнуть. Я даже купил ей свадебный подарок. И все без толку! Я не мог от нее отделаться. Я должен был завладеть ею…

– А теперь, – сказал я, – она мертва…

На сей раз он позволил, чтобы последнее слово осталось за мной.

– А теперь она мертва, – повторил он тихо, повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Глава 26

С тех пор я не видел Джона Габриэля. В Заграде мы расстались в гневе и с тех пор больше не встречались.

Мне не без труда удалось договориться о том, чтобы власти разрешили доставить останки Изабеллы на родину, в Англию.

Ее похоронили в Сент-Лу, на маленьком погосте у моря, там же, где были похоронены прочие члены ее семьи. После похорон я провожал трех старых леди в их домик. Они поблагодарили меня за то, что я доставил тело Изабеллы домой…

За прошедшие два года все три дамы сильно сдали. Орлиный профиль леди Сент-Лу еще больше заострился; кожа туго обтянула ее кости. Она выглядела такой хрупкой, что казалось, вот-вот рассыплется. Леди Трессильян еще больше растолстела; астма мучила ее сильнее. Она шепотом сообщила мне: всем им очень нравится жена Руперта.

– Такая практичная, разумная девушка. Уверена, они будут счастливы. Конечно, не о том мы всегда мечтали… – На глазах у нее показались слезы. – Ну почему… – пробормотала она, – почему, зачем так случилось?

Тот же самый вопрос не переставал мучить и меня.

– Тот злой, испорченный грешник… – продолжала она.

Мы с тремя дамами были едины в своей скорби по умершей Изабелле и в своей ненависти к Джону Габриэлю.

Миссис Бигэм Чартерис на вид еще больше очерствела. Прощаясь, она спросила:

– Помните маленькую миссис Берт?

– Да, конечно. Как она, что с ней?

Миссис Бигэм Чартерис покачала головой:

– Печально, но она, боюсь, совершила глупость. Знаете, что случилось с ее мужем?

– Нет, не знаю.

– Однажды ночью свалился в канаву – он был мертвецки пьян. Разбил голову о камень. Насмерть.

– Так она теперь вдова?

– Да. И я слышала от своих сассекских знакомых, будто она взяла под покровительство одного тамошнего фермера. Собирается за него замуж. А у него плохая репутация – пьет, да и любитель распустить руки.

«Значит, – подумал я, – Милли Берт пошла по привычной дорожке…»

Пользовался ли когда-либо хоть один человек второй попыткой изменить жизнь к лучшему?..

Я много размышлял над этим вопросом на следующий день, на обратном пути в Лондон. В Пензансе я сделал пересадку и попросил обед в первую смену. Сидя в вагоне-ресторане в ожидании супа, я вспоминал Дженнифер.

Время от времени Каро Стренджуэйс сообщала мне о ней. Дженнифер, по словам Каро, была очень несчастна. Она невероятно осложнила себе жизнь, но держалась так отважно! Ею, по словам Каро, невозможно не восхищаться.

Думая о Дженнифер, я улыбался про себя. Дженнифер такая милая. Но никакой потребности видеть ее я не ощущал и нисколько не интересовался ею.

Невозможно слушать одну и ту же пластинку слишком часто…

Наконец я очутился в лондонском доме Терезы, и моя невестка дала мне выговориться…

Она выслушала от меня резкие обличительные речи по адресу Джона Габриэля. Я описал ей то, что произошло в Заграде, а в конце дал отчет о похоронах Изабеллы в Сент-Лу. В ушах у меня гремел морской прибой, перед мысленным взором на фоне неба чернел замок Сент-Лу…

– Знаешь, Тереза, наверное, у меня должно было остаться чувство, будто она покоится там с миром, однако такого успокоения я не испытываю. Я не могу смириться с ее гибелью! Она погибла до срока. Когда-то она говорила, что надеется дожить до глубокой старости, и она вполне могла бы дожить до преклонных лет. Она была очень крепкая. Вот почему случившееся для меня так невыносимо – ее жизнь так резко оборвалась…

Тереза плотнее прислонилась к большой расписной ширме и сказала:

– Ты рассуждаешь о времени. Но какое значение вообще имеет время? И пять минут, и тысяча лет одинаково важны. – Она тихо процитировала Элиота: – «Мгновение розы и мгновение тиса равновременны»… [9]

(Темно-красная роза, вышитая на выцветшем сером шелке…)

– Ты, Хью, рисуешь жизнь по-своему, – продолжала моя невестка, – и пытаешься втиснуть других в свой шаблон. Но у каждого человека шаблон свой, вот что делает жизнь такой сложной и запутанной. Шаблоны и узоры пересекаются и накладываются друг на друга.

Лишь немногие рождаются с таким трезвым умом, что сразу понимают свой путь, свой шаблон. Мне думается, Изабелла была из таких… Ее трудно было понять – то есть нам было трудно понять ее – не из-за ее сложности, но из-за ее простоты – почти устрашающей простоты. Она не признавала ничего, кроме основ жизни.

Ты упорствуешь в своем стремлении доказать, будто жизнь Изабеллы безвременно оборвалась, будто ее погубили, сломали… А у меня сильное подозрение, что ее жизнь по-своему оказалась полной…

– Момент розы?

– Если тебе хочется, можно и так сказать. – Она негромко добавила: – Ты счастливчик, Хью.

– Счастливчик? – Я тупо уставился на нее, ничего не понимая.

– Да. Потому что ты ее любил.

– Да, наверное, я ее любил. И все же никогда не мог ничего для нее сделать… Я даже не попытался помешать ей сбежать с Габриэлем.

– Да, – кивнула Тереза, – так как ты действительно ее любил. Ты любил ее достаточно сильно для того, чтобы позволить ей идти своей дорогой.

Я принял такое определение любви почти против воли. Жалость, очевидно, всегда была моей слабостью, которой я потакал. Жалость и сострадание, устремляясь из меня свободным потоком, помогали мне жить и грели душу.

Но с Изабеллой я, по крайней мере, никогда не позволял себе сострадания. Я никогда не пытался ей служить, облегчить ее жизнь, облегчить ее тяготы. На протяжении всей своей короткой жизни она оставалась самой собой. Сострадание – то чувство, в котором она никогда не нуждалась и даже не поняла бы. Как сказала Тереза, я настолько сильно любил ее, что позволил ей идти своей дорогой.

– Дорогой Хью. – Тереза мягко вмешалась в мои раздумья. – Конечно, ты любил ее. И, любя, был очень счастлив.

– Да… – Я сам был удивлен тем, что чувствовал. – Да, я был очень счастлив… Но все же надеюсь, – внезапно меня охватил гнев, – что Джон Габриэль испытает все муки ада и на этом свете, и на том!

– Не знаю, как насчет того света, – заметила Тереза, – но, что касается этого, я бы сказала, что твое желание исполнено. Джон Габриэль – самый несчастный из когда-либо виденных мною людей…

– Допускаю, что тебе его жаль, но я могу тебе возразить…

Тереза не дала мне договорить. Она заявила, что ей его не жаль. Ее чувство глубже.

– Не знаю, о чем ты. Если бы только ты видела его в Заграде! Он говорил только о себе… Смерть Изабеллы совершенно его не изменила.

– Откуда ты знаешь? Не думаю, что ты вообще когда-либо смотрел на него должным образом. Ты ведь никогда не относился к людям внимательно.

Когда она меня упрекнула в невнимательности, я поразился: ведь и на Терезу я никогда не смотрел должным образом! Я даже ни разу в своем рассказе не описал ее внешность.

Я внимательно посмотрел на нее, и мне показалось, будто вижу ее впервые… Высокие скулы, зачесанные наверх волосы цвета воронова крыла… Казалось, ей не хватает мантильи и большого испанского гребня. Стройная шея, горделивая посадка головы – совсем как у ее прабабки, которая была родом из Кастилии.

Разглядывая невестку, на мгновение я представил ее себе совсем юной девушкой. Нетерпеливая, страстная, она с безрассудной смелостью спешила жить. Что нашла она, чего добилась? Я и малейшего представления не имел…

– Почему ты так на меня смотришь, Хью?

– Я думаю о том, что вижу тебя впервые, – медленно ответил я.

– Да. – Она едва заметно улыбнулась. – И что же ты видишь?

Я видел иронию в ее улыбке, смех в ее голосе, а в глазах – нечто, во что не умел вникнуть.

– Тереза, ты всегда так добра ко мне… Но на самом деле я почти ничего о тебе не знаю…

– Да, Хью. Ты вообще ничего не знаешь. – Она резко встала с места и задернула занавеску: она пропускала слишком много солнечного света.

– Что же касается Джона Габриэля… – начал было я.

– Хью, – проговорила Тереза своим низким голосом, – оставь его в покое.

– Какие странные вещи ты говоришь, Тереза.

– Нет, по-моему, я рассуждаю правильно. Я всегда так считала. Однажды, – добавила она, – ты поймешь, что я имею в виду.

Эпилог

Собственно говоря, рассказ мой окончен. Окончен рассказ о человеке, с которым я познакомился в Сент-Лу, в Корнуолле, и которого последний раз видел в гостиничном номере в Заграде.

О том человеке, который на моих глазах умирал в жалкой комнатушке в Париже.

– Слушайте, Норрис… – Он говорил слабым, но ясным голосом. – Вы имеете право знать, что тогда на самом деле произошло в Заграде. В свое время я вам не сказал… Наверное, тогда я еще не в силах был оценить того, что произошло… – Он замолчал и перевел дыхание, набираясь сил. – Помните, знаете ли вы, как Изабелла боялась смерти? Больше, чем чего-либо другого…

Я кивнул. Да, я знал. Я помнил слепой ужас в ее глазах при виде мертвой птички на террасе дома в Сент-Лу. Я помнил, как в Заграде она метнулась в сторону от машины, и помнил, какое бледное было тогда у нее лицо.

– Тогда слушайте. Слушайте внимательно, Норрис! Тот студент прицелился в меня из револьвера. Он целился с близкого расстояния. Промахнуться он не мог, а я сидел за столиком и не мог шевельнуться.

Изабелла поняла, что сейчас произойдет. Когда он нажал на спуск, она закрыла меня своим телом… – Габриэль возвысил голос. – Понимаете, Норрис? Она полностью отдавала себе отчет в своих действиях. Она понимала, что умрет вследствие своего поступка. И она выбрала смерть, чтобы спасти меня. – Голос его потеплел. – До тех пор я не понимал… И даже сразу после того я не сразу осознал все значение ее поступка. Только потом, когда я начал думать о ней… Видите ли, я ведь не осознавал, что она меня любит – любит! Я считал… был убежден в том, что затронул лишь чувственную сторону ее натуры…

Но Изабелла любила меня – любила так сильно, что пожертвовала ради меня своей жизнью, несмотря на то что так боялась смерти…

Я мысленно перенесся назад во времени, в маленькое кафе в Заграде. Я представил себе истеричного молодого студента-фанатика, представил мгновенную тревогу Изабеллы, осознание того, что сейчас произойдет, мгновенный панический ужас… И то, как она быстро сделала выбор. Я увидел, как она метнулась вперед, прикрывая Джона Габриэля своим телом, словно щитом…

– Значит, таков был конец, – проговорил я.

Но Габриэль приподнялся на подушках и широко раскрыл глаза – его глаза всегда отличались поразительной красотой. Торжествующий голос его взмыл вверх звонко и ясно:

– Нет! Тут вы заблуждаетесь! Ее смерть не была концом. Она стала началом…

Истинно, «единство мгновений вне времени» [10].

Примечания

1

Перевод С. Степанова.

2

Крест Виктории – высшая военная награда Великобритании.

3

Дизраэли Бенджамин – 1-й граф Биконсфилд (1804–1881), английский государственный деятель, оратор и писатель. В 1868, 1874–1880 гг. был премьер-министром Великобритании.

4

Имеется в виду время правления Елизаветы I (1533–1603), вторая половина XVI в., когда жили и творили У. Шекспир, Э. Спенсер, К. Марло и др.

5

У. Шекспир. «Отелло» (акт V, сцена 2). Перевод Б. Л. Пастернака.

6

Фальстаф – персонаж пьес Шекспира «Генрих IV» и «Виндзорские насмешницы», хвастливый и трусоватый, но веселый и сообразительный рыцарь.

7

Имеется в виду Стэнли Болдуин, премьер-министр Великобритании от Консервативной партии (1923–1924, 1924–1929, 1935–1937 гг.).

8

Иден Антони (1897–1977) – английский государственный деятель. В 1935–1938, 1940–1945 гг. был министром иностранных дел, в 1955–1957 гг. премьер-министром Великобритании.

9

Роза у Элиота символ любви; тис символ смерти и вечности.

10

Т. С. Элиот. «Четыре квартета», пер. А. Сергеева.

Content

Мэри Уэстмакотт (Агата Кристи)
Роза и тис

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Примечания