Алексей Баев

IN CARNE

Он получил жизнь и получил право на эту жизнь не менее, а куда, по его понятиям, более значительное, нежели присвоенное ими право судить других и направлять чужие жизни.

Владимир Орлов

Ему…

Кому это — ему? Стоп.

Мне же. Мне! Любопытная мысль пришла мне в голову…

А ну-ка тормозни! Словно мысль может прийти в иное место.

Или таки может?

Чушь какая-то. Нет, ну честное слово!

Ох, ерунда…

Может. Еще как может!

Если б кто-нибудь сейчас наблюдал за мною со стороны, головы бы он точно не увидал. Головы? Го-ло-вы??? А все остальное где? Ни рук, ни ног, ни… Шайтан! Кто-нибудь, говоришь? Да ты и сам себя не видишь, приятель. Тебя ж нет!

Меня? Больше? Нет?

А ведь минуту назад был. Всего минуту. Отлично помню. Или…

Или тело не есть главное в человеке? Лишь воплощение души? Контейнер. Биологический, сложный, самодвижущийся, но… Просто ящик? Сейф? Хм…

Постой-постой-постой. Успокойся. Просто подумай. В конце концов, мысли все-таки куда-то приходят, верно? Не могут же они просто так концентрироваться в воздухе. А потом типа выпадать в осадок. Как песок в отстойнике… Ох, мамочки…

Нет, нет, нет! Я не умер! И не сошел с ума, это уж точно…

Точно? Тогда почему же я перестал себя ощущать и видеть? И в честь какого события продираюсь сквозь этот ужасный лес?

Ох… Все как-то неправильно. Все не так!

Я иду? Да. Шагаю прямо сквозь деревья. Буквально. Сквозь стволы — тонкие, толстые, прямые, кривые… Одежда не рвется. Ах, да! Шмотья-то на мне тоже… Охохо… Ничего от меня не осталось. Жил человек, не тужил… Так говорят? Да какая теперь разница?! Жил человек… Жил, жил, жил… И опа! — нет его. Как раз про меня поговорочка… Очень смешно.

Смешно? Тебе еще смешно???

Ужасно! Но смешно.

Кошмарно. Но смешно. Страшно…

Страшно интересно, куда я подевался?

Холоп

— Ахрамей Ахрамеич, батюшка! Куды вашу панелию положить? Ох и тяжела, потрошина псиная! Все персты оттянул, покудова до сюдов дотащил.

— Поставь вон к стене. И послушай-ка меня, Тихон. Что за словечками ты сыплешь? Потрошина! И ведь слово-то какое подобрал… Негоже так про тонкое изделие. Нда… Не зря у вас говорят, век живи — век учись. И языку, а как же? Потрошина псиная… Вот ведь сказал… И вродь без скверны, но обидно… Диаволе что творится! Вот на кой, скажите мне на милость, вздумалось матушке Лизавете Петровне переносить целый кабинет из Зимнего? За тридцать верст! Что мы теперь, каждый год его двигать туда-сюда будем? Слышь, Антоша? Сам-то ты на сей счет чего разумеешь?

— Ничего. И ты, друг мой, рассуждал бы поменьше. Велено — делай. Чай, не задаром. Тебе на то из казны чистогоаном воздается. Прикажет матушка-императрица каждый год перемещать — каждый год и станешь. Тоже мне, шишка на ровном месте выросла. Государыни желания осуждать он отважился! Басурман и есть басурман. И да — не Антоша я тебе. Антон Иванович. Точка. Сколько поправлять можно? Ладно, тет-а-тет, а то при холопах! Удумал он Лизавету Петровну срамить, а заодно и меня… Отметь себе крестом на лбу, Варфоломей Варфоломеич — что приказов государыни касается — рожа твоя сияет неизменно довольная, а мнение никому не интересно. Сибирь-то — она, брат, только в сказках далече.

— Ну что ты, ей-Богу, Антон Иваныч? Распыхтелся, как самовар! Тишка, во-первых, человек. Холопом назван? Да пусть его! Но ведь и как сын, знаешь сам. Запамятовал, что батюшка мой его самолично отварной печенкою потчивал. С руки, как кенора. Охохо… Выходили мы в тот раз Тишу от такой напасти — не приведи себе Господь. Черную кровь отвести — это тебе не занозу из пальца вынуть. Нет, Антон Иваныч. Будь так добр, Тихона моего за простого холопа не держи. Наш человече. Не продаст, хоть и на каторгу пойдет. Верный… Слыхал, как изделие-то назвал? Псиной потрошиною!

— Емко, согласен я. Не в бровь тебе, а прямо в глаз. Изделие! Огроменное, тяжеленное, да все разваливается, коль не так ухватишь, собака… Не удивлюсь, сам так обзовешь, как к стеночке крепить начнешь. На что, кстати? Замочки хитрые сработаешь? Алибо на крюки, как в прежние разы? А? Впрочем, ладно, не мроя беда… До Тишки же твоего… Защищаешь парня, а он, между прочим, простой вор. Холоп есть холоп. Верный, не верный…

— Ну что же ты брешешь-то, Антоша… свет Иванович? Зачем парня зря обижаешь? Тоже мне, вора он нашел!

— А что? И нашел. Послушай, что скажу. Не сам выдумал. Люди, помнится, баяли. Мол, когда отче твой, земля ему пухом, тонкости речи нашей по приезду в Империю разбирал, этот самый Тишка на его коленях сидел, куренок неразумный, да всю брехню богопротивную на басурмансую манеру вслед за стариком перевирал. Пользовался привязанностью мастера. Вор! Ведь уворовывал, пусть не вещь, но словеса. У холопа твоего, друг мой дорогой, и ныне замашки буйна отрока. Чуть что, ерепенится, аки кнежич. Знает, подлый человечишко, твое к нему благорасположение. Вот и ходит руки в боки. А при тебе кудахчет, чтоб тебя же, дурака мягкотелого, повеселить… Куренок и есть, пусть переросток. Но славный, славный… Того не отнять. Точно ты сказал — на каторгу замест тебя запросто… Тьфу меня! И ты быстро сплюнь, дабы не накликать…

* * *

Антон Иванович выполнил приказ императрицы. Янтарный кабинет в Царском Селе.

«Теперь дело за Варфоломей Варфоломеичем, — думал про себя Лефорт, удобно расположившись в карете на подушках. — Мастер толковый, соберет все, сделает в лучшем виде. Сомнительно, что матушка Лизавета Петровна останется недовольною… Растрелли-сын — истинный клад для новой России. Подобных умельцев во всем мире не сыскать. Надо пользовать все премудрости его, все таланты… Пока не издох, чертов гений. Да… Варфоломеюшка знатной форы и отцу своему дал. Тот хоть и искусным художником слыл, да окромя коней за собой ничего, почитай, и не оставил».

Антон Иванович улыбнулся своим мыслям. И ведь действительно, Варфоломей Карлович — Растрелли-отец — больше всего на свете любил ваять скульптуры лошадей. Причем, лошадок ни чьих-нибудь, а исключительно императорских. Вот только всадники отчего-то получались так себе. Какими-то несуразными. Однако работы придворного мастера принимались высочайшими особами с удовольствием. Удивительно, но так уж повелось со времен блистательного Рима, что государи любили свою скотину больше, нежели народ свой. Да что уж говорить? Бывало, обожали коняшек поболее и собственной особы. Тратились на воплощенную в камень и бронзу память, не скупясь, а потом еще и умилялись, коль сходство бросалось в глаза… Растрелли-старший — не даром художник — наблюдательный стервец, просек такое положение вещей чуть не во отрочестве. И пользовался знанием своим без зазрения совести. Не бесплатно, отнюдь. Такой капитал сколотил, что иной европейских монарх позавидует.

В иных ремеслах Варфоломей Карлович, увы, не преуспел. Те высокородные коронованные заказчики, кого он пережил за свою долгую жизнь, понимали прекрасно, что зодчий он, в общем-то, посредственный. Однако держали при себе на коротком поводке, подкармливали щедро. Из-за чего же? Не из-за чего, а кого. Из-за сына — мастера настоящего, с кругозором завидным. А как же? Субординация. Негоже юнцу поперед батьки. И потом, годы — субстанция быстротечная. Летят, что стаи грачей. Потерпеть — не грех. Наоборот.

Придворные не хуже царственных особ хорошо знали — выгони со двора родителя, уйдет с ним и сын. А при этаких талантах Варфоломея Варфоломеевича любой европейский двор даст мастерам не только теплый приют. Все, что те пожелают…

Дружили Антон Иванович с Варфоломеем Варфоломеевичем уж лет срок. Обзывали друг дружку меж собой и в шутку, разумеется, — «басурманином» да «татарином» — корни-то у обоих были не исконными. И, хоть жили в России — один с рождения, другой — с лет отроческих, не особо любили их иные знатные фамилии. Ясное дело, все от зависти. Да и больно изворотливы оба — один по части дипломатии, другой во градостроительстве. И ведут себя как вольные менестрели: песню спел — гуляй смело. В смысле, дело сделал. А дела делали — что первый, что второй — результатом натурально залюбуешься.

Антон Иванович и сам был не первой известностью во своей фамилии. Являлся как раз внучатым племянником того Лефорта, над чьим гробом некогда император Петр Алексеевич что младенец рыдал. Того Лефорта, что отстроил во славу нового Отечества половину Москвы, бил шведов на Балтийских землях, учил турок с татарами при Азове. Того Лефорта, у коего и светлейший князь Александр Даниилович — в докняжескую свою бытность, конечно, еще босым отроком — в прислужниках бегал.

Люди старые говорят, что любил царь Петр Лефортова деда пуще родной души. И уважал, ценил златом и великим расположением. А стоило только отойти Францу Яковлевичу в мир иной — года не прошло — отдал Лефортов дворец тому самому Меншикову, а вдову, Лизавету Лефортову, с малолетним тогда сынком Иваном, будущим отцом Антоши, выселил во вдовий дом. В Москву, на край Кукуйской слободы. Ох, и горяч был Петр Алексеевич. И доверчив. Внял наветам подлых наушников, будто б вдова немчуру служивую на бунт подбивает. А когда правды дознался, дворец вернуть наследникам покойного товарища не смог. Не решился обидеть соратника своего Алексашку, так его перетак.

Малой Антоша с батюшкой своим — с Иван Францевичем — исколесил всю Европу. Отец не одной лишь фамилией — умом природным — таки добился царева признания, служил Главою Посольского Приказа. По долгу службы куда только не катался — и в Вену, и в Берлин, и в Рим, и в Париж. Как раз там, во французской столице, и познакомился с итальянским скульптором, что работал по найму лютецких монархов. С Бартоломео Карло Растрелли. А познакомившись, сдружился. К себе позвал. В Россию. Мол, нам такие нужны. Облик страны меняем, новую столицу возводим. Чтоб всем на зависть. А? Как тебе такое предложение? Императорский Зодчий Приказ — это вам не сарай на отшибе. Да и Петербург — не Монмартр.

Сказано — сделано. По рукам ударили и в дорогу. Бартоломео с сыном в Россию едут Петербург помогать отстраивать, а Иван Францевич с отроком их провожают. Чтобы лихие людишки жизни не лишили.

Так безо всякой охраны, и отправились Лефорты с Растрелии в восточные земли. По пути окончательно сдружились. Да и как не сдружиться? Иностранцы на службе русского Государя Императора, Самодержца Российского — иностранцы и есть. Главное слово. Одна судьба — одно счастье. Или горе, может. В тех же рощах куковать…

* * *

— Тиша, глянул бы, каких камушков на колонны матушка Лизавета Петровна с Антон Иванычем прислала? Ну, чего задумался? Не слыхал просьбы моей?

— Слыхал, Ахрамей Ахрамеич, как не слыхать. Смотрел ужо каменюки ваши. Да не каменьи они вовсе, а натурально катыши. Коньи, так их…

— Тихон, дурья твоя башка! Ты скорлупку-то отщипни, вьюноша. Так то они, с коркою, и на коньи катыши обрадуются. Сам камушек в нутрах. Сечешь, оболдуй?

— Что ж вы, Ахрамей Ахрамеич, раньче-то не сказали. Вводють, понимаешь, в заблуждение. Откудов я ведать мог?

— Ну уж, так и в заблужденье. Поражаешь ты меня, Тихон, сего дня во второй раз. Где ж ты слово-то такое услыхал? Впрочем, ладно мне на слова. Корку с какого камня снял?

— Снял, туды ее в колодец… Ох, Спаситель наш всемогущий… Так то ж самого ярила кусок. Чур меня, чур-чур-чур… А в нутре-то, барин, в нутре… Ящерка ж…

От неожиданности Тихон попятился, споткнулся об инструмент и выронил камень. Засохшая грязная корка, скрывавшая янтарь, разлетелась вдребезги и взору мастера предстало удивительное зрелище: посреди неубранной залы, в куче известковой крошки и древесной стружки прямо под лучами полуденного солнца, светившего сквозь полированное стекло кабинета, искрился-переливался кус размером с баранью голову. Камень под лучами сверкал так, словно внутри него живет адово пламя. Но что-то там, в самом сердце его, было и такое, чего бы лучше не видеть. Никому и никогда.

— Отложь его! — только и успел выкрикнуть Варфоломей Варфоломеевич и тут же лишился сознание.

Тихон сориентировался мгновенно. Отвернулся в сторону, схватил валявшуюся рядом холстину, зажмурился и вслепую кинул ее на удивительный камень. «Надо же, попал, — промелькнула мысль. — Ух, напужал, проклятый. Свят-свят-свят».

Перекрестился трижды, поплевал через плечо, потом быстро сбежал вниз, схватил с тумбы у лестницы ковш с родниковой водой и так же стремглав вернулся. Надо помочь барину, привести его в чувства.

Не прошло минуты, зодчий сидел на грязном полу и потирал ушибленный при падении затылок. Больно. Ломит, как дубиной саданули. Эх, не молод уже… Так с ходу и не сразу припомнишь, который десяток годов намедни разменял. Седьмой? Нет, что ты. Шестой пока, пусть на исходе. Да, с памятью творится не то и без потрясений. Порой не понимаешь, кто ты, где ты и что происходит, пока люди добрые не напомнят.

Тихон помог подняться, и они вместе на цыпочках приблизились к холсту, скрывшему чертову каменюку. Обер-архитектор осторожно подоткнул ткань ногою, поднял получившийся куль, да и понес его в тень. Холоп засеменил следом.

Зашли в самый темный угол. Чтоб ни единого лучика, в тень. Не без опаски развернули тряпку.

Да… Такого дива не то что холопу, и бывалому мастеру видать пока не приходилось. Пудовый кусок янтаря светло-красного оттенка — прозрачный, что витражное стекло, заключал в себе удивительный инклюз. Ящерку размером с ладонь. Рептилия была красная, в светлое пятнышко с ноготок младенца. Очи ее открытые сверкали тем же ярко-белым светом, что крап на кожице, но, лишившись солнца, быстро затухали.

Тихон стоял за спиной барина, боясь пошевельнуться. Словно окаменел. Только легкая, почти невидимая со стороны дрожь выдавала присутствие в нем жизни. А так — статуя статуей.

Когда глаза рептилии окончательно угасли, обоим показалось, что та заснула.

— Ты вот что, Тиша, камень этот под солнце не клади, — полушепотом проговорил Варфоломей Варфоломеевич. — Живет в нем нечто, чего нам не знамо — не ведомо… Отчего-то страшно, Тиша. Не обмолвись никому, что узрел здесь. Меня враз шомполами отделают — не посмотрят, что царский советник. А тебя, чего доброго, вздернут на ближайшей осине. И поделом нам. Уразумел? Рот на замок, в общем. Слава Господу нашему, Антон Иванович раньше уехал, а то б не сносить нам головы. Язык у него, что Ольги твоей помело… А камень мы обратно в холстину завернем, да ночью в пруду и утопим. Негоже с Диаволом беседы беседовать. Это нам, парень, знамение. Сатана по чистым душам истосковался. Моя-то грехами зачернена — стар я. А твоя, Тихон — душонка пусть небольшая, но пока чистая, для мрази всякой, что петушок сахарный. Ты ему нужен, парень. И вряд кто более… Значит, ночью. Верь мне, так оно всем лучше будет.

Холоп молчал. За те годы, что жил он при семье Растрелли, ни разу баре не ошиблись. И его, дурошлепа, в обиду не дали. Не говоря уж, что сами по-человечески обращались. А над собою, наоборот, как всякие умные люди, шутить дозволяли. Смеялись. Любил их Тиша — и старика ныне, к горю, покойного, и сына его — теперь уж тоже не молодца. Чудесный он, Варфоломей Варфоломеевич. И умный, и добрый. Хоть и басурманин, но иного русака поболее русский. Свой. Родной. Такой и комара за всю жизнь без повода не прихлопнет. Верить ему — святое дело. Худого не пожелает…

* * *

Прошел месяц. Московские мастеровые, которых на следующий день после того удивительно события привез Антон Иванович, под чутким присмотром Растрелли заканчивали собирать Янтарный кабинет. Архитектор дошлифовывал последнюю полуколонну из камня, доставленного все тем же Лефортом из Пруссии. Хотелось сделать все по уму и на славу. Старые-то колонны ненастоящими были — намалевали умельцы безыскусные на холстах. Мол, и так сойдет. Нет. Не сойдет. Халтура.

Великая работа близилась к завершению. В пятницу должна прибыть сама матушка. Лизавета Петровна. Смотреть результат приедет. Как и обещала — пренепременно. Любит она красоту и чудеса всякие. Тут уж Растрелли ее понимал хорошо. Кто прекрасного не видит, тот жизни не радуется. Не умеет. Плохо.

Так получилось, что удивительный камень до сих пор лежал в домике зодчего. Под лесенкой. И не то чтобы жалко его топить. Но нечто словно держало Варфоломея Варфоломеевича. Не пускало к пруду с камнем. Только, было, решался он и собирался исполнить свое желание — память покидала внезапно. Или ноги отказывали. А то, еще что-нибудь.

Тихону с того самого дня еще хуже было. Ни слова не вымолвил. Лежал, хирел. Водой поили его насильно, чтоб не помер, а еду он, чрез «не надо» проглоченную, сразу сташнивал. Умирал Тиша. Умирал медленно и спокойно.

Варфоломей Варфоломеевич все глаза выплакал, но, чем помочь парню, не знал. Молился утром и вечером, свечки перед образами ставил. Лекарей из Петербурга заказывал. С ума старик сошел! Такие деньжищи на холопа тратить. Шептаться начали, мол, мастеру в богадельню пора. Там ему место, а не в императорских палатах.

Лишь Антон Иванович понимал друга. Знал прекрасно, как дорог Тишка старику, чьи жена с дочерью уехали тому три года гостить к родне в далекий тосканский град Флоренцию. Укатили, да так там и остались, бросив своего кормильца в чужой стороне. Слали напомаженные письма, где черствой сухой латынью признавались в любви вечной… и просили прислать денег. В общем, дурно такое поведение пахнет. Все не по-людски как-то.

А Тиша был настоящей отрадой мастеру. И теперь единственной его привязанностью. Иной отец так свое чадо не лелеет, как старый Варфоломей Варфоломеевич своего холопа балует. Тот же, шельмец, хоть и довольным был, но в неблагодарности обвинить его не могли.

Ну, да ладно…

Надежда на нонешнее выздоровление еще оставалась. Растрелли верил.

Живет, сказывают, в ингерской местности, в самом началье чухонских холмов, удивительной силы ворожей и чернокнижник. Олег Прокопович Мартынов. Или Ирод, как его народ кличет. За глаза, конечно. Этот самый Ирод, мол, знает, как любой чуждый предмет себе во благо служить заставить. Но и мзду Мартынов немалую за такую работу берет. Не из жадности. Из принципа. Не хочет размениваться на поносы с простудами.

И еще, будто бы сама матушка Лизавета Петровна чрез него служников Иоана Антоновича извела, после чего и на престол взошла. Во мгновение ока. Стрельцы там, вроде бы, и ни при чем были. Брешут? Как знать…

Растрелли теперь идею обдумал, к поездке на чухонские холмы морально готовился. Страх перед отшельником в себе перебарывал. Лефорт, помнится, сказывал, что дружен тот был когда-то с Растреллиным батюшкой, Варфоломей Карлычем. Мол, тот и дом ему в свое время воздвиг. Да только брехня это пустая. Отец в архитектуре толком не смыслил.

А еще думал Варфоломей Варфоломеевич. Над давешним сном. Детали пытался припомнить. Чтоб все до единой… Да, да, приснилась накануне та самая красная ящерка из злого камня. Свободная она была, из норы черной глядела и шептала через паузы два слова только. Нерусских. «Али» и «шер». Раз двадцать повторила, пока не исчезла, явив заместо себя в видении мрачный дом в глухом лесу…

Страшновато было к Ироду самолично явиться. От представления такой картины до мерзких мурашек на хребтине и трусу в коленках жутко. Но Тишку жальче…

Отступник

Барталомео Морто теперь был стар, грузен и хмур. На днях ему исполнилось восемьдесят. Не думал, не гадал он, что сможет протянуть до столь почтенного по местным меркам возраста. Точнее, не верил. Знал старый Волк, что в любой момент могут появиться охотники.

Но кто такие охотники? Так, суетливые людишки. Надо им лишь славы. Или, может, денег. Какая, впрочем, разница? Суть одна — хочется известности, удовольствий, роскошной жизни. Тлен. Все тлен.

Видал и сам старик, что нет на Земле тех самых удовольствий, о которых по молодости мечтал. Самые красивые женщины? Вились вокруг, да. Немало и постоянно. Бессчетные слитки золота в надежных тайниках? Исполнено. Есть. Даже власть некогда была — огромная, почти неограниченная. А счастья как не было, так и нет.

Силен и хитер был старый Волк. Вот только не стоили ни сила эта, ни хитрость той награды, что он себе в юности обещал и непременно хотел добиться — обрести могучую волю Инкарнатора. Того самого, что в мир этот лишь изредка является, да судьбу любой души бессмертной одной своей прихотью поменять может.

В давние времена Волк верил, что награду такую непременно заслужит и получит. Однако, как был простым инклюзором, так и им остался. Суетностью ж расположение самого Творца потерял. Некрасиво получилось.

* * *

В двадцатые годы в далекой Европе назревал нешуточный бунт. Волк чувствовал приближение его загодя. Знал откуда-то — поведи он себя теперь правильно, Инклюз непременно достанется ему. А уж через Инклюз тот с Инкарнатором воедино слиться, больше — им самим стать, разбив проклятый Камень, не велика проблема. Но не так все шло, как грезилось…

Бартоломео в свое время подменил душу второго ребенком древней европейской фамилии. Одной из посвященных в тайны Мира и сбежавшей некогда в Аргентину, ища спасения от пожизненной каторги за присвоение звания и наследства Гогенцоллернов. Отец не раскаялся. Уже в эмиграции он вечно твердил, что просто неудачно выбрал время и место. Но и радовался, что легко отделался. Узурпируй они права русской династии, трагедии было б не избежать. Где сейчас Романовы? Да уж известно где.

Но прошли годы — совсем немного — с десяток, и скучно стало юному авантюристу. В почти родной, но такой далекой сейчас Германии назревали великие события. Разве можно остаться в стороне? Вопрос риторический.

Бартоломео взломал отцов сейф и сел на ближайший трансокеанский лайнер.

А сойдя на берег в Лиссабоне, Морто просто купил прямо в порту ворованный рейхсаусвайс. Не задорого. И на имя, созвучное со своим. На то самое, о котором уже где-то слышал. Где? О, Боже… Это ж тот самый бунтовщик из Тюрингии, что отнюдь не по своей воле ныне проживает в Мюнхенской крепости за убийство собственного же учителя. Мартин Борман.

Повезло, ничего не скажешь. Бартоломео чувствовал, что для воплощении мечты это имя подходит прекрасно. О, оно неплохо послужит. Будьте уверены… Впрочем, слова. Пора начинать поиски Великого Инклюза.

Нет, без сомнений, конечно, не обошлось. Однако перспективы, сейчас открывавшиеся в Европе, затеняли их настолько, что внимания на них обращать попросту не хотелось.

Прибыв в Мюнхен, Волк прямым ходом направился в полицейский департамент. Те деньги, что он предложил шефу охраны за бесследное исчезновение ненужного теперь заключенного, решили проблему просто и навсегда. Правда, и сам герр Штурих, получив обещанное вознаграждение прожил меньше часа. Следующим же утром мозги бедолаги смывали со стен его же кабинета.

Славно получилось. Чисто.

Новый Мартин Борман действовал смело. Разыскав тайное убежище человека, звавшего себя фюрером, он решил наведаться к нему и сделать тому предложение, от которого амбициозная натура Ади вряд ли откажется.

С самого раннего детства Бартоломео был буквально помешан на древних восточных легендах. Полуистлевший арийский манускрипт, попавший ему в руки в бытность еще принадлежности к монаршему клану, раскрывал тайну о некоем удивительном камне, в котором был заточен Инклюз. Красная рептилия размером с ладонь взрослого мужчины. Будто бы Инклюз тот (а именовал его безвестный автор исключительно так, с прописной буквы) обладает удивительной силой распоряжаться бессмертными душами. Мол, кто завладеет тем Инклюзом и сможет его себе подчинить, станет тот править судьбами и решать на Земле те проблемы, что Всевышний на небесах. Иными словами, явится равным Творцу. Без всякого преувеличения. И сможет подчинить собственной воле любое явление или событие. Скажите, не это ли наивысшая благодать? Или блажь. Тут уж как кому угодно.

Гитлер показался Волку человеком не семи пядей во лбу, но обладал высшей харизмой и такими амбициями, на которых можно сыграть прекрасную партию. Ну, и на слабостях, конечно. На комплексах. На тех скелетах, которых у любого тирана, пусть даже только потенциального, полный шкаф.

Восстававшая из пепла войны и депрессии Германия крепла день ото дня. Идея возрождения не просто витала в воздухе. Ей было пропитано буквально все и вся. Новые революционеры, именующие себя «наци», становились с каждым днем все популярнее среди простого люда. Нет, они больше не прятались. Громили «зажравшихся фабрикантов», отдавая часть их добра «честным бюргерам», маршировали стройными колоннами по ночным улицам с пылающими факелами, пели гимны во славу Германии, рубили головы ненавистным ростовщикам — потомкам Моисеевым — мясницкими топорами. А также в диких количествах потребляли дешевое пиво и честно женились на бюргерских девицах, стоило последним забеременеть. Надежда Отечества — Адольф Гитлер — самопровозглашенный вождь новых нибелунгов, ежедневно являлся публике, обещая людям все, чего они желать не смели. Слова подкреплялись делами. Жестко, быстро, красиво.

Скажите, как можно не любить таких молодцев? И как не верить фюреру?

Но мало кто знал, что истинным координатором нового движения был некто Мартин Борман. Да, да, тот самый, как про него писали газеты, «простой уголовник, сбежавший из мюнхенской тюрьмы».

Каждый вечер Ади принимал в своей гостиной верного соратника. И внимательно слушал, каким должен быть следующий шаг на пути к могуществу. К власти. Очень внимательно…

А Борману нужен был только Инклюз. И Мартин выкладывался по полной, не спал ночей, конструируя стратегию своего покровителя.

Да. Фюрер не раз убедился, как прав он был, приблизив к своей персоне этого скромного парня с удивительным чутьем. Все работало. Развивалось. Возможности ширились с каждым днем. Наци стали реальной силой…

А Бартоломео таки нашел безупречный, почти идеальный инструмент для осуществления своей мечты. Чудака Ади.

Оба были счастливы.

Но Гитлер пока даже не догадывался, как счастье его — пройдет совсем немного лет — обернется самой чудовищной катастрофой для миллионов людей. И самым страшным кошмаром для него самого.

Впрочем, будущее Ади, да и человечества, Морто волновали не сильно. Почти никак.

* * *

Именно в то время Мартина и прозвали Волком.

Нет, вовсе не за то, что Борман сам был кровожадным. Как раз наоборот. И не за то, что повадки тайного стратега наци порой невероятно напоминали повадки серого хищника. Просто, Борман оставался одиночкой, но при этом вел за собой «всю стаю».. И стая эта была сплоченной, подчиненной одной цели — жажде добыче. Мартин больше не прятался за спиной фюрера. Вышел вперед. Смог пробудить в дурных, но жаждущих славы юнцах инстинкт диких бесстрашных предков. Инстинкт неуемного голода. Чем громче бурлили разливающиеся по Германии кровавые реки, в которых утопали по щиколот сапоги наци, тем больше стая преклонялась пред своим вожаком — Борманом.

Ушедший в тень Ади молчал. Терпел и верил. Так было надо.

Но пришел новый день. Борман, достигший, кажется, заоблачных высот, ставший первым авторитетом наци, ни с того ни с сего провозгласил истинным вождем другого. Гитлера. Развернул все так, что теперь Ади отводилась заглавная роль. А сам остался скромным наблюдателем, стоящим за спиной фюрера. Простым Волком в гуще сплоченной им же стаи.

Ади торжествовал. Но это на людях. Тет-а-тет же частенько жаловался Мартину, что ему очень страшно. Появившиеся было на заре движения наци ночные кошмары, которые отступили, пока фюрер был не у дел, вернулись. И теперь от них было не отмахнуться. Шизофрения стремительно прогрессировала. Что делать, друг мой?

— Плюньте на них, Ади, — ухмыляясь, отвечал Борман. — Побольше гуляйте, не злоупотребляйте шнапсом. Рисуйте. Заведите, в конце концов, постоянную женщину. Вот увидите, поможет…

А про себя думал: «Черта с два поможет. Останешься крайним».

И уходил к себе. Двигался в сторону цели. Своей цели.

До здоровья фюрера не было никакого дела…

* * *

Волк теперь рисковал по-крупному.

Он сделал так, что война оказалась неизбежной. Мешала заокеанская держава — Американские Штаты, — но специально для нее готовили мощный противовес — амбициозную восточную империю. Отвлекающий удар по заокеанскому противнику должна была нанести Япония. И она не подвела. Примите самую искреннюю благодарность, желтые братья.

Война не была самоцелью, просто то, о чем грезилось, находилось в России. Россия же, точнее, Советский Союз, предмет желания Волка никогда бы за просто так ему не преподнесла. А нужен был Янтарный кабинет из Царскосельского дворца. Ни больше, ни меньше. Именно там спит Великий Инклюз. Он вовсе не пропал, как говорил отец. И не умер. Волк чувствовал это. Больше — знал.

Ади же, совсем сошедший с ума, войны жаждал. И одновременно боялся. Нет, он вовсе не грезил о мировом господстве и не желал ничего, кроме власти в саксонском мире. Германия, Австрия, Чехия, Польша… Ну, Британия с Данией. Россия-то при чем? Страна диких северных варваров? Что там, чего нет здесь? Золото?

— Золото скоро станет неактуально. Там железо и нефть, — просто отвечал Мартин. — Много железа. Много нефти. И все это, заметь, на арийских землях. Ты ж хочешь их сплотить?

— Да…

Борман умел убеждать.

Он сутки напролет проводил в архивах, пытаясь найти доказательства самым смелым своим выдумкам. И находил. А если не удавалось, то запросто ссылался на якобы утраченные источники. Глупый Ади верил любому слову мудрого друга. И не только. Гитлер боялся войны с восточным соседом, но еще сильнее он страшился самого Волка. Причина тому была…

Чуть больше десяти лет назад Борман пригласил Ади на собственную свадьбу. Предложил стать лучшему другу свидетелем со стороны жениха. Со своей собственной стороны. Ади конечно же согласился. С радостью.

Однако свадьба оказалась странной. Мягко говоря.

Кроме Мартина и самого Адольфа здесь не было ни одного арийца, хотя на тожество были разосланы приглашения не менее чем тремстам гостям, в том числе всем соратникам по движению. Обескураженный Ади недоумевал — кто все эти люди? Откуда они понаехали? В вызывающих нарядах, увешанные, словно рождественские елки, крупными бесценными самоцветами, от души веселящиеся женщины… с усиками и их гладко выбритые кавалеры во фраках китайского шелка. Ненавистные жиды? Цыгане?

Да такого просто быть не может. Нет!

Но кто же тогда? Что-то здесь не то…

Высокий седой старик, представившийся отцом Мартина, произнес здравицу за возрождение… династии Гогенцоллернов. К чему бы? Следующий тост показался еще более диким. За упокой души Франческо Бартоломео Растрелли, великого русского архитектора…

И это на свадьбе? Боже, да они все больные!

Но гости дружно поддерживали тосты. Аплодировали и от души смеялись. Один лишь Ади стоял с бокалом шампанского. В стороне. Он не мог найти себе места — в обоих смыслах — прямом и переносном. Именно тогда им впервые и овладел непонятной природы ужас. Словно будущий вождь наци попал на бал призраков…

В воспоминаниях был большой провал.

На фотографиях со свадьбы, отпечатанных Мартином собственноручно и привезенных домой занедужившему после празднества другу, рядом с молодой четой весело скалили зубы сам Ади, верные Руди и Геман, выскочка Фридрих… Странно. Ведь на свадьбе их не было. Или просто не видел? Нет, ерунда какая-то. Точно не было!

Господи, неужели паранойя? Гитлер до мельчайших подробностей запомнил все эти морды. Жиды, греки какие-то, славяне… Ни одного германца. Арийским духом там даже не пахло!

А потом вернулись она. Память.

Боже правый… Было ли это на самом деле?

По улицам Мюнхена стройной колонной шли… африканские слоны. На спине первого восседали новобрачные, на втором — он сам и подружка невесты, на третьем и следующих — многочисленные гости… Адольф прекрасно помнил, как его слон наступил на перебегавшую дорогу кошку… Народ вокруг ликовал, подкидывая в воздух букеты черных и алых роз…

Слоны?

В Германии?

Бред сумасшедшего!

Мартин, сидевший возле кровати больного, смотрел на Ади чуть искоса. Ох, нехороший у него прищур. Что-то в нем нечеловеческое…

Что?

Может, то был только сон? Может, его опоили дурманом? Нет, нет, нет… Кому это могло понадобиться? Вот фото. Целая пачка. На снимках одни друзья… Или сам Мартин — его верный соратник — обладает некими экстраординарными способностями?

… а за слонами неторопливой походкой шел огромный, размером с жеребчика, белый волк, сверкающий по сторонам кроваво-красными глазами.

В голове Ади зазвучала мелодия, написанная самим великим Вагнером. Вот только слова… Слова были совсем не из той оперы.

Али… Шер…

Алииии…

Шеэээррр…

* * *

На лужайке перед домом весело скакала девчушка. Гонялась с сачком за бабочками. Любимая внучка — единственный по-настоящему дорогой человечек. Накрахмаленное платьице смешно шуршало при каждом порыве ветерка.

Случись что, не дай Бог, с этим ребенком, старику этого не пережить…

— Эльза! Эльза, деточка моя! Подойди-ка сюда, милая. Дедушка хочет тебе кое-что показать.

— Деда, ты разве не видишь, что я сильно занята! Я бабочку ловлю! Не отвлекай меня, пожалуйста, она же улетит!

— Ладно, деточка. Скачи себе… Ловить насекомых — занятие куда более интересное…

— Каких еще насекомых? — остановившись, возмутился ребенок. — Я же сказала — бабочку. Ты, деда, слишком старенький. Поэтому и глупости всякие говоришь.

Старик улыбнулся. И правда, что девчонке голову морочить? Пусть занимается своим делом. А… нечто ей объяснить успеется. Мала она пока, многого не поймет, думал Морто. Не все ли ей равно, что у деда имеется такое, что искали на протяжении двух тысячелетий все алхимики мира. Предмет, которому нет цены. Воистину. Вещь, которая стоит дороже иной планеты. Камень… В преданиях и сказках его зовут… Какая, в конце концов, разница, как его зовут? Главное, что он существует. Да. Существует…

Морто с трудом поднялся из уютного плетеного кресла и не спеша направился в дом.

Что хорошо в Латинской Америке, здесь никто не стесняется выражения своих чувств. Бартоломео долго привыкал к этому заново, но когда привык… В общем, началось такое, о чем нормальному европейцу и подумать-то стыдно…

Из дома раздавалась восхитительная мелодия. Танго.

Застыв в дверях с открытым ртом, Бартоломео наблюдал за молоденькой служанкой. Пэрта вместо того, чтобы вытирать пыль, кружилась по комнате, закрыв глаза. В экстазе и… абсолютно голая. Услышав покашливания хозяина, бесстыдница открыла глаза и нисколько не смутилась. Обольстительно улыбаясь, она, ступая в ритме мелодии, приблизилась к старику и, выкинув невиданный пируэт, закинула стройную ногу прямо на его плечо. А потом…

Потом Морто словно лишился разума. Всего на мгновение.

Но этого мгновения вполне хватило, чтобы он исчез. Растворился в воздухе. Испарился.

Он? Да, он.

Инкарнатор.

Материальное воплощение легендарной Изумрудной Скрижали…

А вместе с Инкарнатором унеслась прочь душа старого Волка, безжизненное тело которого бесшумно осело на пушистый ковер.

Бездна времени, приоткрывшаяся было перед взором, захлопнула глухие створы. Предатель воли Его канул в небытие. Отступникам там и место…

Дом в оливковой роще

Будь Алишер в толпе, взгляд бы на нем точно не остановился. Обычный подросток — худенький, нескладный. Разве что волосы — жесткие и кучерявые, похожие более на мочалку для мытья посуды, да разноцветные глаза — карий и светло-серый. На родинку вообще никто не обратит внимания. На мочке левого уха — красная, выпуклая — этакое гранатовое зернышко. А речь? Чистая, без акцента и дефектов. Как у большинства людей.

Итак. На первый взгляд, Алишер выглядел обычным молодым человеком. Как на второй, третий, десятый… Однако паренек был уникумом. И эта самая уникальность заключалась в следующем — черепная коробка мальца каким-то чудом вмещала два мозга. Нет, никаких «объединившихся» в одном теле близнецов. Просто два живых и полноценных, если можно так выразиться, мозга в одной голове. Четыре полушария. О как!

Естественно, оба мозга Алишера размерами были несколько меньше, нежели мыслительный орган любого другого человека, но работали они неплохо. Причем, оба сразу. И оба жили своей собственной жизнью, настолько непохожей одна на другую, что порой казалось — без физических страданий обладателя не обошлось. Но нет. Никаких мучений Алишер не испытывал. Похоже, ему было вообще все равно, сколько в его голове мозгов — пять кило или двадцать граммов, побитых на любое количество полусфер. Оно, наверное, и правильно. Пусть другие, если им интересно, изучают. Лишь бы не бесплатно.

Другие и изучали.

Алишера с раннего детства начали обследовать самые известные ученые мира. Его возили из страны в страну, буквально перетягивали из одной клиники в другую. Благодаря наличию двух мозгов в голове мальчика, девять ученых защитили докторскую степень, один профессор получил самую престижную мировую премию, тиражи нескольких специальных изданий значительно увеличились, а пара азиатских киностудий отказалась от материальной поддержки правительств своих стран. Неплохо, правда?

Родители Алишера, ошалев от свалившейся на них удачи, сперва даже наняли случайному своему кормильцу телохранителей, а еще через некоторое время перебрались из нищей и вечно воюющей азиатской страны на одно из самых красивых, престижных и обустроенных побережий Средиземноморья, где благодарные «клиенты» таки приобрели «благодетелю» и его родне чудесный дом, окруженный светлой оливковой рощей. И всем, казалось, должно быть хорошо. Ученые строили головокружительную карьеру, мелкие инфобизнесмены потихоньку переходили на новый уровень, становясь газетно-телевизионными магнатами.

Да и родители наконец-то увлеклись более интересными занятиями, нежели некогда кормившее их гончарное дело. А вы как думали? И до появления Алишера людям кушать хотелось. Не с руки. С посуды. В конце концов, горшки обжигают не боги, не правда ли? Далила и Асхат понимали эту поговорку по-своему. Мол, нормальный бог горшки обжигать ни за что не станет… А кто они теперь? Чем не боги? Вон, не то что свежий хлеб и фрукты, самые редкие деликатесы в доме не переводятся. Телевизор на полстены. Машины. И даже собственный катер! Дикари — не дикари, а жизнь удалась.

Вот только раньше, живя в грязной холодной пещере на краю затерянного горного аула, да и потом, путешествуя с сыном по разным странам и ночуя в весьма сомнительных гостиницах, они были чуточку счастливей. Или просто моложе? Что же теперь-то произошло? Есть все, о чем каких-то десять лет назад даже в голову бы не пришло попросить всемилостивейшего Аллаха. Есть больше, чем все. Такое количество друзей! Влиятельных, богатых, умных. Да и денег в банке… Вы только вдумайтесь — в банке! Денег столько, что, кажется, можно купить всю страну. Ту, которая когда-то была их родиной. Только зачем? Нда… И все же, что-то не то и что-то не так.

Скажите, кто привел этого нового жильца в их великолепный дом? Почему забыли увести обратно? Откуда он вообще здесь взялся? Как его имя? И… хотя бы как он выглядит?

В том-то и дело, что никак. Никто его воочию не видел. Но он просто ужасен…

* * *

Ровно в двадцать три часа все в доме замирало.

Это не было правилом или семейной традицией. Просто так получалось. Само собой. И кто бы в доме в тот момент ни находился — только хозяева и слуги или приехали в гости друзья — без пяти одиннадцать все резко срывались с мест и разбредались по спальням, чтобы через несколько минут заснуть крепким сном без всяких сновидений. Заснуть ровно на десять часов. Утром, чуть позже девяти, из кухни по всему дому растекался необычный и, в то же время, великолепный аромат обжаренного козьего сыра и свежесваренного кофе.

Такое положение вещей существовало здесь со дня вселения. Дом и вся прилегающая к нему территория, казалось, жили своей собственной жизнью, места в которой их новым обитателям, увы, было отведено совсем чуть-чуть.

Конечно же, это только видимость. Никакой собственной жизни у дома не было. Да и быть не могло. Все легенды о душе рукотворных предметов и построек — не более чем досужие вымыслы, сочиненные на потребу обезумевшей от «всего непознанного» публике. Хлеба и зрелищ! Что еще нужно человеку, уставшему от нескончаемого круговорота серых будней?

Но что-то все ж здесь было не так.

Что?

Легкий аромат тревоги витал над обитателями дома в оливковой роще, расстилался над головами полупрозрачным туманом, который и не виден вовсе, если не обращать на него пристальных взоров.

Мужик — так звали их нового, недавно нанятого работника — любил вечерком, перед закатом посидеть на крыльце с сигарой. Когда едкий табачный дым становился белым и сладким, Мужик начинал предаваться мечтам и думам. Чуть позже рядышком неизменно появлялся улыбчивый Алишер. Он подсаживался рядышком на ступеньку и всегда начинал следующий далее монолог Мужика единственной репликой. Одной и той же.

— Добрый вечер, Петер. Как дела?

И Мужик, выпустив дымное колечко отвечал:

— По-прежнему, парень. Все добро. А разве может быть иначе? Вот ответь мне, Алишер, ты ж мозговитый человек… Я б сказал, дважды мозговитый… Так вот, почему ты счастьем своим не пользуешься? На всю катушку, а? Сидите здесь с родителями практически безвылазно, в телевизор пялитесь? Это ж Италия, брат! Здесь столько интересного, а вы…

Дальше словоохотливого Мужика несло, как несет во время шторма утлое суденышко на прибрежные рифы. И рифами этими для Петера были мечты. О дальних странах, о поисках древних сокровищ и разрушенных временем цивилизаций…

Был у Мужика пункт, на котором он спотыкался каждый вечер и напрочь забывал о существовании сидевшего рядом Алишера. Просто говорил, говорил, говорил. И все равно ему было, слушает кто или нет. Чуднó.

Да, пунктик был своеобразный. Янтарная комната. Та самая, пропавшая десятки лет назад из знаменитого русского дворца и до сих пор не найденная. Именно поиски утраченной реликвии занимали все мысли Петера и являлись вечной, неиссякаемой темой его вечерних монологов. Смысл жизни? Пожалуй. На данном этапе уж точно. И как знак верности мечтам своим, носил Мужик на шее, на золотой цепочке камушек — прозрачный янтарик солнечного оттенка с доисторической мухой внутри. Даже не мухой. Крохотной мушкой…

Так, в монологе, проходило минут двадцать, если не больше. Пока уголек на кончике сигары не каменел. Теперь ее уже не курили — ей просто помогали говорить. Алишер не встревал. Не смеялся, хотя частенько это можно было себе позволить — настолько вдохновенно врала Мужикова госпожа Фантазия. И не перебивал. Наоборот, постоянно кивал, как бы выражая согласие с любой самой смелой идеей. С самой безумной…

А тут и приходило время отправляться по кроватям. Петер выгибал затекшую спину, потягивался и нехотя подымался на ноги. Потом отвешивал шутовской поклон юному хозяину и скрывался в доме. Там поднимался на мансарду, в отведенную ему подчердачную коморку о шести квадратных метрах класса «хочу-быть-люксом».

В доме хлопали двери. Дом погружался во тьму…

Алишер тоже засыпал. Как засыпали другие обитатели удивительного особняка.

А спустя пару минут появлялся обитатель, который и вызывал очередной приступ ужаса у отчего-то не спящего Мужика. Единственного во всем доме. Петер из-за шторы пялился в окно. Нет бы, накрыться с головой одеялом. Спрятаться, как тот ребенок.

Но нет. Интересно же. А?

Кожа странного гостя белела в свете звезд подобно альпийским снегам, волосы отливали красной медью, а глаза светились желтым пламенем. Натурально неземным. Кошмарный тип не спеша сходил с крыльца, оглядывался, потом размеренной походкой направлялся по одной и той же тропинке в гущу оливковой рощи. И исчезал в ней.

Петер откуда-то знал, что давным-давно дикие люди встречали его — ужасного — повсеместно. Но не звали по имени. Потому что был он злом. Воплощенным…

Злом? Воплощенным?

Да тьфу на вас. Три раза. Напридумывают себе…

Зло

— Что ж, входи, коль приехал. Столичный гость нынче в диковинку. Хоть и ждал тебя сегодня с раннего утра, честно признаюсь, не верил в твердость твоих намерений. Устал, небось? Вина выпьешь?

— Откуда в вашей глухомани вино, Олег Прокопыч?

— Да что за вопросы-то глупые? Известно откуда. Из Петербурга. Здесь, братец, виноградников нет. Одни только сосны.

— В Петербурге виноградников я тоже что-то не видал, — улыбнулся Растрелли.

— Ну-ну! Посмейся над стариком. Без тебя знаю, что в столице нашей есть, а чего днем с огнем не сыщешь. Остр ты на язык, как погляжу. Выкладывай, как на духу, что тебе от Мартынова понадобилось?

Зодчий в нерешительности переминался с ноги на ногу. Пугал его старик. Чувствовалась в нем какая-то дикая первобытная сила, какой он до сего дня в людях ни разу не видал.

Дом, выстроенный из огромных гранитных валунов, Варфоломей Варфоломеевич заметил еще версты за три — башня с нелепым вострым шпилем на отчего-то плоской крыше возвышалась над лесом саженей на тридцать. Ну и крепость! Настоящий рыцарский замок. Величественный, грозный. И, должно быть, холодный. Нет, не мог отец к такому чудовищу руку приложить. Хотя… что-то знакомое в почерке строительном угадывалось. А ну правда? Да нет. Нет!

Но место завораживало. Выехав на поляну перед домом, Растрелли почувствовал необычайное тепло, исходящее… Да. Прямо от удивительной постройки. Обер-архитектора такой казус, впрочем, не сильно удивил — почти сорок лет он работал с природным материалом и знал не понаслышке особенности гранита не хуже старых каменотесов. В летнюю жару камень раскаляется на солнце и буквально пышет жаром. Все просто. И никакой тебе, брат, мистики.

На чухонских же крестьян, живших в округе, громадный дом русского чародея производил впечатление пугающее. Отталкивающее. Замок тревожил их воображение не столько размерами своими и мрачной величавостью, сколь теми же обычными свойствами. По ночам будто холод могильный от него распространялся, а днем словно адово пламя лес колыхало. Да что с них взять-то? Дикие люди. Да еще и измученные испольщиной.

Мартынова подобное положение дел устраивало вполне. Праздные любопытчики не суются, а уж сам он никого не трогает. Живет тут в полном и безраздельном одиночестве. Но и тоскует не особо. На скуку ни времени, ни желания.

Елизавета Петровна хорошо помнила своего вспомощника, платила ему пенсион аж в пятьсот червонцев. Огромадные деньжищи. Да, появись такое желание, Мартынов мог бы и шар земной объехать, все океаны пересечь вдоль и поперек. Но путешествия старика волновали мало. Если вообще был такой интерес. Все что надо, имелось и здесь, в самом доме, а чего вдруг заканчивалось — вино ли, заморские сладости, их дед особенно жаловал — так до Петербурга полдня пути всего. А уж в столице чего только нет! Переночевать тоже можно — своя опочивальня не где-нибудь, при Зимнем. Да и пропуск туда же. Вечный, пожизненный. Ценит императрица старика Мартынова. Да и как не ценить такого человека?

Олег Прокопович при Высочайшем Дворе слыл личностью натурально легендарной. Все-то он знает — и ремесла, и науки, и любой язык разумеет. А всего инструмента при том святая лишь троица — голова да две руки. Бояре да дворяне за глаза звали его Апостолом. Крестьяне — Иродом. Но перед дедом богохульствовать не стали бы. Кто его знает? Нашлет порчу, мучайся потом запорами. Или еще чем не особо приятным.

Но пусть владел Мартынов многия тайные науки да слова знал заветные из мертвых ныне языков, во зло ими пользоваться считал делом зело грешным и, главное, бессметной души недостойным. Ну, коли так, и не пользовался. Хотя мог. Зло ведь такая, брат, мощь, супротив которой ни одна крепость не устоит. Добро заведомо слабее — ему вечная подпитка нужна… С другой стороны, не будь на земле зла, не существовало б и добра. И развития б никакого. Прогрессу — ноль. До сих пор жили бы люди в пещерах, ходили в шкурах да ели одно сырое мясо, грязные корешки, да зелены листья.

Да. Хоть и не привечал Олег Прокопович зло, но уважал его вполне искренне.

Вот и сейчас…

— Да сам я, почитай, все про тебя и знаю. Не серчаю вовсе, потому как вид твой жалок больно. Смотрю сейчас на тебя и вижу — само зло тебя ко мне привело, Ахрамеюшка. Великое зло, с которым ты до сих пор в жизни не сталкивался. Не выдюжить тебе с ним в одиночестве. Слава Создателю, понял это ты без чужой помощи… Вот только не ведаю, как помочь тебе… Пока не ведаю. Но чувствую, разберемся скоро. Садись ты. И от вина не отказывайся. Доброе вино — оно не хмелем славно. И не букетом. Настоящее вино от скверны саму душу очищает.

Растрелли странно было слышать, что старец величает его Ахрамеем, как звали его одни мастеровые простолюдины. Ну, и Тихон его так же называл. Но то холоп, ему простительно. А этот-то дядька ученый. Что ж он под мужичье себя рядит? И обликом — одеждами, и словом.

— Так я и есть простой мужик. Без сословия, — ответил Мартынов прищурившись. Мог он, коль хотел, мысли читать. Вот и сейчас навыком своим запросто воспользовался. — Да и какая разница, кто ты — боярин ли, холоп, коль даже матушка наша царица тебе сама первая руку подает? Не в гордыне дело, даже не думай. Просто цену себе знаю… в отличие от тебя. Мы ж с тобою таланту-то равного, только в разной области. Ты — зодчий дюже знатный, а я натуру с младенческих лет постигаю. Естественник, словом. Как в ваших кругах говорят. Видал, сколько зверушек разных вокруг избы снует? Потому это, что сии твари мне нужны для постижения сути. Вот я их и прикармливаю, разговариваю с ними. А как же? Любой зверь, будь то русак лопоухий, алибо волк голодный — все доброе слово любят. И лаской на ласку ответят.

— Олег Прокопыч…

— Ну, что ты право слово? И Олег, и Прокопыч… В лесу мы с тобою, не на званом балу. Потому тебя Ахрамеем и зову. Ты ж меня можешь хоть Олегом, хоть Иродом. И «на ты». Чтоб по-простому, по-русски. Не обижусь, только рад буду.

Растрелли от просьбы такой отмахиваться не стал. Кивнул, улыбнулся, да и сел за стол, взяв чашу с вином. Отхлебнул. И верно — доброе. Так ему вдруг хорошо стало, как уж, почитай, несколько лет не было. С тех пор, как покинули его близкие, оставив доживать остатки дней в горьком одиночестве. Сейчас же в душе мастера словно цветы расцветали, настолько здесь все ему нравилось…

Откуда ни возьмись, перед Вафоломеем Варфоломеевичем вырос громадный белый волк с красно-рыжим мохнатым «воротником». Но, диво дивное, не выглядел он страшным. Наоборот, жуткая зверюга даже симпатию к себе вызвала. Хм… Симпатию? Пожалуй. Не оскал — хитрая ухмылка. Или… он действительно улыбается? Волк?

— Точно, Ахрамей. Прав ты, лыбится он знатно. Как человек. Долго я этому фокусу зверя обучал. Годов пять, должно быть, если не более. Эй, Лишерка! Иди-ка сюда, беленький мой, дам чего!

Мартынов взмахом большого ножа, что лежал на столе до сих пор не тронут, оттяпал здоровенный кусок мяса от копченого окорока и протянул его волку. Зверь упрашивать себя не заставил. Но подошел к хозяину вальяжно, словно аглицкий дворецкий. А потом осторожно, чтоб не дай Бог не поранить человека острыми, как бритва, клыками, взял лакомство. С руки. И отнес в свой угол. Что угол тот принадлежит ему, волку, Растрелли понял и без объяснений — дубовые доски пола были здесь вышлифованы жесткой шкурой почти до паркетного блеска.

Удивительный хищник. И не белый он вроде. Седой что ли? Как сам Ирод.

— Ахрамеюшка, ты б тоже мясца-то откушал. Хлеб вон бери. А потом, как насытишься, почивать иди. Я тебе спаленку во втором этаже приготовил. Чувствовал, что с ночевой приедешь.

Что ж, от угощения отказываться грех. Да и в сон от Мартынова вина клонит. А может, с долгой дороги? Ай, есть ли разница?

Мясо было чудо как хорошо. Нежное, без лишних специй. И не слишком жирное. Хлеб тоже свеж.

Спальня же изумляла изысканным интерьером. Да, хороший контраст темной и не слишком уютной столовой.

Мартынов поднял рычаг, привернутый к стене медными болтами, и под сводом засверкала удивительная свеча, ярче которой архитектор за всю свою жизнь не видывал. Но вопросов задавать не стал, постеснялся. Решил резонно — если старик пожелает, сам все объяснит. В конце концов, не за тем Варфоломей Варфоломеевич приехал, чтобы просвещаться да удивляться всему подряд. Идет все как идет, ну и пускай себе. Хорошо, что Ирод хоть в его-то деле помочь согласился. А уж яркие свечи и белые волки — дело не первой важности.

Заснул быстро.

И сон ему впервые за последние недели приснился иной, чем ранее. С глубоким, должно быть смыслом.

* * *

Идет, значит, он по незнакомому лесу за седым волком к какому-то колодцу. Подходят, а там, в самом колодезе лесенка вниз ведет. Медная, зеленая вся от влаги да старости. Волк одними глазами архитектору вроде говорит — иди, мол. Чего встал? Ну, Растрелли на лесенку ступает и начинает вниз спускаться. А ступеням конца нет. Но светло здесь — со дна колодца словно солнце само зовет. Да еще и надсмехается.

Много ли времени прошло, но на том самом дне, наконец, очутился. А там камень давно знакомый — янтарь с красной ящеркой. Свет яркий от него и исходит. Ящерка вдруг молвит, прямо из камня:

— Зачем же ты ко мне, старый, Али Шера привел? Он счастие мое в горе обратит… — сказала так, а потом взмолилась: — Выпусти меня, Варфоломей Варфоломеевич! Я тебе такое богатство дам, какого на всей земле не сыскать. Выпусти, а? Не пожалеешь.

— Как же я тебя выпущу, ящерка? Ты ж в камне.

— А ты камень-то над головой подыми и брось. Чай не брильянт, кокнется. Ну, я и выпрыгну.

— Э, нет, хитрая, — отвечает Растрелли. — Ты мне сперва Тишу верни да награду дай обещанную.

— Тишу твоего я трогать не хотел. Он сам напросился. Попросится обратно — выпущу. Но другим он станет, не узнаешь ты его. Согласен так?

— Что ты молвишь, окаянная рептилия… Как же Тишу-то я не узнаю? Каким другим станет он?

— А ты Али Шера спроси. Если успеешь.

— Какого еще Али Шера? И почему — если успею?

— Так того белого волка, что ты по мою душу привел. Он все знает, потому как Али Шер — самого зла хозяин. Я один с ним справиться смог бы… Если заточение прекратит кто…

— Зачем же ты мне награду предлагаешь? Зло на Земле уничтожить — дело благое.

— Так думаешь, старый? Ладно. Освободи меня в этом случае за просто так. А награду обещанную тебе я подарком обзову. Хорошо придумано?

— Как же звать тебя, ящерка?

— Много мне имен. Но люди кличут меня с давних пор Мортою. А кое-кто и Инклюзом… Сильней меня свободного только двое — инклюзор, что меня в камень заточил, чтобы я Али Шера оставил, да Инкарнатор — ваших душ повелитель. Но с последним я заодно… Пока в камне я, Али Шер меня сжечь может одним только взглядом своим. Потому как живой адов огонь это. А на воле окажусь — я его в лед превращу, на осколки разобью, а растают те — выпью.

— Странно ты говоришь, Морта-Инклюз. Брешешь как будто?

— Не лгу я, хоть странно для тебя слышать слова иные, чем те, к каким ухо человечье привыкло. А не выпустишь… — ящерица вздохнула, — оставь здесь. К Али Шеру не выноси от греха.

— Ох, не жаль мне зла. Иди, коль просишь. И даров твоих не надобно.

Со словами этими Растрелли поднял камень над головой и со всей силы об каменный пол его кинул. Ящерка выскочила и быстро по самой стене начала карабкаться вверх. А правый карман камзола у Растрелли надулся, тяжелым стал. Видать, Морта-Инклюз свое обещание таки выполнил. Награду всучил.

Варфоломей Варфоломеевич руку в карман засунул, пощупал предмет. Нечто с дорожную иконку размером, но твердое, угловатое, гладкое. Стекляшка. Или, может, камень драгоценный, огранки странной — плоский с одной стороны. Да… Коль брильянт это, или сапфир, или яхонт — при таких-то каратах он дороже десяти сундуков злата чистого…

Но по прикосновении к награде последняя капля радости из души ушла. Словно скверна какая-то в душу закралась. И отчетливо понял вдруг Варфоломей Варфоломеевич, что зазря он проклятого Морту-Инклюза освободил.

А что, если Али Шер и не зло вовсе? Что, если сам Морта-Инклюз зло и есть? Вон, и Тихону безусловно помочь отказался…

Что-то тут не складывалось. Быстро все произошло, опомниться не успел. Времени на раздумья не дал, вредитель окаянный…

«Купили мастера за камень, каких он цел сундук имел»… Что?

Откуда слова эти?

* * *

Подобные сны вещими бывают — сплошь и рядом случается. Однако растолковать его Растрелли сам, увы, не мог. Пусть и навыки кой-какие имел.

Можно, конечно, подумать, что такие страсти привиделись под впечатлением пережитого за последнее время. А тут еще и Мартынов со своими выходками. Дом этот странный — как замок тевтонский. Причем на месте, где быть ему совсем не положено — посреди чухонских холмов. Свеча, что комнату словно солнцем осветила, седой волк опять же… Так. Постой, как там он вчера зверя своего кликал? Что-то из нынешнего сна. Точно ж. Лишерка. Может, Али Шер он? Само воплощенное зло, о котором поминали? Надо б старца как-то невзначай и, не дай Бог, не обидев, выспросить. Нет, сперва след сон испросить растолковать. В таких-то делах Ирод, должно быть, мастак.

Варфоломей Варфоломеевич уж застегивал камзол, когда дверь спальни отворилась. На пороге стоял давешний волк и вновь улыбался. Во весь свой хищный оскал.

Нет, не может такой милый зверь воплощенным злом быть. С одного взгляда видать, что добряк. Да. Добрый, умный и нисколько не страшный.

— Тебя, Лишерка, должно быть, за мною хозяин послал?

Зодчему показалось, что… Нет, не показалось. Зверь действительно кивнул, а потом развернулся, и через пару секунд со стороны лестницы уже слышались его удаляющиеся мягкие шаги. Посмотри-ка, умница какой. Да при таком помощнике и лакей без надобности. Он, небось, и кофию заварить может? Если попросишь ласково…

Растрелли полегчало от таких мыслей. Да, детские. Плохо? Наоборот, кажется. Вообще, лесной дом и его странные обитатели Варфоломей Варфоломеевичу нравились. Искренне и от души. Славно тут.

Он вслед за волком спустился вниз. В столовую. Мартынова не было. Лишерка, казалось, заснул в своем углу. Растрелли вышел в прихожую и распахнул входную дверь.

Хозяин сидел на крыльце, кормил размоченным в домашнем пиве зерном слетевшихся лесных птах. Не оборачиваясь и не отрываясь от своего занятия, Мартынов тут же отозвался на скрип двери:

— Таки проснулся, Ахрамеюшка? Утро доброе. Сон тебе, знаю, дивный приснился. Ну и что ты сам разумеешь-думаешь по поводу этому? Зло мой Лишерка аль не зло?

От подобного поворота Растрелли чуть не оступился. Он, конечно, уже попривык, что старец мысли читает запросто и много всяких чудес показать может. Но про сновидение как раз сейчас зодчий уж точно не думал. Более того, впечатление от ночного видения начало забываться. Всех деталей вроде б и не припомнить.

— Не стоит изумляться, мил человек, — сказал Мартынов, повернулся к Растрелли лицом и широко, во весь рот улыбнулся. — Никогда и ничему тут не дивись. Здесь про тебя все знают. А про сон мне Лишерка поведал. Говорит волчище, ворочался ты больно сильно. Ну, он и зашел, плед на тебе поправил, да взглядом успокоил. А то не отдохнул бы ты толком. О как!

На призыв не удивляться Растрелли не среагировал. Кто? Волк укрыл? Господи, неужто он во бреду, черт старый? Не похоже, впрочем. Да и слыхал от кого-то Варфоломей Варфоломеевич, что сумасшедшие — они и не сумасшедшие вовсе, а так, люди, живущие в иной реальности и другими ценностями. Под такое определение хозяин подходил вполне. Ну и славно. Не стоит, чего нет, себе придумывать. Верно Олег Прокопович говорит — не надо дивиться. Но как же…

— Да все так же. Живи себе, отдыхай, наслаждайся природами. А задачку твою сегодня и решим… Надумал я, как орешек наш расколоть.

Варфоломей Варфоломеевич присел на ступеньки рядом с хозяином. Уж больно хорошо тут — на полянке — нынешним утром было. Солнце высоко, пичуги разлетевшиеся по веткам, начали распевку. На все голоса! Да, подобных хоров и в Кремлевских соборах не услышишь.

Накрытый к завтраку стол был тут же. Перед крыльцом. С него, из чудного кофейничка, струился аромат свежего кофе и зажаренного до корочки козьего сыра. Аппетит, которого еще минуту назад не было, вдруг проснулся. Живот заурчал. Голодно и радостно. В предвкушении. Настроение вернулось.

Сели за стол. Завтрак, пусть необычный, пришелся Варфоломей Варфоломеевичу по вкусу. А такого замечательного кофе он даже и в самом Париже не пивал.

— Олег, скажи-ка мне, пожалуйста…

— Скажу, брат. Пожалуйста, — ответил старец и задорно рассмеялся. — Проще будь, человече. Слов ненужных опусти. Культуры столичные тут не шибко в цене. Нет, я и сам могу надуваться да расшаркиваться, да только кому это надобно? Натура, мастер мой дорогой, естество больше манер любит.

Варфоломей Варфоломеевич дал себе слово, что обижаться на Ирода не станет. Да прав старик. По-своему. А может, и вообще.

— Так вот, Ахрамей, — заговорил Мартынов, отхлебнув кофе, — значит сон твой об истине. Не весь, конечно. Но знай — я тот инклюзор, о котором у вас разговор шел, и есть. Из династии. И рептилию в камень мой предок заточил. Чтоб жить никому не мешала… Давно это было. Века, должно быть, три тому. Однако ведал я, что нынче тот камень найдут… Вот только у кого он окажется лишь предполагал, уверен не был. Понимаешь, тут какая штука… Зло, оно в мире нашем очень нужно. Без него жизни бы настоящей человеку разумному не было. Одно существование да прозябание… Но и зло, брат, разным бывает. Вот смотри — обычное зло, земное, заставляет человека думать, как его избегнуть. А когда человек тот мыслит, попутно много разного и нужного придумывает. Прогресс. Развитие. Отсюда и науки разные… А не будь зла, мы б до сих пор шишки с елок трясли и спали на голой земле без подстилок. Помни мастер — не будь зла, не было бы и добра.

Олег Прокопович взял кофейничек и налил по второй чашке. Растрелли молчал. Ждал продолжения речи. Что это хозяин притчами заговорил? Но любопытно, любопытно…

— Другое ж зло — вовсе нечеловеческое. Не наше, не земное. Вот оно-то, брат, как раз и страшно. Однако и на него управа есть, — вновь говорил Мартынов. — Друг мой старый — Али Шер. Или, Лишерка, как я его зову. По старому знакомству право такое имею. Он, Ахрамеюшка, зверь этот чудесный — хранитель зла нашего, земного… Да не делай ты страшных глаз! — засмеялся хозяин. — Дико звучит, знаю. Но то истина, а потому в нее можно верить или нет, доказательств письменных не дам.

— Постой, Олег, — произнес Растрелли и покачал головой. — Какой же он хранитель зла? Улыбка-то… А? Да и по глазам вижу, что добрый.

— Потому и добрый, — кивнул Ирод, — что цену всему знает. И слову, и делу. Любого мерзавца за сотню верст чует… А ящерка крапленая, красная, назвавшаяся тебе Инклюзом, и не ящерка вовсе. Морта это. Хранитель зла неведомого. Потустороннего, страшного, разрушительного. И нам чуждого. Земле нашей… Триста лет назад удалось тогдашнему инклюзору Морту, что на мир в тот раз чуму насылал, хитростью изловить. Ну, предшественник мой в рептилию его и обратил, да в камень заключил. А цену страшную заплатил, какую — доподлинно не знаю, врать не стану. Да и не к чему голову лишним забивать… Есть, правда, закавыка одна. Инклюзор тот был смел, да тороплив, знаний ему не хватило в серьезную клетку эту тварь инклюзировать, из коей ей во сто веков не выбраться б. Янтарь-то камень хрупкий, ненадежный. Когда один он всего — слабоват. Вон, и наш уж весь трещинками пошел. Да холоп твой не к месту руки приложил, шандарахнув его об пол. Одно прощает — по незнанию. Но прорехи в узилище Мортином появились знатные. Очнулась гадина, солнце увидела. Воздухом дышит и сил набирается. Однако выползти на волю пока не может. Да и выползет — словлю и запрячу. Вот только тут, Ахрамеюшка, трудность одна имеется…

Мартынов смолк. Задумался.

— Какая трудность? — не выдержал, наконец, Растрелли.

— Морта второй раз в ловушку если и пойдет, то не один… Есть у него нечто, с чем мне не совладать… Слыхал, может, про Инкарнатора?

— Немного, — кивнул Варфоломей Варфоломеевич.

— Многого никто не слышал, — печально отозвался Мартынов. — Его, брат, никто толком и не видал, но многие мужи ученые, что секрет философского камня найти пытаются, зовут сие чудо со времен египетских Изумрудною Скрижалью. Правда, к месту, где та Скрижаль скрыта-спрятана, человек даже мыслью приблизиться не может… Я не исключение. Одному Морте сия тайна известна. Может, лежит Великий Инкарнатор у какой барыни в ларчике яшмовом, а она его за цацку драгоценную только и почитает, от чужих глаз по сему поводу бережет… Да, Ахрамей… Окружена Скрижалия таким густым туманом тайны страшной, что никто в этом мареве истинной цены сокровища и узреть не в силах.

Мартынов поднялся из-за стола. Прошелся туда-сюда по полянке. Шишку с земли взял, повертел в пальцах да выкинул. Вернулся обратно. Поставил ногу на скамью и пристально взглянул в глаза собеседнику.

— Морту победить можно, — сказал он твердо. — С Инкарнатором ли, без ли, но способ найду. Иное меня ныне волнует. Как Али Шера уберечь? Потому как, не дай нам Создатель, погибнет он — беда случится страшная. Сравнимая разве с Всемирным Потопом… Потому и сижу я тут, в лесном убежище почти безвылазно. Ладно, дом новый. Прежний-то совсем развалился. Приставлен я, друг мой, стражем главным земного зла. К людям выбираюсь лишь по необходимости да изредка из блажи, чтоб не одичать совсем. Средь других сам себя человеком чувствуешь.

— Да уж, — вздохнул Растрелли. — Но кто ж ваш род стражами-то назначил?

Мартынов загадочно улыбнулся. И ответил не прямо.

— Напортачил мой предок, брат. По молодости, — сказал он. — Говорил же недалече, слишком он тогда поторопился. Запечатал Морту, ума пред тем не набравшись, в слабый камень. В янтарь. Теперь его другое узилище вряд в себя возьмет… Но и я не лыком шит. Ждал три столетия, знания копил, по наследству — будет оказия — передам. Ну, кой в чем поднаторел. Вот, послушай-ка. Задумал я некогда, уж век тому истлел, построить Янтарный кабинет. Искал долго, кому сумасшедшую мысль в голову подсадить — удовольствие-то, понимаешь, не из дешевых. И таки нашел. Самого тогдашнего короля прусского, брат. Фридрих Вильгельма. Внушил тщеславцу мечту-идейку так, что спал тот и видел в своей столице сие диво дивное. Есть не мог, воевать не мог, на баб смотреть не мог. О как! Сам же я представился чужим именем, назвался мастером по солнечному камню. Мол, а что? Дашь злата, ваше величество, я и помощников по всей Европе наберу. И средь ваших прусскаков нескольких знаю. И в Датском королевстве человек есть, и средь пшеков данцигских парочку, мол, знаю. Дюже искусные. Сделаем! Ну, и сделали. Не за год, не за три, но осилили. Жаль, не то вышло, что хотелось. Король Фридрих лет чрез пять злато свое посчитал, да понял, что вложился не в ту мечту. Казна пустеет, а красота отчего-то не радует. Нет гармонии, и все тут…

Олег Прокопович замолчал. Уставился на дом.

— Да, когда я впервые кабинет тот в Зимнем увидел, мне тоже не очень он понравился, — согласился Растрелли. — Правильно ты выразился — гармонии нет.

— Это не я, Ахрамей, — отозвался Мартынов. — Так прусский король говорил. Я не то чтоб не соглашался, но… В общем, работу потом переделывал. А поняв, что не будет от пруссаков толку, надоумил короля сей уникум янтарный императору Петру Алексеичу в дар поднести. Мол, Россия нынче силу обретает, неплохо б в друзья к ней набиться. А что? Вот так двух зайцев и убили одним залпом… Да только царь Петр деньги считать умел получше Фридриха. Не уговорил его я труд по Янтарному кабинету завершить… Позже уломал. Правда не его, а дочь. Матушку Лизавету Петровну. Думаешь, на кой я ей престол помог занять?

— Нужто из-за Янтарного кабинета? — искренне удивился Варфоломей Варфоломеевич.

— Были еще причины, — хитро подмигнул Мартынов. — Но это главная. Так то. И тебя, брат, по моей рекомендации на труд сей великий взяли. Потому как лучший ты.

— Лучший? — Растрелли покраснел.

— Лучший, — кивнул Олег Прокопович.

— Так это ты, значит, благодетель мой, — произнес Растрелли, но тоном не благодарственным. — Значит, думаешь, дел у меня не было более важных, чем с янтарем твоим возиться…

— Да не кипятись ты. Остынь, — перебил зодчего Мартынов. — Все прочие дела подождут. Верь мне. Это главное. И мне, и Лизавете Петровне, пусть она об этом не знает. И тебе. И даже распоследнему холопу. Взять хоть Тишу твоего. Сам же видишь, сам чувствуешь, что прав я. Нет?

— Кто ж его знает? — пожал плечами Варфоломей Варфоломеевич. — По твоим словам — прав. Но есть еще головы.

— Как не быть? Есть, — согласился Олег Прокопович. — Но не все с разумом. Да и чего спорить теперь? Работу ты закончил. Молодец, не схалтурил нигде. Я ж над Мортою не власть. А кабинет Янтарный задумывался не как украшение. Как тюрьма… Когда зло сие в четыре стены из того же камня, в кой запечатано оно, поместишь — выбраться оно во ближайшие века не сможет. И будет там биться еще долго. А преемник мой — не знаю, кого пришлют — к тому времени опыта нового поднаберется. Совета Творца тайной молитвою испросит, коль что не так пойдет. Надоумит Создатель. Янтарь-то, брат, хоть хрупок, но и он сильней Морты. Камень забвения, как нас учили. Поместим с тобою нечисть хоть в камне в образе ящерки, хоть в виде духа бестелесного или каком другом виде — он теперича из Янтарного кабинета не выйдет, пока стены его не падут. А панели-колонны, полагаю, века два-три еще простоят. И я со спокойной совестью уйду. Через год. Знаю точно.

— Что ж с Али Шером будет, когда ты уйдешь? — спросил Растрелли.

— А что с ним будет? — улыбнулся Мартынов. — То же, что и всегда. Нового стража назначат. Да и сам облик может поменять, коль в бирюках ходить надоест. Главное, чтоб Морта не вырвалась, не одолела его. А так — все нормально. Надеюсь… Ладно, Ахрамеюшка. Дел у нас с тобою невпроворот. Соберусь сейчас быстренько, да в Царское Село и поедем. Чего тянуть? К вечеру на месте будем…

* * *

В Царском Селе, в казенной избушке Варфоломея Варфоломеевича, еще чуть квелый, но чудесным образом пришедший в себя Тихон поднялся со скамьи и по стеночке двинулся к кадке с водой. Зачерпнул ковшичек, выпил. Потом второй. Ох, хорошо!

Нечто, завернутое в холстину, валялось тут же, под лесенкой. Холоп посмотрел на сверток, наклонился, поднял. Тяжел, псина. Словно пуд каменной соли. Что ж там такое-то?

Откинул тряпицу, глянул…

Господи! Так та ж самая красна ящерка. Ух, бедотворница подлючая…

Дверь со скрипом распахнулась. Тихон вздрогнул. Камень вывалился из его рук и ударился об угол ступеньки. И разлетелся на мелкие осколки.

Ящерка — вот жуть-то — ожила, вильнула хвостом и метнулась к щели меж половицами. Только ее и видели.

А на пороге застыли добрейший Варфоломей Варфоломеевич и чудного вида косматый старец. К ноге гостя испуганно жался снежно-белый волк. Огромный.

Чуток опоздали.

[Ал Ишера]

В нем сомневались с самого детства. Однако других мальчиков, а, значит, наследников все равно не было. Увы. Идеальным вариантом и для династии, и для страны стала бы коронация Атати. Но Атати есть один огромный изъян. Она девушка. Как бы глупо это ни звучало.

Вот почему так всегда — в самом красивом и сочном яблоке всегда червоточина?

Страна Солнца могла простить своему правителю все, что угодно. Но женщина на троне — это нонсенс. Великий Ра покровительствует только воинам.

Эхна же ко всем прочим еще и к военному искусству был равнодушен. Да, в мальчике сочеталось много замечательных качеств. Например, способность к языкам. С арамеем он говорил на арамейском, с финикийским пиратом — на его родном наречии, с добрым египтянином — на языке Осириса. К четырнадцати годам в дворцовой библиотеке не осталось не одного папируса, который бы наследник не знал наизусть и не мог воспроизвести на другом листе с точностью до знака. А архитектура! Эхна в раннем детстве мастерил из тростинок изумительного вида макеты храмов, которые он возведет, когда станет фараоном.

Да. Из него вышел бы замечательный ученый, строитель, художник. Кто угодно, только не правитель Солнечной державы.

Атати, старшая сестра Эхны, особыми способностями не блистала. Зато в ней чувствовалась сила и властность. Пустая болтовня — удел слабаков, а язык на Земле должен быть всего один — язык их богов. Финикийцы и прочие дикари когда-нибудь раз и навсегда падут пред Египтом ниц. И уже не поднимутся. С рабами следует говорить на простом наречии. На том, которому учат плетка и бамбук.

Атати всегда восхищалась отцом, Великим Амо, от одного взгляда которого подданные, чья совесть не чиста, лишались сознания. Ей нравилась несокрушимая сила фараона, его открытая гордость воина-победителя. И Аменхотеп отвечал дочери взаимностью.

Каждую неделю фараон со свитой выезжал на охоту. Дичь попадалась разная — и быстроногие антилопы, и дикие верблюды, и черные обитатели нубийских гор, вооруженные длинными копьями и сопротивлявшиеся с отчаянием загнанного в ловушку льва. Атати могла победить любого. От удара ее кулака пока устоял лишь буйвол. Эх, родись она мальчиком — Страна Солнца попала бы в достойные руки!

Эхна в забавах отца участия не принимал. Впрочем, и с матерью он не сидел. Все свободное время мальчик пропадал у сирийца Агефа, своего учителя, раба, который лет тридцать назад был пленен разведчиками отца во время первого финикийского похода.

Сириец был стар и мудр. В семье шутили, что люди, оставаясь в здравом уме, столько не живут. Действительно, казалось, Агеф знает абсолютно все. Сам Великий Амо пал на колени, когда увидел воочию тот нестерпимый яркий свет, появившийся без огня из крохотного бочонка, сооруженного хитрым рабом.

Агефа не любили и откровенно побаивались, хоть тот и был невольником. Старца, пожалуй, такое положение дел смущало не сильно. Да, жил он вроде б как своей собственной жизнью и на окружающих внимания не особо обращал. Ну, кроме, как на фараона и его семью. Иначе не прожил бы и дня, понятное дело. Зато храмы, возведенные по его удивительным и дерзким проектам, восславили Египет на весь мир, поведав величием своим другим народам, что со Страною Солнца гораздо выгоднее дружить и торговать, нежели вести войны. Такие сооружения, как творения Агефа, могла возводить только очень сильная страна.

Один Эхна, пожалуй, и был привязан к старику. Искренне. Невероятно, но мальчик впитывал как губка все, что рассказывал ему Агеф. Сириец, между тем, наследника ничему специально не обучал. Зачем? Мальчик все постигнет сам, надо лишь развить в нем способность анализировать и мыслить последовательно, а задуманное не бросать. Стараться воплотить. Мысль по определению не может считаться глупостью. Ведь ее посылают боги. И прочь сомнения!

— Никогда ни в чем не сомневайся. Придумал — старайся сделать. Не получается или выходит не так — думай еще, домысливай!

Эхна после подобных уроков, которые, не сказать, что давались ему легко, привык доверять интуиции. Он не хотел быть правителем лишь для того, чтобы поражать подданных своеволием и воинской доблестью. Этого мало. Да и страх, внушаемый людям, не может подарить настоящей любви. Любовь же — самая сильная власть.

Мальчик постоянно размышлял над тем, что его страна, живущая под покровительством Солнца — Великого Бога Атона — не построила в его честь ни единого храма. Все представители династии, правящей чуть не пять веков, стоило им усесться на трон, неизменно выбирали в покровители Амона — бога, по большому счету, малополезного, который кроме ратной доблести и трепета в среде подданных фараонам предложить ничего не мог.

Атон же — Солнце. Это он дарует жизнь всему живому. Почему ж его отвергают? Все как-то неправильно. Надо срочно исправлять. Необходимо. Иначе обидится…

* * *

Аменхотеп был далеко не молод, но отказать себе в удовольствии, которое получал от охоты, не мог. Пустыня словно манила его, предлагая все новые и новые жертвы, питая фараона силой поверженных жертв. Амо любил пустыню. Любил, наверное, больше, чем собственных детей.

В тот день, как обычно, фараон с дочерью в сопровождении небольшой, но верной свиты телохранителей, выехал за городские ворота. Путь отряда лежал в нубийскую пустыню. Снаряжение и оружие сказали бы опытному зверолову, что сегодня правитель отправился охотиться на льва. Так оно и было. Амо решил пополнить живую коллекцию — восхитительный свой зверинец — свирепым хищником. Даже удивительно, что его до сих пор там нет.

Льва, когда, разумеется, отыщешь, следует окружить и усыпить небольшой дозой яда равии, затем взвалить на Орта — двугорбого верблюда, единственного в Египте, купленного специально для таких целей у аравийских кочевников за чистейшей слезы крупный алмаз. Верблюд, безусловно, стоил той цены, которую за него заплатили. Его сила и выносливость не раз помогали фараону вернуться домой, спасая хозяина от верной гибели. Орту, казалось, не страшны были даже те ужасающие песчаные бури, что порой засыпали целые оазисы в считанные мгновения. Зверь поистине бесценен. Чего стоит в сравнении с ним мертвый камень?

Путешествие складывалось удачно. Настоящего зноя сегодня не предвиделось. Конечно, жарко, но к такой жаре жителям Страны Солнца не привыкать. Конная процессия издали напоминала торговый караван. Ярко-желтые накидки всадников сверкали под лучами дневного светила, а размеренная поступь выдрессированных охотничьих лошадей никак не ассоциировалась с поднимающим облака пыли галопом военного отряда. Да и Аменхотеп велел беречь силы. И уж никак нельзя было допустить, чтобы плетущийся в хвосте колонны Орт отстал.

Разведчики, накануне отправленные в пустыню, явились за полночь. Долго они рыскали в поисках логова опасного зверя, но обнаружили его только на обратном пути, в каких-то паре часов от столицы. Правда, воины казались напуганными — такого льва они никогда в жизни не видели. И не то чтобы хищник напал на них или долго преследовал. Нет, зверь величественно стоял на верхушке бархана, не издал ни рыка, не сделав ни одного резкого движения. Однако… он был само воплощение Сета. Лев, размером со взрослого буйвола. Седой. С гривой, отливающей медью. Брр… Мороз по коже.

Аменхотеп растолковал сбивчивый рассказ разведчиков по-своему. Слуги видели хищника в лучах заката, а красное предзакатное солнце так обманчиво. Может расцветить по-своему все, что угодно. А размеры? Ну уж! У страха, как известно, глаза велики.

Атати с отцом согласилась. Как всегда, впрочем. Только рассмеялась. Тоже мне, разведчики! Воины, называется! Пустынной твари испугались…

Солнце близилось к зениту, когда отряд охотников окружил указанный вчерашними разведчиками высокий бархан. Теперь, главное, не спугнуть добычу. И постепенно сжимать кольцо.

Выпустили в круг захваченного с собой барашка, который и должен выполнить роль приманки. Под шеей животного, в густой свалявшейся шерсти, скрывался привязанный шнурком крохотный бурдючок с терпким настоем равии. Такой трюк применялся не раз, когда хищника надо было во что бы то ни стало отловить живьем. Лев неизменным приемом — ударом тяжелой лапы — перешибал хребет жертвы, а далее, следуя заложенному природой инстинкту, впивался клыками в горло. Яд действовал практически мгновенно и заставлял вкусившего его заснуть. Примерно на сутки. Когда это случалось, из укрытия появлялись звероловы, связывали хищнику лапы и пасть на случай неожиданного пробуждения и взваливали его обмякшую тушу меж горбов гиганта Орта. А когда несчастная жертва просыпалась, она была уже в заточении. В бронзовой клетке.

Вот и сейчас действовали слаженно. Движения ловцов были привычны и отработаны за долгие годы опасного ремесла. Оставалось залечь вокруг бархана, отпустив лошадей, — никуда не денутся, в пустыне от людей скотина далеко не отходит, — накрыться с головой вывернутыми на изнанку накидками, чтоб слиться с песками. И ждать. Терпеливо ждать…

Прошло почти полчаса, а ягненок до сих пор жалобно блеял. Странно. Почему хищник не дал о себе знать? Может, он ушел отсюда? Сменил логово? Нет, вряд ли. Царь зверей не станет незаметно покидать своей резиденции. Иначе, какой же он царь?

* * *

Да. На этот раз все было по-другому. Эхна еще спал, когда в его опочивальню проник старец. За такой проступок рабу следовало отрубить голову, а мозг иссушить на солнце. Подобное во дворце практиковалось традиционно. Любой проступок раба, даже самый безобидный, карался жестокой смертью немедленно. Чтоб остальным неповадно.

Но сегодняшний случай был исключительным.

Агеф торопливо разбудил наследника и зажал ему ладонью рот, чтобы тот случайно не вскрикнул. Из глаз старца на мальчика глядел сам воплощенный ужас. Эхна никогда не видел учителя в похожем состоянии. Что произошло?

— Друг мой, быстро одевайся и ступай ко мне в хижину. Буду ждать тебя там. Поторопись.

Старик буквально растворился в воздухе. Только что стоял над ложем, и его уже нет.

Наследник медлить не стал. Он понимал, что если раб посмел проникнуть в опочивальню будущего фараона, то случилось что-то из ряда вон выходящее.

Торопливо одевшись и наскоро ополоснув лицо в мраморной чаше, стоявшей возле ложа, Эхна стремглав сбежал вниз по черной лестнице и уже через минуту сидел напротив учителя в скромной хибарке, стоявшей на самом краю скотного двора.

Что случилось? Отчего такая паника?

— Мальчик мой, сегодня твой отец, наш Великий Амо, отправился в пустыню, чтобы привести оттуда в столицу неведомое нам зло. Он не знает, что его ждет. Я накануне пытался отговорить фараона от безрассудного поступка, но разве Сын Солнца послушает какого-то старого раба? Над моими словами он лишь рассмеялся и приказал стражникам вытолкать меня взашей. О, солнцеликий Атон, Аменхотеп не ведает последствий! Не знает, бедный, того несчастья, что сам готов привести в собственный же дом.

— Постой, Агеф! Какое зло? О чем ты? Я сотни раз и сам был в пустыне, но самый ужасный хищник, что там живет, это самум, засыпающий караваны песком. Но ведь самум не живой. Это лишь ветер, как ты говоришь. Шутка природы, пусть и недобрая. Или я чего-то не знаю?

— Нет, Эхна. Самум даже Сыну Солнца не поймать. Да он и сам на город не пойдет. Нечего ему здесь, где все могут укрыться-спрятаться, делать. Амо пошел за львом. И Атати, сестра твоя, с ним. Услыхал я от разведчиков, что вчера этого льва встретили — зверь огромен и с огненной гривой, а сам седой. Вот, посмотри-ка, что я среди старинных свитков отыскал.

Агеф положил перед мальчиком потрепанный мидийский пергамент, на котором древним, непонятным языком было сделано, по-видимому, киноварью всего одиннадцать знаков.

— Это на клозском. Клозами звали моих давних предков, которые жили на нынешних землях сирийских. То было маленькое разбойничье племя. Оно поклонялось одной лишь Виноградной Лозе и кроме нее не знало других богов. Клозы прятались в естественных пещерах мягких прибрежных скалах, которые годами расширяли и углубляли, превращая в настоящие дворцы. В чужие земли они воевать не ходили, но и через свои дороги путников не пускали. Отбирали у путешественников, будь то купцы или воины, все ценности, а самих увозили в пустыню, где оставляли на верную смерть с небольшим запасом горькой морской воды. За такую жестокость Солнце их и покарало — наслало на нечестивцев Ал Ишеру. Тот, явившись, погубил весь народ, вселив в дружное некогда племя раздоры и болезни. Кто от клинков соседей не погиб, тот от язв на теле сгнил заживо.

— Ал Ишера? Кто это? Я о нем нигде и никогда не читал. Да и от тебя впервые слышу.

— О нем в Египте не знают. Кроме этого пергамента, других упоминаний, пожалуй, и не отыскать. Манускрипту сему девять веков, или более. Но никак не меньше.

— А что, люди и тогда знали письменность?

— Знали, мальчик мой. Сколько веков существует человек, столько и существует рукописное слово. Не были б люди иначе людьми. Но речь сейчас не о том. Если в живых останемся, я тебе много еще чего поведаю. А пока слушай…

Ал Ишера явился клозам в облике седого льва с огненно-медной гривой. В племени львов до сих пор не видали, поэтому и не знали — правильный его облик иль нет. Но вид зверя их поразил, хоть и не сильно напугал. Вождь клозов вышел навстречу Ал Ишере, упал пред ним ниц. Дело в том, что гривастую голову Ал Ишеры венчало сплетение из виноградной лозы. Ты, наверное, и сам догадался, что для нечестивцев подобное представилось не иначе как божественным знамением.

В общем, устроили они пир. А тут себе на голову караван иностранных купцов, не ведающих традиций племени, по их дороге проходил. Клозы во хмелю караван ограбили и ну куражиться над торговыми людьми. Никого, правда, не зашибли, не прирезали. Другая потеха у них имелась, я тебе уж говорил.

Дали они каждому пленнику по бурдюку с морскою водой и вывезли в пустыню. И Ал Ишеру, доброго посланника богов, как они посчитали, с собою взяли. Мол, в честь тебя, Великий Вестник, жертва эта. Смотри, как мы Лозу почитаем!

Под жарким солнцем клозов разморило, еле добрались они обратно до своего города. А зверь куда-то исчез. Никто не придал этому значения. Боги ж. У них свои обычаи. Явился, проверил, жертву принял. Да обратно на небеса взошел. Что тут особенного? Людям небожители неподвластны…

Уже смеркалось, когда клозы, закончив прерванную пирушку, начали разбредаться по пещерам. Вот тут-то и явился их пропавший гость. Шел он по главной городской дороге прямо к пещере вождя. И в зубах что-то держал…

Люди смотрели на льва и мгновенно трезвели. Не припоминали они, чтоб вождю подарки кто-то дарил. Пусть даже бог в зверином обличии. Правитель себе все сам добывал — такие уж традиции за века сложились. На стороннюю милость народ не уповал, потому как сам был жестокосердым.

Ал Ишера лег перед пещерою вождя, но ношу свою из зубов не выпускал, ждал, пока сам хозяин явится. Тот же себя долго упрашивать не стал — вышел к чудному зверю. Тут и покатилась к его ногам выпущенная из зубов льва штуковина.

Дар оказался жутким. Циклопов череп с одной глазницею, а в глазнице той вставлен плоский зеленый камень величиной с ладошку. Вождь онемел от изумления и страха, но превозмог. Принял дар. Лев же поднялся и неспешно удалился. Ушел в ту же сторону, откуда намедни появился. Прямиком в пустыню…

На город опустилась черная ночь. Без луны и звезд. Пещеры окутала такая густая тьма, что, казалось, она силой проникала в человеческое нутро, мешая дышать полной грудью. Город окутал тяжелый неспокойный сон. А наутро, когда все проснулись, светило солнце, с моря дул ласковый зефир, и, со стороны казалось, что ничего не переменилось. Но, увы. Все стало не так, как раньше.

Да, вождь принял подарок. Коснулся его своей плотью. Значит, клозы были обречены. Хоть пока о том и не знали.

Камень из глазницы черепа с помощью кинжала вынули. Был тот смарагд красы дивной, но огранки невиданной. Большое поле одно, а мелких граней не перечесть — играли они на солнце такими цветами, что над диковиной застыла маленькая радуга. Клозы ликовали. А как же, дар бога Лозы Виноградной, да еще и принесенный гонцом его. Это ли не знак великой благодати?

Наивные! Поверили, что станут теперь если не бессмертными, то самыми богатыми и сильными…

Однако смарагд, вынутый из страшного своего оклада, был не слишком чист. Ну, вождь и решил промыть его. Когда ж подали чашу, наполненную из ключа, и опущенный камень лег на ее дно, вода окрасилась в прозрачный пурпур. Что это? Неужели… лучшее виноградное вино, какого на земле еще никто не курил?

Вкус напитка заставил забыть обо всем на свете. Хотелось наслаждаться им бесконечно. Ручейки мыслей сливались в одну мутную реку. Наслаждение… Какое наслаждение! Но когда хмель из голов уходил, люди были готовы на все. Убить брата, друга, жену, растерзать собственных детей — лишь бы снова отведать божественного нектара…

То было вовсе не вино.

Великое Солнце через Ал Ишеру заставило клозов вкусить небесной амброзии. Но, что богам нектар, человеку — яд. Кто из людей пригубил чашу сию, ждет того смерть ли лютая, вечное ли безумие. Третьего нет.

Но глупым клозам сие было неведомо. Одолела их непонятная радость — как же, у них теперь есть чудесный камень, обращающий воду в вино! Вот только отчего он должен быть всегда у вождя?

— Теперь ты догадываешься, что случилось позже?

— Да, учитель, — вздохнув, кивнул наследник. — Они друг друга просто перебили. Так?

— Верно, — согласился Агеф. — Сперва был убит вождь, затем поочередно жертвами завистников становились все обладатели смарагда. А когда остался последний из пещерных клозов, юноша твоего возраста, он от долгого вкушения амброзии перестал ходить, есть, и, когда понял, что дни его сочтены, оставил потомкам в назидание тот самый пергамент, что лежит сейчас перед тобою. Знаки выписаны вовсе не чернилами и не тушью, а…

— Тем самым нектаром?

— Точно. А еще здесь написано, что на проклятом смарагде, когда племя умирало, проявились некие письмена. И чем больше народу погибло, тем отчетливее становились знаки. Вот только юноша слов тех не упомянул. И никто поныне не знает, какой там завет… Скажу еще, что мало кто камень проклятый воочию видал. Есть слова о нем в редких папирусах, где зовется смарагд некой Скрижалью. Будто бы может он выполнить любое желание… Ты ж помнишь, клозы больше всего на свете любили виноградное вино?

— Помню.

— Хорошо. Еще запомни — просить Скрижаль, попади она тебе в руки, ни о чем нельзя. Никогда. Слишком высокую цену придется заплатить за такую просьбу. Боюсь, одной жизни мало. А уж принять смарагд от Ал Ишеры… Ты умный, Эхна. Все и сам понимаешь.

Некоторое время наследник с учителем сидели молча. Старик сквозь окно смотрел на небо, мальчик задумался. Наконец, Эхна заговорил.

— Скажи, Агеф, куда же столько времени прятался Ал Ишера? — спросил он. — Почему он не являлся больше никому?

— Ал Ишера — большая загадка, — вздохнул раб. — Я не смогу ответить на твой вопрос. И вряд ли кто сможет. Знаю только, что он — страж. Слуга Солнца, явившийся на Землю неведомым злом. Тем, соприкоснувшись с которым, уже не победить. У меня на родине говорили, что если Ал Ишеру получится изловить, надобно заточить его в камень.

— В какой? В тот самый смарагд?

— Нет, что ты! — улыбнулся Агеф. — Скрижаль — не тюрьма. Можно найти любой другой. Прозрачный, дабы Солнце знало, что Ал Ишера не умер…

— Алмаз подойдет? — перебил старика Эхна.

— Вполне, — кивнул тот. — И рубин, и сапфир, и кварц. Но, полагаю, лучше всего янтарь.

— Камень забвения? — подал голос наследник.

— Воистину так, — вновь кивнул Агеф. — Вот только вряд ли родился на Земле тот человек, что смог бы такое проделать без помощи смарагда. Скрижали. Зло бесхитростным не бывает, мальчик. В мире, откуда пришел Ал Ишера, вряд ли был он вольным. Иначе б погибли его хозяева, не находишь?

— Пожалуй, ты прав, — чуть подумав, согласился наследник. Потом вздохнул. — Но слишком много загадок во всем этом. Слишком трудно во всем разобраться…

— Трудно, — отозвался Агеф. — Боюсь, до конца нам сделать этого и не удастся. Только если сопоставить. Вот смотри. И раньше, до клозов, люди враждовали, воевали и умирали от болезней. Но с появлением на Земле Ал Ишеры начало происходить что-то страшное. Целые народы начали вырождаться от жутких эпидемий неизлечимых хворей, войны стали более жестокими. Теперь в их огне сгорают целые страны. Похоже, Солнце само начало понимать, какое проклятье оно выпустило к людям.

— И что же нам теперь делать? Как все прекратить?

— Ох, не знаю, — пожал плечами Агеф. — В Сирии старики говорили, якобы есть где-то тайная Обитель. И живут там те, кто однажды явится и заключат чужое зло в камень… В прозрачный камень…

— Ну, это уж совсем ерунда, — улыбнулся Эхна. — Нет никакой тайной Обители. Выдумки.

— Может, и так, мальчик мой, — лишь улыбнулся в ответ Агеф. — Может, и так…

* * *

Охотники недоумевали. Прошло больше часа, а ягненок до сих пор был жив. Нет, теперь он не блеял. Лежал на песке, уткнув мордочку в копытца. Как испуганный ребенок. Похоже, ждать более не имело смысла.

Тела людей без движения затекли, солнечные лучи, казалось, сейчас расплавят песок. Ловцы по команде Аменхотепа скинули плащи. Укрытие больше не актуально… Но что это?

О, ужас!

На вершине бархана стоял, не шевелясь, огромный зверь. Нет, это не лев! То есть, лев, но ранее невиданный. Огромный, размерами с буйвола. Шкура бела, как лед нубийских гор, огненно-медная грива спадает чуть не до самой земли. Что он держит в зубах? Что там сверкает?

Охотники замерли. В голове фараона пронеслась мысль — прав был старый раб, погибель пришла.

Однако зверь признаков вражды не проявлял. Наоборот, по всему выходило, что лев явился сюда посланником небес. А для убедительности захватил для фараона дар богов. Чудо!

Тем временем зверь мягкой, но величественной поступью спустился с бархана, подошел к Аменхотепу и остановился. Пристально посмотрев правителю в глаза, склонил голову. В знак покорности? Нет! Никто и опомниться не успел — лев резким толчком мохнатой башки сбил Амо с ног.

Слуги среагировали мгновенно. Обнажив мечи и вытянув пики бросились на выручку хозяину. Однако лев тут же поднял лапу, как бы призывая всех сохранять спокойствие. И все подчинились. Зверь повернул голову в сторону принцессы Атати, а потом кивнул ей, словно подзывая к себе.

Юная воительница первый раз в жизни по-настоящему испугалась. Ноги ее согнулись в коленях и… сделали шаг. Потом еще один, еще… Тело, отказывая слушаться голоса разума, повиновалось.

Когда принцесса остановилась в шаге ото льва, тот вновь наклонил голову. Но резких движений больше не делал. Наоборот, положил на песок к ее ногам предмет, что до сих пор не выпускал из зубов. А потом попятился. Отступил на несколько шагов.

Перед Атати лежал древний жезл Правителя Египта. Однако венчал его не сапфир, а огромный, чудно ограненный смарагд, играющий в лучах солнца всеми цветами так, что над головой принцессы, поднявший дар с земли, тотчас воспарила маленькая радуга.

Слуги пали ниц. Вот она… он. Новый Повелитель Страны Солнца.

В тот же самый момент бессмертная душа Аменхотепа, Великого Амо, отделилась от бренного тела и устремилась к богам. В небеса. Девятый Правитель Страны Солнца из восемнадцатой династии, Аменхотеп Третий из рода Неферхеперура, направился в путь к вечному своему дому…

Мужик

Оливковая роща, днем светлая и вселяющая в души радость, ночью напоминала сказочный лес. Страшный. Как у братьев Гримм. Была она идеально круглой, в самом центре — такая же круглая полянка. Словно здесь не обошлось без помощи гигантского циркуля. Но и это еще не все. Посреди поляны только дурак бы не заметил черную дыру — вход в пещеру. В нее и днем-то лезть не хотелось. Петер, помнится, заглянул только и отшатнулся — такой могильной сыростью потянуло.

Сейчас же некто, бывший еще несколько минут назад хозяйским сынком, не обращая внимания на сгустившуюся тьму — кромешную, густую, почти осязаемую, — направлялся как раз туда. К пещере. Хм… Там что-то есть? Или живет кто? А что? Неведомый отшельник прячется, еду ему носят… Носит. Этот тип. А?

Петер боялся. Но еще сильнее страха неизвестности его мучили многие вопросы. Кто скажет, почему весь дом изо дня в день и как по команде в одно и то же время засыпает? А потом точно так же, будто по будильнику, просыпается. Отчего постельное белье Алишера остается абсолютно чистым и вообще несмятым? Мужик видел — заходил к нему в спальню. Тайно, разумеется… Пацан не ночует дома? А притворяется тихоней. Слова лишнего из него не вытянешь. Ни на одном языке из пятнадцати. Экономка проговорилась о таких его способностях. Приврала, должно быть. Раза в три. Ну, хорошо, пусть пять наречий — все равно не мало.

Да, что-то с этим Алишером не то. Не похож он на ночного гуляку. Да и деревень рядом нет. Где девчонки-то?

Тем временем белая и оттого хорошо различимая во тьме фигура скрылась в шахте, не заметив «хвоста». Любопытство на этот раз настолько пересилило страх, что Петер, выждав несколько минут, отправился следом.

Посмотрим. Просто посмотрим…

За это ж не убивают?

* * *

Любопытство — первейшее качество, присущее авантюрным натурам. Мужик таковой себя и считал. Скажите, разве нормальный человек, которому всего, в общем-то, хватает, поехал бы на заработки в другую страну? Пусть даже в солнечную Италию. Хорошо, допустим. Но на кой, простите, было тащиться в абсолютно неинтересную с точки зрения наличия исторических достопримечательностей глушь? Чтобы устроиться на частную виллу разнорабочим? Да еще к кому! То ли пуштуны, то ли афганцы какие. Или таджики, может. Нувориши, в общем. Денег куры не клюют, а толком ими распорядится и то не могут…

Ерунда получается. Нет, честное слово! Дома реально все есть. Отец — пусть не самый крупный, но и далеко не мелкий бизнесмен. Промышленник. Петер, если б только захотел, мог запросто учиться в какой-нибудь Сорбонне, горя не знать. А через годок и в совет директоров. К папаше. Хочешь приключений? Мир посмотреть? Да ради Бога. Катайся, лазь везде, смотри. Причем на честно заработанные. Но нет.

Вместо того чтобы следовать протоптанной, если не сказать — утрамбованной, кожаными подошвами папиных модельных туфель дорожкой, Мужик-младший плюнул на карьеру, снял со счета все личные сбережения и отправился куда глаза глядят. Без всякого преувеличения. Мать чуть ни на коленях стояла, просила не делать глупостей. Но молодой разгильдяй остался в принятом решении тверд.

Путь к отступлению, конечно же, остался — мама с папой души не чаяли в единственном чаде, все б поняли и простили, как говорится. Однако Петер сдаваться не собирался. Не из той породы. Отец это хорошо понимал, потому лишь посмеивался в кулак и отговаривать сына даже не пытался. Помнил еще, как сам по молодости чудил. Как у его предков волосы дыбом встали… лет на несколько, а то и больше. Мол, ничего страшного, мать. Поболтается по свету, поглядит, как люди живут и что к чему в нашем мире, да и вернется. Дом — место зачарованное. Со времени поймет, что лучше его все равно не найти.

Хотелось покататься по России, но для этого надо было заморачиваться с визами. А Европа — вот она. Шенген. Сел на велик и…

Велосипед сломался километров через пятьдесят. Пришлось ловить попутку. Потом еще одну, потом…

В общем, Петер и сам толком не понял, как оказался через неделю во Флоренции. Ну, да. Красиво. Дома такие, памятники, соборы… Круче, чем в родной Праге, слов нет. Но все не то. И там, и тут одни туристы. Жизнь где? Да и сбережения таяли, как весенний снег. Подработать бы не мешало. Только не особо напрягаясь. И лучше на море. Сезон в разгаре. Совместить, так сказать, приятное с полезным. То есть, наоборот.

На запад или на восток? Адриатика или…

Монетка рассудила — запад. В Ливорно! А что, там порт. Хоть грузчиком на поденку. Здоровьем Бог не сильно обидел. И знание итальянского, как выяснилось на месте, не такое уж паршивое.

Но в Ливорно Мужик не попал. Водила первой же остановившейся на трассе фуры, сказал, что едет в Фоллонику. А это на море? На море, на море. А подработать там можно? Отелей полно, частных вилл хватает. Не дурак — найдешь что-нибудь. Отлично!

Дальше просто повезло.

Не успел Петер прибыть на место и толком оглядеться, как попал, что называется, в оборот. Ну, помог какой-то тетке корзины до старенького пикапчика донести, ну поинтересовался, где тут работу найти можно. А в ответ получил:

— Так давай к нам, как раз человек нужен. Хозяева тихие, платят хорошо. Работа? Ерунда всякая. Газоны в порядок привести, кусты подстричь, где стену подштукатурить, где подкрасить, еще что по мелочи. На рынок, опять же, съездить. Права-то есть?

— Есть.

— Ну и хорошо. Так как, поехали?

— Да запросто. Поехали…

Толстуху звали Анжелика. Работала она на загородной вилле «арабских шейхов». Была и за повара, и за экономку. Руководитель всего персонала, короче. Которого теперь, с Мужиком, аж три человека. Горничная еще. Да, молодая. Да, красивая. Но родная дочь нанимательницы. Так что, придется потерпеть. Или… Ну, ты понимаешь. Ха-ха-ха (три раза)…

* * *

Так Мужик и оказался в этом странном доме на побережье.

Тогда, пока тряслись по проселку на пикапе, он, казалось, узнал от Анжелики о вилле и ее обитателях все. И про подростка с двумя мозгами в черепной коробке, и про черную икру на обед, и про странный обычай ложиться спать ровно в одиннадцать, а вставать всегда в девять. Услышал он о круглой оливковой роще, о горничной — упоминавшейся выше дочери экономки, живущей сейчас на вилле — прекрасной, пусть и чудаковатой Элизе. Представь только, ей даже женихов лень искать… Говорили подробнее и об обязанностях. И о том, что работнику два выходных полагается. Раз в две недели. Нет, пополам, чтоб почаще, разбить не получится. А в остальном — не жизнь. Сказка. И даже апартаменты со всеми удобствами. Пусть и под самым чердаком. Плюс жалование. Действительно достойное, в родной Чехии за такое пришлось бы попотеть…

Проиграл ли он у судьбы в дурака, выиграл ли, когда попал в этот дом, — об этом сейчас, направляясь к пещере, Петер и думал… А надо было под ноги смотреть!

Ну конечно! Разве в такой темноте растянутую веревку увидишь? Черт! Теперь фонарь под глазом обеспечен. Плевать. Что делать? Ноги уносить, пока белый не услышал? Или…

Поздно. Услышал-таки. Более того, сцапал, гадина.

Петер сидел, привалившись спиной к гладкому стволу старой маслины, и не мог пошевелиться. Нет, его не связали. Просто тело словно паралич разбил. Или не словно?

Белый отошел. Стоял чуть поодаль, у края пещеры. Наблюдал, вредитель, как добрый человек от ужаса помирать собирается. Нда… Попахивало не оливковым маслом. И не апельсинами. Отнюдь. Самое ужасное, что зловоние шло не откуда-то со стороны, а от самого Мужика. От испуга навалил в штаны. Какой позор!

Кричать, ясное дело, бесполезно. Если и получится, кто услышит? В этом гадском доме все спят, пока их дитятко по пещерам лазит. Нет уж, лучше сидеть тихонечко да пованивать… Тьфу! Ай, будь что будет.

Тем временем белому, видать, надоело смотреть на испуганного шпиона, и он снова исчез в пещере. «Повезло, что сразу не придушил, — подумал Петер. — Надо б напрячься и сделать ноги. А завтра слинять из проклятого дома куда угодно, лишь бы до города добраться. Деньги есть, свалить домой — дело техники».

Однако не тут то было. Паралич, разбивший тело, отпускать за здорово живешь не собирался. Не пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже язык будто отсох — совсем не чувствуется. Проклятье! И этот еще… Куда он пошел? Не за оружием ли? Вдруг он — маньяк. А в пещере… эта… пыточная? Такие подонки убивают медленно. Наслаждаются, сволочи. Иголки под ногти, окурки в глаза, пакет на голову… Потом, когда натешится, в ту же пещеру и скинет. Может, там на дне таких уже холм целый. Полуразложившийся. Ф-фу, мерзость…

Черные мысли неожиданно прервались. Конечности налились теплом и обрели былую силу. Почти былую. Мужик, елозя спиной по стволу, поднялся. Белый стоял прямо напротив. Черт, откуда он взялся? Только что в пещеру нырнул. Хорошо, что не взял ничего — ни ножа, ни топора, ни аккумуляторной дрели. Дать ему в рог? Черт, руки дрожат…

— Ступай вон… Инкарнатор велел тебя отпустить. Возвращайся на виллу, но уезжать не смей. Даже не мысли о побеге. Везде тебя найду. Уясни и запомни: нет на Земле места, где ты мог бы укрыться. Прага, улица… — белый назвал его домашний адрес, — тем более, не вариант. Разве что могила…

Губы белого оставались сомкнутыми. Откуда ж доносится голос?

Но над этой загадкой подумать можно и позже. А сейчас…

Мужик упрашивать себя не заставил. Сшибая на ходу спелые твердые ягоды, забарабанившие по голове и плечам, он со всех ног несся к дому. Достигнув ступенек, взбежал на крыльцо и… Дверь была заперта. Изнутри.

— У-у-у, — тихо заскулил Петер от безысходности, но через мгновение вспомнил: есть же подвальные окна! Разбить одно…

…слава Богу.

Адрес, сволочь, узнал! Что он там про могилу нес? Ну, это мы еще посмотрим. Тоже мне, фокусник. Терминатор отпустить ему велел…

* * *

— Элиза! Проснись же, наконец! Черт бы тебя побрал…

Петер пытался разбудить подругу. Безуспешно. Бил ладонями по щекам, стаскивал одеяло, целовал губы, грудь… Все без толку. Вот уж действительно — бревно бревном.

Элиза спала крепко, по-младенчески посапывая носиком.

— У, чучело!

Петер не поверил, что это слово сорвалось с его губ. А ведь думал, что влюбился не по-детски. Нет, в чем она-то виновата? Просто выругался всердцах. Еще и не то скажешь, когда весь дом… Вирус подхватили какой, что ли?

* * *

С тех пор, как на вилле появился Петер, Анжелика за свежими продуктами ездить перестала. Мужик неплохо справлялся. И торговался будь здоров. Как истинный средиземноморец. Но сегодня что-то с парнем было не так.

— Что с тобой? Не заболел? — обеспокоено спросила она, подойдя к Петеру, когда тот усаживался за руль. — Что-то ты бледен. И руки, гляжу, трясутся. А давай-ка я с тобою сегодня прокачусь. Перемещайся. Сама за руль сяду, с удовольствием. Сто лет в город не выбиралась!

Мужик молча кивнул и освободил водительское место. Уставился в окно. Он что, воды в рот набрал?

— Ты, давай, рассказывай, — потребовала экономка, выкатив пикап за ворота. — Ну?

— А что рассказывать? — тихо промямлил Петер. — Нормально все. Не выспался.

— Вижу я, как ты не выспался, — усмехнулась Анжелика. — В нашем-то доме… Если б где в другом месте, поверила бы… Да ты не стесняйся, парень. Все между нами…

Ну, Мужик и рассказал про ночное происшествие. И правда, чего таиться? Покидать виллу запретили, но про «не трещать» базару не было. Так?

— Белый, говоришь? — уточнила экономка после паузы, когда рассказ был окончен.

— Белый, — кивнул Петер. — Не бледный, а натурально. Как снег. Брр…

И поежился.

— Да, да… Белый, как снег, — кивнула женщина. — Слушай, кто, говоришь, велел тебя не трогать?

— В смысле?

— Ну… этот? Белый тебе сказал.

— А! — первый раз улыбнулся Мужик. — Так Терминатор вроде… Или не Терминатор? Что-то похожее… Нет, наверное все-таки Терминатор. Чушь, да?

— Может, и не чушь, — задумчиво произнесла Анжелика. — А не Инкарнатор?

— Как ты сказала? — вскинул брови Петер.

— Инкарнатор?

— Точно! — воскликнул Мужик. — Инкарнатор. А я думаю, при чем здесь этот… Подожди-подожди… Что-то я не совсем понимаю… Ты что-то знаешь? Не поделишься?

— Отчего не поделиться с хорошим человеком? — загадочно улыбнулась экономка. — Поделюсь. Ты только Элизе пока ни слова, договорились? И из дому ночью больше ни ногой.

— Как скажешь, — кивнул Петер. — Делись уже. Информацией…

— В общем, тут дело не совсем чистое… — сказала Анжелика и смолкла. Но потом заговорила вновь: — Да и многого не знаю. В любом случае, поверить в происходящее сложно. Потому как сама бы — кто расскажи — отмахнулась. Без доказательств… Но ты ж и сам прикоснулся… Ночью-то… Прости, в толк никак не возьму, отчего, когда все дрыхнут без задних ног, устоять перед сном не могут, ты шляешься где попало? Никакие чары на тебя не действуют. Вон, и белого выследил… Так и знала я, что это чудовище где-то поблизости прячется. Некуда ему больше деваться. Морта… И Инкарнатора, получается, он тут скрывает. В знакомой тебе пещере. Ладно, слушай…

Историю Морты я пересказывать не хочу, не так у нас с тобою много и времени. Может, позже. Если настроение будет. Важно другое. Тот белый, которого ты накануне видел, этот самый Морта, скорее всего, и есть. Воплощенное зло. Причем зло серьезное, абсолютное. Но нам с тобою не сильно страшное, потому как метит оно не в отдельных людей, а в целые народы и страны. Да и слишком давно Морта на нашей планете поселился. Тысячелетия минули. За такой срок и злобствовать, должно быть, надоело. — Анжелика хохотнула. — Вот и развлекается, облик меняет, подслушивает да подглядывает, ищет чего-то особенного. Человек нынче ко всему привычный, ни войной ни эпидемией его более не удивишь. Всему рациональное объяснение найдет. Морте, понятно, это не нравится. А что делать? Ну да, черт с ним, со злом. С большой ли буквы оно, с маленькой ли…

Есть еще нечто. Как раз тот самый Инкарнатор. Идейный вдохновитель зла. Вот этот-то на выдумки горазд, наставляет Морту, подзуживает его на большие пакости… Раньше, кстати, наоборот было. Слуга стал хозяином. Все как у людей, не находишь? Почему — как? Потому что Инкарнатор — не человек. И не чуждый дух в чьем-то теле, как тот же белый… Морта. Это всего лишь камень. С виду. Да, драгоценный камень размером с ладонь. Алхимики в былые времена называли его Изумрудной Скрижалью. Почему скрижаль? Якобы выцарапаны на нем слова тайные на давно мертвом языке. Кому удастся прочесть их, обретет бессмертие. А с ним и сопутствующие — власть, богатство, все дела… Про философский камень слыхал? Вот, вот. Этот секрет и хранит Изумрудная Скрижаль. Но то, как говорится, на поверхности. Об этом не одна книжка написана. Суть же — внутри. А именно — Инкарнатор живой. Нам, людям, трудно понять такую форму жизни. Нам с детство внушали о биологических процессах и мысли. Мол, одно от другого неотделимо. И, тем не менее, Изумрудная Скрижаль — настоящий камень, при этом мыслящий. И не просто, а, как сейчас говорят, креативно. Плюс, мыслями своими он охотно делится. Точнее, запросто их подселяет. Так что не удивляйся, если к тебе на улице однажды подойдет блохастая шавка и предложит распить бутылочку граппы… Ха-ха… Шучу. До такого Инкарнатор вряд ли опустится… Он через Морту забирает интересные ему души, чтобы подселять в нужные ему же тела… Вот так. Развлекается Инкарнатор или преследует какие-то, только ему ведомые цели, не знаю… Вроде б весело это все звучит, но только до поры, до времени. Как вспомнишь, каких бед нацисты во вторую мировую натворили, так вздрогнешь. Сомневаюсь, что обычный человек подобное мог задумать. И потом, как думаешь, зря Гитлер так алхимией увлекался? Морта-то в слугах… А это само зло…

Петера отпустило. Теперь он откровенно посмеивался. Правда, отворачивался к окну. Чтобы Анжелика не видела. Она серьезно? Или сумасшедшая? Или меня за дурака держит?

Пошли первые домики. До рынка — минут пять, не больше.

— Допустим, все так и есть, — прервав паузу, произнес Мужик. — Но мне-то что делать? Может, слазить в пещеру? Днем? Найти этого Инкарнатора и…

— И? — улыбнулась экономка. — Дальше что? Символы ты не прочтешь, бессметным не станешь, а проблем на свою голову наживешь.

— Я его в море выкину. Чтоб никто не нашел. Никогда… — сказал Петер и тут же пожалел.

Нет, если камень с душой, да зло в прислужниках, найдут быстро… Тьфу! Какое зло? Какая душа в камне?

— Вот что я тебе скажу, дорогой, — сказала экономка. — Случайностей нет. Зачем-то нас судьба собрала на этой вилле, а? Тебя, что не спишь по ночам. Алишера, мальчика о двух мозгах в черепушке. Меня. Элизу…

— И зачем? — с любопытством уставился на собеседницу Мужик.

— Пока не знаю, — ответила та. — Заметь, пока. Но сердцем чувствую, что скоро многое прояснится. Чего-то не хватает… Кого-то…

— Кого?

Они остановились на обочине. Отсюда начинались торговые ряды.

— Понятия не имею, — загадочно улыбнулась Анжелика. — Корзины-то не забыл? Идем?

Дурак дураком

Как стояли, так и сели. Точнее, сел. Варфоломей Варфоломеевич. Сполз на пол по стеночке.

— Ну, здравствуй, Тихон, — вздохнув, негромко произнес он. — Испить водицы, гляжу, захотелось? Пил бы себе на здоровье. Просят тебя, окаянный, нос совать куда не след?

— Аль беда, Ахрамей Ахрамеич, приключилась какая? Чего бранитесь почем зря?

— Да знаешь ли ты, что натворил-то, парень? — устало проговорил Растрелли.

— Откуда ж мне знать?

— Ящерку ты, олух, на волю выпустил. Ох, одно горе с тобою, Тишка…

— Да вы, Ахрамей Ахрамеич, что говорите? Какое горе? Ну, выпустил подлюку. Так ведь то не по своей же воле. Кто ж ведал, что она в этом камне живехонька? Полагал, она там замурованная издохла как тыщу лет.

Растрелли опустил глаза.

Нда… Чужая вина, а стыдно. Как теперь Олег Прокоповичу в глаза посмотреть? Ну, Тиша, друг сердешный. Доставил ты хлопот всем и каждому…

Если б зодчий все ж поднял голову, он бы увидел вокруг себя три улыбчивые физиономии. Два лица и одну морду. Али Шер тоже скалился. Причина на то была.

Волк стоял посреди комнаты, и под лапой его неистово трепыхалось нечто мерзкое. Пытаясь любой ценой вырваться, пусть и хвост красный оставить. Это нечто и вызвало довольную улыбку Мартынова. А за ним и остальные повеселели. Исключая не на шутку закручинившегося Растрелли.

Олег Прокопович приблизился к волку и аккуратно перехватил из-под его лапы жертву. Ту самую ящерку, ради которой и пришлось тащиться многие часы в Царское Село. Рептилия в его руках биться перестала — лежала, словно окостеневшая. Только глазками хлопала. Натурально, как человек. Видал кто ранее, чтобы твари ползучие веками шевелили? Да у них и век-то, кажись, нет. Или…

— Да очнись ты, Ахрамеюшка. Дело сделано, попался он, окаянный. Теперь вредителю деться некуда, пока мой Лишерка его глазищами буравит. Мы, брат, с ним вдвоем — сила непобедимая. Очнись же, мастер!

Варфоломей Варфоломеевич оторвал взгляд от половиц, посмотрел на Мартынова, на волка. И на Тихона. Обошлось все? Правда? Похоже на то. Ну, и сам губы растянул, разулыбался.

— Поднимайся, — стал серьезным Олег Прокопович. — Пойдем в твой Янтарный кабинет. Только тихонечко, чтоб Лишерка взгляд с нее не спустил. А то, не дай Бог, оживет тварь, ищи-свищи ее тогда… Ну? Долго рассиживаться будешь?

Не теряя зря времени, отправились прямиком во дворец. Тихона с собою не взяли. Слаб еще, пусть окончательно в себя приходит. Да холопам в покоях царских и не место, стражники не пропустят — работы-то закончены. Мартынов десницу с Мортою держал долу, чтоб Али Шеру было удобнее взглядом его ворожить. Так и шли. Со стороны посмотришь — скоморохи заезжие. Один кажные пять секунд запинается и лыбится, что дурачок юродивый, другой словно кол проглотил — марширует, руки к телу прижав. А за ними здоровущий белый волчара семенит, словно безродная дворняга, чужого куренка от голоду да по простоте душевной умыкнувшая. Дворцовые стражники, что у ворот стояли, увидав зрелище, от хохоту чуть не лопнули. Да и пусть их, лупоглазых.

Поднялись по мраморным ступенькам, прошли галереями, да и попали, наконец, в чудо-комнату, намедни мастером Растрелли собирать законченную. Ох, и трудов им это стоило — такое-то нервное напряжение вынести. Мартынов, порог переступив, ящерку на пол тут же бросил. Правда, не без сомнений — а ну как не сработает?

Сработало. Разлетелась тварь в пыль. Слава Господу.

— Все, Ахрамеич, дело сделано. Пойдем, что ль, расслабимся? По чарочке, а? — подмигнул чародей зодчему. — Вон, и Лишерка с ног валится. Выпили из него все душевные силы. Придется на руки брать. Поможешь?

Варфоломей Варфоломеевич лишь кивнул.

Взвалили волка на плечи Мартынову. Растрелли сзади придерживал, страховал. И пошли обратно.

На стражников у ворот, только-только отсмеявшихся, новый приступ накатил.

— Сдохла псина-то? Небось, от вида царских покоев? Землицей ее прикопаете али на вертел, в очаг? — сквозь смех проговорил один. Острослов выискался!

— Вы бы языки свои не проглотили, олухи царя небесного, — улыбнулся Растрелли. — Ох, дурни…

* * *

Дома выпили вина хлебного. Под рыжики.

Али Шер спал, свернувшись в углу калачиком.

— Слушай-ка, Олег Прокопыч, — сказал Растрелли, — вот хоть режь по живому, в толк не возьму, отчего это у нас дело гладко сладилось? Подозрительно… Не кажется тебе?

— Коль кажется, креститься надо, — ухмыльнулся Мартынов и закинул в рот грибочек. — Не кисни, брат.

— Креститься… — задумчиво проговорил Растрелли. — Так-то оно так, конечно… Но на душе у меня неспокойно. Предчувствие… Поначалу добрым знаком виделось, что лишних помех не приключилось, а теперь вот… Может, у злыдня этого сподвижники на воле остались? То, что ты про него давеча сказывал, помню. Не похож Морта поступками на простеца. А?

— Понимаю я твои опасения, Ахрамеюшка. Не поверишь, сам каверз ожидал. Но тонким был наш с волком расчет. Времени поразмыслить хватило. Тут, брат, ты лишь конец всему и видел. Стратегия полной не знаешь… Некуда ему деваться, мастер. Сам же видал, как ящерка посреди янтаря в прах рассыпалась. Предусмотрителен я. Да и Лишерка не дурак…

Старец, захмелев, возгордился. Имеет право? Наверное. Хоть и грех это. Гордыня.

— Тут, брат, плюсом всему тонкий расчет присутствовал. Мы не нахрапом его взяли. Только подумай — явись на минуту позднее? Каково? Вот беда-то случилась бы…

Мартынов захмелел здорово. С двух-то чарок. Много ль старику надо? Язык развязал. Трещал без умолку. Пересказал все, что намедни хозяину, теперь и холопу его. Да и Варфоломей Варфоломеевич не без удовольствия послушал. А вдруг упустил что при первом разе? Хотя, нужны ли теперь эти сведения, когда все благополучно завершилось. Нет, наверное. И, тем не менее, не перебивал. Понимал, что соскучился Олег Прокопович по человеческому обществу. Жить в лесу хорошо, слов нет. Но звери-птицы одиночества не скрасят.

Наконец, стихло в горнице. Уснул Мартынов прямо за столом. Пришлось с Тихоном на лавку переносить. На ту самую, что последние недели холоп занимал. Когда недужил.

Вернулись за стол. Варфоломей Варфоломеевич чарку налил. Себе. Тишке пальцем погрозил. Мол, рано тебе еще на вино налегать. Молод. Да и после болезни не совсем оправился. Слаб.

В оконное стекло ударили первые капли дождя. Грозовые облака, которых еще четверть часа тому не наблюдалось и на горизонте, затянули небеса черным покрывалом. Растрелли раскрыл было рот, да молния сверкнула и грохнуло так, что слова с языка не слетели. Испугались будто.

— Тиша, послушай-ка, — произнес Варфоломей Варфоломеевич, дослушав грозную музыку неба.

— Да, Ахрамей Ахрамеич? — отозвался холоп.

— Ты б жизни вольной хотел?

Тихон вскинул брови и в недоумении уставился на барина. Он, что, рассудка лишился? Ничего холоп не ответил. Лишь нос почесал. Да поморщился.

— Я тебе, Тиша, вольную грамоту решил оформить, — говорил меж тем Растрелли. — Ты не пугайся, парень. Сделаем все чин чином. В приказе зарегистрируем. И никто тебя в темницу не заточит, ноздри не вырвет…

— Не страшусь я за ноздри-то, Ахрамей Ахрамеич, — подал голос холоп. — Только эта… Не нужна и даром ваша воля. К вам я привыкший. Да и вы без меня как? Не гоните, барин. Христом Богом прошу! Кому я на вашей воле нужен? С голодухи помру, с холоду… Оставьте, а?

Варфоломей Варфоломеевич, понимавший, что задуманный разговор обещает быть непростым, к подобным виражам готов был заранее.

— Да ты не понимаешь речи моей, Тишка, — улыбнувшись, проговорил он. — Никуда я тебя не выгоню. Просто вольную дам. Станешь человеком. Не надоело в холопах-то ходить?

— Не-а, не надоело, — покачал головой Тихон. — Живу с вами, как у Христа за пазухой. Молюсь на вас, как на Божью благодать, родной вы мой. Можно ли лучше барина желать?

В глазах холопа блеснули слезы. Что те дождевые капли на оконном стекле.

Гроза разбушевалась ни на шутку. В печной трубе, словно ночной волк, выл голодный до приключений ветер. Кабы крышу не сорвал.

— Я ведь для вас, Ахрамей Ахрамеич, что прикажете, все сделаю. Хоть на каторгу пойду, хоть есть перестану. Только прикажите!

— Ты потише, парень, потише, — поднял руку Растрелли. — И поспокойней давай. О каторге речи нет. Коль заслужу, что вряд ли, тогда и подумаем. Да и ты мне здесь нужен. Здоровый и сытый…

— А коль нужен, не гоните, — вздохнул Тиша. — Я ж и ремеслу вашему выучусь. Неуж всю жизнь на посылках быть? Истинным помощником вашим стану… Держите меня при себе, Ахрамей Ахрамеич… А уж не провинился я чем? Недугом своим, а? Так на то ж воля Господа. Не виновен я, поверьте.

— Перестань. Знаю, что не виновен. О другом речь, — сказал Варфоломей Варфоломеевич и сделал паузу. — Послушай, а потом решай. Добро? Люблю я тебя, Тихон, как сына родного. Молод ты, но время придет семьею обзаводиться. Деток плодить… Вот ты сейчас кто? Холоп безродный. Верно? А у холопа и дети — холопы. Я ж, Тиша, не бессмертный. Знать помру. А тебя куда, знаешь? Другому отдадут. Как сундук. А тот другой, кто его знает, может, извергом окажется. Сгноит тебя почем зря… Есть, дружок мой, такие баре, что и деток холопьих увечат, потому как за людей вашего брата не считают… Вот и боюсь я. А что тебя погоню, ты даже не в голову не бери. Не бывать. При мне будешь, пока сам уйти не пожелаешь. Я ж тебе и жалование положу. Шесть червонцев в год иметь будешь. Невелика, но прибыль. Плюсом к харчам. Живи себе. Чем тебе плоха такая воля?

Тишка почесал кадык:

— Ничем… Просто боязно мне, Ахрамей Ахрамеич. Да и фамилию заводить я покамест не намерен. Рановато.

Растрелли осерчал. Да что это такое, в самом деле?! Одарить человека хочешь, а он ерепенится. Хлопнул ладонью по столу. Так, что чарки на бок упали и два рыжика из плошки выскочило.

— В общем, так. Сроку тебе на решение — до завтра. Захочешь в холопах остаться — твое дело. Отдам такого упрямца кому-нибудь. Вон, хоть Олег Прокопычу. Чтоб на дурака такого не смотреть изо дня в день. Понял? А сейчас спать иди. В сени. Оклемался, гляжу. Знай место. И это… без нюней… Утро вечера мудренее.

Последние слова произнес со вздохом. Не умел долго сердиться-гневаться. Поднялся из-за стола и нетвердой походкой направился к себе. Пусть думает, дурья башка.

— Воля ваша, Ахрамей Ахрамеич! — крикнул вдогонку Тихон. — Согласный я на ваши условия. Верно говорите, барин. Не всю же жизнь в холопах ходить бесфамильных, надобно в скором времени и деток заводить… А фамилию свою дадите?

Растрелли замер в дверях. Обернулся.

— Чего? — спросил он.

— Да так, шутю я. Не серчайте, Ахрамей Ахрамеич. Простой я мужик.

— Эх, Тихон… Мужик ты и есть…

— Вот.

— Что еще за вот? — не понял мастер.

— Вот вам и фамилия образовалась. Мужик. Плохо?

— Мужик? — улыбнулся Варфоломей Варфоломеевич. — Ну-ну. И жена твоя Мужиком зваться будет?

Тиша насупился. Обиделся?

— Как можно такие греховности поминать, Ахрамей Ахрамеич? Что говорите-то? Бабой моя жена будет. Простой бабой.

«Что с нетверезым — пусть он и граф — спорить?» — поморщившись, подумал холоп.

«Ну, что с холопа взять? Дурак дураком», — ответил ему мысленно зодчий.

Да. Дурак дураком…

Стрелин

— Сто лет не виделись, а ты молчишь, как рыба в консерве. Что происходит, Мужик?

Шура сидел за столиком напротив Петера в маленьком кафе под открытым небом уже четверть часа. Разговор не получался.

— Короче, Мужик, если ты сейчас же не придешь в себя, я тупо уйду. Сниму комнату, потом найду какую-нибудь подружку с хорошей фигурой и… Сам себя выручай. И сам во всем разбирайся. На кой ты меня вытащил?

События, произошедшие за последнюю неделю, выбили Петера из колеи. Больше — вызвали в его душе настоящую панику. В воскресенье он решился позвонить в Россию, в Санкт-Петербург. Саше, своему лучшему другу. И единомышленнику. В смысле любви к приключениям.

* * *

Со Стрелиным Петер познакомился еще в международном детском лагере Артек, куда отец, тогда еще мастер с автозавода, ценой каких-то невероятных усилий сумел выбить бесплатную путевку для сына.

Дружба началась необычно. Шура, белобрысый мускулистый подросток из Ленинграда, почувствовав свободу от неусыпного родительского ока, отдыхал вовсю. Отрабатывал на товарищах по отряду приемы диковинной борьбы, называемой юным экстремистом «русским стилем». Юному подонку было все равно, из какой дружественной страны приехал его случайный спарринг-партнер. Шура одинаково беспощадно метелил всех «братьев» — и кубинцев, и вьетнамцев, и венгров с поляками.

Неожиданное сопротивление Стрелин встретил лишь однажды. И от кого?! От дрищавого ботаника-чеха, который упредил звериный выпад юного террориста метким попаданием в оставшийся без прикрытия пах. И, развернувшись, пошел своей дорогой. Как будто ничего и не произошло. Ну, наглец!

Но Шура не обиделся. За обедом подсел к Петеру и поблагодарил за урок. И за оказанную честь. Мол, держи краба. Уважаю.

Мужик равнодушно пожал руку, после чего продолжал вкушать винегрет. Не потому, что русского языка не знал, — с этим было все в порядке, иначе не видать Артека как своих ушей, — просто с таким козлом общаться совершенно не хотелось. Однако Стрелин истолковал все по-своему. Типа, иностранец. Стесняется акцента.

— Да ладно, не тушуйся, — сказал Шура и панибратски обнял паренька за плечи. — Плевал я на говор. Главное — сила. И стержень. Про силу не знаю, а стержень у тебя есть. Тебя звать-то как?

— Мужик. Отвали, — ответил Петер, сбросив с плеча руку.

— Да я к тебе особо и не приваливал, — хмыкнул Стрелин. — Подумаешь, имя спросил. Не хочешь — не отвечай. Тоже мне, орел.

— Не орел, а Мужик. Фамилия моя.

— Мужик?

— Да, — кивнул Петер.

Ему стало смешно. А этот русский ничего. Просто ведет себя так, потому что все его боятся. Никто не дружит… Как и с ним самим.

— Правда, что ль? Мужик? — переспросил Стрелин, удивился. — Тебе б с такой фамилией в СССР жить. Клево. И кликуху придумывать не надо. Мужик, как говорится, он и в Африке мужик.

Петер недоуменно посмотрел на навязчивого собеседника.

— Я не из Африки. Я из Чехословакии.

— Да понял я, не дурак, — кивнул Шура. — Про Африку — это поговорка. Как и про Пушкина.

— А Пушкин при чем? — не понял Петер.

— Да так, — стушевался Стрелин. — Ни при чем, в общем. Просто тоже… этот… герой народных поговорок. Типа, уроки кто делать за тебя будет? Пушкин?

— А-а… — проговорил Мужик. — Понял.

Хотя по глазам было видно — ни черта он не понял. Почему, скажите, Пушкин должен делать за меня уроки? Он же поэт. И умер давно. Ерунда какая-то.

Шура меж тем про Пушкина забыл. Как и про Африку с Чехословакией. Главное, теперь есть, с кем можно дружить. И не из пугливых. Это принципиально.

— Короче, так, — излагал он свои планы на ближайшее будущее. Негромко, чтоб посторонние не услышали. — На тихом часе незаметно линяем с территории. Я там такие пещеры нашел, закачаешься! Надо только фонарик где-то свистнуть и веревку, чтоб не заблудиться и без проблем обратно выбраться. Там, блин, настоящий лабиринт. Сталактиты всякие, сталагмиты. Ну, эти, сосульки такие здоровые. С полу и с потолка. Слыхал?

— Слышал, — кивнул Петер.

— А не знаешь, те, что сверху, как называются?

— Нет.

— Плевать! Сейчас это не важно, — отмахнулся Стрелин. — Дома в книжках прочитаем. Главное, сперва самим увидеть. Ну что, идем? Или ссыкуешь?

Петеру, конечно, побаивался. Но не настолько, чтобы отказаться от приключения. Наоборот, ему было жутко интересно… Вот только идти с этим битюгом никуда не хотелось. Какой-то он отмороженный. Неприятный. Но показаться трусом? Это уж вообще никуда не годилось. Внутренняя борьба закончилась со счетом один-ноль. В пользу неизведанных пещер.

— Я согласен, — сказал он. — Фонарик у меня есть. И веревка тоже. Отец говорил, что в Крыму горы, я взял все с собой. Ледоруб еще есть. Брать?

— А это что за хреновина? Лед, что ли, рубить? — удивился Стрелин.

— Топор специальный, чтоб за лед цепляться, когда над ущельем пробираешься или на вершину идешь, — спокойно объяснил Петер. — Чтоб не соскальзывать.

— Бери, дружище, — весело прошептал русский. — Такая штука может пригодиться. Хотя… гололеда там, по-моему, нет…

После обеда возвратившись с отрядом в корпус, Шура с Петером незаметно сложили рюкзак и под видом отлучки по нужде вышли на улицу. Вожатый еще пальцем у виска покрутил — в сортир с багажом? Ну-ну. Туалетную бумагу за плечами носим? Дебилы великовозрастные. Впрочем, неладного не почувствовал. Отряд интернациональный. Уж сколько здесь всяких чудиков было — у многих странности. Да еще и со своими традициями. В общем, обошлось.

Мальчишки, добежав до ограды, перемахнули на ту сторону и, прячась в зарослях, выбрались на тропинку. Это место из лагеря было уже не видать. Отлично.

До скрытого от глаз растительностью лаза добрались быстро. Единственная проблема — слишком узкий проход. Взрослому человеку, случись что, не протиснуться. Но ведь ничего не случится? Веревка есть — натуральная нить Ариадны, фонарик со свежими батарейками. Даже ледоруб на случай непредвиденной опасности. Кромка-то острейшая. Им и змею разделить можно. На две змеи…

Мужик простым морским узлом привязал веревку к ближнему дереву, взял фонарь и полез первым. Стрелин от такой наглости обалдел. Но промолчал. Друзья ж. Наверное…

Сначала было тесно. Да так, что пришлось ползти на животе. Но метров через десять встали на четвереньки. А еще через пару-тройку минут и на ноги поднялись. И вот тут-то началось самое интересное. Кончилась веревка…

С другой стороны, пришли ведь уже. Да… Пещера оказалась действительно обалденной. С потолка свисали огромные бело-розовые сосульки, которые в луче фонаря играли разноцветными бликами. Под сосульками из пола торчали похожие на них столбики. Их было столько… Но вместе отойти от лаза было бы глупостью — вмиг заблудишься. В стенах зала со всех сторон зияли многочисленные черные дыры. Натуральный лабиринт.

Шура был готов ради друга пожертвовать многим. Буквально всем. В конкретном случае «буквально все» заключалось в предоставлении приоритетного права. На осмотр достопримечательностей.

— Ты, Мужик, бери с собой фонарь и иди. Я здесь покараулю, чтоб веревку не отпускать. Вернешься, я пойду. Так нормально будет?

Петер от такого проявления благородства чуть не поехал по скользкому от воды полу.

— Спасибо, Саша, — искренне поблагодарил он.

— Да, ладно, брось ты. Ради друга чего не сделаешь, — смутился Стрелин.

Пещера и вправду оказалась чудо, как хороша. Столбы и сосульки при ближайшем рассмотрении состояли из окаменевшего льда с вкраплениями в него разных кристаллических пород. «Надо кусочек на память отломать, — подумал Мужик. — Дома мальчишки сдохнут от зависти».

Решение в голову пришло мгновенно. Ледоруб-то на что? Петер положил фонарь на невысокий сталагмит с более-менее плоской вершиной, размахнулся ледорубом и со всей дури саданул по здоровенному сталактиту. Тому самому, что висел прямо над фонариком…

Свет погас. Когда эхо от грохота стихло, Петер услышал издали испуганный голос Стрелина:

— Мужик, ты живой? Эй, Мужик? Ну, ответь же, собака!.. Эй, кто-нибудь, помогите!

Вот тут-то до Петерова разума наконец-то дошел весь кошмар происходящего.

Ноты Сашиного голоса, отскакивавшие от всех препятствий, рассыпались на сотни послезвучий. Звенели в пещере множеством колокольчиков дьявольского эха… Черт! И что теперь делать? Куда прикажете идти?

Петер, помнится, где-то читал, что если говоришь свистящим шепотом, эха не бывает. Попробовать? А чего терять? Ответить надо в любом случае.

— Саша, я жив. Все нормально. Только одна сосулька отвалилась, — довольно громко зашипел Мужик.

— Придурок! Я же испугался! А фонарь где? — чуть помолчав, отозвался тот. Но громко.

Гадское эхо!

— Не знаю, разбился, наверное, — вновь зашипел Петер. — Саша, я плохо понимаю, что ты говоришь. Говори шепотом — все, что угодно — я попробую идти на твой голос…

Удивительно, но все получилось. Грязные и оборванные, пацаны через полчаса таки выбрались наружу.

А по пути к лагерю Петер подучил русский. Нелитературный. Узнал, например, значение слова «мудак». И еще нескольких…

* * *

С тех самых пор и завязалась их дружба. Необычная, слов нет. Стержнем ее, осью, на которой держались отношения, была неуемная тяга к приключениям. И здоровый авантюризм. Раньше чуть не каждый год ездили друг к дружке в гости — сперва по взаимным приглашениям и в сопровождении родственников — дети все-таки. Потом свои паспорта получили, школы закончили. Обрели от предков независимость. Не полную, ясное дело. Но хоть какую-то.

Где они только за это время не побывали! Леса и горы исходили — это цветочки. И на плотах по рекам сплавлялись, и на байдарках, и с аквалангами в озера погружались. И в Балтийское море. А заброшенные замки, покинутые монастыри, те же пещеры? Только теперь с нормальным снаряжением …

И вот теперь, сидя в кафе возле торговых рядов один не мог понять другого. Наверное, впервые в жизни. Шура не припомнил, чтобы когда-то видел друга в подобном настроении. И состоянии. Жуть. Говорить он мог все, что угодно. Пугать, ругаться, шантажировать уходом. Но прекрасно понимал, что пока во всем не разберется, никуда он отсюда не уедет. Хоть целый год тут проторчит. А что? Виза свежая. Денег, правда, в обрез. Но руки, ноги, голова — все на месте. Жаль, языка не выучил. Но нужен ли аниматорам язык? Пожалуй. А грузчикам?…

Надо было как-то вытянуть из друга максимум информации. Растормошить его. Заставить прийти в себя. Как это сделать? Нет, ну нельзя же с живым трупом за столиком сидеть! Что люди подумают?

Прошло еще десять минут, а Мужик все молчал. Пил безалкогольное пиво, покашливал. Изредка улыбался. Но как-то дико, словно безумец. Он что… под дурью? Нет… Нет?

— Ну-ка, братец, заверни рукава, — попросил Стрелин.

Петер кивнул. Подчинился. Следов от уколов не было. Что тогда? Порошок? Колеса? Трава? Да нет, от этой фигни такого эффекта не будет.

Стрелин чуть голову себе не сломал, пытаясь найти ответ. То есть, придумать.

Черт, вуду его зазомбировали? Хрень какая-то. Откуда здесь, в центре Европы, вуду?

Может, не заморачиваться? Отвести в тихий угол и по башке надавать? Говорят, помогает. Или… Дед — мент в отставке — говорил, помнится, о каком-то радикальном средстве. Сыворотке правды, что ли? Откуда здесь сыворотка, мля? Откуда?! Есть фляжка. В ней триста граммов спирта на травах. Антисептик по домашнего рецепту… а? Нет, он же за рулем… Интересно, как до города-то доехал в таком состоянии.

А, была не была!

Саша достал из сумки фляжку, налил из нее в опустевший пивной бокал граммов сто и протянул другу.

— Держи-ка, выпей. Полегчает.

— Что это? — безучастно спросил Мужик.

— Лекарство от стресса, — улыбнулся Стрелин. — Пей, кому говорят!

Мужик взял бокал, поднес ко рту. Выпил. Поморщился. Протянул бокал Шуре.

— Повтори.

Ого. Ожил?

— Много вредно, — ответил Шура. — Ты ж за рулем.

Но налил. Теперь вполовину меньше. В конце концов, сам за руль сядет. Дорогу-то показать Мужик сможет?

После добавки щеки приятеля зарумянились. В глазах блеснул огонек. Что, правда, помогло? Удивительное дело. Надо деду сказать. Порадуется старик.

— Ну что, так и будем глазки строить? — усмехнулся Стрелин. — Или поговорим? Что у вас тут происходит-то, дружище? Ну? Говори. Больше все равно не налью. Энзэ. Неприкосновенный запас. Слышал такое выражение?

Петер кивнул. И — о, чудо! — улыбнулся.

— Саша… — произнес он негромко, словно только узнал сидящего перед ним. Или так оно и было? — Саша, ты приехал… Как я рад тебе, не представляешь. А… А мы давно тут… сидим? Слушай-ка, мне ж на рынок надо. Продукты купить. Черт, вечер уже! Сходишь со мною?

— Пошли, лишенец, — с облегчением выдохнув, ответил Стрелин. — Полчаса до тебя достучаться пытался. Странно, что ты меня вообще встретил. В таком-то состоянии. Ладно, идем. По дороге все и расскажешь…

— Я тебя встретил?

— Здрасьте, приехали! Еще и амнезия у него…

* * *

Стемнело быстро. Только-только они выехали из города.

Но здесь, на вилле, повсюду горели фонари.

Их ждали у заднего крыльца. Навстречу вышли полная мадам с приятным лицом и красотка, отдаленно напоминающая ликом любимую модель живописца Боттичелли. Правда, какая-то сонная.

— Что, твои хозяева нас встречают?

— Нет. Это, скорее, коллеги. Та, что постарше — Анжелика. Повар и экономка в одном лице. А Элиза — ее дочь, — пояснил Мужик, заглушив мотор. — Выбираемся?

Не успел Петер выйти из машины, девушка кинулась ему в объятия. То есть, кинулась — слишком громко сказано. Скорее, упала замертво. Толстуха же, взяв Стрелина под руку и громко тарабаря на знакомом (из кинофильмов), но непонятном языке, потащила парня в дом. Шура не сопротивлялся. Италия! Законы южного гостеприимства. Надо было б сперва разгрузиться, но желание помогать другу пропало. Отчего-то здорово захотелось спать. Устал в дороге? Ну, в самолете четыре часа. Потом еще почти шесть на автобусе. Да, серьезно. И все-таки что-то тут не то. Откуда такое безразличие ко всему? Такое равнодушие?

Шура потряс головой. Попытался стряхнуть наваждение.

Не получилось.

Ну и ладно. Утро вечера мудренее…

Анжелика, только увидев Сашу, отчетливо поняла — все, теперь начнется.

И действительно. Почти сразу все и началось…

[Пустынник]

И началось строительство новой столицы. Ахетатона.

Поток камня из Нубийских гор — запряженные волы, люди, снова волы — тек к оазису. Словно полноводная река, несущая бурные воды в море. Движение не прекращалось ни на минуту даже ночью, когда свет факелов, которыми погонщики освещали дороги, был виден в прозрачном воздухе пустыни на десятки верст.

Храмы и дома возводились быстро. Луны не успевали меняться, а город рос, хорошел. Бог Солнца повелел закончить столицу в двенадцать месяцев. Сегодня в небе засиял тонкий серп четвертого. Треть времени истлела. Но вовсе не напрасно. Царящий повсюду хаос, как могло показаться со стороны, на самом деле таковым не являлся. Четко отлаженный механизм. Где каждая шестеренка на своем месте.

Всей этой чудовищной живой массой — рабами, вольнонаемными, воинами, мастерами — управлял Верховный Жрец Солнца. Мудрый старик Ии Ато. Старый сириец и бывший раб. Тот самый, что начал «карьеру» в Египте учителем наследника. И преуспел.

Агефу не нравились ни его новая должность, ни теперешнее имя. Но бога — а именно богом провозгласил себя новый царь Египта — ослушаться невозможно. Да и искреннее расположение Эхнатона дорогого стоило. Юный фараон ценил и помнил добро. Все, что он дал старику, взойдя на престол, было не просто благодарностью. Отнюдь. Наконец-то таланты Агефа по-настоящему востребованы… И кем! Стоило ли ныне унижать себя недовольством? Подумаешь, новая должность и другое имя! Было время, он и сам страстно желал таких перемен. Таких перемен!

И в тот почти забытый теперь день решилось все…

* * *

Атати в окружении ловчих и верной стражи торжественно въехала в главные ворота блистательных Фив. На отцовом скакуне. Но не впереди. В авангарде колонны величаво выступал исполин Орт. Он нес аккуратно уложенный меж горбов скорбный груз — завернутого в золотой плащ Великого Амо. Аменхотепа. Сиятельного фараона. Теперь уже бывшего.

Жезл Правителя Страны Солнца, преподнесенный удивительным зверем дочери ушедшего к богам царя, был накрепко привязан хлыстом к плечу воительницы. Драгоценный зеленый камень, вправленный в его навершие, ослепительно сверкал сотней маленьких солнц.

«Теперь они узнают, как правит страной женщина, — не без гордости думала Атати. — Жезл преподнес сам Божественный Ра. И тому есть свидетели. Ничего страшного, что был он в чужом обличье. Бог! Может являться где угодно и как угодно».

Надо было скорбеть. Хотя бы внешне. Но Атати всю дорогу улыбалась. Воительницу неотступно преследовали радостные мысли — какой первый указ она подпишет, как ее коронуют, куда отправится в первый поход, какие великие памятники возведет она во славу себя и Египта… И главное — как она во всеуслышание объявит собственного брата умалишенным. И прикажет толпе подданных убить его и растерзать его плоть. Это произойдет сразу после коронации. Пусть сперва посмотрит, выродок, как должны выглядеть настоящие цари. Пусть обзавидуется…

Да только насмешница судьба распорядилась иначе.

Всходя по черным ступеням высокой парадной лестницы к золотым воротам дворца, за каких-то пять шагов до величественных чеканных створов, Атати подвернула ногу, упала, и кубарем полетела вниз. Охотничий хлыст, коим был приторочен жезл к руке, лопнул. Святыня, ударившись о камень рукоятью, взмыла в небо и, пролетев пяток саженей, оказалась в руке… непутевого братца. Никто не заметил, как зеленый самоцвет из оправы исчез, и вместо него теперь сверкал под солнцем родовой сапфир династии Неферхеперура.

Впрочем, кому какое дело до подмены камней, когда в Египте появился новый правитель? И это видели все, кто был во дворе.

А Атати?

Атати выполнила поручение белого зверя. Нет, не зверя. Бога!

Выполнила безупречно.

И тихо ушла…

* * *

Коронацию до начала новой луны откладывать не стали.

Эхна взошел на престол в день похорон отца — Великого Амо, третьего, и последнего царя, возвеличивающего Амона — Аменхотепа, и нелюбимой сестры — юной воительницы Атати, чьи грезы так навсегда и остались лишь мечтами. Исполнилось древнее пророчество отшельника Тио — почитаемого некогда оракула. Мол, первая женщина, прикоснувшаяся к священному жезлу правителя воспарит к Солнцу, не успев взойти по ступеням власти.

Коронация прошла скромно. И после не было ни долгих гуляний, ни больших жертвоприношений. Всех жителей Фив, включая невольников, одарили наспех отчеканенными золотыми монетами с ликом нового фараона да выставили на улицы бочонки дешевого пальмового вина.

Потом же произошло вовсе ужасное. Жрецы, возложившие на голову Эхну священную тиару и провозгласившие его фараоном Неферхеперура Уаэнра Аменхотепом, утром были найдены мертвыми на ступенях храма Амона. Без следов насилия. В тот же день оскверненное и не святое более здание новый царь повелел снести. И даже место трагедии предать забвению. После чего произошла еще одна церемония, на которой Аменхотеп отрекся от Амона и провозгласил себя «угодным Атону».

На свет солнечный явился Эхнатон.

Так рождался новый Египет. Тот, что в недалеком будущем восславит своего истинного покровителя — Великое Солнце.

Эхнатон — не обошлось без совета хитрого Агефа — объявил себя не просто наместником бога на священной земле. Самим богом, земным воплощением Светила. А не прошло месяца, началось строительство новой столицы. Ахетатона. Города, угодного Солнцу…

* * *

Ии Ато сидел в широком кресле возле очага. С чашей настоящего виноградного вина, спешно доставленного с островов Большого Межземельного моря. Жрец не наслаждался ни нынешним своим могуществом, ни огромной властью, дарованной ему фараоном. Он просто грелся у огня, вкушал фрукты и тихо радовался вновь обретенной свободе. Ии Ато так и не стал человеком…

Люди не живут веками. Они умирают от болезней, ран, возраста. И, тем не менее, никто из живущих не был более человечным, нежели Великий Жрец, что за четыре века земного своего существования лишь сейчас ощутил полную силу. Силу любви.

Ато знал, пусть не с рождения, что любовь — это мощнейшее оружие, а также власть, дарованная свыше и данная каждому. Но люди недальновидны, или они просто недостаточно долго живут, чтобы понять, какую награду Творец им вручил. Ведь просто любить — это так своеобычно… Есть, правда, нюанс. Надо, чтоб и тебя любили. Так говорил Тио. Без взаимности любовь — чувство. Не более. Хоть и не менее…

Старого учителя любил сам фараон. Эхна — так до сих пор звал его жрец. Не на людях, в мыслях. А Эхну стараниями Ато полюбили, казалось, все. Даже невольники, у которых вновь появилась надежда. Новый правитель обещал строителям-рабам свободу, если строительство Ахетатона будет закончено вовремя. Так и будет. Неужели, кто-то посмеет вмешаться в исполнение грандиозного плана?

Единственное, что не давало Ии Ато покоя — это вопрос. Куда девался камень? Ведь он собственными глазами видел его. Тот, вылетев при падении Атати из оправы жезла, упал в кучу соломы. Совершенно точно. Но солому сожгли на месте, а камня среди золы и пепла не оказалось. Неужели мираж? Или неукротимое своеволие смарагда? Плохо.

Не столь печальный факт исчезновения Инкарнатора — а это был, несомненно, он, повелитель душ — беспокоил жреца, сколько ужасные события, которые обязательно последуют. Они могут произойти в любую минуту. Белый лев… Тот, что явился в пустыне покойному фараону и его несчастной дочери, и благодаря которому оба сейчас в царстве мертвых, ни кто иной как Ал Ишера. Воплощенное зло.

Истинной целью инклюзора Ато было возвращение Инкарнатора в Обитель. Устроить это оказалось невероятно сложным. Камень не то что искусно прятался. Он играл. Причем, свою игру. Потому и за века, проведенные на Земле, старец видел его лишь дважды. И во второй раз — совсем недавно.

О, Великое Солнце, похоже, ты недооценило его способности и здорово ошиблось, решив, что зло можно победить с помощью зла же. Отчего ты не испросило мнения Творца? Твой Ал Ишера оказался чудовищем. Вооруженный Инкарнатором он воистину непобедим. Что делать?

На финикийском побережье, где могучие кедры тысячелетиями роняли горькие свои слезы в соленое море, сесть тихая бухта. Именно там слезы дерев превращаются в хрупкие камни забвения. Именно там многия столетия назад жили бесчестные клозы, сполна расплатившиеся за свои грехи. Именно там он познакомился с духом Тио.

Надо собираться в путь. С неведомым злом не справиться без камня забвения? Так нужно отыскать его. Найти, чего бы это ни стоило. Если нельзя изгнать Ал Ишеру с Земли, его нужно заточить. В тюрьму.

Одна проблема. Ахетатон.

Если отправиться в Финикию сейчас, Эхна этого не забудет. И не простит. Он так мечтал о новой столице…

Ии Ато тяжело вздохнул, поднялся из кресла и вышел из шатра. На воздух. Какая дивная ночь! Какие сегодня звезды! А Луна? Такого волшебного света она не отдавала Земле целую вечность…

Сейчас в величественном старце вряд ли кто опознал бы бывшего невольника. О, нет. Ато выглядел теперь совсем иначе. Даже не в богатых одеждах дело. Сама стать изменилась. Инклюзор разогнул спину. Словно в росте прибавил. И длинные седые волосы, заплетенные в косу, никогда больше не станут лосниться жирной грязью. Никогда!

Но… Кто это? Шакал? Да еще и красный.

Откуда здесь, посреди пустыни, хищники саванн? Или то Ал Ишера вновь сменил облик? Что ж, такое бывало и раньше. Единственное, что изумляет, к инклюзорам эта тварь раньше сама не являлась. Неужели сил поднакопила? И?

Ато не сдвинулся с места. Хотя испугался, но виду не подал. Пусть. Пусть сегодня решится все. Может, оно и к лучшему. Эх, жаль камня нет.

Однако угрозы от зверя не исходило. Наоборот. Он… улыбнулся? А что с глазами? Почему они белые? Даже в свете Луны видно. Нет, это не Ал Ишера.

Кто ты, гость незваный?

Ии Ато улыбнулся в ответ. Откинув занавесь, молча пригласил удивительного зверя в шатер. Войдет?

Вошел. Улегся возле самого очага. Потом повернул голову к жрецу и кивнул на кресло. Мол, садись. Побеседуем.

— Побеседуем?

Это слово будто бы прозвучало. И жрец его повторил. В вопросительной интонации.

— Да, — кивнул шакал. — Я Моор Таа. Видя твои печали, Творец попросил меня тебе помочь. Я только рад, инклюзор. Ал Ишера лишний. Земля — мой дом. Мои владения. Надеюсь, понимаешь, о чем речь?

Ато понимал. Когда-то давным-давно, еще в Обители, инклюзор слышал из уст Творца о Моор Таа — об иной ипостаси зла, которое было создано и воодушевлено с единственной целью. Люди — не звери. Кроме инстинктов им нужен разум, только тогда Эксперимент станет Великим. А разве появятся в человеческих головах мысли, если все вокруг и так хорошо?

Тогда Ато лишь посмеялся. Мол, сочиняй свои сказки, о Всемогущий. Кто не знает, что зло — это наказание за грехи? Разве может оно быть во благо?

Оказывается, еще как может.

С тех пор утекло много воды. Инклюзор забыл о Моор Таа. А он, оказывается, вовсе не легенда.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — вновь оскалился красный шакал. — Нет, я не выдумка, я содеянное. Так же, как и ты.

— Ошибаешься Таа, — улыбнулся в ответ Ато. — Или намеренно вводишь меня в заблуждение. Я не деяние, а творение.

— Правда? — ухмыльнулся зверь. — Хочешь сказать, у тебя, как у зверя ли, дерева, человека есть плоть? Закрой глаза, инклюзор. И прикоснись ко мне. Или я укушу тебя. Хочешь?

— Но…

— Просто сделай, как я сказал…

Инклюзор, сомкнув веки, потянулся к зверю.

Моор Таа не было. И все же он лежал на месте. Перед очагом. Но как такое возможно?

— Ты призрак? — негромко спросил Ато.

— Не более, чем ты, — покачал головой зверь. — Наши тела — всего лишь земные воплощения. Для жителей планеты мы материальны, но друг для друга…

— Сложно понять, — произнес жрец.

— Сложно, — согласился Моор Таа. — Потому что ты совсем очеловечился, инклюзор. Но для нашего дела это как раз неплохо… Я отыскал тебя вовсе не для того, чтобы рассказывать об устройстве миров. Захочешь, все вспомнишь сам…

Люди — те немногие, кому не посчастливилось встретить красного шакала на своем пути — прозвали его Пустынником. Да и сам Моор Таа был не против. Ему нравилось чужое имя — здесь жил дух свободы и вечного поиска. Да и сути деяния оно вовсе не противоречило. Пустынник жил на Земле со времен ее заселения. Да уж, обойти все уголки планеты, побывать в каждой пещере и на каждой вершине время было. Познать все горести и радости, испытать счастье, боль… Моор Таа был связан с Землею неразрывно. Часть ее бессмертной души.

И вовсе не случайно, стоило инклюзору подумать о тайной бухте, шакал явился в Ахетатон.

— Тебе незачем идти туда, — проговорил зверь. — Камень есть у меня.

Он поднялся на ноги, встряхнулся и запрыгнул прямо в очаг. В огонь.

Инклюзор в ужасе видел, как вспыхнула его шерсть. Как улыбка сменилась гримасой страдания. Больно? Ему больно? А как же все эти разговоры о деяниях и творениях?

Прошла, наверное, целая вечность. Или всего лишь минута. Но то, что осталось на месте тлеющего теперь костра, сияло небесным огнем. Сверкало так, как само Великое Солнце.

Он. Камень забвения. Огромный, с баранью голову. И такой горячий, что жар, исходящий от него, казалось, спалит и шатер, и самого Ато, и весь Ахетатон. Но куда подевался Пустынник? Сгорел? Принес себя в жертву?

— Не обращай внимания, — раздался знакомый голос с привычного места. От очага. — Чтобы воплотиться вновь, должно пройти немного времени. Но это не важно. Слушай, инклюзор. Слушай так внимательно, как будто с тобой говорит сам Творец.

— Я слушаю, Моор Таа, — отозвался Ии Ато.

Ему почудилось, что на ткани шатра показалась тень шакала. Началось воплощение?

— Если и началось, что с того? — в голосе Моор Та послышалась ироничная нотка. — Но я скажу о другом. Ал Ишера совсем рядом. И он не желает, чтобы Ахетатон был построен. Ал Ишера замыслил наслать на Египет неведомую болезнь. Посему, торопись. Возьми камень забвения и скрой его от глаз случайных свидетелей. Знай, что неведомое зло сильно лишь тогда, когда при нем Инкарнатор. Так же, как и Скрижаль без Ал Ишеры почти беспомощна. Лев полагает, что смарагд всего лишь помогает ему творить беды. На самом же деле все с точностью до наоборот. Повелитель Душ сумел подчинить себе зло. Он поработил его, но до поры до времени притворяется, будто служит. У Инкарнатора в отличие от Ал Ишеры нет хозяина. Солнце ему не указ, как и Творец. Но у Скрижали есть дом. Где он, что он такое, никому неведомо. Однако вернуть туда Инкарнатор — наша задача. И ты, инклюзор, должно быть, уже понял, что первое наше действие — изоляция Ал Ишеры.

— И когда мы начнем? — спросил жрец.

— Немедленно, — ответила тень шакала.

Она уже настолько сгустилась, что инклюзор невольно потянулся рукой. Хотел потрогать.

— Оставь пустое, — жестко произнес Моор Таа. — Торопись. Возьми камень и заверни его в плащ. Если я ошибаюсь с его укрытием, и мы не выйдем на Ал Ишеру до рассвета, с первым лучом солнца в Египет придет страшный мор. Он погубит всех. Готов?

— Готов, — отозвался Ии Ато.

— Выступаем…

Пэрта

Из-за руля старенького «жука», скатившегося по скользкой дороге в кювет, выбралась волоокая красотка. Достала из сумочки пудреницу и посмотрелась в зеркальце. Черт! Губу разбила. А так все хорошо начиналось.

До Буэнос-Айреса всего три мили… Целых три мили! На каблуках. Черт! Черт! Черт! И ни одной попутки. Да что ж это такое-то? Или… Кто-то едет? Только б мужик. Помоги, Господи!

Пэрта одернула юбчонку, смахнула с губы салфеткой капельку крови и вышла на обочину. Подняла руку. Черный «бьюик» затормозил так резко, что чуть не воткнулся бедолаге «жучку» в задний бампер.

Мужик. Слава Богу.

— Сеньорита, вас подвезти?

— Не задавайте дурацких вопросов, — усмехнулась девушка. — Просто пригласите даму…

— О, прошу прощения, сеньорита, — смутился джентльмен.

Он выскочил из-за руля, открыл перед Пэртой пассажирскую дверь.

— Пожалуйста!

— Спасибо.

Пэрта упрашивать себя не заставила.

Может, напрячь этого придурка и машину вытянуть на шоссе? Да на кой она мне теперь? Рухлядь. Я стала богатой. Такой богатой, что сама Святая Анжелика улыбается с небес. Радость ты моя…

У девушки аж дух перехватило от накатившей на нее волны счастья.

Антонио говорил, будто этот камень — изумруд, — что она свистнула у старика, потянет миллионов на двадцать долларов. Врал, наверное. Но меньше, чем за миллион все равно его продавать не стоит. Изумруд в четверть фунта весом! Нет, вы такой когда-нибудь видели? Интересно, сколько это в каратах? Ты прелесть, Пэрта.

Интересно, откуда этому прохвосту стало известно о камне?

Нанявшись прислугой к Морто полтора года назад, Пэрта впервые увидела изумруд лишь сегодняшним утром. И то, потому что в кармане широких брюк старика протерлась дыра. Урод старый. Денег куры не клюют, а он одевается, как нищий. Ну, да ладно. Повезло. А ведь хотела уже увольняться. Дура нетерпеливая. Главное, чтобы старикан в погоню не пустился. Живьем в землю зароет, сволочь. Вон, Марию, прежнюю горничную за пару тиснутых банкнот изувечил. Глаз собственными руками выдавил, подлюка. Чтоб ты сдох, ублюдок. И желательно поскорее.

* * *

А он и сдох.

Парадоксально, но старик действительно умер. Откинул копыта сразу же, как только Камня коснулась чужая рука.

Пэрта этого, естественно, не знала. Думала, всего лишь очередной приступ. Сердчишко-то ни к черту. Даже хотела под шумок сонную артерию передавить. Но вовремя опомнилась. Воровка? Да. Но не убийца ж.

Единственное, Элизу жаль. Такая мелкая очаровашка, что хочется ее тискать и тискать. Как любимую куклу. А старый нацик — Эльза туда, Эльза сюда. Эльза! Так испоганить красивое имя… Элиза… Как не родная внучка, а девочка на побегушках.

К Элизе Пэрта и впрямь привязалась. Такая одинокая… Жалко кроху. Но что поделаешь, не век же в няньках ходить? Пора о своих задуматься. Да и слепить парочку ангелочков, как любит выражаться женишок.

Антонио, вместе с которым у Пэрты и созрел план похищения камня, был неплохо осведомлен о прошлом старика. Девушка, конечно, россказням самовлюбленного болвана верила не особо, но интуиция ей подсказывала, что доля правда в них есть. По большому счету, ей было плевать, является ли старик потомком европейских королей или бывшим нацистом. Главное, у Морто много денег. И деньги эти не на банковских счетах, а в большом сейфе. В особняке на побережье.

Однако ни пачек банкнот, ни золотых слитков воровка так и не нашла. Как и самого сейфа. Зато увидела нечто такое, что полностью захватило ее воображение.

Самая большая комната виллы — кабинет Морто — была сплошь отделана янтарем. То ли у старого Бартоломео съехала на России крыша — решил под старость лет поиграть в царя, то ли это была настоящая Янтарная комната, некогда принадлежавшая русским императорам и пропавшая из-под Ленинграда во время второй мировой, но зрелище впечатляло. Можно было бы сообщить в полицию. Или в русское посольство. Или куда там еще? Да только скажут — спасибо, премного благодарны. И все. Какое с них срежешь вознаграждение? Ну, тыщенку, другую. И? Этого мало.

Но если есть у старика средства на такие недешевые игрушки, значить надо искать получше. Не таскает же он их в карманах?

Оказывается, таскает. Таскал… Дурак!

Господи, какой камень! От него ж глаз не отвести. Как его продавать? Вот еще вопрос, да? Распилить? Потеряет в цене. Совсем не хотелось бы. Впрочем, есть Антонио. У него в свою очередь есть связи…

И все-таки интересно, откуда женишок про него разузнал? Про изумруд. Точно отец говорил — этот прощелыга в любую дырочку без мыла влезет. Или…

Хм… А стоит ли к нему возвращаться? Что я, дура — делиться?

Дружба, конечно, дружбой. И любовь любовью. Но денежки-то врозь.

Можно перетерпеть любовь? Можно.

Нужно…

* * *

— Сеньорита, вас где высадить?

Мужик оказался молчаливым. Поглядывал масляным глазом в зеркальце заднего вида. Все больше на грудь. Но разговор не заводил. И эта реплика из его уст заставила Пэрту если не вздрогнуть, то очнуться.

— Я б мартини выпила, — многозначительно улыбнувшись, ответила девушка. — Если у вас дома есть мартини…

— К сожалению, кроме мартини у меня дома есть жена, — вздохнул мужик.

— Жаль, — вполне искренне ответила Пэрта. — Тогда отвезите меня на вокзал.

— Вы от кого-то бежите?

— Да. От ревнивого мужа. Отвезете?

— Конечно…

Это точно. Главное теперь — скрыться. Сделать липовые документы. И пластику — поменять внешность. Но вопрос в наличке. А для его решения нужно продать камень. Хм… Как? Кому? В Аргентине даже пытаться не стоит. У старика тут влиятельных друзей, что звезд в ясном небе. Надо рвать когти из этой проклятой страны. Простите, папа с мамой. Прости, милый Антонио. Прости, очаровательная Элиза…

Стоп! Элиза-то тут при чем?

Элиза… Несмотря ни на что, мысли о девочке не покидали голову Пэрты.

А вдруг старик откинул копыта, и Элиза осталась в доме совсем одна?

И что? Ничего. Ничего? Как это — ничего? Ребенок, совсем кроха… Ее ж в приют отдадут. Вот, зараза! Черт. Черт! Черт!!! Нехорошо получилось. Нет, старикашку-то ни капельки не жалко…

Пэрта вышла возле вокзала, но ни к кассам, ни на платформы не пошла. Решила переночевать в гостинице и спокойно обдумать план дальнейших действий. Главное, есть камень. А внешность поменять — парик, яркая косметика, пара-тройка отвлекающих маневров… На первое время сойдет. Да и путь к отступлению пока есть. Предусмотрительно. Уезжая с виллы Морто, она в холле на зеркале оставила записку, что отправилась в город повидаться с женихом. Вернется завтра. А что? Законный выходной. Тем более, не первый. Старик относился с пониманием. Девчонка молодая, красивая, кровь горячая. На побережье разве порезвишься? Сам когда-то куролесил. Правда, давным-давно. Но было ж…

Гостиницу выбрала дешевую, но чистенькую. Не из разряда «выгребных ям», где обитают отбросы общества. В номере оказался и душ, и телефон, и телевизор, и даже мини-бар. Правда, пустой. Жаль. Бокал вина сейчас оказался бы кстати. Но вниз спускаться желания нет. Лучше лечь спать, а уж утром, на свежую голову…

Отрубилась сразу, как только запрыгнула под одеяло. Снов не видела…

Проснувшись, приняла контрастный душ. Потом, дождавшись заказанного в номер завтрака, уселась перед телевизором. Антонио частенько повторял: «Надо всегда быть в курсе происходящего. Информация — главное оружие вора». Пэрта эту заповедь помнила прекрасно. Вот и сейчас, прежде чем отправляться на вокзал, решила посмотреть выпуск новостей. Вдруг старик пришел в себя? И о похищении камня сообщил в полицию? Тогда придется залечь на дно.

Но диктор вещал о каких-то встречах на высшем уровне, об упавшем в Андах самолете и новой волне антирасистских выступлений в ЮАР. Аргентинские футболисты выиграли у колумбийцев, погода вновь жаркая, осадков не ожидается… И тому подобная ерунда.

Пэрта уже допивала кофе и собиралась одеваться, когда на экране появилась фотография старика в траурной рамке. Монотонный женский голос начал читать некролог: «На восемьдесят первом году жизни в своем загородном доме скончался от сердечной недостаточности Бартоломео Морто…»

Девушка ушам не верила. Скончался от сердечной недостаточности? Коль правда, это круто. Однако дикторша уже перечисляла заслуги старика, последней из которых, самой незаметной, и в то же время единственно достойной внимания, оказалось воспитание внучки, родители которой — Марта и Педро Ормано — погибли пять лет назад в автомобильной катастрофе, путешествуя по Европе.

Черт! Бедная Элиза…

Ну, что ты будешь делать?!

Пэрта облачилась в легкий сарафан, сложила сумку и, буквально выбежав из гостиницы, тут же наняла такси. Господи, только б девчонку не отдали в приют! Непременно надо успеть.

И она успела. Девочка стояла возле большого белого автомобиля. Тихонько плакала. И говорила всем взрослым, которых собралось здесь немало, что в приют не поедет. Нет, там не будет лучше! Скоро вернется Анжелика, которая обязательно увезет ее к себе. Почему я так думаю? Потому, что Анжелика мне нужна. И я ей нужна. Этого мало?

Детская логика повергла в шок даже самых бессердечных. Все чего-то ждали. Чего-то? Точнее, кого-то. Ее. Анжелику…

— Пропустите меня, — говорила Пэрта, расталкивая людей локтями.

Где же она? Где? Вот.

— Господи, девочка моя… Я никогда — слышишь? Никогда не позволю отдать тебя в приют. Господа, кто может помочь с удочерением?

— Сеньорита, кто вы такая? — из-за спины послышался голос.

Пэрта обернулась. На нее смотрели серые и холодные глаза чиновника.

— Я — Анжелика. Кузина Элизы Ормано. Последние пару лет жила здесь, у деда. К сожалению, документов так и не выправила — сгорели во время пожара, после которого я и…

Пэрта несла какую-то ерунду, но маленькая Элиза утвердительно кивала. И в эту ерунду все верили. Или делали вид, что верят. Какая разница?

— Понимаете, какой казус… — продолжал черноглазый. — Если вы не можете представить документов, то не сможете вступить в наследство. Тут прибыли ваши родственники из Парагвая, из Германии…

— Простите, лично не знакома. Вопрос в другом: девочку-то я взять могу? Вот и славно…

Не услышав ответа, Пэрта подхватила Элизу на руки и быстрым шагом пошла к дожидавшемуся ее такси.

Через десять минут о них никто и не вспоминал. Начался дележ наследства…

Но вот что странно — куда-то исчезло тело покойного. Пропала и янтарная облицовка кабинета, о которой рассказывал адвокатам и журналистам сосед Бартоломео Морто. Такой же противный старикашка. Тоже из эмигрантов…

* * *

— Анжелика, ну где ты пропадала?

От родителей Пэрта получила имя Анжелика. Анжелика ла Поэрта.

Пэрта — прозвище, оставшееся со школьных времен, данное юной обольстительнице романтично-поэтичными ухажерами. Оно нравилась девушке больше имени. Но Элиза решительно не хотела ее так называть.

Они сидели в том же гостиничном номере, который пару часов назад покинула Пэрта, отправляясь за город. Странно, но портье не задал по поводу несовершеннолетней гостьи ни одного вопроса. И документов не попросил.

— Ты что, милая, читать разучилась? Я ж оставила записку.

— Анжелика, я прочитала записку. Но знаю, что ты не собиралась возвращаться.

— С чего бы это такие знания?

— Просто ты никогда не оставляла записок. Скажи, это… ты убила деда?

У Пэрты потемнело в глазах. Неужели, девочка все видела? Господи, да этого просто не может быть! Когда горничная выходила из дома, Элиза была на качелях у дальнего края лужайки. Она бы просто не успела так далеко отбежать. И потом, зачем? Инстинкт самосохранения? У ребенка? Почему она, в таком случае, отказалась ехать в приют?

— Элиза, ерунды не говори. Разве я похожа на убийцу? И потом, если б я действительно убила твоего деда, неужели я вернулась бы за тобой? Ты об этом подумала? У него случился сердечный приступ. Такое и раньше бывало. Не знала?

Пэрта пристально посмотрела девчонке в глаза. Та не отвернулась.

— Прости меня, Анжелика, — сказала Элиза и ласково погладила девушку по руке. — Я верю тебе. Дед умер сам… лишившись камня. Он ведь у тебя?

— Что? — уж не ослышалась ли она. — Камень?

— Да, — кивнула Элиза. — Большой зеленый камень. Изумруд. Дед без него жить не мог, сам мне говорил. Полиция камень не нашла… Впрочем, и не искала.

— Слушай, дорогуша, не морочь мне голову, а? — усмехнулась Пэрта. — Из дома пропала драгоценная облицовка целой комнаты, а ты говоришь о каком-то изумруде.

Нет, про кражу камня следует помалкивать. Даже ребенок не должен о ней знать.

— Комната не пропала, — улыбнулась Элиза. — Она просто спряталась от посторонних глаз.

— Ну ты, детка, и сказочница, — произнесла Пэрта и прижала девочку к себе. — С тобой все в порядке? Может, покажемся доктору? Я понимаю, такое потрясение…

— Я в порядке, — сказала Элиза и, отстранившись от девушки, взглянула ей в глаза. — И я говорю правду. Просто поверь. Комната осталась на месте. Но я сделала так, чтобы ее никто не увидел. Ты когда-нибудь слышала о массовом гипнозе?

— Элиза! — теперь Пэрта удивилась не на шутку. — Ты вообще о чем? Сколько тебе лет, милая моя?

— Больше, чем ты можешь себе представить, — сейчас усмехнулась девчонка. Очень по-взрослому. — Закрой глаза, чтобы мой вид не мешал нашему разговору. Я давно заметила, что люди считают детей неспособными логично мылить.

Боже… Неужели это не сон? Элиза? Маленькая Элиза говорит такие вещи? Нет, надо срочно отвезти девочку психиатру. Ребенок помешался от горя. И, да. Глаза закрывать — это уж слишком.

Но веки вопреки желанию сомкнулись. И все тело как-то обмякло. Но слух не пропал. Пэрта все понимала, но как та собака, ответить не могла. Какой ужас…

— Не бойся, Анжелика. Я не стану причинять тебе вреда. Просто послушай меня. И если ты после моего рассказа захочешь уйти, я не стану тебя удерживать. Уходи… Но знай, что мне действительно нужна помощь. Твоя помощь… Без тебя я просто не справлюсь… И потом, я действительно к тебе привязалась. Сильно-сильно… У меня никогда не было мамы, а так хотелось. Явившись на Землю не по своей воле, не по своей воле я ее и покину. Впрочем, этим я нисколько не отличаюсь от других людей. Ведь все вы рождаетесь и умираете против собственного желания. Но я сейчас о другом. Бартоломео Морто, у которого ты работала, никогда не был моим дедом. Точнее, дедом-то он был, но не мне, а настоящей Элизе, что погибла с родителями пять лет назад. Именно тогда Обитель инкарнировала меня в ее тело. Я — инклюзор. И старик был инклюзором. Таким же, как я. Тебе интересно, что за Обитель такая и кто есть инклюзоры? Что ж, времени у нас полно, поэтому начну по порядку…

Пэрта на секунду почувствовала свое тело. Но только на секунду. Успев приоткрыть глаза, в которых отразились смешанные в коктейль страх с любопытством, она вновь провалилась во тьму. Тоненький голосок Элизы доносился словно издали. И говорил он совершенно недетские вещи…

Сирота

Очень-очень давно, — а когда, не скажет ни одна рукопись, потому что их еще не существовало, как и самих людей на планете Земля, — во эту Вселенную начал проникать некто. Позже мы стали звать его Творцом. Но тогда, естественно, никого вокруг не было, а в полном одиночестве нужно ли имя? Но это, в общем-то, не важно.

Так вот, поначалу Творец решил построить нечто похожее на те места, откуда являлся он сам. Однако, увы. Ничего у него не получалось. То ли не знал, с чего начать, то ли на пути возникали непреодолимые препятствия, то ли он и вправду возникал из небытия и элементарно, как говорят ныне люди, не мог найти образца.

Но одно он знал точно — без подмастерьев, помощников ему не обойтись. Отыскав на краю Вселенной небольшой мир, Творец не без удивления наткнулся там на разумную субстанцию. Одна беда — нестабильную. Потому и на подбор вяжущих материалов, эксперименты и прочее, прочее, прочее ушла куча времени. Много больше, чем потом на сотворение планетных аборигенов. Зато результат того стоил. Помощники — а их вышло совсем мало, несколько сотен — получились удачными. Дух их оказался не только бессмертным, но и саморазвивающимся. А также способным на самые неожиданные воплощения. Творец, видя такие способности, назвал подмастерьев инклюзорами. Может, в шутку, может, всерьез. Не в этом суть. Главное, теперь сил на сотворение любого Мира должно было хватить. И накопленных знаний тоже.

Первые инклюзоры действительно были бессмертны, но они многие века спустя, когда Миры был построены, покинули Творца. Должно быть, нашли себе иные Вселенные, в которых принялись за возведение своих миров. Стали новыми Творцами. Мы же, их потомки, с каждым поколением деградируем. Нет, знаний и опыта, переданных нам по наследству от предков, хватает с лихвой. Вот только сроки жизней наших воплощений теперь ограничены. Регламентированы Творцом. Понятно, он хочет держать нас при себе, потому что каждую потерю остро переживает. Ну, да ладно. Одиночество ему пока не грозит.

И все же большинство инклюзоров живет в пределах населенных Творцом Миров. Кроме Земли есть еще несколько. Мы вас не то что контролируем, просто жизнь как процесс намного сложнее, нежели объясняют ваши науки. И порой планетным обитателям бывает невозможно справиться с некоторыми явлениями. Вот тогда и начинаем действовать мы. Почему? Потому что инклюзоры умеют творение ли, деяние — не важно — заключать одно в другое. Например, металл в воздух, мысли в воду, жизнь в смерть. На планетах мы вынуждены обитать в облике аборигенов. Здесь, на Земле, берем человеческие или, в крайнем случае, звериные тела, потому что они наиболее мобильны. И относительно разумны. Но главное, инклюзор всегда чует приближение зла. И его, как любое другое деяние, он может заключить. В камень.

Есть одна тонкость. Творец, создав инклюзоров, наделил их языком, сила слов которого намного больше, нежели сила слова коренного жителя любой планеты. Будто бы все, что мы ни скажем, действует подобно заклинанию. И зерно истины в этом есть.

С некоторых пор на Земле начались беды.

Никто не знает, откуда людям стал известен язык Творца. Вполне возможно, что кто-то совершенно случайно произнес неведомое ему слово. И ему ответили. Может, некто из наших, побывав у вас, обмолвился. С тех пор и пошло. Просьбы, мольбы, даже приказы. А мы устроены так, что не услышать и, тем более, не выполнить того, что велено нам на высшем языке, не имеем права…

Анжелика — отчего-то она сейчас даже в мыслях перестала называть себя Пэртой — потихоньку приходила в себя. Разомкнув веки, она видела сидящую рядом Элизу. Эту маленькую засранку, несущую какую-то ахинею про творцов, инклюзоров, созидания, заклинания. Она это серьезно? Или бесы вселились? Или, может, у ней самой, у Анжелики, снесло башню?

— Элиза, это кто со мной говорил? — еле ворочая языком, спросила девушка.

— Это я, Анжелика, — улыбнулась мерзавка. — Ты просто слушай. Сейчас мне не очень важно, интересно тебе или нет. Мне нужно, чтобы ты мне доверяла. Поверь, я не хочу причинять тебе боль. И не буду этого делать. Просто, если ты решишь продолжить жить своей обычной жизнью, то тотчас обо всем забудешь. В том числе и обо мне. Больше. Никто другой никогда не вспомнит, что видел тебя рядом со мною. Ты чего хочешь?

— Не знаю. Надо бы крепко подумать… Кстати, а что значит — решишь жить своей жизнью? Ты предлагаешь мне чью-то чужую?

Пэрта негромко рассмеялась. Однако Элиза не обратила на такую реакцию внимания. Она перебралась с кресла, в котором, как сказал бы Антонио, кроху пришлось бы искать под микроскопом, на тахту, на которой полулежала Анжелика. Ребенок поднял ручонку и нежно погладил девушку по распущенным волосам. В бездонных глазах этого удивительного создания сейчас не читалось ничего, кроме глубокой тоски.

— Если мы останемся вместе, тебе придется жить моей жизнью, — произнесла Элиза и сделала паузу. — Да. Моей… Нет, речь не о том, что каким-то твоим желаниям места не останется вообще. Останется. Но кто знает, где мы окажемся через неделю, месяц, год? У меня на Земле непростая миссия. И я должна выполнить ее в любом случае. С помощниками или без. Однако сейчас мне очень нужна поддержка. И вера. Хотя бы на то время, пока мое тело не вырастет и не окрепнет… А еще я действительно к тебе жутко привязалась… Знаешь, какое самое страшное чувство?

— Ненависть? Презрение?

Элиза покачала головой.

— Нет. Нет ничего страшнее равнодушия, — совершенно серьезно сказала она. — Когда человека презирают или ненавидят, он небезразличен. Пусть и со знаком минус. Но стоит о нем забыть — только представь: всем забыть — теряется смысл самой его жизни. Вспомни труды любого философа.

Они молчали, наверное, целую минуту. Первой заговорила Пэрта.

— Постой-ка, дорогуша, — сказала она. — Насчет равнодушия, допустим, я соглашусь. Но… все остальное. Оно не укладывается в моей голове. Понимаешь? Даже если все, что ты говорила — правда, мне ее надо осмыслить.

— Я тебя не тороплю, — улыбнулась девочка.

— Прекрасно, — кивнула Анжелика. — И еще. Как бы ты ни старалась выглядеть таинственным существом, передо мною просто ребенок. Человеческий. Мне как тебя называть?

— Так же, — пожала плечами кроха.

— Элиза?

— Элиза.

— Отлично, — вздохнула Пэрта. — И все-таки… Если я приму решение остаться с тобою, я… буду обречена на одиночество? У меня никогда не будет ни семьи, ни детей, ни собственного дома?

Девочка пристально посмотрела в глаза Анжелике и покачала головой.

— Ты правильно поняла. Но не забывай, что ты сама обрекла себя на вечные скитания, взяв в руки Камень. Сама! Конечно, можно все исправить. Расстанемся, ты все позабудешь и, возможно, обзаведешься домом, семьей, но…

— Что — но?

— Пройдет время — все потеряешь. Или сама уйдешь, или… Надеюсь, понимаешь?

— Однако… Какая же ты, оказывается, жестокая.

— Неправда. Просто такова твоя судьба. Не я писала ее сценарий. Ты сама. В своих прошлых воплощениях. А я просто ее вижу. Нет, есть варианты, но они различаются лишь по степени жесткости.

— Значит, у меня нет выбора? — В уголках глаза Пэрты заблестели слезы.

— Не выдумывай, — покачала головой Элиза. — Выбор есть всегда.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты и сама знаешь. Решай. Думай. Я тебя не тороплю…

Элиза спрыгнула с тахты, а потом и вовсе вышла из комнаты.

Над помещением повисла звенящая тишина. Удивительно, но даже шум города из-за окна не был слышен. Анжелика пересела в кресло.

Нда. Влипла так влипла. Инклюзоры какие-то… Судьба, которую не изменить… Черт!

Взгляд упал на изумруд. Камень лежал на журнальном столике рядышком с переполненной пепельницей, среди хлебных крошек и кофейных разводов, оставшихся от завтрака. Но даже в таком экстерьере выглядел величественно.

Взять в руки? Собственно, а что я теряю? Все равно, прикоснуться к нему успела. И не просто прикоснуться. Умыкнула подлейшим образом… Хуже-то будет?

Анжелика протянула руку и с опаской прикоснулась к… Инкарнатору? Тот ожил. Почувствовав тепло пальцев, засверкал всеми цветами радуги. Ничего себе! Да нет, не может быть. Просто на него попал солнечный луч. Самое обычное явление. Самоцвет же… И вся эта чертова мистика — детские фантазии. Пусть несколько нетривиальные. Девчонка элементарно насмотрелась фантастических мультиков. Пожалуй. Ох, и детки нынче… Перекусить бы, а то нервы совсем расшатались…

Пэрта сомкнула веки, и перед ее глазами тотчас возникло видение — дымящийся стейк в окружении овощной нарезки, мягкий горячий хлеб и бокал ледяного пива. В нос ударил аромат несуществующего обеда. Черт! Да так недолго и слюной захлебнуться! Все. Хорош мечтать!

Анжелика открыла глаза и собралась подняться на ноги, но взгляд ее упал на давешний столик. Ни крошек, ни следов пролитого кофе… Вместо них воплощенное желание. Мясо, овощи, хлеб. И холодное пиво в запотевшем бокале. Ничего себе…

Колумб твою Америку!

У кого другого бы не то что аппетит, дар речи пропал, а Пэрта уже вовсю орудовала ножом и вилкой. И пиво оказалось свежайшим. Кайф! Вот что значит крепкие нервы.

Несмотря на все происшествия, случившиеся со вчерашнего утра, Анжелика не потеряла вкуса к жизни. Да пошли все эти сумасшедшие инклюзоры со своими миссиями в одно темное и глубокое место! Судьбой они меня пугать будут. Не дождетесь!

Нет, всю эту чушь надо просто забыть. Элиза? Пожалеть можно нормального ребенка. Сиротку. А такое малолетнее чудовище… Да по ней психушка плачет! Или… Да нет, хороший ребенок. Просто надо показать его врачу. Вдруг патология? Может, лекарство какое есть? Или операция поможет? Как ее там? Лоботомия? Или что-то в этом роде. Куда вот она сейчас смылась? Одна по гостинице бродит? Или вообще в город ускакала?

В душу закралось нехорошее чувство. Тем более, голод прошел.

Пойти что ль, поискать ее? Чего доброго, под колеса б не угодила…

Так. Стоп. А кто принес еду?

Взгляд вновь упал на изумруд…

А ты не волшебный ли, братец?

Пэрта постаралась отогнать от себя чудовищные мысли. Волшебный? Ха! Нет, ну не в сказке живем, в самом-то деле! Или… Прикоснувшись к нему впервые, что подумала?

Анжелика изменилась в лице. Побледнела. Она вспомнила. «Чтоб ты издох, старый ублюдок!» Эта мысль относилась к Морто. И он сдох. Совпадение? Дальше. «Хоть бы меня никто не искал». Никто и не искал. А следовало… Так. «Надо забрать девчонку, иначе ее отдадут в приют». Отдали? Нет. Забрала?

Черт! Черт! Черт!!!

Говоришь, судьба моя хреновая? А ну-к иди сюда, зелененький…

Пэрта схватила со столика камень, зажала его меж ладоней и закрыла глаза. Вдруг на самом деле волшебный?

Хочу, чтоб судьба моя стала самой счастливой. Очень хочу! Камешек, милый, ну, пожалуйста! Сделай, как я прошу, а? И Элизу заодно вылечи…

— Не получится, — раздался знакомый голосок. — Он не исполняет желаний, Анжелика. Он просто с тобой играет. Полагаю, что он теперь выдумает для тебя нечто иное. Но ни мяса, ни пива ты больше за просто так не получишь. Это я тебе гарантирую. Инкарнатор большой шутник.

Пэрта разомкнула веки и уставилась в глаза вернувшейся девочки. Как она вошла? Дверь скрипучая, а тут… Или за своими экзерсисами с камнем, ничего не слышала? Скорее всего.

Элиза улыбнулась.

— Я говорила, что Камень сильный. Но он еще и невероятно хитрый, — сказала она. — Ты снова откажешься верить, но я тебе все равно скажу. Инкарнатор живой. А еще… у него нет хозяев. Только рабы. Анжелика, ты хочешь стать невольницей Камня? Это твой выбор?

Пэрта скорчила брезгливую мину и отбросила изумруд на тахту. Снова стало страшно. Тоскливо и одиноко.

— Ты готова дослушать начатую историю? — тем временем спросила девочка. — Или…

— Я готова.

Анжелика и сама не поняла, как эти слова сорвались с ее губ. Не хотела она ничего больше слушать. Ну бред же. Бред! И, тем не менее…

— Хорошо. Осталось совсем немного. Но самое интересное всегда в финале. Не так ли? Но только теперь, когда я закончу, ты дашь свой ответ. Окончательный, бесповоротный и односложный. Да или нет. Чтоб без толкований. Согласна?

Еще чего?! Нет, конечно. Ты с ума сошла, малявка! Да что же такое творится-то? Условия она мне будет ставить…

— Согласна.

Что???

— Точно? — прищурилась Элиза.

— Да…

Куда деваться? Попробуй, не согласись… Эх, будь, что будет…

Это была, как казалось Анжелике, необычная и довольно оригинальная сказка о явлении на Землю некоего чужого зла, которое, постоянно меняя облик, являлось к людям и насылало на них чудовищные войны и страшные эпидемии. Но существовало и зло свое, созданное Творцом — земное. И оно ныне снова нуждалось в помощи. Разница между злом земным и злом чужим заключалась в пустяке. Первое, если можно так сказать, конструктивное, заставляло людей двигаться по пути прогресса, изобретать все новые и новые приспособления для улучшения качества жизни. Чтоб не ослабевал интерес к творчеству. Второе же сметало все на своем пути, оставляя за спиной выжженную пустыню, лишенную не только самой жизни, но — и это совсем чудовищно — смысла в самом ее продолжении.

В мыслях Пэрты смешалось все. Какой-то сумбур в духе народных эпосов. Разве может зло быть не просто злом? Ведь есть черное, есть белое, есть полутона, а тут… Словно само пространство перестало быть трехмерным. Будто время скакало то вперед, то назад, то вообще куда-то в сторону. Все эти творцы, инклюзоры, инкарнаторы… Однако суть, пусть за кончик хвоста, но девушка уловила: «злое зло» служит Инкарнатору (он же знакомый, украденный у покойного ныне Морто, изумруд), который живет своей никому не ведомой жизнью и от нечего делать или свойств характера развлекается, сея среди людей хаос и смерть; «доброе зло» служит Творцу и работает на людей, а инклюзоры, посланники этого самого Творца, должны найти способ доставить Инкарнатора Творцу. Вот тогда-то все и будет замечательно. Нет, не все одновременно состарятся и умрут в один день (ха-ха). Люди научатся побеждать любые болезни, прекратят войны и избавятся от голода и нищеты. Словом, заживут, как в сказке…

«Все бы это было здорово, кабы не одно но, — думала Анжелика. — Они или глупцы или абсолютные идеалисты. Живут в своей Обители миллионы лет, а жизни не знают. Разве такое вообще может быть, чтоб не было ни болезней, ни войн? Люди ж — скоты! Они от безделья и обрушившегося на их головы счастья элементарно пожрут друг друга. Как пауки в банке. Нет? И в чем тайный глубинный смысл „доброго зла“, коль оно есть двигатель прогресса? Это ж не зло вовсе, а учитель гуманизма. Обычное добро. Почему нельзя называть вещи своими именами? Или Элиза до сих пор недоговаривает. А?»

Нет, чем дольше Пэрта слушала юную, но «ужасно мудрую» визави, тем больше сомнений роилось в ее голове. И когда, наконец, Элиза закончила рассказ и спросила Анжелику о том, останется ли она при инклюзоре, Анжелика ответила:

— Нет.

А потом, выдержав паузу, во время которой допила нагревшееся пиво, добавила:

— И вообще, я при своих. Ты меня не убедила, детка. Все, что услышала — это выдумка, достойная лишь комиксов. Ты б сама себя со стороны послушала. Это ж ахинея, милая… Послушай, ребенок, если ты боишься попасть в приют, просто скажи. Я и сама к тебе привязалась. Оформим нужные документы, будешь жить со мной. А про всяких инклюзоров давай больше не вспоминать. Это ни к чему, поверь…

«Великий Тио»

Из открытой горницы раздавался свистящий храп удивительного человека, появившегося сегодня в полдень в сопровождении чудного зверя. Со второго этажа слышался скрип пружинного матраца — еще одной заграничной новинки, появившейся в России уже после восшествия на престол Елизаветы Петровны, — сон Варфоломея Варфоломеевича, видно, был не таким уж безмятежным.

Дверь в дом распахнута. Пахнет свежестью. Послегрозовым озоном.

Тиша сидел на не подсохших еще досках крыльца и не без удовольствия попивал из ковша мелкими глотками ядреный квас. Хорошо! Ночное небо, очистившись от туч, сверкало, словно поношенная императорская мантия, которую холоп однажды видел в малой кладовке Летнего Дворца… Нет, мантия все ж поярче.

Тихон мечтал. Да, добрый человек Ахрамей Ахрамеич. Вольную решил дать, жалованием облагодетельствовать. Жалованьем! И правда, семью завести, что ли? Ольга-то со слободки хороша. Не толстая из красного дому. Другая. Та, что портянки ткет. Такие глазищи, что глянешь в них и тут же утопнешь. Был бы ты, говорит, Тиша, вольным служащим, пошла б за тебя без иной мысли. А холоп? Премного извините… Извиним, так и быть. Коль господин обер-архитектор по пьяной лавочке лишнего не болтал.

От этаких мыслей аж башка закружилась. Дивные спектакли перед глазами стояли — за неделю не налюбуешься.

Квас пробирал крепостью до самой хребтины. Ух! Но и в брюхе что-то нехорошо урчало. Сбегать что ль до кустиков? Пока не поздно?

Оставив опорожненный ковшик на ступеньке, холоп вскочил на ноги и вприпрыжку понесся к ближайшему пролеску. С полста саженей, не больше. Едва добежав до опушки, Тихон спрятался в зарослях и спустил портки. Присел. Смотрел, однако ж, на дом — дверь-то открытой оставил. Вдруг лихой человек забредет?

Но никто не забрел. Наоборот. Не прошло минуты, вышел из дверей диковинный бирюк. Лишерка. Ба! О нем уж и думать забыли, а он — на. Тут как тут. В лунном сиянии глаза и шерсть светились. Шкура отливала начищенным мелом серебром.

Зверь неспешной и бесшумной походкой направился прямо в Тишкину сторону. Вот, диавол! Кабы не откусил чего по недомыслию. Тогда воли и даром не нать.

Однако волк по всей видимости нападать не собирался. Потоптавшись чуток на опушке, зверь уставился на шевелящиеся кустики. Заметил-таки, зубоскал окаянный.

Выйтить что ль? Али обождать? Ну, чего тебе?

Лишерка молчал. Понятное дело, зверь. Но что-то в Тишиной черепушке будто щелкнуло. Неведомый голос сказал: «Хватит рассиживаться. Выходи давай и ступай за мною». Еще чего! Тоже, понимаешь, барин — расприказывался!

Но чужая воля оказалась сильнее. И Тихон ей подчинился…

Шли долго, с четверть часа. И не по тропке. Пробирались сквозь колючие заросли. Пока за редеющими деревьями не показалось открытое место. Выбравшись на полянку — помнится, холоп всю рощу исходил вдоль и поперек, малинник искал, а ее не видал, — бирюк встал, как вкопанный. Потом повернул голову и кивком позвал остолбеневшего от изумления парня. Мол, не пужайся. Ближе иди.

Что оставалось делать?

Прямо перед местом, где остановился зверь, Тихон увидел такое, что аж мороз по коже прошел. В центре поляны зияла дыра шириною в пару аршин. Из норы торчала на полсажени тонкая, отсвечивающая под луной пурпурными бликами, приставная лесенка. Должно быть, медная. Или ржавая. Но не пещера с лестницей напугали холопа. Из-под земли вырывался яркий луч кровавого света. Он не терялся среди высокой травы, не бил в небо, а струился аккурат Лишерке в зенки, отчего те засверкали адовым пламенем. Жуть.

— Эй, ты чего это? — пробормотал холоп в ужасе.

Он хотел было развернуться и бежать, бежать, бежать. Да только ноги словно вросли в землю. Холоп стоял на самом краю норы, и руки помимо воли тянулись к полозьям лесенки. Волк не шевелился. Окаменел, черт белый. Под взглядом зверя ноги холопа сдвинулись, но понесли не прочь, а — одна за другой — ступили на первую планочку. Сперва левая, затем правая. Левая-правая, левая-правая, левая-правая…

В Тишиной голове эхом отдавались собственные шаги, наполнявшие металлическим гулом окружающее пространство, казалось, бездонное, пронизанное алыми и пурпурными лучами, что шли со всех сторон.

«Господи, спаси и сохрани раба твово грешнава, холопа Тихона, не дай помереть лютой смертию…»

Молитва остановиться не помогла. Ноги не желали подчиняться воле и продолжали нести непослушное тело вниз. Левой-правой, левой-правой, левой-правой…

«Помилуй раба свово Тихона…»

Левой-правой, левой-правой…

«…не дай помереть смертию лютою. Матушка Пресвятая Богородица…»

Левой…

Хлоп.

Твердь? Да. Ступени закончились. Этот безумный спуск показался Тихону другой стороной вечности. Однако страха больше не было. Пропал.

Посередь широченной сводчатой залы, каких нет и во дворце, в свете тысяч пурпурных, желтых, алых и изумрудных огоньков, заботливо вкрапленных неведомой рукой прямо в отделанные черным гладким камнем стены, виднелось возвышение, напоминающее церковный алтарь. На нем, прямо на голом полу, восседала удивительной красы девица, завернутая в тонкую белую материю. В блестящую. Должно быть, кяхтинского шелку. Одежа эта вовсе не скрывала, наоборот, подчеркивала удивительно ладное и гибкое тело.

— Ну, здравствуй, Тихон. Приветствую тебя, Мужик, — произнесло сладострастным голосом дивное существо. Ведь так ты отныне зваться собираешься? Ведомо мне многое. И что зло привело тебя ко мне, и что страх лишь подгонял. Славно это. И не беда вовсе. Али Шер отныне мне не ровня. Коль ты пошел за ним по его воле, значит судьба у тебя иная, нежели жить в слободке да миловаться с женкою под лоскутным одеялом. Оно к лучшему.

Тихон тряхнул головой, чтоб сбросить наваждение. Не сбросил. Только краски ярче заиграли. А девица так повела глазами, что…

Что она там по одеяла и зло? Какой такой Али Шер? Какой страх? Нет ничего страшного. Совсем в противоположную сторону.

Тиша улыбнулся.

«Здрасьте, — будто бы сказал он и глупо улыбнулся. — Простите, барыня, но балакаете вы красиво, да только мало ясно. Мы ж люди простые, из холопов…»

— Али Шер и есть зло, — улыбнулась в ответ девица. — Белый волк, что с Мартыновым прибыл. Помнишь еще?

«Как не помнить? Чудное отродье. Вон, и лезть сюда, к вам в нору меня заставил. Нет, я не против нашего знакомства, но по-человечески нельзя? Глазищи кровью налил, клыки выставил… Отстегать бы вожжами…»

— Да не злись ты. Успокойся, — певучим голосом откликнулась барышня. — Он же к счастью тебя привел, Тишенька! Ты благодарить его должен, а не гневаться. А вожжами его тебе не с руки. Слаб ты, человече, противу Али Шера.

Только теперь Тихон понял, что не произнес ни слова, но на все вопросы получал ответы. Чудно, ей Богу.

— Милая барышня, а ты сама-то кто будешь? С какого роду-фамилии? Что-то раньше я тебя не встречал. Уж не ведьма?

— Нет, Мужик, не ведьма. А из роду-фамилии я тебе все одно неведомой. К чему пустые слова? Звать меня можешь хоть Мортой, хоть Мартой, хоть Лизаветой Петровною. Как тебе удобнее? Много мне имен, да знать тебе их надобности никакой.

Сказала так и рассмеялась. Звонко, весело. А эхо подхватило. Словно тысячи колокольчиков ветром качнуло.

Несмотря на все свои загадки, Марта-Морта была чудо как хороша. Эх, ну что за девица!

— Нравлюсь? — негромко спросила барышня, и колокольчики враз смолкли. — Ну, так не стой там, как столп вавилонский. Иди сюда и возьми меня… Смелее же!

Тихоном овладело такое жгучее желание, что сопротивляться ему не было никакой возможности. Срывая на ходу рубаху, он чуть не бегом припустил к Марте. Кровь вскипала, все тело напряглось, словно лебедочный трос, коим в прошлом годе поднимали колокол на Смольный Храм. Ничего в жизни более не хотел теперь Тиша. Только овладеть чаровницей — грубо и ласково, изо всех сил своих и нежно — и быть всю оставшуюся жизнь, пусть осталось ее на час, только с нею. Видеть ее, трогать всю, целовать шею, ноги, очи, губы. И любить, любить, любить…

Марта скинула с себя невесомую материю. Та в миг обратилась пушистой периной размером с царскую постель, и легонько соскользнула по воздуху в самый центр алтаря. Разбухшие от нетерпеливого желания губы Тихона слились с губами дивы, и зала вдруг наполнилась настоящей, теплой — нет, горячей! — новой яркой жизнью. Свет засиял тысячью солнц, откуда-то из глубины залы полились звуки незнакомой мелодии. Мертвое подземелье словно возликовало — отовсюду неслись голоса, пахло пряными яствами и терпкими южными винами.

Часы летели минутами, а Тихон все не мог остановиться. Он покрывал тело Марты поцелуями, входил в нее нежно, затем страстно и жестоко, затем… Живой клубок, словно свитый из обнаженных тел невидимой рукой гениального мастера, являлся мечтам то причудливыми корнями деревьев, то изумительными и ожившими вдруг греческими статуями. Страсть, разгоревшаяся в душах, терзала тела бесконечной любовью. Прекрасной любовью…

Вдруг музыка стихла. И сразу же объятия ослабли, а мокрый от пота причудливый клубок тел распался на две половинки — мужскую и женскую. Тихон никогда не был о себе как о любовнике высокого мнения, но сейчас его душа пела. Он чувствовал себя красивым и умным, желанным и любимым.

Парень сел на перине. Марта лежала на спине с закрытыми глазами. Боже, как она прекрасна… Нет, это вовсе не земная красота. Таких женщин ни в Петербурге, ни в окрестностях нет. Да и в Москве, должно быть, тоже. Кожа белая, как снег, даже не покраснела от любовных утех и походила на тот самый шелк, в который прелестница была недавно завернута. Тот, что немыслимым образом превратился в сказочное ложе. А волосы! Густые, черные, как ночное беззвездное небо. И как благоухают! Персидские духи в сравнении с этими ароматами… Нет, даже сравнивать нет желания. Ее пальцы…

Додумать о пальцах Тиша не успел. Прервали.

Возле ложа возник из ниоткуда смешной карлик в красной хламидке с двумя серебряными кубками в пухлых безволосых ручонках.

— Тихон и Морта, объявляю вас мужем и женой! Испейте эти чаши до дна, чтобы быть в горе и радости, во зле оном и зле ином! Прошу!

Он протянул подношение обнаженным, усевшимся на перине, и учтиво поклонился. Тиша с прелестницей приняли кубки, и тут же со всех сторон зазвучали громкие голоса, слившиеся вскоре в клич:

— Бру-дер-шафт! Бру-дер-шафт! Бру-дер-шафт!!!

Марта, не выпуская чаши, своей рукой проникла под согнутую в локте руку Тихона, и их губы слились сначала с холодным серебром, а затем меж собою. В Тишиных ушах шумел морской прибой, его нос вдыхал все лучшие запахи мира…

Марта… Марта… Теперь мы с тобою навсегда. Милая моя Марта. Никто мне более не нужон. Только ты, ты, ты…

Долгий страстный поцелуй, сопровождавшийся оглушительной овацией, кончился. Стало нечем дышать. Бывшему — или еще настоящему? — холопу не было ни капельки стыдно, что он сидит вот так абсолютно голый и целуется на глазах у сотен взирающих на него людей. Тихон даже не заметил, откуда они явились, но не задумывался над этим. Не хотелось. Зачем? Значит, так надо. И все. Почему он должен стесняться, если Марта ведет себя естественно?

Нет, таким счастливым он не чувствовал себя никогда…

А вокруг разворачивалось замечательное и торжественное зрелище. Гости, находившиеся в черной зале, были одеты в одни лишь разноцветные накидки. И у всех, кроме него и Марты, на головах покоились тонкие серебряные обручи с вкрапленными в них зелеными самоцветами.

Вновь выскочивший невесть откуда толстый карлик водрузил на голову Тихона такую же корону и торжественным дискантом прокричал:

— А теперь… праздник! Примите приглашение от Тио, обрученного навечно со злом!

Тихон с откровенным любопытством глазел по сторонам, ожидая выхода устроителя бала. Но все смотрели только на него самого. Словно чего-то ожидали.

— Милый, они ждут от тебя знака к началу празднества. Махни им рукой.

Тихон вопросительно взглянул на Марту, но отмашку дал. Вялую и невыразительную. Ленивую.

Впрочем, этого хватило.

Что тут началось! Все — и мужчины, и женщины сбросили с себя сверкающие плащи и остались обнаженными. Лишь в сияющих изумрудами венцах. Звуки музыки, стихшие на время «брудершафта», грянули снова и разорвали силой своих волн пространство. И барабанные перепонки. Только сейчас Тихон заметил, что у расположенных вдоль стен колонн, что держали высокий сферический свод, стоят обнаженные мускулистые арапы с зажатыми в ручищах диковинными приспособлениями, похожими на меха кузнечных горнов. Из них и льется мелодия.

Странные музыканты. Точно паровые механизмы на шестеренках. Работают в такт — все движения отлажены и синхронны. Меняется лишь темп накачки мехов.

А приглашенные, которые, как и арапы, также удивительно похожие друг на друга, но белокожие, с безумно-радостными и сладострастными лицами отдавались дикому пороку.

— Видишь? Теперь ты их хозяин! Люба тебе власть? — чарующий голосок Марты звучал у самого уха. — Лишь вели им, они голыми руками растерзают друг дружку… О, мой повелитель!

Марта снова залилась звенящим смехом, заглушившим стоны толпы и музыку.

— Тио! Великий Тио! Ты — истинный хранитель Инкарнатора. Он выбрал тебя! Великая! Великая честь! Ибо тот, кто оберегает Инкарнатора, достоин самого лучшего… Например, меня! Ответь мне, люба я тебе?

— О, Марта… Да разве я мог мечтать о такой барышне? Все! Сделаю все, что велишь. Лишь скажи, лишь нашепчи мне, любовь моя…

Вместо шепота и слов Марта легко прикоснулась к шее любовника. Нет, теперь уже мужа. А потом тонкие пальцы схватили соски — но не больно — и сочные губы прекраснейшей из женщин скользнули вниз по телу задрожавшего от удовольствия Тихона. Тело парня всколыхнулось, напряглось, словно пружина. Налившиеся чудовищной силой руки подняли диву над головой и подбросили ее к самому своду. Затем ноги, оторвавшись в прыжке от пола, понесли вверх его самого…

Они слились в воздухе и теперь медленно, словно перышки, и так же легко опускались обратно, где на месте бывшей еще несколько мгновений назад пуховой перины, серебрился чистейшего белого мрамора бассейн, наполненный до краев прозрачной ключевой водой. И ледяная влага отдавала им, дарила новые ощущения. Какое блаженство…

— Милый мой Тио. Пойдем… Теперь тебя ждет наивысшее наслаждение…

Они выбрались из чаши и встали на самом краю алтаря.

— Смотри же! Внимай!

Опять возник знакомый карла. Только сейчас, как и все, голышом. Смешной. На тельце ни единого волоска, словно ребенок. Прям купидончик. Весь в складочках. И ручки, и ножки. И животик кругленький. Удивительно.

— Не удивляйся, Тио. Он наивен, как все изначальное. Он добр ко всем, кто его постиг.

— Кто он, Марта? Твой шут?

— Да… Люди зовут его Первородным Грехом. Потому он так мил, не правда ли? Сейчас он поднесет тебе чашу с лучшим вином на Земле, а ты вручи ему это, — сказала Морта и протянула Тихону легкий и острый кривой меч. — Осушишь чашу до дна, брось ее в толпу и смотри. Только не отрывай глаз. Иначе все плохо кончится. Для тебя плохо…

А толстяк уже протягивал повелителю огромный кубок.

— Чего же ты ждешь, Тио? Пей!

— До-пос-лед-ней-кап-ли! — скандировало многоголосым хором окружение. — Пей-до-дна-до-дна-до-днааа…

Он прильнул к краю кубка. Странно. Лучшее вино, а вкус… Слегка горьковатый, необычный, но… С каждым глотком напиток становился все приятнее и приятнее. Тихон был бы и рад оторваться, да не мог. Настолько сильно хотелось еще, и еще, и еще… И только когда последняя капля пробежала со дна по гладкой стенке сосуда, кубок оторвался от губ. Рука пошла в сторону, сделала мах и отбросила ненужную более чашу в самую гущу гостей.

Раздались овации. И снова грянула музыка. Только теперь другая. Грозная и одновременно лихая. Как воинский марш.

А рядом творилось что-то страшное. Кошмарный спектакль. Толстячок — Первородный Грех — теперь уже не казался милым и безобидным. С личиком, обезображенным гримасой ярости, он поочередно выдернул из толпы десятка три молодых людей — юношей и девушек — подвел их к бассейну. Потом, не давая никому опомниться, запрыгал, словно мяч, снося кривым мечом головы. Те отскакивали прямо к ногам «Великого Тио», тела принесенных в жертву падали на колени, и из их разверзнувшихся артерий в бассейн лилась кипящая алая кровь. Хлестала шумными клокочущими потоками…

Колокольчики звенели — смеялась Марта. А гости хлопали в ладоши и улыбались. Улыбались и хлопали…

Внутри у Тихона все опустилось. Он почувствовал резко накативший на него приступ отвращения. До тошноты. Хотелось закрыть глаза и бежать. Да! Именно так, с опущенными веками! Но как? Куда? Где выход?

— Тио, я велела тебе выпить все! Все до последней капли! Как посмел ты ослушаться зла? Инкарнатор тобою недоволен! Верните ему кубок! Эй, Первородный! Найди его и поднеси своему Повелителю! Он должен исполнить долг до конца!

Кровавый карлик отбросил ненужный более меч и смешно потрусил в толпу. Но тяжелая чаша сама вылетела ему навстречу, сбила с ног и, не потеряв направления, пронеслась над головами Морты и Тихона. Ухнула прямо в бассейн.

— Кто?! — оглушительно завопила Морта. — Кто посмел это сделать?!

В воздухе повисла звенящая тишина. Сама хозяйка теперь прелестницей не выглядела. Разъяренная фурия — тощая, жилистая, с редкими волосами и обвисшей грудью.

Тихона вырвало. Прямо на мертвые головы несчастных жертв.

Последнее, что он услышал, были слова Морты. Произнесенные грубо. И жестоко.

— И все равно ты обручен со злом. Можешь убираться. Все равно вернешься, прятаться тебе негде. Тебя выбрал Инкарнатор…

* * *

Когда он очнулся, то первое, что увидел — каменную стену. Но была та не черной, а солнечно-желтой. Все тело ныло, словно его накануне охаживали палками. Шея не гнулась.

Может, его и вправду избили? Диавольская Марта…

Приложив немыслимое усилие, Тихон приподнялся на локтях и огляделся. Обстановка показалась знакомой. Где? Где он ее видел?

Откуда-то издали раздались чеканные шаги. Приближающиеся. Сработал инстинкт самосохранения. Тихон перевернулся на живот, встал на колени и так, как мог быстро, пошел к тяжелой портьере. Укрылся за ней, вжавшись боком в холодную стену. Темно, тепло, пыльно. Не чихнуть бы. Плотная ткань не пропускала ни света, ни сквозняка. Выглянув сквозь тонкую щелочку наружу, Тиша заметил двоих офицеров, шагающих сквозь зальную галерею.

Вот оно где! В Летнем Дворце матушки-императрицы. В Янтарной комнате! Господи, помилуй, как же я попал-то сюда?

Но не об этом сейчас надо было думать. А о том, как скорее унести ноги. И незаметнее.

К черной лесенке пробраться? Пожалуй. Путь известен.

Тихон уже собрался подняться на ноги — по стеночке. Потянулся привычно к вороту, чтоб ослабить, оттянуть — чтоб дышать полегче. И только тут ощутил, что…

Да. Он был наг. От макушки до пят.

Боже милосердный, неужели все правда?

Больше ничему не удивляйся

Да, началось. Нечто странное.

То есть, в любое другое время и в любом другом месте странным бы это вряд ли показалось. Но на вилле в оливковой роще такого безобразия еще не видели.

Во-первых, обитатели дома проснулись раньше «заведенного порядка» на целый час.

Во-вторых, завтраком даже и не пахло.

В-третьих, прямо под окнами какой-то белобрысый здоровяк под звуки громкой песни, исполняемой хриплым голосом на чужом языке, которая, впрочем, и слышалась из такой же трескучей магнитолы, пристроенной на краешке веранды, делал утреннюю разминку в одних лишь трусах. В спортивных.

От такого откровенного хамства обитатели дома успели здорово поотвыкнуть. И, тем не менее, не столько возмутились, сколь заинтересовались.

Минут через пять на улицу вышел младший хозяин. Паренек лет четырнадцати-пятнадцати. Он подошел к незнакомцу, встал напротив и, взглянув в глаза, спросил на английском с жутким акцентом:

— Who are you?

Здоровяк открыто улыбнулся и неожиданно просто ответил:

— А ху тебе надо? Сам-то ты ху?

Подросток, ничуть не смутившись, улыбнулся в ответ и… Теперь удивляться пришлось самому Стрелину. Потому что ответ он услышал на русском. Вполне приличном.

— Меня зовут Алишер. Я живу в этом доме с родителями. А ты из России, да?

— Во, дела! — присвистнул Шура и замер. — Ага, из России. Вы тоже из наших… бывших? Казахи? Узбеки? Такие имена вродь оттуда. Ошибаюсь?

— Ошибаешься, — продолжая улыбаться, отозвался паренек. — Вообще-то мы пуштуны, но местные нас принимают за арабов. Можешь Петера спросить. Или Анжелику. Хотя… они тоже не местные.

— А ты здорово говоришь по-русски, — сказал Стрелин, беря с травы полотенце. — У нас учился, Алишер Навои?

— Я не Навои, — ответил подросток. — Но его читал, знаю. В подлиннике. И в вашей стране я не был. Просто у меня способность к языкам. Практически любой могу выучить за месяц-другой. Вот и занимаюсь. Делать-то все равно нечего. Сейчас санскрит пытаюсь осилить.

Шура обернулся. Уставился на парня во все глаза.

— Санскрит? Елки зеленые! А сколько всего знаешь?

— Ну… — задумался Алишер. Видимо считал в уме. — Четырнадцать. Пока.

— Ого! А говоришь, делать нечего. Вали отсюда, парень! Да с такими способностями тебе все пути открыты. Мотайся по свету, мир смотри, бабки заколачивай.

— Как это — заколачивать бабки? — не понял Алишер.

— Прости, сленг. Это значит — зарабатывай деньги, — весело объяснил Стрелин. Нет, мне бы так… Чего не уедешь-то отсюда? Стариков жаль?

— Каких стариков? — вновь изумился паренек.

— В смысле, предков… Родителей. Прости.

— Ничего страшного, — ответил Алишер. — Про сленг я почему-то раньше не думал. А ведь большинство людей говорит именно на нем. Спасибо за интересную идею…

— Александр. Можно — Саша. Или Шура, — представился Стрелин и протянул новому знакомцу руку.

— Очень приятно, Шура, — пожав ее, ответил Алишер.

— Слушай, дружище, я пойду сполоснусь, а потом, если захочешь, еще поболтаем… Поговорим. Райт?

— Хорошо.

Стрелин, забросив полотенце на плечо, подхватил магнитофон и пошел к заднему крыльцу.

Алишеру он понравился. Чувствовалась в этом русском какая-то добрая сила. Искренность. С такими дружить можно. Нужно. Петер, конечно, тоже ничего. Но он какой-то… Курит свою дурацкую сигару, и говорит… будто со стенкой. Да и подружку себе под стать завел. Элизу. Такая же мутная. Плюс — вечно сонная. Ну и парочка…

Шура, не дойдя до крыльца, резко свернул направо. Увидел пруд. Чудесно! Искупаться с утра — то, что доктор прописал. Не без удовольствия проплавав минут десять, Стрелин выбрался на берег, вытерся и повел носом. Нет, пахнет чем угодно, только не кофе. А жаль. Поморщился, смачно сплюнул и неспешно двинулся к вилле.

На верхней ступеньке крыльца сидел Петер. Вид, как у роденовского мыслителя.

— Здоров, Мужик! — издали крикнул Шура.

Тот поднял голову, помахал рукой.

— Физкультпривет, — ответил, улыбнувшись. — Как спалось?

— Превосходно.

Стрелин бодро взбежал по ступеням и уселся рядом.

— Мужик, а тебе повезло. Хозяин — вполне приличный парень, — сказал он.

— Который, старший или младший? — посмотрел на друга Петер.

— Полагаю, младший. В его возрасте редко становятся отцами других парней, — весело проговорил Шура.

— Алишер? Согласен, ничего мальчишка. Только хмурый какой-то. И замкнутый.

— Да? — искренне удивился Стрелин. — Мне так не показалось. Подошел ко мне запросто, познакомился. О себе рассказал. Ты хоть в курсе, что он не араб?

— А кто? — теперь изумился Мужик.

— Пуштун.

— Кто?

— Пуштун, — повторил Шура. — Народность такая. Вроде б из Афгана. Хрена себе их занесло, да? А говорят — нищий и безграмотный народ. Четырнадцать языков сказал, знает. Санскрит учит. Всем бы такая безграмотность… и нищета. В Италии жить. На собственной вилле.

— Будь у тебя в черепушке два мозга, ты б все тридцать знал, — усмехнулся Петер.

— Чего сказал? — не понял Стрелин. — Два мозга в черепушке? Так у меня и так два… этих… полушария.

— У тебя два, а у него четыре. Феномен. Сюда знаешь какие светила его чердак обследовать приезжают?

— Да ну тебя, — отмахнулся Шура. — Врешь и даже не краснеешь.

— Не хочешь, не верь, — пожал плечами Мужик.

— Правда что ли? — повернулся к нему Стрелин.

— А смысл мене тебе врать? Ладно, встаем. Завтрак, наверное, уже готов.

Петер поднялся первым и скрылся в доме. Шура упрашивать себя не заставил, последовал за ним.

В углу просторной кухни, на массивном деревянном столе дымились аппетитные сырные гренки. С плиты, у которой в фартуке стояла Элиза, распространялся аромат кофе. Восхитительно! В животе заурчало.

— Гутен морген, очаровательная Элиза, — поздоровался Шура, но в ответ получил лишь кивок и улыбку. Вялую.

Точно, у нее ж не четыре полушария. Русского не знает.

— Петер, скажи красотке, что я желаю ей доброго утра, — подмигнул Стрелин Мужику.

— Зачем? Ей по-барабану твое внимание. Хорошая девка, но лентяйка, каких свет не видывал. Слова лишнего не скажет, руку лишний раз не подымет.

— А ты на что? Сам говорил, что у вас любовь. Не было?

— Может у меня и любовь, да только ей, похоже, начхать. Спящая красавица. Я поначалу хотел ее поцелуем разбудить. Как в сказке. Да только тут не чмоки нужны, а полкило в тротиловом эквиваленте. Не меньше. Смотри… Элиза! — крикнул Мужик так, что Стрелин мизинцем в ухо полез. Проверить сохранность перепонки.

Девушка как стояла у плиты, так и осталась. Повернулась на секунду, так же вяло, как давеча, улыбнулась. И отвернулась вновь.

— А что ее мать говорит? — обеспокоено поинтересовался Шура. — Врачу показывали? Мож, вирус какой? Типа менингита. Я слыхал, что осложнения…

— Да никакая она не больная, — перебил друга Петер. — Характер такой. Я в прошлом месяце хотел ее во Флоренцию свозить. Город-то посмотреть охота. Так она… Не поехала, в общем. Даже на море со мной не ходит. Со двора ни ногой. Мол, зачем куда-то мотаться, когда здесь все есть? Когда совсем жарко — пруд в трех шагах. Не охота ей. А что? Жратвы валом, постель свежая, мужик под боком… Я, имею ввиду. Насчет секса — не сопротивляется. Но и не радуется. Бревно бревном. Как-то все это осточертело, понимаешь? И любовь моя, похоже, быстро угасает.

— Да уж, — вздохнул Стрелин. — У меня б тоже угасла… Но экстерьерчик-то у ней ничего себе. Хоть на подиум… Внешность — не главное. Понимаю тебя, друг. И сочувствую.

— А что сочувствовать, Саш? — негромко проговорил Петер. — Я и сам черте во что превращаюсь. Ты меня вчера видел? Да и сегодня…

— Сегодня-то что?

— Ты приехал, а у меня настроения — ноль. Азарт пропал. Жизнь какая-то вялая и однообразная. Тухляк полный. Напиться бы… И утопиться.

Шура с любопытством посмотрел на друга.

— Ну и дурак, — наконец, вымолвил он. — Ладно, придумаем что-нибудь. Я ж не зря приехал. Прикончим мы твою депрессию… Слушай-ка, а когда кофе будет? Ты спросить не можешь?

Но Мужик ответить не успел. Лишь повернулся. Элиза как раз снимала с плиты большую турку. Медленно. Словно боялась расплескать содержимое. Потом так же меделенно пошла к столу. Петер снял со стойки три чашечки. Поставил перед Шурой, собой и пустым пока местом.

— Нда. Не спешит, — усмехнулся Стрелин.

Казалось, Элиза шла к столу целую минуту. И это семь-восемь метров. Реально заторможенная. А когда приблизилась, поставила турку на подставочку и уселась. Дальнейших действий не ожидалось.

— У нас что, самообслуживание? — вскинул брови Шура. — Прекрасно.

Он взял турку и налил кофе Петеру и себе. Третья чашка осталась пустой.

— Понимаешь, какая штука, подруга… — печальным голосом проговорил он. — Тебе не хватило. Мне жаль, но кому-то придется вернуться к плите и зарядить еще порцию.

Мужик улыбнулся.

В глазах же девушки проскользнуло недоумение. И гнев. Она, по-видимому, смысл сказанного уловила. Хоть слов и не поняла. Элиза встала. Молча.

Встала!

Ура, сработало!

— Не все потеряно, Мужик, — улыбнулся Стрелин. — Подругу твою мы тоже как-нибудь реанимируем. Чувства есть, уже хорошо. Но сейчас для меня важнее друг. Начнем с тебя…

* * *

Они сидели над морем на уступе невысокой скалы.

— Тем утром я готов был бежать, — говорил Петер. — Бежать куда угодно и на чем угодно — на машине, автобусе, поезде, самолете… Хоть на своих двоих. Главное, никогда больше сюда не возвращаться. И все поскорее забыть. Так страшно мне, Саш, не было еще никогда в жизни. Даже в той нашей с тобой пещере, в Крыму. Там было все более-менее понятно, и надежда на благополучный исход оставалась. Здесь же я вновь почувствовал, что уже лишь какой-то час назад. Да, да, в кухне. Когда ты немного расшевелил Элизу, вызвав в ее душе отклик. Пусть и не самый приятный. Мне как в голову молния ударила: Стрелин — сила. И вместе мы отсюда обязательно выберемся. Саш, ведь ты мне поможешь?

— Посмотрим на твое поведение, — улыбнулся Шура. — Со вчерашнего дня сомневаюсь, нужен мне такой друг или нет?

Конечно, нужен. Ясное дело, Стрелин шутит.

Петер оживал на глазах. Сердце оттаивало. С каждой новой произнесенной фразой речь Мужика становилась более уверенной.

— Так вот, то утро. Обитатели дома проснулись в обычное время. Я же решил еще до рассвета, что смоюсь. И расчет мне их не нужен. Заработанных денег хватит. Короче, собирался по обыкновению уехать в город на рынок, там, в переулке оставить машину и рвануть на попутке в Ливорно или во Флоренцию. После сесть на автобус, поезд, самолет — не важно — и рвануть в сторону дома. Так и поступил. Однако, приехав в город, обнаружил, что забыл документы. И что делать? Известно что. Закупил продукты. Немного успокоился. Собрался возвращаться. Может, ничего страшного и не произошло? Рецидивов не будет? И тут… отчего-то вспомнил про тебя. А не позвонить ли? Так, на всякий случай. Чтоб сообщить свое местонахождение. Никто ж не знает, даже родители. Они думают, что я путешествую по Европе. Звоню им раз в неделю. Говорю, что из Парижа, Рима, Мадрида. Чего понапрасну беспокоить, верно? Ну, в общем, собрался и позвонил. Прости, но всего рассказать по телефону не мог, ты б мне все равно не поверил. Так?

— Скорее всего, — кивнул Шура.

— Вот. Но главное я сказал. Свой адрес. И услышал. Твое обещание, что скоро будешь. Успокоился окончательно, больше — обрадовался. Потому что даже надеяться не мог, что ты согласишься. Кто его знает, какие у тебя дела? Но коль так… Ты, Саш, невероятно удачливый человек. Когда ты рядом, все чувствуют себя спокойно. Раньше я этого оценить не мог, но сейчас…

— Да брось ты, — отмахнулся Стрелин. — Удачливый не более тебя. Просто есть люди, которые сперва думают, а потом делают, а есть… Ну, ты понял.

И рассмеялся.

— У каждого свои недостатки, Мужик. Так в известном фильме говорили, помнишь? А то, что приехал, сам собирался. Ты ж мне не в первый раз отсюда звонил. И адрес твой я знал.

— Серьезно? — изумился Петер.

— Абсолютно, — кивнул Шура.

— Черт. Провалы в памяти. Натурально со мной что-то не то… А! Точно! Я ж тебе еще в первую неделю, как к этим арабам… пардон, пуштунам устроился, набирал. Вот, дырявая голова!

— Проехали, — перебил самоуничижения Стрелин. — Я так и не понял, в чем проблема-то?

— Да я и сам толком не могу понять, Саш, — вздохнул Мужик. — Порой мне кажется, что в моем черепе так же, как и у Алишера, два мозга. Когда я здесь, на вилле или недалеко от нее, я все тот же Петер. Но стоит удалиться на приличное расстояние, да хоть в ту же Фоллонику, чуть дальше рынка, я становлюсь кем-то другим.

— И кем же ты становишься? — заинтересованно проговорил Шура.

— По разному, — пожал плечами Петер. — То каким-то древним то ли греком, то ли евреем. То русским, но не современным, а века из девятнадцатого. Когда в лаптях ходили.

— Крестьянином что ли?

— Да нет, вроде. Городским.

— В девятнадцатом веке в городах в лаптях не ходили. Уже нормальная обувь была, — усмехнулся Стрелин. — Но это так, слова ради. Ты мне другое скажи, древний грек в лаптях, а как ты себя в современной обстановке чувствуешь? Ничего среди машин и отелей в тунике рассекать? Никто не оборачивается?

— Так в том-то и дело, что обстановка тоже меняется! — воскликнул Петер. — Ни машин, ни отелей. Конные повозки в лучшем случае. А то и слоны с верблюдами. И настолько это все реально, что и я в образ вживаюсь моментально. Памяти о настоящем вообще нет, понимаешь? Вот вчера с тобой встретились, а я как будто перед барином сидел. Он меня отчитывал, волю предлагал, а я этой самой воле и не рад был. Это нормально?

— Это ненормально, согласен, — отозвался Шура. — А слоны при нашем разговоре что делали?

— Какие слоны? — не понял Мужик.

— Так те самые, древнееврейские, — ответил Стрелин.

А потом расхохотался. От души. Петер хотел было что-то пояснить, да только отмахнулся. Рассмеялся сам.

Наконец, смолкли.

— Весело, согласен, — тяжело вздохнув, сказал Мужик. — Если со стороны. Хреновый из меня рассказчик. Вот побывал бы в моей шкуре, посмотрел бы я на тебя. Саш, это не шутки. Поверь. Головой-то прекрасно понимаю, что надо отсюда сваливать. И не могу. Словно не пускает кто-то. Нет, ну как я домой явлюсь? На верблюде? И к кому? К фараону? Или сразу в психушку?

— Да я понимаю, брат, что дело серьезное, — сказал Шура. — Иначе б к тебе не сорвался. Да и вчера… Произвел ты на меня впечатление, слов нет. Но информации мало. Мало информации! Я пока даже не представляю, как ко всему этому подступиться. Ну, увезу я тебя домой. Дальше что? Хорошо, если ты через недельку в себя придешь. А коль нет? Так и останешься в тунике и лаптях да при барине? Прав ты, что-то у вас тут не то. Хоть на Элизу твою посмотреть. Такая куколка, а ходит… Слушай, она о пороги не запинается? Не падает?

— Да нет вроде, — ответил Петер.

— Странно. С таким-то темпераментом. Как ты с ней в постель-то ложишься? — искренне удивился Шура. — Ведь реально полутруп.

— Да я уж и не ложусь, — вздохнул Мужик. — Сперва думал, расшевелю, а теперь… Сам видишь, какой смысл объяснять? Но месяц-полтора назад она поживей была. Это сейчас совсем плохо. Может, и вправду вирус? Кабы не мои эти перевоплощения, так бы и подумал. А так даже и не знаю… Ладно. Дальше-то рассказывать? Про тот день, когда тебе звонил?

— Еще не все что ли? — спросил Стрелин. — Рассказывай, конечно.

— Ну, в общем, позвонил тебе, — заговорил Петер. — Пошел к машине и только корзины в кузов поставил, смотрю — идет Анжелика. Наша, с виллы. До того, как к ним я устроился, она сама на рынок ездила. На том самом моем пикапе. А теперь… Своей-то машины у нее нет. Как, думаю, добралась ты сюда? На попутке? Так какие у нас попутки — в округе ни деревни, ни отеля. Километров на десять. Ну, я хотел ее сначала окликнуть, но не стал. Что-то внутри тормознуло. Мол, сделай вид, что не заметил. Но она сама подошла. Руку на плечо положила и говорит: «Привет. Обратно собираешься?». Я типа, ну да. Она, мол, чего ждать? Поехали. Я: «А ты что здесь делаешь?» Она: «За тобой слежу»… Представляешь? Даже прикидываться не стала. Так и сказала — за тобой слежу. Я настолько опешил, что даже спросить забыл, как она до Фоллоники добралась. Ну, ладно. Уселись в машину. Поехали. Молчу. А что сказать? Думаю, если разговор у нее ко мне есть, пусть сама и начинает. Правильно?

Стрелин кивнул. Но перебивать не стал. Мужик продолжал:

— Выехали за городскую окраину, она и говорит. Ты, мол, Петер, не уезжай пока с виллы. Надо одно дельце решить. Спрашиваю — какое еще дельце? А такое. Дескать ты — прямой потомок одного человека, который кое-что начал, да так и не закончил. И без меня, Петера Мужика, весь этот бардак не разнести. Нет, в других словах, но суть та самая. Я — какой еще бардак? А она мне давай историю Янтарной комнаты рассказывать. Вашей, из пушкинского дворца, той, что в войну пропала. Будто я сам не знаю. Круто? Ну, я не перебиваю. Пытаюсь уловить, к чему это все? А она про комнату закончила, притормозить попросила. Мы уж почти до ворот доехали. Говорит, это еще не все. Закончим, тогда и поедем. Я согласился. А что делать? Короче, Саш. Оказывается, в этой Янтарной комнате кто-то живет. И не дай Бог его оттуда выпустить. Кто? Вопрос, конечно, хороший. Зло, говорит. Ха! Но главное… Комната вовсе не пропала навеки. Мол, она сейчас в Аргентине. В тридцати милях от Буэнос-Айреса, на старой заброшенной вилле, где прожил свои последние годы Мартин Борман. Знаешь такого? Вот, и я знаю. Представляешь, Борман смылся в Южную Америку, захватив с собой сокровища Рейха!

— Об этом сейчас только ленивый не говорит, — сказал Шура. — По всем каналам передачи. Но это ж домыслы, Мужик!

— Может, и домыслы, — согласился Петер, — да только она таки детали упоминала, как будто сама на этой вилле не раз была… Саш, ты только не думай, что я окончательно сбрендил. Мне поначалу и самому так казалось. Однако вчера ночью… Черт, опять тороплюсь! Короче. Слышал ты что-нибудь об инклюзорах? Нет? Ничего удивительно. И, тем не менее, они существуют. Я сперва конкретно сомневался. Но, как ты понимаешь, лучший способ развеять сомнения — докопаться до истины. Понимаю, что звучит пафосно. Потому прости. В ночь, когда я проследил за Алишером, отправившимся в оливковую рощу, то понял, что здесь орудует какая-то нечисть. Ну, не смейся! Ладно, не нечисть. Потусторонние силы. Арабчонка я одно время принимал натурально за оборотня. Но это объяснимо. Днем он Алишер, а ночью… Не волк, конечно, но и не человек. Я ведь даже пытался спросить у пацана — днем, естественно, чем он занимается ночью? Так тот посмотрел на меня как на идиота. Чем нормальные люди в это время суток занимаются? Да спят… чаще всего. Вот и он так ответил. На мой вопрос о чистом белье в несмятой постели этот шельмец не без иронии сообщил, что чистое оно потому, что он каждый день принимает в душ…

— А что, нормальное объяснение, — улыбнулся Стрелин. — Мойся сам, белье менять не надо.

Но Петер остался серьезным.

— Да ты понимаешь, что парнишка понятия не имеет, чем его собственная тушка занимается ночью? И это не лунатизм, поверь мне. Я-то видел, во что он превращается…

И Петер рассказал Шуре о своем ночном приключении. О том самом, когда отправился проследить за «белым». И чем это закончилось.

Некоторое время молчали. Стрелин, поначалу откровенно посмеивавшийся над рассказом друга, теперь даже не улыбался. Проникся? Поверил?

— Когда я рассказывал об этом Анжелике, — заговорил вновь Мужик, она была настолько спокойной, как будто и сама все знала. Мне даже не по себе стало. А потом поинтересовалась, почему я не засыпаю в одиннадцать. Я, естественно, ответил, мол, свободный человек. И в нерабочее время делаю все, что моей душе угодно. И никого это не касается. Ох, Саша, видел бы ты ее в тот момент! Чуть с катушек не слетела — так орала. Но успокоилась быстро. Спросила, есть ли у меня какие обереги. Типа крестики, камешки. Ну, я не будь дураком, показал ей янтарик с мушкой, что ты мне когда-то подарил. Попросила посмотреть. Показал. Ничего не сказала. Но на меня натурально с испугом посмотрела. И ушла сразу. В ту ночь я судьбу решил не испытывать. Спал. Да и устал за день. А утром… янтарь пропал. Я всегда, когда ложусь спать, его снимаю, кладу рядом. Хрупкий же. Не дай Бог расколется… Вот и в тот раз… Из запертой комнаты, кстати. Вот на кой он ей? Маньячка? Учитывая ее рассказ про Аргентину и Бормана. Она! Она сперла. Больше некому. Да и черт с ней… Еще несколько ночей, вплоть до сегодняшней, я дрых, как сурок. Ложился часов в одиннадцать и тут же засыпал. Точнее, ровно в одиннадцать. Как все в этом доме. Теперь-то я понимаю, что контроль над этим принудительным соблюдением режима у меня был благодаря янтарю. Хочешь, верь, хочешь, нет, но камень имеет неведомую силу. И эту силу у меня отобрали. Я уж думал, навсегда.

А вчера появился ты. Анжелику было не узнать. Все ходила вокруг тебя, чуть не облизывала. По-русски ни слова не знает, а все щебечет и щебечет. Я задницей почуял неладное. И, прости, пользуясь твоей усталостью, стянул у тебя твой камешек. Ну, ты и заснул прямо на кухне. Было как раз одиннадцать.

Я твердо решил узнать, что там за тайна скрыта в оливковой роще. Во всяком случае, обдумал все. Терять особо нечего. Кроме жизни. А кому, Саш, нужна такая жизнь, как у меня сейчас? Нет, не скажу, что мне не было страшно. Но ты-то знаешь, что любопытство сильнее.

Выбравшись из дома, я уже догадывался, что увижу. Но в этот раз я держал и глаз, и ухо востро. Белая фигура маячила за деревьями. В лунном свете этого «другого» Алишера было видно прекрасно. Он спокойно шел через рощу. Словно по лунной дорожке. Я, прячась за стволами олив, осторожно пробирался следом. Луч маленького фонарика, предусмотрительно захваченного из комнаты, направлял лишь себе под ноги. Чтобы невзначай не наступить на сухую ветку.

Тем временем белый монстр остановился на краю колодца. Я притаился за толстой маслиной на самом краю поляны и терпеливо ждал. И дождался, дурак. Белый повернулся в мою сторону, и я, не чувствуя ног, вышел на поляну. Подчиняясь неведомой силе, пошел прямо к нему. А башка-то работает. Влип, думаю. Ох, идиот…

А тут, я еще на полпути был, как в небо пальнет лучом! Красным. Прямо из дыры… Это, скажу тебе, зрелище! Дошел. Встал рядом с белым. Руки мои поднялись на уровень груди и опустились на холодное. Смотрю, передо мной металлическая лестница, я за полозья держусь. Встал на первую ступеньку и начал спускаться вниз. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее, быстрее… Сумасшествие какое-то! Реально испугался. Даже живот прихватило. Все, думаю, кранты. Путешествие к центру земли. Был Мужик, да полностью опустился. Нормальный каламбур?

Полчаса, наверное, несся. Может, конечно, и меньше. Но чувство времени растерял. И сам не понял, как коснулся ногами пола. И руки от лесенки оторвал. Смотрю — стою посреди огромного зала со сферическим потолком. Стены облицованы черными каменными плитами. А в плиты эти то ли маленькие лампочки, то ли светящиеся камушки вставлены — красные, желтые, зеленые, фиолетовые. Иллюминация, скажу тебе, потрясающая. Весь этот свет тоненькими лучиками собирался в центре зала. А там… Даже не знаю, как сказать. Что-то типа круглого подиума. Не слишком высокого, но и не низкого. Взобраться легко можно.

Чувствую, от былого страха — ни следа. От усталости тоже. Еще раз огляделся по сторонам, снова на подиум глянул, а там… Не поверишь, Саш! Сидит по-турецки такая цыпа… В шелковой накидочке одной, в белой. А сама жгучая брюнетка. Фигурка — любой журнал от зависти глаза своим фотографам высосет.

Она ручку подняла, меня позвала и…

Петер смолк.

— И? — в нетерпении переспросил Стрелин.

— Что — и? — Мужик смутился. — Любовью занимались. Долго. Она такое вытворяла… Слушай, ну я ж не порноактер. Не буду я все позы и приемы описывать. Вот только стоило нам друг от дружки оторваться, смотрю — вокруг толпа народу. Смотрят все, слюни глотают. И тоже б вроде не против оргию устроить, а ждут чего-то. Моя говорит: мол, махни им рукой. Ну, я что? Жалко мне? Махнул… Саша… Что тут началось! Такого беспредела я и во сне не видел… Смотрю, прикалываюсь, а сам голый. И мне не стыдно. А моя… Короче, снова трахались. Пока я совсем не вымотался. Да и она.

Хотелось, помню, полежать. А она меня за руку подняла. Какой-то карлик принес кубок. Мне протянул. Я что? Взял. Попробовал. Ничего так винишко. Пью и оторваться не могу, а брюнетка моя в это время шею мне целует, мочку уха зубами теребит… Черт!

— Слушай, я сейчас обзавидуюсь, — перебил Стрелин. — Сегодня янтарь останется у меня. Верни. Ок?

— Да не перебивай ты, — отмахнулся Петер. — Не все еще. Короче, допил я вино, кубок карлику отдал. Эта тоже отстранилась. В глаза мне уставилась и спрашивает: «Тио, я жду твоего согласия. Долго еще мне мучиться?» Я, честно тебе скажу, ничего не понял. Какое согласие? На что? Почему — Тио? Это ж что-то из мифологии? Какой-то египетский оракул. Нет?

— Понятия не имею, — пожал плечами Шура.

— Плевать. Ну, я, так и так. На что согласиться-то мне, цыпа? На руку и сердце? Нет, я не против. Но только надо с родителями познакомиться, работу нормальную найти, все дела… Смотрю, она глазками повела, губки раскрыла… Обозналась? Ничего, бывает. А что свидетелей нашего безобразия полно, так у них тоже рыльце в пушку. Думаю, как влепит мне сейчас пощечину, уж глаза собрался закрыть. Не люблю насилия, ты ж знаешь. А женщине даже сдачи не дашь.

— Ну и что, влепила? — вновь встрял Стрелин.

— Влепила… — вздохнул Петер. — Да только не по морде. Говорит таким шепотом в самое ухо. Нехорошим. Нет, не зловещим. Просто чем-то мне ее интонация не понравилась…

— Ну? Что говорит?

— Должен ты, говорит, принести в жертву тому, с кем обручился, Алишера. Или инклюзора.

— Кого? — не понял Стрелин.

— Вот и я так же переспросил, — невесело усмехнулся Мужик. — Инклюзора. По слогам повторить?

— Не надо, запомнил, — кивнул Шура. — Хоть ни черта и не понял.

— Дальше слушай, — сказал Петер. — Короче, инклюзора в жертву. А поможет мне в этом… Алишер. Или наоборот, не помню точно… Тихо! Не перебивай. Вот, значит. Алишера в жертву, инклюзора в помощники, а чтобы он мне подчинился, возьми, мол, вот это. Руку за спину отводит, возвращает и протягивает…

Мужик залез в карман и вытащил прямоугольный зеленый камень довольно любопытной огранки. Похожий на изумруд, но очень уж большой. Почти с ладонь.

— Фига себе! — Шура аж присвистнул.

— Да уж, — вздохнул Петер. — Нет, все чушь, наверное. Но ночью в подземелье, если только я там был, мне так не показалось. И знаешь, страх вернулся. Дикий. Смотрю на эту каменюку, а по всему телу мурашки пошли. Такой озноб, я тебе скажу, будто голым на лед выкинули. Где-нибудь в Арктике. Я от ужаса аж зажмурился. Вот.

— А дальше? Дальше что было? — нетерпеливо спросил Стрелин. — Как ты оттуда выбрался-то?

— Да никак, — негромко ответил Петер. — Глаза открываю и… Утро. На заднем крыльце виллы сижу. Ты идешь от пруда… Нормально?

— Нормально, — прошептал Шура. — Слушай, а…

Но осекся. Недоговорил.

— Понятия не имею, — сказал Мужик. — Я б вообще подумал, что мне все приснилось, кабы не камень. Ты, кстати, не знаешь, как он мог у меня появиться? А? Только разумное объяснение дай, чтоб я в него поверил больше, чем в события прошлой ночи.

Стрелин еще раз посмотрел на камень, играющий в лучах солнца всеми цветами радуги, потом медленно поднял голову и уставился другу в глаза.

— Похоже, ты влип, брат. И я с тобой до кучи, — наконец, вымолвил он. — Не скажу точно, но кажется мне, что это Инкарнатор. Нет. Не кажется. Я почти уверен. А коль так, ничему больше не удивляйся…

Янтарные колонны

— Стой, где стоишь!

Тихон понял, что удрать из дворца ему не удастся. Застыл на верхней ступеньке. Ясное дело, дворцовая стража шутить не станет. Сделаешь шаг, и меж лопаток вонзиться штык. Длинный и острый. Чтоб вас!

— Ты откуда такой взялся, Аполлон Бельведерский? — голос, красивый баритон, говорил с издевкой.

Однако холоп почувствовал, что, отзываясь, лучше не шутить. На вопросы таким голосам надо отвечать четко и быстро. Вот только язык словно прирос к небу. Парень промычал что-то невразумительное.

— Что? — переспросил голос. — Повтори!

На этот раз вышло получше.

— Дяденька, я д-домой иду, — заикнувшись, промямлил Тиша.

— Разве я спросил, куда ты идешь? Вопрос звучал так: ты откуда взялся? Здесь. Отвечай! Шомполов захотел? Это я тебе быстро устрою. Ну?

И вдруг Тихону стало смешно. Представил себе всю комичность ситуации. Вот он посреди царских палат в чем мать родила. Да еще и спиной к допрашивающему его офицеру. И повернуться не смеет, и убежать боится, и этот остолоп — нет бы в лицо посмотреть — на задницу его пялится.

Холоп не сдержался. Хихикнул.

— Тебе еще и весело, собака?! — взревел баритон.

Удар, по всей видимости — сапогом, пришелся пониже спины. Нет, был он не слишком сильным, но и такого толчка хватило, чтобы придать телу бедняги инерции. И Тиша полетел. Низко, над ступеньками. А приземлился через секунду на лестничной площадке, что была ниже. Башкой же своей бестолковой врезался в стену.

И отключился.

Когда ж пришел в себя, первое, что увидел, был начищенный до блеска сапог, что возвышался перед его носом блестящей черной колонной.

— Очнулся, голубь? Что ж, уже неплохо. Пойдем-ка, дурачина безмозглая, в подвал. Буду из тебя остатки души вытрясать. Матушка Лизавета Петровна страсть как воров не любит. И самосуд по такому поводу нам разрешен. Довольно валяться, шельмец.

И в сторону:

— Серенька, Гринька, бегом ко мне. Взять лиходея!

Гринька с Серенькой, те самые стражники, что вечно потешались у ворот над всеми прохожими, ждать себя не заставили. Их Тихон опознал по голосам.

— Есть, Андреич! Лиходей — дело знатное… Будет об кого шомпола протереть.

Стражники, одетые в красные длиннополые кафтаны наподобие стрелецких, легко ухватили Тихона под мышки и поставили на ноги.

— Слышь, Андреич! — взглянув в лицо парню, крикнул усатый, тот, что постарше. — Так это ж не лиходей! Тишка, растреллин холоп!

Караульный офицер подозрительно оглядел Тихона с головы до ног. Помолчал с полминуты, а потом с издевкой вымолвил:

— Растреллин холоп, говоришь? А чегой он Римским Августом нарядился? Холоп, одежа-то твоя где?

Тихон потупился. Тяжело вздохнул. Голова после удара раскалывалась.

— Так это, Андреич…

— Павел Андреевич, паскудник! — прорычал офицер и дал Тише такую затрещину, от которой чуть башка совсем не отвалилась. — Павел Андреевич, ясно?

— Уй… — схватился холоп за ухо. — Больно ж, в самом деле… Такая оказия случилась, Пал Андреич… Раздели-обокрали меня во темени какие-то ироды да во самом царицыном саду. Прибирался я там… И куда прикажете нагишом? А? Да барин за одни портки мне нотациев цельный час выговаривать станет. Ну, я и решил одежи во дворце одолжить до утреца. Пока дома свое не возьму. Да ничто не нашел. Что делать? Решил выбраться. Кустиками пройтить… Вот ведь нелегкая… Мож, пустите подобру поздорову? Ведь в мыслях украсть ничего не было. Христом Богом клянусь! Помилуйте, господин офицер. Не сказывайте хозяину.

И посмотрел так жалобно, словно агнец Божий.

— Сергей, дай ему мундир свой. Чтоб срам прикрыл, — махнув рукой, велел Павел Андреевич. Пожалел. — Да проводи дурака до дому. Рядом тут. Знаешь?

— Так точно, Пал Андреич! — гаркнул младший стражник.

— Все. Идите. Мундир, смотри, обратно возьми. Матушка-императрица скоро будут, нечего этому тут делать…

В доме было тихо. Спали и барин, и его гость. И проклятый бирюк как ни в чем не бывало свернулся под лесенкой калачиком. Лишь шкура от вдохов чуть вздымалась. Вот, собака хитрая! Прикидывается ученым, добрым, а на деле… Да чего уж теперь-то?

Взял с сундука чистую рубаху, портки. Натянул прямо на грязное тело, вышел на крыльцо, сел на верхнюю ступеньку, прислонился к резному столбику, да тут же и заснул. Намаялся за ночь да утро так, что и головная боль не помешала.

* * *

— Тихон! Тишка, чтоб тебя черти загрызли…

Варфоломей Варфоломеевич пытался добудиться холопа, тряся его за плечо. Тот лишь отмахивался. Наконец разлепил зенки. Уставился на барина тупым взглядом.

— Давно тут сидишь? Олег Прокопыча не видал?

Холоп потряс головой. Проснулся окончательно.

— Не видал, Ахрамей Ахрамеич. Никак нет, — пробормотал он. — А что, ушли? И волк с ним?

Хотел уж выдохнуть с облегчением. Несимпатичен ему стал зверь после давешней ночи.

— Да нет, — покачал головой Растрелли. — Алишер здесь. Дрыхнет, как убитый. Как улегся давеча, когда со дворца вернулись, в той позе до сих пор. А Мартынов девался куда-то. Аж страх за него берет. Я уж час как не сплю, а его все нет и нет. Куда ж он ушел-то, окаянный? Мест-то здешних не знает. Опасаюсь, как бы не заплутал.

И действительно, в голосе барина тревожно звякнула нотка беспокойства.

Тихон же, вспомнив ночное свое приключение, начавшееся с похода за белым волком к неведомой поляне, встрепенулся.

— Как, говорите, Ахрамей Ахрамеич, волка-то звать?

— Алишер вроде… А что тебе до его имени?

— Дивное оно, — проговорил холоп. — Не наше, не русское.

— Так он, Тишенька, не русский и есть, — улыбнулся Варфоломей Варфоломеевич.

— А какой же?

— Так никакой! Волк он.

И правда. Зовут же псов Янычарами да Мухтарами, а ведь тоже не русские имена. Тьфу ты! Клички. И все-таки что-то осталось… Что? Где слыхал он имя это? Вот вопрос.

Но это можно и на потом отложить. Теперича надобно харчи на стол выставлять. Время завтрака.

Тихон поднялся на ноги, потянулся и, чуть прихрамывая — ногу отсидел, — пошел в дом. Нужно в погреб спуститься, взять холодного молока, сыра, буженины. Хлеб — ржаной каравай — лежал на столе. Должно быть, с пекарни уже приходили. Пока кемарил.

Крышка люка была как раз под лесенкой. В том самом месте, где лежал зверь. Тише стало не по себе при одной мысли, что придется его будить. Но иного выхода нет. Потюкав волка в живот босой ногой, холоп отскочил на безопасное расстояние — вдруг спросонку тяпнет? Это тебе не шавка подзаборная. Ухватит за голяшку — и нет ноги.

Но зверь как лежал, так и остался недвижим. Даже не пошевельнулся. Тихон повторил попытку. Только на этот раз пнул волка посильнее. Результат тот же. Да что ж он — издох что ли?

Холоп присел на корточки возле волка и взял его двумя пальцами за нос. Вздохнуть захочет — проснется, никуда не денется… Никакой реакции. Видать, и правда издох. Барина позвать? Эх, его ль это дело? А чье?

— Ахрамей Ахрамеич, кажись животное Олег Прокопыча окочурилось! — крикнул он в открытую дверь.

Растрелли вошел в дом и, заглянув под лесенку, опустился перед зверем на корточки. Потом вообще стал на колени, приложил руку к шее волка, нащупал артерию… Не бьется сердце. Точно? Приподнял веко. На него равнодушно глядел остекленевший глаз. Мертвый.

Варфоломей Варфоломеевич встал на ноги, схватился за подбородок. Принялся ходить по избе, бормоча себе под нос:

— Вот ведь беда-то какая… Горе нам… Ох, Господи. Издох Лишерка… А умница-то был… Да что ж это такое? Как теперь Олег Прокопычу быть? И что с нами всеми…

От этого бормотания к Тихону начала потихоньку возвращаться память.

А когда вернулась полностью, стало вдруг нестерпимо страшно…

* * *

— Халтурщик ты, Растрелли. Или вор, что гораздо хужее. И где обещанные тобою янтарные капители? Антон Иванович доложить изволил, что почти готово. Мол, к пятнице будет все в виде законченном и прекрасном.

Императрица критическим взглядом осматривала собранный к ее переезду любимый приемный кабинет.

— И где, я спрашиваю, прекрасный вид? Одни недоделки! Вот говорил мне Щербатов, что тебе, басурманину, доверять нельзя, но я его не слушала. Думала, супротив государыниной воли пойтить не посмеешь…

Обер-архитектор стоял, опустив очи долу. А что скажешь, когда матушка Лизавета Петровна во гневе? Любым словом себе навередишь. Пускай выговорится, а там уж объясняться буду.

— Признавайся, Варфоломейка, куда сорок пудов янтаря дел? Умыкнул? И Лефорт, небось, в сообщничках… Пройдохи! Что ж ты тут два месяца ваял? Панели к стенам приворачивал? Ох, и дождешься ты на свою голову! Милость моя безгранична, да не вечна. В бастион тебя? Или, мож, в яму позорную? Науки захотел? Будет тебе наука…

Слова звучали страшные, однако по голосу Варфоломей Варфоломеевич понял, что буря, бушевавшая с четверть часа, начинает потихоньку стихать. Сейчас скажет: «Что с вас взять, рожи басурманские?» Да и остынет. Тогда и объясниться можно будет.

— Эх, что с вас взять-то, рожи вы басурманские? — словно прочитав мысли, выдала царица всердцах. — Ладно, пойдем обедать, обер-архитектор. Там и доложишь обо всем по порядку.

Царская столовая была недалече — на том же этаже. Государыня в сопровождении пышной свиты своей отправилась прямиком туда. В самом хвосте плелся убитый пропажей результата своего огромного труда Растрелли… И правда, куда ж колонны-то подевались? Кто их умыкнуть с самого дворца посмел? Вот загадка еще…

Уселись за стол.

Зодчему было велено сесть подле императрицы. Но не справа, как обычно, а слева. Щи хлебали молча. Когда ж подали окорока, зелень и паштеты, Елизавета Петровна велела Растрелли оправдываться:

— Что ж, молви слово за волю свою, Варфоломей свет Варфоломеевич. Не убедишь, пеняй на себя. Достанется тебе в награду вместо злата обещанного… Ну, я еще подумаю, чем отплатить. Говори!

Растрелли, пока вкушали первое, осмыслил и ситуацию, и как себя в ней вести, потому отвечать стал сразу.

— Смилостивись, матушка государыня! Сделали мы работу. Уж ко вторнику было все готово. Да и вчера я пред твоим приездом зашел взглянуть, так ли все иль что подправить надобно? Ладно все было. Как сделали в изначальном. Вот тебе истинный крест. Как на духу.

Встал. Перекрестился трижды.

— А куда ж, господин Растрелли, ныне-то все подевалось? Лефорт докладывал, что холсты под янтарь им в твоем присутствии собственноручно ножом иполосованы и в огонь брошены. Откуда ж они снова явились? Из адова пламени?

Варфоломей Варфоломеевич действительно присутствовал на символическом костре, который, собственно, сам и организовал. Да, сжег Антон Иванович теперь ставшие ненужными реликты. Своими глазами видел. Чертовщина какая-то, право слово.

— Ох, матушка… Да разве знаю я, что сказать-то тебе…

— А ты правду говори. Истину. Пусть она горькой покажется. Знаешь ведь, худая правда приятней доброй лжи. Давай уже, не молчи. Негоже барыне холопа упрашивать. Верно, князь?

Михайло Щербатов с набитым мясом ртом пробормотал что-то невнятное, но бурная жестикуляция его не оставляла сомнений в справедливости утверждения царицы.

— Видишь, Варфоломей, он меня поддерживает. Отвечай.

А что ж ответить-то? Коль и сам в непонятках. Дознание нужно. Поголовное.

— Матушка, свидетели тому есть, что всю работу к сроку мы изготовили. Вон и Мартелли, что те самые капители по моим чертежам долотами вытачивал, соврать не даст. И бригада его. Да и Павел Андреич, начальник твоих стражников, своими глазами все видал и красоту получившуюся хвалил. А на прошлой неделе сам же князь Михаил и приезжал, кабинет смотрел. Щербатов, ну чего ты-то молчишь? Ведь все ж своими глазами видел. Нет разве?

Князь, наконец, прожевал. Сделал круглые глаза, но слова обер-архитектора, вопреки ожиданию Растрелли, подтвердил. Ох, шут гороховый! Лучше бы уж соврал. А так ведь и сердце остановиться может.

Царица задумалась. Соврать может один, но не все сразу. Сговор? Да, нет, на кой им янтарь умыкать? Попробуй целую телегу незаметно со двора вывезти! Смех же. Надо Павла Андреевича звать. У этого пса везде глаза и уши свои, может и расскажет чего любопытное. А мы послушаем да на ус себе и намотаем.

— Михайло, друг мой, — обратилась Елизавета Петровна к Щербатову, — ну-ка позови сюда Одинцова, начальника стражи. Может, он чего знает? Вряд ли, конечно. Но хуже-то никому от его слов не станет. Ну? Шевелись ты!

Князь Щербатов, которого побаивались многие, не исключая и всемогущего начальника императорской канцелярии, вскочил из-за стола, кивнул и смешно засеменил к выходу. Да, Лизавета Петровна норовом крута, кому хошь характер помнет. Бояр да дворян розгами сечет запросто. А ведь иные фамилии от Рюриковых корней. Даже батюшка ейный, сам Петр, такого обхождения с соратниками себе не позволял. Бороды брил, было дело. Но сечь перед людом на площади? Этого ни-ни…

Не прошло минуты, в сопровождении вернувшегося Щербатова в столовую, чеканя шаг, вошел Одинцов. Натурально отполированный, как его сапоги. Высокий, строгий, красивый.

— Ваше императорское величество, капитан Одинцов по вашему высочайшему велению прибыл! — доложил заслуженный ратник, дослуживающий до пенсии в чине начальника охраны дворцовой стражи. — Извольте допрашивать!

— Сядь-ка, вон, Паша, на свободное место, — ласково улыбнулась царица, — откушай с нами, чего Бог дал. Синодских шпионов тут нет, можно. А перекусишь, тогда и побалакаем.

На ближайшие четверть часа наступило затишье. Матушка велела всем лакомиться. Все и лакомились. Точнее, набивали деликатесами брюха, запивая изысканные паштеты хмельным медом. Никто не роптал, наоборот. Честь великая. Многим ли с императрицею столовничать приходилось? Да и кухня расчудесная…

Наконец Елизавета Петровна поставила на стол опустевший бокал. Все. Трапеза кончилась.

— Давай, Паша, — кивнула царица, — говори. А мы тебя послушаем. Внимательно.

— А о чем говорить-то, матушка Лизавета Петровна? — искренне изумился офицер. — Службу несем, происшествий нет.

Искорка гнева вылетела из царицыных глаз в сторону Щербатова.

— Что, Михаил, не сказал служивому о пропаже?

— Так я ведь думал, вы сами… — негромко произнес князь и осекся.

— Сами! Что ж я по-твоему, попка заморская, трещать об одном и том же по сту раз? — не на шутку разгневалась царица, но после повернулась к Павлу Андреевичу и произнесла с горечью: — Беда у нас, Пал Андреич. Янтарные капителии из моего кабинета вынесли, да холстами размалеванными обтянули. Как раньше — в Зимнем — было. Вчера еще, Варфоломей молвит, все на месте видал. А нынче нету. Как прикажешь такие фокусы понимать? Видал, кто вынес?

Одинцов, даром что старый военный из разведчиков, глазом обладал острым. И начал сразу, без обиняков.

— Ты, матушка, стражу не вини. Мои орлы службу знают, токмо и нам чародейство не по зубам. Этого диавола голыми руками не возьмешь, а вот сообщник его — жижа, Растреллиев холоп Тишка. Яво и пытать следовает.

— Что ты несешь, какого диавола?

— Да, Мартынов твой, что Иродом кличут. Он все наделал. И камень весь, должно быть, выволок. Яво разве увидишь, как дела свои творит?

Императрица исподлобья глянула на Растрелли, тот сидел ни жив, ни мертв.

— Ну-ка, рассказывай, отколь здесь Мартынов, кто его звал? Ты, обер-архитектор?

— Я, матушка, — вздохнул Варфоломей Варфоломеевич. — Но не крал он камня, вот тебе истинный крест, не крал!

— Здесь был?

— Был, как не быть! Мы давеча вместе заходили… Да только без Тишки, холопа моего и помощничка. Я, стало быть, работу свою показывал. Уж больно старик поглядеть хотел кабинет в новом дворце. В Зимнем-то, отмечал намедни, не место ему было. А здесь ничего, понравилось.

— Как же ты, Варфоломей, Мартынова не испугался? — будто бы укоризненно покачала головой императрица. — Мои бояре говорят, что колдун он, порчу наводит. — Елизавета Петровна улыбнулась, но лишь глазами, незаметно. — Что ты, в приятели к нему набился, к волку старому?

При упоминании о волке, Растрелли слегка передернуло. Но обошлось, никто, похоже, не заметил.

— От чего же, к волку. Человек он, Олег-то Прокопыч. Человек грамотный и знающий многое. Да и с руками. Чего только не может мастерить… Посоветоваться позвал…

О Тишиной болезни следовало помалкивать. Не поймет царица. Решит, из ума мастер выжил — так о холопах заботится. Да и о волке, коль не спросят… Мол, скучно старику в одиночестве, вот и живет со зверем грозным замест собаки. Блажь, пусть и небезопасная.

— Эка ты! За чернокнижника вступился… Все ходил тише воды, ниже травы, а тут, смотри, раскудахтался. Ладно, Варфоломей. Мартынов и впрямь нам полезный. Нечего на него поклепы шептать. Он, коль захочет, в месяц такой янтарный кабинет сработает, еще и без помощничков. И янтарь сам найдет. Этот да… Все делать может. Не станет он красть. А вот холоп твой… Сие предположение надо обмозговать потщательнее.

Неожиданно в диалог встрял Одинцов, о котором уж и думать все забыли:

— Ваше величество! Матушка наша Лизавета Петровна! Так я ж этого холопа сегодни утром как раз тута возле кабинета и споймал. Голого. Сказал, что лиходеи ночью в парке ограбили, вот он в окошко и влез. Мол, не нагишом же к барину возвертаться? Эх, дал маху! Поверил, дурак старый… Отпустил. Ищи теперь ветра в поле.

Капитан, похоже, и впрямь сильно закручинился. До выслуги год, а он… Будет теперь пенсион, как же! Накося выкуси…

* * *

Тиша рыл за домом могилу. Для волка. Жаль зверюгу. Пожалуй, зря на него грешил — в доме был. А вел за собою призрак… в бирючьем облике. Вон, труп так закоченел, что помер никак не менее полусуток. Уж даже и лап не согнуть.

Ахрамей Ахрамеич пошел во дворец работу царице сдавать. Рядом никого. Одни только печальные мысли и кружат в голове. Не мог Тихон никак разобраться — приснилось ли ему ночное событие, или все случилось на самом деле? А коль привиделось, то как он в Янтарном кабинете да еще и нагим очутился? Как сквозь стражу прошел? Разве минуешь их кордоны?

А если правда, где та пещера? Ведь цельный час утром по роще взад-вперед мотался, даже полянки той не нашел, не то, что норы.

Мартынов появится, надо б его попытать. Он, барин сказывал, мужик зело вумный, всему объясненьице найдет. Вот куда только этот тип подевался? Уж два часа, должно быть, прошло, как хозяин в палаты царские отправился, а от этого ни слуху, ни духу. Тоже к царице подался? Та, люди сказывают, его страсть как любит. Первейшим помощником своим величает и за стол — стоит тому явиться — напротив самой себя садит. Никому более таких почестей нет.

Яма вглубь ушла уж на два аршина. Хорош? Пожалуй, хорош. Нехай, не раба Божьего хоронить, а только зверя животного. Сойдет и так. Во что б его завернуть-то? Так просто во сыру землю кидать жалко — больно шкура красивая, попортится быстро…

— Эй, Тиша, — позвал холопа знакомый голос. К нему направлялся утрешний провожатый, Сергей. — Пойдем-ка. Матушка Лизавета Петровна тебя видеть желают.

— Государыня? Меня? Не велика ли холопу честь?

Тихон мог ожидать чего угодно, но не приглашения в гости к самой императрице. Холоп тупо уставился на стражника.

— Ну? Чего встал, как столб на ярмарке? Идем. Ждать тебя цельный час никто не станет, повяжу веревку на шею, да наподобие собачонки и поволоку.

Сережа засмеялся. От души — громко, заливисто.

Однако Тише было невесело.

— Твою… — вздохнул он. — Пошли, коль не шутишь. Зачем, не знаешь?

— А зачем царица холопов зовет? Токмо на кол и сажать. Для потехи, — ответил стражник, и еще один громовой раскат хохота разорвал парковую тишину.

— Скоморох ты!

— Да ладно тебе, — вытирая выступившие слезы, ответил Сергей, — Не серчай, друже. Кто ж мне скажет, почто ты матушке понадобился? Чином я не вырос. Пойдем, вернешься — докопаешь канавку свою. До заката еще далече.

* * *

Похоронить волка Тихону не удалось. Пришли ко дворцу. А там… Велел давешний суровец Павел Андреевич заковать холопа в кандалы и бросить в подвал. Допросы, мол, потом вести будем.

Тихон вздрогнул от лязга захлопнувшейся за ним двери. Сел на сырой каменный пол. И заплакал.

* * *

Варфломей Варфоломеевич возвращался в Петербург. Так повелела императрица.

На душе было скверно. Чего ж хорошего? Тишу в темницу упекли, Олег Прокопыч исчез, Лишерка дух испустил…

Волк… Вот горе-то! И когда зло вокруг творится — плохо, и без него — ох, беда — не жизнь. Может и правда, что худшее из зол — голый факт. Потому что неоспоримый. Истина… Да, пожалуй. Истина — худшее из зол. Коль ее до конца познаешь, в самой жизни смысла не останется. После — только смерть. Морт.

Морта…

[Белый город]

На южной окраине Ахетатона возвышалось высокое — в четыре человеческих роста — круглое сооружение из грубых каменных блоков. Было оно без крыши, зато с двенадцатью широкими арками, закрытыми кованными решетчатыми воротами. Внутри, за стенами этого удивительного строения расположилась открытая круглая арена, замощенная настолько плотно пригнанными друг к дружке отшлифованными гранитными плитами, что в щели между ними не представлялось возможным воткнуть хотя бы и человеческий волос.

Сей амфитеатр вызывал изумление всякого, кто его видел. И никто не мог понять, для каких целей он построен. Ходили, правда, слухи, что небывалое сооружение — громадный алтарь, возведенный для жертвоприношений Солнечноликому Атону. Это предположение толкователи слухов подтверждали, указывая на диски десятирукого божества, киноварью выписанные на стенах между каждыми воротами, а также ежедневным появлением в центре поля Верховного Жреца Ии Ато, который еще затемно становился здесь на колени и находился в такой позе до самого восхода солнечного диска.

Шла к исходу двенадцатая луна. Новая столица была отстроена и ждала торжественного появления фараона со всей его огромной свитой. Уже завтрашним утром процессия должна войти в главные ворота Ахетатона и тем открыть новый город. Великий город. Сведения о событиях, что произойдут на следующий день, будут вырезаны искусными мастерами в камне и станут памятью на долгие века.

Сценарий грандиозного действа включал в себя не только торжественный въезд Эхнатона в новую столицу, не только грандиозный пир, ради которого на бойню было отправлено десять тысяч быков, а из-за моря доставлено столько же бочек настоящего виноградного вина. И не только официальным провозглашением в обновленном Египте культа Атона, воплощенного на Земле в Правителя Страны Солнца… Завтра должна состояться свадьба фараона с красивейшей и умнейшей из женщин — дочерью Луны, блистательной Нефертити.

Завтра же все жители Египта познают Истину, как познал ее сам Эхнатон…

* * *

В ту памятную ночь — восемь лун назад — Ии Ато, следуя за красным шакалом Моор Таа дошел до крошечного, затерянного в песках оазиса, коего не было нанесено ни на одну карту, пусть находился он совсем рядом — в часе с небольшим пешего хода от грандиозной стройки.

Оазис не походил ни на один из себе равных. Не росли здесь финиковые или кокосовые пальмы, не журчали ручьи, не пели птицы. Природа зеленого островка, лежащего в самом сердце пустыни, напоминала Ато край, в который он впервые явился на землю — благословенную Сирию. Это изумляло, но посреди египетской пустыни действительно цвели дивные оливковые деревья, шелест листьев которых и запах цветов слышались так далеко, что дикие пески, казалось, боялись нарушить дивное явление своими неистовыми ветрами и не решались наступать на чудо. Обходили его сторонами, окружали, текли обходными путями.

Моор Таа ступил с выжженной солнечными лучами тверди на мягкий травяной ковер, и через каких-то пару секунд фигура шакала от взора жреца полностью скрылась за густой листвой старых олив. Ато, остановившийся было в нерешительности, не без усилия поборол в себе сомнения и двинулся следом за зверем. Минут через десять они вышли на круглую поляну, посреди которой возлежал на пригорке огромный огнегривый лев.

Ал Ишера? Он. Его невозможно не узнать.

Ловушка?

Ох, и глупец же ты, Ато…

* * *

Восточный горизонт окрасился в пурпур, и, как показалось многим и многим людям, пришедшим со всей страны встречать фараона к стенам новой столицы, небо разорвал чудовищный гром. Нет, то была не гроза. Это ударили тысячи медных гонгов, возвестивших о подходе процессии, авангард коей должен показаться на священной земле вместе с первым лучом восходящего Солнца.

Ато немало потрудился, вымеривая и высчитывая нужное расстояние и темп, необходимый царской колонне для его преодоления — громоздкой и неповоротливой, пусть ранее невиданной.

Да. Все шло по плану. Буквально через минуту, преодолев последний бархан, покажется огромная, размером с хижину, оловянная голова белого орла. На самом верху, на троне, установленном меж глаз гигантской птицы, восседает Слнечноликий Эхнатон. Должен восседать…

Белый пустынный орел — «посланник Солнца» отливался и ковался по приготовленным жрецом чертежам целый год начиная с дня, последовавшего за коронацией. И это поистине чудо, что монстр наконец-то готов. Размах его крыл — двести шагов, высота — две старые пальмы, поставленные друг на дружку. Один только коготь исполина весит, как бык двухлетка. И как только такую махину удалось поставить на скользкие пальмовые полозья? А главное, как ее сдвинули с места? Ии Ато и сам до сих пор не мог поверить в успех безумной своей затеи. Даже теперь, когда она получила воплощение.

Оловянного орла на канатах, свитых из сыромятных кожаных полос, тянули тысячи крепких телом невольников из Абиссинии, захваченных в плен во время последнего похода, а потому, еще не растерявших силы в каменоломнях и на рисовых полях. Наоборот, каждого из них кормили так, что рациону раба мог позавидовать и воин. В кожу каждого черного тягальщика дважды в неделю втирались драгоценные благовонные масла, один крохотный флакончик которых стоил чуть не половины состояния зажиточного крестьянина.

Да, празднество в новой столице должно стать завораживающим зрелищем. И оно станет таковым, без всякого сомнения. Народ Египта должен знать, что ими наконец-то пришел править тот, которого они столько лет ждали! Тот, который прославит их страну и восславит Солнце, дарующее жизнь…

Гонги, отсчитав десять гулких громоподобных ударов, стихли. Им на смену пришли медные горны, надрывный стон которых возвестил о скором появлении правителя.

И вот стихло эхо последнего медного гласа. В ту же секунду толпа собравшихся ахнула, разглядев подымающийся над барханом огромный клюв, а затем и всю голову гигантской птицы. Всеобщий вздох повис над пустыней, и тишина, нарушаемая лишь скрипом канатов и легким шелестом скользких полозьев вдребезги разбила хрупкие ожидания скептиков, во все времена считающих, что никакое государство на великие деяния не способно.

Нет, эффект не превзошел ожиданий. Он оказался как раз таким, каким виделся в грезах. Ии Ато в душе радовался осуществленной постановке, без преувеличения — гениальной, — как радуется ребенок, щедро одаренный неожиданно появившимися гостями. Жрец не мог прилюдно даже улыбнуться — не позволял статус. Но как же хотелось быть сейчас в толпе, таким же счастливым, как все вокруг! Не скрывать гордости… Увы, и инклюзорам человеческое не чуждо.

Только-только выползло из-за горизонта солнце, а процессия уже двигалась по главной улице новой столицы. За Эхнатоном, недвижимо и величественно восседающем на золотом троне, установленном на голове орла, следовала колонна страусов, оседланных нагими мальчиками, вокруг которых в головокружительном танце порхали юные девы в прозрачных шелках и бирюзовых ошейниках. Далее гулко вышагивала сотня снежно-белых слонов, выбеленных ради великого праздника самой тонкой известью. На шеях исполинов, держась за огромные уши, разместились погонщики, выряженные в переливающиеся халаты, сотканные умелыми шумерскими мастерицами из перьев павлинов и фазанов. Замыкали процессию три тысячи воинов в расшитых золотом и развевающихся под легким утренним ветром плащах. В руках они держали притороченные жгутами к длинным копьям масляные факелы, источающие густой аромат ладана. Плотные толпы зевак колыхались и разливались вокруг и за торжественной процессией. Все радовались, восторженно кричали, воздевали руки к Солнцу и его воплощению — Великому Богу Эхнатону.

Люди верили безоговорочно — то явился сам Создатель. Явился к ним!

Тем временем торжественная процессия направлялась к противоположной окраине столицы, к тому удивительному сооружению, о котором уже упоминалось. Все бронзовые решетки его были растворены.

Достигнув стены, орел остановился. Замер. Голова его теперь нависала над ареной, а все чернокожие тягальщики, пройдя ворота, бросили канаты. Они оказались внутри амфитеатра. Стояли теперь и ждали… Чего? Команды?

Но так и не дождались. Произошло неожиданное. Ажурные, но невероятно-прочные ворота с лязгом захлопнулись, оставив толпы зевак снаружи. На арене продолжали переминаться с ноги на ногу лишь абиссинцы. Египтяне же, не успевшие проникнуть внутрь, начали было недовольно роптать, но голова оловянной птицы с троном Эхнатона чудесным образом медленно повернулась к подданным. Все смолкли. Фараон поднял левую руку, сжимающую жезл, призывая народ к вниманию. Ослушаться бога не посмел никто. Над городом повисла тишина. Отчего-то совсем не звенящая. Гнетущая.

— О, Великий Атон! Эту жертву я и мой народ приносим тебе! — пронзительный голос Эхнатона разлился над Ахетатоном. — Глядите все! Сейчас пойдут слоны!

Ворота в амфитеатр буквально на минуту распахнулись, и воины обжигая белых гигантов, с которых уже тому времени спустились на земь погонщики, чадящими факелами, загнали животных внутрь. На обширную арену, где начали жаться друг к дружке перепуганные страшным ожиданием чего-то плохого невольники. И вдруг… Через стену полетели стрелы. Не в рабов, в животных. Стрелы с наконечниками, обмотанными просмоленной пенькой. Подожженные…

Правду говорят — не ждите милости чужих богов…

Ии Ато, будучи не в силах наблюдать кошмарное зрелище, закрыл глаза. Отвернуться Великий Жрец не мог. Статус. Проклятый статус!

На арене творилось страшное.

Людей топтали взбесившиеся от испуга исполины. А зрители? О, зрители были в восторге. Терпкий запах крови разбудил в их душах первобытную жестокость. Из адского круга слышался хруст костей и чавканье раздавленных грудных клеток под редкие стоны бедных слонов, мечущихся от стены к стене в поисках выхода, которого нет. И сперва громкие, но, чем дальше, тем более тихие вскрики боли. Мольбы о пощаде…

Не прошло получаса, все было кончено. Оставшиеся в живых, не сумевшие умереть от разрыва больших, но хрупких сердец, животные, были казнены на той же арене проникшими внутрь воинами. Их острыми длинными копьями. Чудом выживших, но израненных невольников добивали кинжалами…

Ужасную жертву приняло Солнце от своего земного близнеца — тысячи человеческих душ и сотня душ невольно провинившихся животных.

Народ нового Египта познал Истину. Истина — Вершитель справедливости на Земле. Всевышний. Распорядитель судеб.

Свершилась великая инкарнация. Эхнатон был счастлив.

Явившийся Инкарнатор — подменивший собой сапфир в тиаре фараона — остался доволен.

* * *

Но нет. Тут что-то иное…

— Мы к тебе, Ал Ишера. Не ждал нас?

Моор Таа поклонился льву и опустился на траву перед пригорком. Лег на живот.

— Я вас не ждал. Я вас звал, — беззлобно прорычал Ал Ишера.

Жрецу на мгновение показалось, что тот действительно вышел встречать гостей. Гостей, пришедших к нему отнюдь не с миром. Очи Ии Ато, обращенные к Моор Таа выразили немой вопрос. Удивительно, но похожее недоумение читалось и в глазах красного шакала, повернувшего к инклюзору голову.

— Ты должен знать, Моор Таа, что тебе скоро придется сослужить Инкарнатору службу. А ты, инклюзор, если хочешь, можешь идти. Возвращай в свою Обитель. Слишком долго ты жил среди людей и уже не в состоянии внять зову Истины… Не то что принять ее.

— Не о той ли Истине, о, Ал Ишера, что владеет Инкарнатор? — негромко произнес Ии Ато.

— О ней, — кивнул лев. — Другой нет. Ты глупец, инклюзор, если полагаешь, что Творец — не самозванец, только и объявивший себя всевышним и всесильным. И пусть он возомнил себя богом, как богом мнит себя человеческий ребенок, построивший замок из песка. Пусть! Непреложная истина вовсе не в нем. Не в творениях и деяниях. Она в непостижимом. В вечности. В Инкарнаторе, коий и есть сама изнасальная вечность. Первооснова, из которой являются все и вся. Вселяющий души.

— О чем ты говоришь, безумец? — от подобных слов Ато осмелел. — Быть не может, чтоб какой-то Камень стал основой Мира. Пусть он живой, древний и природа его неведома! Суть в чем?

— С чего ж ты взял, что он камень? — спросил лев, наклонив голову на бок.

— Ну, как же? А что он? — жрец, похоже, растерялся.

— Совсем не важно, в каком облике явилась тебе суть. Запомни это. И можешь передать мои слова своему Создателю, когда явишься к нему на поклон.

К выслушиванию подобных сентенций жрец был не готов. Он пришел сражаться. Его привел сюда Моор Таа. Что это — наваждение? Или действительно великая мудрость? Нет… Творец не может быть игрушкой в руках некой неведомой силы. Инкарнатор — не созидатель. Он игрок. Всего лишь потешник, пусть и злой. А в жизни нет смысла без развития! При чем тут Камень? Только Творец! И слова Ал Ишеры — пустой звук. Эхо больной фантазии.

И, тем не менее, Ал Ишера здесь и сейчас казался гораздо сильнее, чем он ожидал. Не только телом. Духом. Верой. Да, это достойный соперник. Но кому достойный? Инклюзору?

Нет. Да. Не важно.

Вспомни напутствие Творца. Шанс есть. Шанс есть всегда…

Глаза Моор Таа, взгляд которых был направлен на руки Ато, как бы подсказывали о чем-то. О чем же? Ну, конечно! Камень забвения. И он в руках! Пока разум не тронут жестокой игрой Инкартнатора, надо действовать. Обитель подождет. Смерть? Смерть тоже!

Ии Ато резким движением сорвал тряпицу с кристалла и бросил его к Ал Ишериным лапам.

Тот посмотрел вниз. Усмехнулся.

— Чего ты этим добьешься, наивный? Того, что превратишь мое нынешнее воплощение в рептилию и заточишь ее в камень? А дальше… Как ты поступишь потом?

Но Ато не слушал. Он заткнул уши и выкрикивал небу заветы Творца, коим наставник учил инклюзора в Обители. Напряжение росло с каждым мигом. Даже сам воздух, сгустившись, вспыхнул. Моор Таа вскочил на лапы и попятился, а жрец все заклинал, заклинал, заклинал, пока не рухнул наземь, лишившись сознания…

Но дело было сделано. Камень, до того чистый, прозрачный, будто напился кровью, переварил ее в себе — заиграл тошнотворными бликами. Стал темно-желтым. Или, скорее, светло-коричневым. А в самой глубокой расщелине его застыл заточенный инклюз. Невиданный и страшный. Отвратительная белая змея с красным кольцом вокруг шеи. Мразь. Чужое зло. Неведомое. Бессмысленное. Беспощадное. Зло ради зла…

* * *

По улицам белого города шествовал праздник. Состязались в умениях искусные воины, неслись по мостовым золоченые колесницы, в безумных танцах кружились красавицы-танцовщицы, тысячи музыкантов колоннами расходились от кровавой арены, играя торжественные гимны Эхнатону и Солнцу… Солнцу, что застыло в зените. Солнцу, что сегодня грело, но не обжигало. Оно приняло жертву! Оно было счастливо и сыто.

Каменные столы, установленные на площади перед дворцом ломились от деликатесов. Вино текло реками. Добропорядочные граждане отчаянно обжирались и напивались, становясь дикарями.

Ахетатон, еще несколько часов назад сверкавший ослепительной белизной и роскошью резного и полированного камня, на глазах превращался в выгребную яму…

Кто? Кто ее вычистит?

Солнце, пожиравшее свою жертву ласковыми сперва лучами, к вечеру изрыгнуло на город мерзкое зловоние и призвало на пир новых гостей. Сонмища паразитов-насекомых, гул от крыльев и челюстей которых можно было услышать из-за дальних барханов. И с берегов Нила.

Атон ликовал. В его честь был построен самый красивый город Земли. Неслыханно и невиданно — возведен за год… Но превращен в самое отвратительное на планете место всего за несколько часов. И это величайшие из достижений.

А люди?

Люди боятся новых богов…

* * *

Через какое время Ато очнулся, он не знал. Но когда это произошло, жрец собрался с силами, уселся и огляделся. Оазиса не было и в помине. Песок. Что это? Пустыня? Вершина бархана? Похоже на то. Луна в черном небе. Яркие звезды. Ноги закоченели так, что ломит старые кости. И, кажется, ему уже никогда не подняться. Ну и пусть. Главное сделано. Зло заточено. В инклюз…

Рядом лежал Моор Таа. Голова на боку. Спит? Но что это зажато в его лапах? Камень?

Да. То был он. Инкарнатор. Сверкал всеми своими гранями в белом лунном свете. О, Творец наш…Что? Что творится в его чудовищном разуме? Какую игру он затеет на этот раз? Чего он пожелает?

— Инкарнатора следует тотчас доставить в Обитель, — голос Моор Таа оборвал нить размышлений жреца. — Пора вставать, скоро рассвет. Тебе надо успеть все свершить до первого луча. Опоздаешь, Солнце тебя не пустит. Оно не хочет, чтобы Инкарнатор покинул Землю, как не хочет этого и сам Камень.

Но было поздно. Слишком поздно. В мгновение ока — красный шакал не успел закончить говорить — небо на востоке окрасилось в пурпур, и спустя миг первый луч Солнца коснулся песков. А второй его. Камня.

— Жаль, — проговорил Моор Таа. — Тебе оставалось совсем чуть-чуть. Но, видать, такова воля Солнца. Прости, я должен уйти. Я помог тебе найти Инкарнатора, и это много. Не надо благодарности. Дальше все будет зависеть только от тебя. Прощай…

На месте, где только что лежал Моор Таа, играли друг с дружкой солнечные блики, отраженные от граней Камня.

Инклюзор взял в руку Инкарнатора, потом, превозмогая дикую слабость, тяжело поднялся на ноги. Еще раз взглянул на Камень.

О, Творец! Как он прекрасен. В каждой грани — отражение целого мира, целой вселенной. Да разве ж место такому чуду на затерянной планете? Среди этих… Странно, что ему здесь нравится. И воистину удивительно, что он хочет здесь остаться любой ценой. Или что-то мне неведомо? Что знаешь ты такого, о, Инкарнатор, что неизвестно ни мне, ни Творцу?

Но Камень молчал, лишь возникший в глубине его недр красный лучик мигнул недобрым огоньком. И затух…

Инклюзор, взяв Камень в руки днем, при свете Солнца, перестал ощущать связь с Творцом. Он превратился в обычного человека.

Что ж, человек так человек. Но разве это плохо?

* * *

Божественно прекрасная луноликая Нефертити сидела на мягкой скамье по правую руку от Эхнатона. Невеста стала женой, когда великий фараон прикоснулся своим указательным пальцем к ее губам. Это движение видели все.

А с неба над городом скрылось Солнце. Скрывшая его живая туча — бесчисленный сонм обожравшихся и опьяневших насекомых — заслонила своим черным телом того, в честь которого был и возведен белый город. Жестокого Атона.

Дышать становилось все труднее. Казалось, что проклятые паразиты выпили вместе с кровью жертв весь чистый воздух, оставив одни миазмы. От вина, нестерпимой жары и ужасного зловония люди начали терять сознание и валиться на каменные мостовые. Кто в обморок, иные замертво. Третьи, те, что были покрепче и еще держались на ногах, в ужасе бежали к городским воротам, желая побыстрее покинуть праздник, обернувшийся кошмаром. Воцарилась паника…

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы спустя четверть часа не пошел спасительный ливень, который разогнал мух, победил жару и смыл с мостовых нечистоты, унеся их в пустыню…

* * *

Желания имелись. И некоторые из них хотелось исполнить немедленно. Но Инкарнатор не отзывался, став вновь равнодушным к молитвам того, кто знал лишь некоторые из его тайн.

Ии Ато не злился. Понимал это лучше многих других, кто когда-либо держал в руках замечательный Камень. Что ж, ответ на главный вопрос — что с ним делать — родился сам собою. Отдать Инкарнатора фараону. Нет, не отдать, а преподнести в дар, как будто смарагд прислан самим Атоном в признательность за твердость веры. И за подаренный Солнцу Египет.

Эхна умен, но и лесть тонка. Примет. Кто лучше верного друга и старого учителя знает душу мальчика?

И Эхнатон его принял. Как данность.

Что ж, теперь оставалось только ждать.

Фараон хочет изменить многое. А исполнение своих желаний, их воплощение, он никогда не свяжет с Камнем. Пусть благодарит своих никчемных богов! Пусть!

Оно даже к лучшему…

* * *

Так случилось, что за первый же день своего существования в качестве столицы Ахетатон утонул четырежды. Сперва в крови, потом в изобилии, еще позже в нечистотах и, наконец, в бурных потоках ливневых вод.

Понятно, что на следующий же день, город был полностью приведен в порядок — вычищен, выбелен и заново отполирован до блеска. Столица приняла первозданный вид.

Но людей не обманешь. Государство, зародившееся в такой день, каким стал прошедший, обречено. И не помогут ему никакие боги, будь то новый верховный — Атон или сам Ра.

Все предначертано.

Новый покровитель теперь был обречен пусть на молчаливую, но всеобщую нелюбвь. Хуже — на тихую ненависть к себе.

Какие нужны бедствия — буйство стихий, мор, жестокие войны — чтобы разрушить людскую веру? Нет ответа. И по сей день нет. Но беззубые морщинистые мудрецы говорят негромко — отними у людей любовь, и вера их разобьется. Разлетится на мелкие осколки. Нет, останется что-то. Что? Суеверия.

Об этом знал и Инкарнатор.

И он вновь ликовал.

Но тихо и незаметно. Внутри себя…

Полжизни за обед

— Во что мы влипли? — спросил Мужик.

Он пока не мог до конца понять, почему изменилось настроение у Стрелина.

— Во что, пока точно не знаю. Но то, что ничего хорошего не жди, однозначно, — вздохнул Шура. — Ты слышал об Изумрудной Скрижали?

— Немного, — кивнул Петер. — Читал когда-то. Да и Анжелика не так давно о ней говорила… Ты хочешь сказать, что это она и есть? Материальное воплощение выкладок Трисмегиста?

— Какого еще Трисмегиста? — удивился Стрелин. — Ты прочти, что на камене написано.

— Полагаешь, я полиглот? — усмехнулся Мужик. — По-русски говорю да итальянский знаю. Далеко не в совершенстве, кстати. А тут… Тут же каракули какие-то! То ли вязь, то ли санскрит. Сам читай. На!

Петер протянул изумруд другу. Тот взял камень осторожно, словно боясь порезаться. Или обжечься.

— Итальянский, говоришь, знаешь, — вздохнул Стрелин. — In Scena Veritas — это на санскрите? Как думаешь?

— Латынь? — вскинул брови Мужик. — Истина в игре? Дай-ка сюда.

Шура вернул камень другу.

— Шутишь? — удивлено спросил он. — Тут… вообще на русском. Вся наша жизнь — игра. Но… как?

— А так, — ответил Стрелин. — Он над нами издевается. Натурально. И не очень-то искусно, кстати. Честно? Я ожидал большего.

— Сплюнь, — негромко произнес Петер. — Накаркаешь…

Как бы то ни было, в их руках сейчас находилось такое сокровище, в поисках которого на протяжении долгих веков сходили с ума мудрейшие. Но практически никто его даже одним глазком не увидел. А тут… Изумрудная Скрижаль, как сказал кто-то из древних философов, есть основа основ всех знаний. Корень сущего. Разберешься в ее природе, и не останется ничего невозможного. Но невероятно трудно это. Потому что Скрижаль еще и страж. Пудовый замок на гранитных вратах, за которыми скрыта суть бытия. Неведомая истина.

Давно Инкарнатору не было так легко, как в компании этих придурковатых авантюристов. Остальные — о, сколько их было! — сразу начинали чего-то просить. А эти даже не думали ни о чем подобном. Боялись? Да нет. Скорее, проявляли разумную осторожность. Но никаких меркантильных интересов в их душах не таилось. Камень видел насквозь. Хотя…

— Слушай, Саш, ты не проголодался? — спросил Петер. — Может, попросим у него чего-нибудь перекусить? Он же всесильный. Нет? Как думаешь, сделает?

— Да, ну тебя, — весело отмахнулся Стрелин. — Станет он размениваться на мелочи. Уж просить, так по-крупному. Вот тебе чего, к примеру, хотелось бы? Есть заветные желания?

Мужик ответить не успел, потому что в этот самый момент тут же, на скале, прямо возле них материализовался большой зонт. Под ним столик. Сервированный и накрытый на двоих. Молодое вино, горячий хлеб, холодные закуски. Стрелин вздрогнул.

— Все чудесатее и чудесатее, как говорила Алиса, — пробормотал он. — Он что, в натуре?

— Похоже, — ответил Петер.

Мужик встал с земли, подошел к столу, взял кусок хлеба и намазал его паштетом. Откусил. Вскинул брови.

— Ммм… Попробуй! Обалденная штука, — произнес Петер, дожевав. — Нет, серьезно. Понятия не имею, из чего это сделано, но вкус…

— А ты расстройства желудка не боишься? — усмехнулся Шура. — Грязными руками. Впрочем, тут же нормальная экология? Химзаводов вокруг не видел?

— Не-а, — помотал головой Петер. — Присоединяйся, а то один все слопаю.

— Еще закажем, — весело ответил Стрелин, усаживаясь за стол.

Закуски и салаты оказались действительно очень вкусными. А вино почти не хмельным, да еще и охлажденным. То, что надо в жару.

Может, не так все и плохо? Обойдется? И Инкарнатор вовсе не зло, а этакая волшебная палочка? Или он затеял свою игру? Сейчас же элементарно усыпляет бдительность? А, плевать! Нет, ну нельзя же всего бояться!

Друзья сидели за столиком под зонтом. Ели, пили. С наслаждением. Сначала еще переглядывались, но потом полностью отдались удовольствию. Шура рассказывал какие-то анекдоты, потом сам же над ними смеялся. Петер не особо слушал, но улыбался. Делал вид, что интересно. Сам же рассуждал о другом…

Инкарнатор… Интересно, почему его так называют? С Изумрудной Скрижалью все более-менее ясно, но… Мужик, помнится, когда-то давно увлекся «занимателным религиоведением». И о реинкарнации читал, понятное дело. Мол, когда тело человека умирает, его душа остается на земле. Переселяется в другого. И не обязательно в человека же. Может и в таракана, и даже в мухомор. Во что или в кого — зависит от многих факторов. Поступки, мысли, умение терпеть, еще что-то. Главное, жизнь вечна. Потому что души бессмертны. Да… Индусы — хитрецы. Придумали религию, в которой и смерть — не смерть. Переезд в другую гостиницу. Упрощенно, конечно. Молодцы, слов нет.

Но то реинкарнация. А без «ре» что? Просто одушевление? Откуда эта еда взялась? Стол? Зонтик? Пардон, но если Инкарнатор перевоплотил пару-тройку камней в иные предметы, значит ли это, что он их воодушевил? Есть душа у греческого салата? А у паштета из крабов? Ерунда какая-то…

— Ты чего какой хмурый? — спросил Шура. — О чем мысли?

Он, наконец, заметил, что его не слушают.

— Да так, — отозвался Мужик. — Всякая дурнина в голову лезут.

— Например?

— Не заморачивайся. Ерунда.

Камень лежал на столе, озорно поблескивая. И, Шура мог бы поклясться, над ним висела маленькая радуга.

— Нда… Каждый охотник желает… — задумчиво произнес он.

— Что? — спросил Петер. — Какой еще охотник?

— Да это я так. Про радугу, — ответил Стрелин. — Не знаешь что ли?

— Радугу вижу, — кивнул Мужик. — Охотник-то при чем? Объясни.

— Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, — улыбнувшись, ответил Шура. — Буква в начале каждого слова является начальной буквой спектра. К — красный, о — оранжевый, ж — желтый. И так далее. Присказка про охотника — обычная запоминалка. В школе на физике училка рассказала. У вас физики не было?

— Была, — ответил Петер. — Просто ты, Саша, все время забываешь, что я не русский. У нас свои поговорки. Но про охотника я понял. Спасибо.

— Пользуйся, — отмахнулся Стрелин. — Ладно, дружище. Поели, спасибо нашему кормильцу. Что делать будем?

— А давай… Давай с ним еще поговорим, — предложил Мужик, скосив глаза на изумруд. — Или попросим что-нибудь. Интересно ж. А?

— Интересно, — согласился Шура. — Но… стоит ли? Помнишь, брат, бесплатный сыр только в мышеловке? Я б просить больше ничего не стал. А ну плату потребует? Душу твою захочет…

Стрелин сделал страшные глаза, но через секунду уже хохотал. Заметил, как напрягся Петер.

— Ты чего обделался? — весело спросил он, отсмеявшись. — Специально тебя подначиваю. Спрашивай, чего ты хотел?

— От тебя? — не понял Мужик.

— Я-то тут при чем, скажи, пожалуйста? Его спрашивай!

Шура взял со стола камень и вложил его Петеру в руку.

— Ну? Смелее!

— Скажи нам, уважаемый Инкарнатор, отчего у тебя такое имя? — выдержав паузу, проговорил Петер.

Камень молчал. В смысле, на «говорящей» грани его не появилось ни слова. Шура нервно побарабанил пальцами по столешнице, потом мельком взглянул на часы. Что? Две минуты первого?

Он точно помнил — когда Мужик закончил рассказ о своем ночном приключении и достал изумруд из кармана, часы показывали ровно полдень. Нет… Такого быть не может, что с тех пор прошло лишь две минуты. А обед? А разговоры? Или… уже за полночь? Но Солнце-то в зените! Вон, даже через зонт его видно!

— Петер, глянь-ка, сколько на твоих золотых? — спросил Стрелин. — Мои, похоже, встали.

Мужик посмотрел на часы и произнес:

— Начало первого. А что?

— Точнее можешь сказать? — потребовал Шура.

— Двенадцать — ноль три, — пожав плечами, ответил Петер.

— Нормально, — невесело усмехнувшись, проговорил Стрелин. — Кажется, наш Инкарнатор уже вовсю играет.

Мужик вздрогнул. Но не от слов друга. Ему показалось, что дернулся камень в руке. Или реально дернулся? Уставился на него в недоумении.

«Я не ваш Инкарнатор», — засветились тонкие буквы на грани.

— А чей? — машинально спросил Петер.

«Ничей, — просто ответил чудесный изумруд. — Яства понравились?»

— Очень, — кивнул Мужик.

«А вино?»

— Превосходное.

«Прекрасно, — написал камень. Потом выдержал паузу и застрочил дальше: — Тогда с вас полжизни. Кто будет расплачиваться?»

Портрет

— В общем, нет, — повторила Анжелика. — И давай, детка, на этом закончим.

Она собралась подняться на ноги, однако не смогла. Что за черт?

— Но почему? — воскликнула Элизау. — Неужели ты не хочешь помочь людям?

Анжелика вновь отрицательно покачала головой.

— Не хочу.

Инклюзору действительно было не понять, как так — не желать помочь единоплеменникам? Это же противоестественно! Да и в Обители о подобных ситуациях не говорили. И теперь, находясь в теле маленькой девочки, инклюзор не мог даже понять того факта, что люди вовсе не братья. Им — всем и каждому — по большому счету плевать на судьбы прочих. Нда… Легко быть близким по духу со всеми, когда всех-то не больше трех сотен. Как у них самих. А когда больше пяти миллиардов? Да уж, есть над чем задуматься.

— Хорошо, Анжелика. Я не стану тебя заставлять делать то, чего ты не хочешь, — негромко произнесла Элиза. — И ухожу. Инкарнатора, естественно, забираю с собой.

Элиза взяла со столика Камень, положила его в детскую сумочку и покинула комнату.

Пэрта вздохнула с облегчением.

Слава тебе, Господи. Достали, честное слово! И к лучшему, что она свалила… Кто его знает, может, девчонка и не выдумывала. А если так, то пусть катится на все четыре стороны. Инклюзоры, Обители, Инкарнаторы… Тоже мне, нашли спасительницу человечества. Да это самое человечество сколько тысячелетий существует, столько же само себя и спасает. И неплохо обходится безо всяких Творцов. Разве нет? Втягивают, понимаешь, честных… Ну ладно, не самых честных людей в свои игрища, угрожают. Ну и что, что коснулась изумруда? Счастья не будет? Ерунда. Подумаешь, поела на халяву. А вдруг это и не камень? Вдруг сама Элиза незаметно принесла, пока я в душе была? И? Теперь в рабынях ходить? Сейчас же! Есть возможность сопротивляться, значит надо сопротивляться. Тоже мне, инклюзор сопливый… А такой несчастной казалась. Ничего, на улице подберут, увезут в приют. Подлечат. Самое оно, как говорится…

Пэрта после ухода Элизы чувствовала себя гораздо лучше. Она встала с тахты, скинула одежду и пошла в ванную. Надо принять душ, смыть с себя всю эту грязь, глупость, сумасшествие. Все смыть! А потом можно съездить и к Антонио. Он парень рассудительный, поймет правильно. Ну, неудача. Бывает. Столько времени потратили впустую. Жаль, конечно. Но ведь не смертельно?

Обжигающие струйки взбодрили. Вернули нормальное настроение, прочистили мысли. Отлично!

На улице стояла невыносимая жара. Поймав у выхода такси, Пэрта устроилась на заднем сидении и назвала адрес. А хорошо, черт побери! Все хорошо, что хорошо кончается. Ведь кончилось, правда? Какой-то дурной сон, честное слово.

Однако откуда-то из потаенных глубин души донесся неожиданный ответ. Нет, милая. Все только начинается. И продолжение последует скоро. Очень скоро…

Такси остановилось возле единственного подъезда многоэтажки. Расплатившись с водителем, девушка покинула машину, легко взбежала по лестнице и, проникнув внутрь дома, вздохнула с облегчением. Прохлада. Двери лифта были открыты. Верхняя кнопка. Семнадцатый этаж. Студия Антонио в мансарде под самой крышей. А как же, свободный художник. Свободный! От чего? От предрассудков, комплексов и таланта. Причем, свободный настолько, что вызывает недоумение — зачем он вообще рисует? Отшучивается подонок. Мол, когда душа поет, хочется рисовать. И настолько сильно, что кисти сами прыгают в руки… Сами! Интересно, каким концом?

Но насколько Антонио был бесталанным в живописи, настолько же его гений проявлялся в искусстве словоблудия. Любую «натурщицу», гад, уболтает. И ведь мягко стелет — такие изысканные речи толкает, сволочь, что девчонки сами падают ему в объятия. Буквально. Через полчаса можно укладывать в койку. При том, что далеко не красавец.

Пэрта не была ревнивой. Больше того, ей самой нравилась, как легко приятель добивается желаемого. Виртуоз, нечего возразить. Она и сама чем-то была на него похожа. Чем-то? Да всем! Разве что кроме физиологических различий. Ну, и наличием утонченного вкуса.

Девушка нажала кнопку звонка во второй раз и, прислонив ухо к дверному полотну, прислушалась, раздадутся ли знакомые шаги в гулком пространстве. Нет. Тишина. Странно. Обычно Антонио выбирается из дому ближе к вечеру. Когда спадает жара, и в барах появляются толпы одиноких красоток. Может, уехал? Но куда?

Прости, дорогой. Придется нарушить твой запрет. Нет, ну не в подъезде ж тебя ждать!

Пэрта раскрыла сумочку, порылась в ней и выудила на свет связку отмычек.

Замок сопротивлялся. Словно там какой-то упор, которого быть не должно. Упор? Ба!

Анжелика нажала ручку и надавила на дверь плечом. Верно, не заперта. Эх, раззява…

Внутри было все, как обычно. Большое пространство. Без излишеств. Не слишком уютное, но довольно милое. Легкий беспорядок… Логово одинокого мужика. Бабника. Следы перманентного присутствия женщин, причем многих, видны невооруженным глазом. Вон, несколько помад перед зеркалом, чей-то красный шарфик под стулом, дурацкая шляпка на подоконнике… Нечаянные трофеи. Ого! А это что за… Клавесин? Его-то он на кой приволок? Спер где-то?

Анжелика улыбнулась. Нет, такие люди не меняются. И слава Богу.

— Антонио! — крикнула она на всякий случай, хоть прекрасно видела, что никого живого в студии нет. — Ты дома?

Она уже собиралась пройти к плите, чтоб сварить себе кофе, когда из-за дальнего угла, из под брезента, под которым хранятся готовые «шедевры», раздался легкий шорох и какой-то звук. Стон? По коже побежали мурашки.

Превозмогая страх, Пэрта на нетвердых ногах приблизилась к «архиву невостребованного» и взялась за край ткани. Подняла. Откинула в сторону…

На пыльном полу рядом со стопкой картин лежал Антонио.

Черт, что за вид? Напился в стельку и…

— Ох, свинья ты моя, — усмехнувшись, проговорила Анжелика. — Ты б себя в зеркало видел. Сам встанешь? Или помочь? Ну?

— Пэрта… — слабый, но совершенно трезвый голос хозяина прогремел громом среди ясного неба.

Девушка оцепенела.

— Пэрта, слава Богу, ты пришла… Я ждал тебя так долго. Где ты пропадала?

Только сейчас Анжелика заметила, что на месте прекрасных черных глаз Антонио зияли кровоточащие дыры. Черные же. Страшные. Анжелику передернуло. Она закрыла лицо руками и простояла так секунд десять. Но надо же что-то делать? Надо!

— Антонио, как же так? — прошептала она, все еще не в силах сдвинуться с места. — Кто такое с тобой сотворил? За что?

Месть? Она множество раз видела нечто подобное в кино, читала в книгах, но увидеть собственными глазами, да еще и на таком расстоянии.

— О, святая Анжелика… Тебя что, пытали?

— Нет, Пэрта, — отозвался Антонио. — Все она… Картина…

— Что ты несешь? Какая еще картина? — ответила девушка, постепенно приходя в себя.

Огляделась по сторонам. И точно. Прямо в центре студии, за клавесином, возвышался знакомый мольберт, на котором полулежал свежий — она поняла это по запаху еще не засохшей краски — холст. Изображения разглядеть не удалось — картина была развернута в противоположную сторону.

— Пэрта, взгляни на нее, — все так же тихо проговорил Антонио. — Это лучшее мое творение. За всю жизнь… Посмотри, пожалуйста. Уверен, тебе понравится.

— Какая картина, Тони?! — вскрикнула Пэрта. — Надо немедленно вызывать скорую! Куда ты опять подевал телефон? Снова выкинул?

Анжелике действительно было не до шедевров. Его ж в больницу надо! Не дай Бог заражение крови, тогда все! Конец!

— Скорую успеешь, Пэрта, — голос друга звучал хоть и слабо, вовсе не жалобно. — Я очень тебя прошу, взгляни на рисунок. Очень прошу, слышишь?

— Хорошо, — ответила девушка.

Все равно следовало найти телефон. Анжелика решила мельком взглянуть на очередную мазню приятеля и заняться делом. В конце концов, Антонио каждое новое полотно называет «лучшим за всю жизнь творением». К таким словам за три года общения Пэрта привыкла. Не придавала им особого значения.

Однако то, что было изображено на этом холсте, Анжелику ввергло в шок. Поразило настолько, что будь за спиной стенка, пришлось бы о нее опереться. А так… попятилась и вскрикнула. Закрыла глаза. Открыла. Закрыла снова…

Неужели не почудилось?

С белого фона загрунтованного холста на Пэрту смотрело ее собственное отражение. Те же глаза, губы, нос. Тот же изгиб тела, не сильно скрытого под любим сиреневым сарафаном, в котором она сейчас… Только рука вытянута перед собой, а на ладони лежит… он. Инкарнатор. И волосы. Ее волосы отчего-то не черные, как смоль, а светлые…

Это нарисовал Антонио? Антонио?!

Не может быть… Откуда? Он же… Откуда у него взялся талант? Его не было, это понимают все, кроме него самого. Все! А камень? Как сумел он так точно воспроизвести все его грани? Даже игру света и радугу… Боже… Потрясающе! Но… Нет! Это чертовщина. Нет, нет, нет!

— Антонио? — негромко позвала Анжелика.

— Да, Пэрта? Тебе понравилось?

— Д-да… — заикнувшись, ответила девушка. — Да, Антонио… Понравилось. Скажи честно, как тебе удалось? Тебе… кто-то помог?

С минуту воздух почти не колебался. Тишина словно звенела от напряжения, прерывалась лишь редкими свистящим вдохами-выдохами изувеченного художника. Пэрта же боялась и вздохнуть.

— Не знаю, — задумчиво произнес, наконец, Антонио. — Днем ко мне приходила маленькая незнакомка… Ребенок. Симпатичная девочка. Ты ее, должно быть, знаешь… Она передала привет от тебя и сказала…

Замолчал.

— Что? Что она сказала? — Анжелика чуть не перешла на крик.

— Она сказала, что ты просишь к вечеру нарисовать портрет… С камнем… А потом это чудо растворилось в солнечном свете. Честно! Привидение? Или мне показалось? Но… я видел ее. Верь… Я так торопился, Пэрта… Так… Тебе, правда, нравится?

— Правда, — сказала Анжелика. — Вот только… Камень. Ничего не понимаю. Он же был в то время у меня… Послушай, а девочка не сказала, когда я должна к тебе прийти?

— В семь часов, — ответил Антонио. — Так и сказала. Я еще удивился… Смеялся… Сейчас сколько?

— Четверть восьмого, — ответила Пэрта, глянув на ходики. — Но мы говорили про Камень. Откуда… Зачем ты вообще его нарисовал?

— Понятия не имею, — ответил Антонио, пожав плечами. Он уже сидел, прислонившись спиной к стопке старых холстов. — Хотя… Может, потому, что мы так долго пытались его найти? А старик умер… Ты знаешь?

— Да, знаю… — кивнула Пэрта в задумчивости. — Что? Старик умер? А, да. Я видела. Твоя дневная гостья — его внучка. Элиза. Я тебе про нее как-то рассказывала.

— Элиза? Сирота?

— Она самая.

— Как же она попала в город? Ее, если я что-то понимаю, должны были отдать в приют. Разве нет?

— Это я забрала ее к себе… На свою же голову, — тяжело вздохнула Анжелика.

А потом разревелась. Громко, в голос. Со стонами и всхлипами. Слезы текли по ее лицу и никак не могли остановиться, дыхание прерывалось. Дышать стало невероятно трудно. При этом серая тоска проникала глубоко в душу, впиваясь острыми коготками прямо в сердце. В сердце…

Антонио сидел в углу. Не шелохнулся, словно обратился в статую. Ее Антонио! Изувеченный и ослепший навсегда… Инвалид. Чертов инвалид! Сволочь, подонок, как он…

Истерика прекратилась так же внезапно, как и началась.

Антонио — бедняга, но он ни при чем. Точка.

Во всем виновата она — маленькая поганка. Только она и никто больше. Инклюзор! Спасительница человечества! Да она сама — воплощенное зло. Сама хуже всех. Как ее проклятый дед. Бесы! Ох, Господи… За что мне все это? За что истязал ты Антонио?

Несмотря на все его дурацкие, а подчас и просто криминальные поступки, Пэрта искренне любила своего друга. И не без сарказма называя его «женихом», втайне всегда мечтала, чтобы ирония из слов исчезла. Чтоб «жених» превратился в мужа…

Черт! Надо же скорую вызвать. Где этот проклятый телефон?

* * *

Бригада медиков прибыла на удивление быстро. Художника, который никак не хотел выпускать из своих рук руку Пэрты, наконец уложили на носилки и унесли.

Анжелика осталась в одиночестве.

Брр! Нет, не в одиночестве. На нее смотрело ее собственное отражение. С холста. Казалось, хитро и злобно подмигивал проклятый Инкарнатор.

Во что я влипла? Это же натуральный шантаж. Не удивлюсь, если сейчас откроется входная дверь, и войдет маленькая белокурая чертовка. Она спросит…

— Ну что? — раздался голос.

Пэрта вздрогнула. Явилась — не запылилась, мерзавка. При этом дверь вовсе не открывалась — Анжелика бы обязательно увидела. И, тем не менее, Элиза была тут. В студии.

— Ну что? — повторила девчонка. — Теперь ты пойдешь со мной?

Девушка если и удивилась, то совсем чуть-чуть. Чего-то подобного она и ожидала.

— Зачем ты это сделала, Элиза? — спокойно спросила Анжелика. — Что плохого ты нашла в Антонио. Тебе он просто не понравился? И ты вырезала ему…

— Нет, — перебила ее девочка, отрицательно покачав головой. — Ты заблуждаешься, Анжелика. Это все он. Инкарнатор. Он будет до самой твоей смерти мстить тебе.

— За что?

— За то, что ты хотела стать его хозяйкой, — вздохнула Элиза.

Пэрта не верила своим ушам.

— Только за желание?

— Да, — кивнула девчонка. — Инкарнатор болезненно обидчив. Поверь, я ни при чем…

Она говорила что-то еще, но Пэрта не слушала. Трудно было верить, что девочка не имеет к происшедшему никакого отношения. Зачем она являлась сюда днем? Отчего лгала художнику о несуществующей просьбе? Нет, она-то как раз и при чем.

— Врешь, — твердо сказала Анжелика. — Это все ты. И не надо сваливать свои преступления на проделки какого-то камня. Ответь мне, зачем ты выколола ему глаза? Тебе так не понравилось их выражение? Цвет? Или, может, ты их испугалась? А скажи-ка мне, милая… Напугай окончательно. Что будет, если я не пойду с тобой? Инкарнатор меня убьет?

— Не тебя, — ответила маленькая мерзавка. — Твоего друга. Инкарнатор сам тебя выбрал. И я просто не в силах помочь, если ты не будешь находиться радом со мной… и с ним. Лучше забудь об Антонио… Ты знаешь, он сам выколол себе глаза. Когда увидел, что создал настоящий шедевр. Когда понял, что ничего подобного он никогда больше не напишет… Инкарнатор просто помог.

— Помог сделать что? Создать шедевр или выколоть глаза?

— И то, и другое, — вздохнула Элиза. — Прошу тебя, пойдем. Для начала тебе надо успокоиться.

Элиза взяла ставшую вдруг абсолютно равнодушной ко всему Анжелику за руку и повела ее к выходу. Последним, на что упал взгляд в квартире Антонио, была акварель, приклеенная скотчем к стене рядом с высоким зеркалом. Какие-то древние египтяне. Фараон со своей царицей…

* * *

Стояла глубокая ночь. Залы аэропорта были практически пусты.

Немолодая полная дама в сопровождении привлекательной белокурой девушки в широкополой шляпе проходили таможенный контроль. Парень в форме, досматривающий ручную кладь, достал из сумки большой зеленый самоцвет и вопросительно посмотрел на женщину.

— Сеньора, что это?

— Да так, обычная безделушка, — равнодушно улыбнулась та. — Семейная реликвия, если угодно. Стекляшка «под изумруд». Приятная вещица, не правда ли?

Дама взяла предмет двумя пальцами, но, видать, не слишком, аккуратно. Тот выскользнул и упал прямо на стойку. На одной из граней образовалась тонкая трещинка.

— Осторожнее, сеньора! — вскрикнул таможенник. — Вы чуть не раскололи свою цацку.

И улыбнулся. Тени сомнения больше не было на его лице. Не обманула, старая дура. Таскают с собой всякое говно. Ох, лучше б нормальных сувениров прикупила.

Сложив сумку, женщина поманила рукой свою спутницу, и они вместе направились к автобусу, что ждал последних пассажиров рейса Буэнос-Айрес — Мадрид.

Поднявшись по трапу, они прошли в самый хвост салона, разместились, и дама, открыв дорожную книжку, погрузилась в чтение. Ее молодая сопровождающая уткнулась лбом в стекло иллюминатора. Засмотрелась на край земли, который больше никогда не увидит.

Янтарная комната с виллы покойного Бартоломео Морто бесследно исчезла. Не спряталась, а, именно пропала. Вряд ли она еще в Аргентине. И что это значит? А то, что и им тут делать больше нечего.

— Анжелика? Ты думаешь, что Инкарнатор приведет нас туда, куда мы попросили? — спросила девица, оторвавшись от иллюминатора.

— Сильно сомневаюсь, Элиза. Я ему совсем не верю. Сколько лет он водит нас за нос?…

Да, с того дня, когда Антонио лишился глаз, прошло уже почти два десятилетия. Анжелика здорово сдала. Под прессом бед и несчастий она медленно, но неуклонно превратилась из яркой красавицы в невзрачную тетку, выглядящую старше своих лет. А ведь ей нет еще и сорока пяти… Врачи говорят — гормональный сбой. Нарушение обмена веществ.

Лечиться? Жрать таблетки килограммами? Для кого?

Антонио, потеряв глаза, окончательно сошел с ума. Постоянно требовал краски и кисти, так хотел рисовать. Ведь есть же на свете слепые музыканты! Чем он хуже? Бедняга… Последние годы он жил в католическом монастыре. Одни лишь добросердечные иноки могли совладать с невыносимым характером инвалида. Братья во Христе давали ему все, что тот просил. Они — конечно же, из милосердия — хвалили и ту чудовищную мазню, что выходила теперь из-под его кисти. И даже находили покупателей полотен «слепого гения». Из числа сочувствующих, естественно. Кто другой смог бы так заботиться о несчастном?

Только не Анжелика. При виде нынешних художеств Антонио она вспоминала ту единственную его настоящую картину. И на глаза женщины неизменно наворачивались слезы. Скажите, ну что может дать она кроме любви? Которой почти не осталось. А кому нужна жалость? И Анжелика это понимала. Потому наведывалась в монастырь все реже и реже. За последний год и вовсе там ни разу не появилась.

Месяц назад Антонио умер. Слава Богу, отмучился.

Элиза часто отсутствовала дома по несколько дней, а то и недель. Закончив частную школу, в которой никто не требовал ежедневного посещения занятий, и, превратившись из симпатичной девчушки в томную красавицу, она совсем не могла появляться на улице ни в облегающих нарядах, ни без головного убора, ни даже без и темных очков. Мужчины всех возрастов буквально не давали проходу, но вызывали в девушке стойкое отвращение к противоположному полу. Но это не главное. Элиза была не такая, как все. Какая? Анжелика ответить на этот вопрос не могла. Просто другая и все.

Двадцать лет пролетели быстро. Не в одно мгновение, конечно. Но, как говорится, оглянуться не успела. Вопреки ожиданиям Анжелике не было скучно в компании Элизы. Бывшая Пэрта до сих пор не могла заставить себя произнести странное имя — Инклюзор. Да, жизнь не была праздником, не баловала незабываемыми праздниками, зато постоянно держала в тонусе. Кому не знакомо то щемящее чувство, когда находишься в ожидании чего-то, что вот-вот должно произойти? И не происходит.

Осознание какой-то незавершенности? Пожалуй. Причем, острое.

С Элизой, как та некогда и пообещала, было интересно. Эта белокурая бестия постоянно держала всех окружающих в жутком напряжении. Казалось, сам воздух вокруг нее замирал. Ждал чего-то…

Но ничего не происходило. А напряжение не спадало. Наоборот, только усиливалось.

И вот вчера, когда Анжелика готовила ужин, входная дверь открылась — женщина не услышала, скорее, просто почувствовала мощную ауру инклюзора — и в квартиру ворвалась Элиза. Не вошла, а именно внеслась вихрем. Она выглядела необычно. Даже странно. Не было ни шляпы на голове, ни очков. Светлые волосы, всегда забранные в «конский» хвост, сейчас были распущены. Строгий деловой костюм сменился легкомысленным сарафаном сиреневого цвета…

«Кого-то она мне напоминает…» — лишь промелькнула в Анжеликиной голове мысль, и тут же все встало на свои места. Картина! Удивительный портрет, который создал Антонио, после которого выколол себе глаза…

В тот злополучный день потрясенная и убитая горем Пэрта отчего-то решила, что на портрете изображена она сама. И Антонио — вот подлец — ее не разубеждал.

Теперь же, столько лет спустя, она отчетливо поняла, что художник и сам не знал с кого он писал портрет. Он… видел будущее? Да. Определенно. И он видел в нем Элизу. Потому и в руке Камень. Ужас!

Анжелику передернуло.

Ох, как вы все завертели… Да уж. Нам, простым смертным, такие интриги крутить не по силам. И не по разуму. Ах, Элиза…

Хотя… Вряд ли девчонка стала б играть в подобные игры. Слишком уж прагматичная, целеустремленная. Лезет во все щели, анализирует, ищет пропавшую Янтарную комнату. На кой она ей вообще сдалась? Впрочем, ее дело. Но такие игры… Это не она. Инкарнатор. Воплощение Изумрудной Скрижали. Недоброе, страшное, своевольное…

Элиза вошла в кухню и уселась за стол.

— Анжелика?

— Да, детка? — оторвалась от плиты женщина.

— Ночью мы улетаем в Европу, — решительно произнесла девушка. — Помочь тебе собраться?

Ложка упала в кастрюлю. Руки задрожали. Вот еще новости!

— В Европу? С какой это стати? Чего мы с тобой там забыли? — радости в голосе женщины не было. — Не было нам печали.

— Посмотри-ка сюда, — не обратив внимания на ворчание женщины, сказала Элиза. Положила на стол свежий номер «Телеграф», развернула на второй полосе и начала читать: — «Доктор Родригес из университета Барселоны получил премию ассоциации… бла-бла-бла… за открытие в области физиологии человека. Им обследован и описан некий уникальный феномен, единственный за всю историю наблюдений. Как мы писали ранее, мальчик по имени Алишер, в черепной коробке которого находится два полноценных головных мозга…» Вот! Дальше можно не читать. Понимаешь, что это значит? Мы нашли его! Он даже имя оставил прежнее, лишь чуточку изменил. Это настоящая удача, и ее ни в коем случае нельзя упускать. Так что бросай все. Собираемся и летим ближайшим рейсом в Испанию. Я узнала, в Барселону самолет только через два дня. Поэтому через Мадрид. Надо срочно встретиться с доктором Родригесом и узнать, где находится Али Шер…

Про Али Шера Анжелика слышала множество раз. Элиза частенько рассказывала о нем. Мол, Али Шер — это воплощенное земное зло, которое с каждым веком становится слабее, но пока еще способно сопротивляться. Пусть слабо. Надо ему помочь. Зачем помогать злу? Да затем, чтобы люди не обленились и не опустились до уровня своих предков. Когда-то Али Шер был силен. Он сталкивал одни племена с другими, нагонял на людские деревни ураганы, наводнения и болезни, заставляя тем самым человечество развиваться, искать пути выживания, а, значит, придумывать, изобретать, улучшать с каждым годом качество жизни.

Позже явилось на Землю пришлое зло. Настоящее. Морта. Оно с помощью нашего друга Инкарнатора, решило истребить всю человеческую популяцию. Зачем? Вопрос хороший, но ответа нет. Возможно, такова его миссия.

В борьбе друг с другом, которая продолжалась миллионы лет, ни Али Шер, ни Морта одержать верх не смогли — силы были примерно равны. Но они — и то, и другое — их, эти силы, практически все растеряли. И вот теперь Али Шер вынужден скрываться в чужом облике, чтобы совсем не исчезнуть с лица Земли. А Морта заточен в камень забвения, в янтарь. Который в свою очередь спрятан в той самой, пропавшей из России уникальной комнате. И Морта всеми силами пытается выбраться на волю. Если у него это получится, то очень быстро восстановит утраченные силы. Допустить этого нельзя ни в коем случае.

Инкарнатор, естественно, в курсе. Он прекрасно знает, кто из них где и в каком воплощении. Но молчит. У него своя игра. Если попадем в круг его интересов, поможет. Коль нет, останется безучастным. Но мешать не посмеет. Пока он у нас в руках…

И еще одно. Пока не найден Али Шер и мир не избавлен от Морты, инклюзор не имеет права вывести Инкарнатора в Обитель. Таков завет Творца…

Вот и рыщет разнесчастная Элиза-инклюзор, мотается по всему свету в поисках «двух зайцев», но найти — не то, что поймать — ни того, ни другого не может. И Анжелика участвует в этой странной охоте. Вынуждена участвовать. Помимо собственной воли.

Что ж, может, хоть на этот раз повезет?

Должно. Должно повезти…

Сквозь землю — туда и обратно

В подвале было темно и сыро. Но глаза быстро привыкли, а промозглый холод только заставлял шустрее шевелить мозгами.

Тихон так и не узнал причины, за что его упекли в темницу. Неужто за то, что голышом во дворце оказался? Ну, так не по своей воле ведь. Бесы выкинули, будь они сто раз неладны!

А за что еще? Других грехов перед царским двором холоп припомнить за собою не мог, как не старался.

Тяжелые кандалы, что сковывали руки и ноги, больно врезались в кожу. Хотелось выть. И Тиша не сдержался. Завыл.

— Заткнись, пес! — из-за окованной дубовой двери раздался недовольный окрик стражника. — Без тебя тошно.

Дверь на мгновение приоткрылась и по полу въехала, скрипя и покачиваясь — того и гляди опрокинется — глиняная плошка. Еда? А что, перекусить вовсе не лишне — брюхо к хребтине прилипло. Да и страдать надоело.

Вопреки худшим ожиданиям холопа, думавшего, что его и кормить-то никто не собирается, в миске горкой лежала квашеная капуста, пара соленых огурчиков и ломоть свежего ржаного хлеба.

— Мне б ложечку еще, господин охранитель. А? — плаксивым голосом выкрикнул Тиша.

Дверь снова открылась, и через секунду об Тихонову голову ударилось что-то легкое. Ага, вот и ложка. Смотри-к ты, расписная. В темнице! Дворец, а как же.

— Премного благодарствую, господин охранитель. Дай Бог вам доброго здоровьица! — вновь крикнул холоп.

Мужицкая вежливость грозного охранника смягчила. Он отчего-то, должно быть, от нечего делать, решил перекинуться с вором словцом. Не отворяя двери, естественно.

— Слышь, холоп? Тя по какой сюда вине определили? — спросил стражник.

Хитрил, гад. Знает ведь. По голосу ясно.

— Да, кабы ведать, ваше благородие, — вздохнул Тиша. — Кто мне сказал-то?

— Какое я те благородие? — рассмеялся стражник. — Сам, чай, из холопов да в солдаты угодил… Сбечь на Дон хотел, да волю дать обещалися. Митею меня тятька нарек. Из нижегородских мы. Слыхал про таку землю?

— Как не слыхать, Митрий? — отозвался Тихон, прожевав огурец. — Знамо дело, слыхал. С Волги-матушки, стало быть?

— С яе, кормилицы, — ответил Митя. — Почитай уж двадцать годков в своих краях не бывал. По осени должон жалование в расчет получить, да там уж и на волю. Домой. Вот сижу тут с тобой, последние деньки дочитываю…

Вроде ничего мужик, не злобливый. Может, попросить его? Убечь-то не пособит? Нет, боязно. Да и доброго человека под монастырь подводить — не дело. Ему домой скоро, а тут такое происшествие… Все знают, что людям с каторжниками и словом перемолвиться негоже. А кто он теперь, холоп Тихон? Каторжник и есть. Э-эх! Людей в кандалы не суют…

— Митя, а Сережа, солдат ваш, сказывал, что меня на кол посадют. Неужто сподобятся? — спросил Тихон.

Решил пойти на хитрость — авось чего окольным способом и разузнает.

— А что? Это оне могут, — ответил Митрий. — И не за то сажали.

В дверные щели потянуло дымком. Махра. Закурил служивый.

— Мить, а ты скажи им, что это не я. Можешь? — обеспокоился Тиша.

Поежился, но продолжал гнуть свою линию, под дурачка притворился.

— А кто? Диавол грешный? Алибо дух святой? — за дверью раздались глухие смешки. — Кто еще-то, сам посуди? Окромя тебя да Пал Андреича никого в палатах и не было. А Пал Андреич знаешь кто?

— Да знаю — начальник ваш.

— То-то! Разве задумает такой человек у матушки Лизаветы Петровны скрасть? Э, нет, брат. Ты это. Ты. Некому боле.

Вот так так. Значит, уворовали нечто. Но что? Сами, небось, под шумок чашку какую и вынесли, а теперь свалили на бедолагу Тихона.

— Ми-ить, — позвал Тиша.

— Чего тебе? — отозвался тот.

— Слышь, Митрий? Так ведь меня Сережа голого из дворца вывел. Не было при мне ничего. И Пал Андреич тому во свидетелях… Ан ложка серебряна исчезла? Так хоть не я, отработаю. Истинный крест тебе!

— Эка ты загнул, ложка! — засмеялся Митя. — Да тут этого барахла тыщи! Янтарь пропал. У матушки нашей из ейного любимого кабинета… Ложка!

— Какой-такой янтарь? — искренне удивился холоп. — Панелию что ль от стены отодрали?

— Полбеды бы — панелию, — сказал стражник. — Наши сказывают, цельные колонны вынесли. В них аж двадцать пудов весу отделки одной… Как корова языком. И все за одну только ночь… Тебе ль не ведать, щенок?

Как-так колонны? Как вынесли? Тихон не понял, а последнюю фразу вообще мимо ушей пропустил.

— Колонны, балакаешь, янтарные? — переспросил Тиша. — Мить, в них не двадцать, а все сто пудов весу-то! Кто ж такие громадины утащит? Илья Муромец? Да чтоб никто не заметил, а? Раскинь умишком-то…

Нет, Тиша решительно не понимал творящееся. Значит, его обвиняют в краже янтарных колонн из царских палат? Да на что такое богатству холопу сдалось? Куда ж он их денет-то?!

Эх, дурья башка! Сами, небось, по кускам растащили, а из Тихона козла отпущения сделали. Удобственно. Вот она, высокая материя. Нет, ну это ж надо — все на разнесчастного холопа свалить. Даст Бог вырваться, бегом к Ахрамей Ахрамеичу. И сразу вольную требовать. В ножки бухнуться, лбом об пол стучать, пока не отпишет… Прав хозяин, холопу на Руси жизни нет…

В печальных этих размышлениях — хорошо, на полный теперь желудок — измученный треволнениями Тихон и уснул.

* * *

Варфоломей Варфоломеевич сидел в кабинете петербургского своего дома и при свече писал бумагу. За спиной его стояла, заламывая руки и тихо всхлипывая, слободская девка Ольга.

— Цыц тебя, окаянная! Умолкни, письму мешаешь, — рявкнул Растрелли.

Вернувшись в столицу, зодчий первым же делом отправился в известную слободку, расспросил у народа, как Ольгу сыскать. Дом нашел быстро. Ворвался внутрь, ни слова не говоря, выволок ничего не ведающую дуру на улицу и усадил в карету. Подле себя. Молчал всю дорогу, но лицо его было такое печальное, что девка, подуспокоившись, поняла — хорошего не жди. Вжалась в уголок, да вздыхала. Но не плакала. Ждала от Тишиного барина прояснения.

Подкатив к каменному дому на Першпективе, Растрелли так же молча помог девке выйти из кареты и повел за собою прямиком в парадную дверь. Войдя внутрь, не скинув в прихожем зале ни парика, ни дорожного камзола, Варфоломей Варфоломеевич резво для своих лет взбежал по лесенке и, пропустив пяток дверей, вошел в последнюю. Только там и остановился, плюхнулся на высокий резной стул, указав Ольге на скамью у стеночки.

— Садись, девица. В ногах правды нет, — вымолвил он негромко.

Ольга послушно уселась. На краешек.

— Беда у нас, Олюшка, — сказал зодчий. — Тишу за низачто в темницу сволокли. Знаю я про любовь его к тебе, все уши мне прожужжал, чертененок — Ольга, де, такая, да Ольга де сякая. И умница, и красавица. Вот, собирался сего дня вольную ему подписывать да сватов от его имени к тебе засылать. Но не успел маленько. Плохо все. В Царском Селе Тиша. В подвале сидит в кандалы закованный. За то, чего не делал. Винят его в краже страшной, сбираются на столбе за горло повесить.

Ольга сидела, раскрыв рот. Вольную подписывать, сватов засылать? В темнице? Туго девка соображала. Ох, туго.

— Выручать нам с тобою Тишу надобно, — сказал Растрелли, посмотрев искоса на слободчанку. — Али не дорог он тебе?

— Как же не дорог-то, барин? — откликнулась, наконец, Ольга. Слезинки в уголках глаз блеснули. — Только его во сне и вижу… Люблю я вашего Тихона. Крепко люблю… Да только замуж бы за холопа все одно не пошла. Других холопов-то плодить нет желаньица, поймите вы меня! Я уж и так в девках засиделась. Все решала, как бы вольную для Тиши у вас испросить… Да страшно больно. Вы человек знатный, с матушкой нашей царицею столоваетесь… В шею б прогнали — позору не оберешься. Нет разве?

Варфоломей Варфоломеевич впервые улыбнулся. А ведь права чертовка. Пришла б с такой просьбой — выгнал бы. В шею. Чтоб неповадно другим было с глупостями к занятому человеку лезть. Но вслух сказал:

— Ладно, девка. Не хочу я слушать твоих оправданий. Ты думай, как Тихона вызволить можно. Я уж все в голове перебрал, только ничего путного не нашел. Лишат парня жизни за чужой грех… Жалко ведь, как родной мне.

Теперь уже и из глаз Растрелли покатились слезы. Не мог старик удержаться. Эх, и Мартынов-то как сквозь землю провалился! Его бы сейчас сюда, Ирода всесильного! Обязательно б что надумал.

Ольга подала голос. Робко.

— Вы, Ахрамей Ахрамеич, с челобитной к матушке царице попроситесь. Может и смилостивится, а? Чай, она баба не бессердечная.

— Баба, — вздохнул Варфоломей Варфоломеевич. — Видала бы ты эту бабу. Она и батюшку б родного за пояс заткнула, будь тот жив. Баба… А с прошением ты хороший совет дала. Умница.

Растрелли пересел за стол. Очинил перо, достал пергаментную бумагу с фамильным гербом, открыл чернильницу.

«Покорно преклоняя голову пред Вашим Самодержавным Величеством прошу…»

А что просить-то? Жизнь холопову? Смешно, ей Богу. Подумают, свихнулся зодчий на старости лет, на холопа гербовую бумагу тратит… Нет. Надо что другое выдумать.

Варфоломей Варфоломеевич, однако, из-за стола не встал. Продолжал кряхтеть, уперев кулак в небритый со вчерашнего утра подбородок. Ольга, тихонько всхлипывая, стояла у него за спиной. Ждала.

— Хватит ныть, девка, — огрызнулся Растрелли. — Ступай вниз, в кухню. Вели Меланье чаю приготовить. И еще чего. Проголодался я с дороги. Да и думаться лучше будет на сытый-то желудок. Найдешь?

— Найду, барин, — ответила Ольга.

И тихонько выскользнула.

Тотчас затренькал снизу входной колокольчик. Громко, заливисто. Кто бы мог пожаловать в столь поздний час?

Растрелли, крякнув, поднялся из-за стола и пошел из кабинета вон. Тишки нет, а кухарке открывать не велено.

Колокольчик все трезвонил и трезвонил. Да что ж такое-то?!

Зодчий, наконец, спустился. Дернул щеколду, отворил тяжелую дверь и… тотчас отпрянул назад. На пороге стоял оборванный грязный человек с всклокоченной бородкой, меж жидкими волосьями которой застряли кусочки землицы.

— Олег Покопыч? — изумился Растрелли. Еле признал. — Ты откуда здесь? Что случилось? Тебя ж словно в придорожной канаве вываляли.

— Потом, Ахрамеюшка, потом все расскажу, — затараторил тот. — Пусти в дом, а то на крыльцо сяду, и ни одна лошадь меня с места не сдвинет. Устал, что каторжный на солеварне. Ноги отяжелели.

Мартынов прямо в прихожей скинул с себя всю одежду:

— Где у тебя кухня?

— Там, — показал Варфоломей Варфоломеевич рукой в левую сторону. Он хотел было добавить, что там женщины, но нагой Мартынов уже скрылся за дверью. Через секунду оттуда послышался испуганный бабий визг. Ожидаемо.

Мартынов стрелой вылетел обратно.

— Предупредил бы хоть, что бабы в доме! Срам-то какой! Я ж без исподнего!

И уже веселее, с хитрецой, добавил:

— А ничего бабы. Старуха — ну ее. А девка, добрая. Худосочна малеха, да это не беда — откормишь. Ты, чай, не из бедных… Харчи-то, небось, на Сытных рядах запасаешь?

— Да ну тебя, черт старый, — тоска с души Растрелли чуть отошла. Не весело было, но уже и не грустно. — На девку не зыркай. Тишкина это. Ольга… Слышал, что с моим холопом-то случилось?

— Как не слыхать? Все Царицыно Село только об нем и трещит. Мол, холоп твой матушкин Янтарный кабинет разорил. А потом учудил — в кандалы закованный прям из подвала утек. Как сквозь землю провалился… Да не пялься на меня так! Обошлось все.

— Как-так утек? — не понял Растрелли, помотал головой. — Сквозь какую-такую землю?

Да, понять было сложно. И Мартынов тут… Подумать о нем не успел, как тот самолично явился. Началось…

— Пока я царицын янтарь искал, — нашел, кстати. На месте он был, лишь мороком чьим-то окутанный. Так вот, пока я метался, парня твоего из темницы как ветром сдуло, — говорил Олег Прокопович. — Это при дубовой-то двери, запертой снаружи на железный засов. Да, Ахрамей… Холоп твой — парень не промах.

У зодчего опустились руки.

— Так ты ему не помогал? — вздохнув, спросил он.

— Как не помогал? Я ж говорю, всю округу обшарил, пока капителии эти проклятущие искал, — натягивая порты, проговорил Мартынов. — Пока морок снимал, пока проверял, все ли на месте… Одинцов, гадина такая, раньше позволения не дал… Наконец, отправили стражу за Тишкой, а того и след простыл. Сам голову ломаю, куда мог деться? Морщу-морщу лоб, а не вижу его. Хучь убей, не вижу! Взаправду, что ль, сквозь землю ушел? Ладно, гони баб с кухни, мне умыться надобно. Потом побалакаем. А то стою тут пред тобой как Сивка-бурка облезлый, распинаюсь в давидовом образе…

* * *

Тихон очнулся.

Что за дьявол? Снова здесь?

Он сидел посреди знакомой подземной залы. Играла давешняя музыка, но никого вокруг видно не было. Дышалось легко и свободно, если бы не…

Если бы не кандалы, что не только стягивали лодыжки и запястья, но и цепями врезались в грудь, затрудняя глубокий вдох. Дурной сон получается? Вокруг красота, а члены скованы. Иль, не сон?

— Успокойся, Тио. Оковы твои — прах! — откуда-то донесся знакомый голос.

Тихон повертел головой, но по-прежнему никого не увидел.

— Марта, ты ли это?

Молчание.

— Ну, чудеса! Довольно прятаться, милая. Коль прах — мои оковы, так развей их. У меня чегой-то не выходит! Марта, где ж ты?

— Тебе, Великому Тио, не пристало просить о пустяшной услуге. Ты силен! Ох, как силен! Можешь и без пещеры в центр Мира попасть… Да… Я себе и представить такого не могла!

В воздухе сперва наметились призрачные очертания, а затем уж и сама барышня.

— Дунь на них, Тио. Подуй легонько, они и исчезнут…

Чем черт не шутит? Тихон легонько подул на кандалы. И — о, чудо! — те обратились в пыль. Диво дивное!

— Ответь мне Марта, сплю ли я?

— Нет, Тио. Спать тебе больше не придется. Как только ты в своем мире сомкнешь очи, сразу попадешь сюда. А стоит взойти солнцу — вернешься обратно. Таков уж центр Мира. Теперь ты его хозяин… Хозяин!

Марта приблизилась, опустилась на колени и опустила голову на его руки.

— Хозяин? — недоуменно вымолвил Тихон. — Чей же, позволь спросить?

— Мой. И всех моих слуг, — просто ответила барышня.

Тотчас откуда ни возьмись в зале появились те же лица, некоторые из которых Тихон помнил по первому своему визиту. Был тут, правда, и еще один гость. Неожиданный. Серебряный бирюк Лишерка, что помер давешним утром.

— И ты тут, зверюга, — улыбнулся ему холоп, как старому приятелю. — Ну, слава небесам. А я тебя, окаянного, грешным делом хоронить собирался. Живой, значит. Вон оно как обернулось.

Тихон слабо понимал, что происходит. Но одно уяснил для себя точно — все твари, что тут есть — бестелесные. Демоны! Не могут люди за просто так из воздуха на свет выходить. Нельзя так! Неправильно.

— А скажи мне, душа девица, почто ты меня чужим именем зовешь? Ведь не Тио я. Тихон. Простой русский мужик. Да еще и холоп ко всему, — вздохнул Тиша.

Марта, словно ждала этого вопроса, ответила сразу, не задумываясь:

— Какая тебе разница? Назвался иноком — ступай в монастырь. Тебя ж прошлой ночию короновали на царствие. Сам Инкарнатор того возжелал. Коль ослушаться, знаешь, что будет? Не только тела, души бессмертной навеки лишишься. Вселит всемогущий Камень дух твой в кусок зимнего льда, а тот летом и растает. Была душа — да вся слезами в пески и вытекла.

Каламбурничает. Это слово холоп знал хорошо — слыхал от барина. Он же италианец. И эта, стервоза, у них, должно быть, научилась.

Разозлился. В душе начала закипать ярость. Ишь, Инкарнатора какого-то приплела. Камень! Желание, что начало к Тихону возвращаться только он увидел Марту, пропало. Даже злобная ненависть из сердца чуть не вылезла. Змеею ядовитой.

— За что ж ты меня, гадина такая, голого во дворец царский подкинула? Меня ж чуть жизни не лишили от твоих забав мерзких! — выкрикнул он, чуть не сорвав голос.

— Не лишили ведь, — подняла голову та. — Чего взбеленился? И не я тебя туда кинула, а сам ты попал.

— Как так, сам? — вскинул брови Тихон.

— А так. Когда на землю падает первый луч солнца, следует тебе желать, куда попасть более всего хочешь. Ты ж самолично о Янтарном кабинете в тот момент подумал. Кого теперь винить?

Тиша задумался. Если он обладал такой возможностью, теперь он мог бы проникнуть куда только пожелает. Хоть к самому Царю Небесному. Неплохо?

— Нет, Тио. К Царю Небесному путь тебе заказан, — улыбнулась девица. — Потому как нет его на свете и никогда не было. Царь Небесный живет в твоей дурьей башке. Сами себе люди бога-заступника придумали, чтоб страдалось легче, чтоб вера в чудо не пропала. Надежда чтоб жила. Помнишь ведь — на Бога надейся, а сам не плошай? Вот и не плошай, потому как надеяться тебе теперь не на кого. Бога-то нет у тебя. Сам ты тепереча бог… Великий Тио!

— Ве-ли-кий Ти-и-о! — взревела, вторя, павшая ниц толпа. — Ве-ли-кий Ти-о!

— Видишь слуг своих? Приказывай! Любую прихоть исполнят! — рассмеялась Марта.

Сейчас она была другой. Какой-то слишком величественной. И даже надменной. Тихон обалдел. Только что к ладошкам льнула, теперь же восседает на золотом троне. И завернута не в тонкую прозрачную материю, а в кроваво-пурпурный атлас. Жуть какая.

Тихон, однако, встряхнулся. Не заробел. Это в первый раз все в диковинку, а нынче уж фокусы привычные.

— Ты вот что, Марта, — произнес он спокойно, — искры-то из глаз не мечи, одежу свою запалишь. Скажи лучше, как бирюк к тебе попал. Он же издох! Я сам поутру его хладное тело трогал. Хоронить собирался.

— Али Шер, подойди-ка сюда! — властно скомандовала Марта, и серебряный волк, поджав хвост, точно трусливая собачонка, бочком попятился на зов.

Ну и ну!

— Умер он, Тио. Еще вчера издох! Когда барин твой с инклюзором в Янтарный кабинет плоть мою заточали. Не выдержал он силы моей, своей лишился… Что смотришь, как на пирамиду египетскую, первый раз меня увидал?

— Погодь-ка, барышня, кого заточали? — не понял Тиша.

— Ты, Тио, на ухо туговат? Не расслышал? — спросила Марта грозно.

— Ах, вот же ты, бестия, оказывается кто… — сообразил Тихон. — То-то я думал, что видал тебя ранее. Ты — та ящерка в белый крап?

— Прозорлив, Тио. Ничего не скажешь, — нехорошо прищурившись, проговорила чертовка. — Да только не рептилия есть я, а сам Морта. Или сама. Как тебе угодно… Слыхал обо мне?

— Да чегой-то Мартынов Ахрамей Ахрамеичу балакал, — не стал таиться Тиша. — Чуждое зло какое-то. Верно?

— Зло, Тио! — подтвердила Морта. — Но не какое-то и не чуждое, а после смерти Али Шера на Земле единственное — жестокое и безжалостное. И что тела земного вы меня лишили, так то не беда. Новое со временем подберу. А вот что душу сюда заперли, придется тебе мне помочь, иначе Инкарнатор тебя заживо спалит. Верни, Тио, мою душу на землю! Мал мне центр Мира, хочу весь Мир! А за Али Шера благодарствую премного…

Между тем вокруг Тиши стали твориться странные вещи — люди, бывшие в зале, начали один за другим обращаться в разноцветных ящерок. И тут же расползались по залу, прячась в незаметные щели. Скоро — не прошло трех минут — в обычном своем облике осталось лишь трое — сам Тихон, Морта-Марта и волк Али Шер.

— Как же ты, Марта, волка себе подчинила? — оглядевшись, спросил Тиша.

— Это не я, — ответила та, — к сожалению. Инкарнатор, что пожелает, все исполнит. Не видал ты его случаем?

Холоп вдруг почувствовал, что близится конец представления. Таинственного Инкарнатора он не видел, но столько раз о нем слышал, что страх перед всемогущим властелином угас. Как свечной огонек на ветру. Да и любопытно было сильно.

— Нужен он мне, как же! — равнодушно сказал холоп.

Хитрил, ясное дело. Уж так хотелось взглянуть на неведомого Инкарнатора. Даже постарался мысли свои глубоко упрятать, дабы не прочла ненароком.

— Я сюда не Инкарнаторов глядеть пришел, — продолжил холоп, — а центром Мира править!

Слова прозвучали глупо, но умнее Тихон ничего придумать не смог. Да и черт с ними. Будь, что будет.

— Правь, кто тебе не дает? — улыбнулась Марта. — На то ты выбран. Но с Инкарнатором тебе повидаться все равно надобно… Не ведаю, и за что он тебя так полюбил? Держи!

Марта протянула Тихону зеленый прозрачный камень размером с ладошку.

Холоп, лишь коснувшись его, сразу понял, что камень непростой. И не то, чтобы дорогой самоцвет, что многих деньжищ стоит, а чародейский. Помнится, Ольга сказки ему баяла, от ейной бабки в детстве слышанные. Там ведьмы какие-то камни пользовали, чтоб беду на других накликать.

Но этот смарагд на бедового не походил. Ощущалось — живой он. При том сильный и своенравный. Однако горю он не друг… Теплые камни, учила Ольга, добрые.

Инкарнатор был теплым.

Вдруг на большой стороне Камня само собой возникли слова. Тихон — спасибо Ахрамей Ахрамеичу, читать еще сызмальства был обучен — разобрал их легко. «Проси, что желаешь. Только не более разу и одно».

Тихон хотел воли. Отчаянно. Но вдруг вспомнил, что хозяин и так ее обещался дать. Золота сундук? На что ему столько? Жалованье будет, коль барин душой не покривил. А он ведь не покривил? Нет? Нет.

Однако язык холопа, словно отделился от головы, самостоятельным стал. Провел кончиком по губам, да и повернулся, напугав хозяина:

— Верни душу грешную раба твово Али Шера на Землю. Мартынов-то, Олег Покопыч, тоскует небось?

Стало так тихо, что Тиша услышал, как шевелятся его волосы на затылке. Марта схватилась за подлокотники, сделала огромные глаза и завопила во все горло:

— Нееет! Только не это! Что ж ты, Тио проклятый, удумал? Что…

Но продолжение обвинительной речи утонуло в птичьих трелях, донесшихся из-за окна.

На землю упал первый луч солнца.

Тихон, лежал под любимым лоскутным одеялом в своей коморке в доме барина на Невской першпективе. И с удовольствием смотрел в дощатый потолок.

Поверх одеяла — на тишиной груди — возлежал он. Инкарнатор.

* * *

— Эй, Ахрамеюшка! Глянь-ка, кто к нам вернулся!

На пороге холопской стоял Мартынов. Чистый, расчесанный, в ослепительно белой и ладно отутюженной простой рубахе. Старик лыбился во весь свой щербатый рот, обрамленный седой бородкою. А на зов его в ответ раздались знакомые шаги вниз по лесенке. Варфоломей Варфоломеевич! Тихон не успел выпрыгнуть из постели, как в комнатку влетел барин.

— Тишка мой! — радостно всплеснул он руками. — Тишенька… А мы тут с ног сбились — не знали, как тебя из темницы выручить. Вон, Олег Прокопыч сказывал, будто утек ты из темницы, словно вода в щелочку… Как же ты сподобился убежать-то? В кандалы ведь тебя заковали…

Тихон переминался с ноги на ногу, хлопал глазами — никак не мог попривыкнуть к столь резким пересменам обстановки. Вот-тебе и на. И впрямь дома. Не сон. Не почудилось. Вот если б не мыши, что на душе скребут… А ну как явятся царицыны стражники да упекут в каменный мешок, что в самом лютом углу крепости? Или, чего доброго, сразу голову с плеч.

— Да не боись ты, парень, — подмигнул Мартынов. — Все уж про тебя и думать забыли. А я им помог.

— Забыть помог, Олег Прокопыч? — не понял Тиша. — Али пропажу сыскать?

— И одно, и другое, — хитро улыбнулся старик. — Не кручинься, парень. Никто тебя ловить боле не станет. Скажи-ка нам лучше — ты Лишерку из залы вытащил?

— Чего? — переспросил Тихон.

Нет, соображалось пока туго.

— Али Шера, — пояснил Мартынов. — Белого волка. Не тебя ль я за ним сквозь тень видал?… Постой-ка, что это?

Олег Прокопович потянулся за камнем, что до сих пор лежал на кровати, но Тиша быстренько накрыл его ладонью. Мол, мое. Куды лапы тянешь?

— Дак этот… Инкарнатор, кажись, — негромко сказал он.

Мартынов не верил ни глазам, ни ушам. Вот-те на! Какому-то обалдую удалось из центра Мира вытащить самого Инкарнатора, а он и рылом не ведет. Вот так удача! Нет, следует немедленно Камень забрать. Как? Силой нельзя. Скрижаль загневается. Хитростью?

— Тиша, а давай, брат, меняться? — проговорил Олег Прокопович.

— На что? — оторопел холоп.

— А на то, например, чтоб твоя душа ночами куда не след не летала, — спокойно сказал Мартынов. — Сквозь землю, например. В центр Мира. Ну? Согласный?

Тихон улыбнулся. Оторвал руку от Камня.

— Добрый товар, — кивнул он. — А от Ахрамей Ахрамеича обещанную вольную. И место с жалованьем. Тогда можно покумекать.

Растрелли с Мартыновым переглянулись, да вдруг как расхохочутся! И Тихон бы с ними посмеялся, да заметил, что из-за плеча барина выглядывает знакомое личико. В слезах все, с глазищами красными.

— Оля?

У Тиши перехватило дыхание. И в глазах помутнело. От счастия…

Связи

В самом сердце Карельского перешейка есть гора. Конечно, горой ее назвать очень трудно тем, кому случалось бывать на Кавказе, в Альпах или хотя б на Урале. Но местные жители, которые всю жизнь прожили в краю озер, болот, оврагов и лесистых холмов, данную возвышенность иначе не называют.

Гора эта видна за много километров и служит редким путником неплохим ориентиром. Она, естественно, не подпирает своей вершиной небесный свод. По правде сказать, и вершины-то как таковой нет. Однако есть в горе нечто необычное, благодаря чему не спутаешь ее ни с какой другой, которых в Карельской гряде не так уж и мало.

От стариков еще можно услышать, что стоял здесь некогда замок из громадных гранитных глыб, выстроенный в незапамятные времена то ли руссами, то ли варягами.

Сейчас замок разрушен, но на месте его остались затейливые развалины, которые глаз туриста-любителя примет скорее за разрушенный временем аналог какого-нибудь стоунжэнджа, нежели за останки старинной крепости. Да, валуны раскатились в стороны на десятки метров, образовав — случайно, должно быть — причудливые концентрические круги.

И есть среди руин этих и нечто такое, что не дает путникам пройти мимо, не задержавшись хотя бы на час. В самом центре развалин — условном, естественно — зияет дыра. То ли шахта, то ли провал с осыпавшимися краями. Диаметром метров в десять-двенадцать. Стены ж спуска настолько скользкие и гладкие, что мало кто решится спуститься вниз, пусть даже на прочном альпийском канате. Хочется того, конечно, многим, но что-то всех останавливает. Какое-то нехорошее чувство сродни полной безнадеги. Или даже безысходности. Кто все ж отважится посмотреть в шахту, возможно увидит глубоко внизу дерево — не провалившееся от слабости почвы, а мирно себе растущее. Странное оно, древо это. Листья не зеленые, а белые и блестящие, словно серебряные пластинки. И не опадают ни осенью, ни зимой.

Встав на самый край дыры, можно разглядеть сие чудо природы достаточно хорошо. Крона дерева поблескивает на свету, переливается. Но иллюминация не солнечная — идет она из глубин земных. Откуда точнее — никому не ведомо. Может, от кипящей лавы? Кто знает?

Нет, встречались в разные времена и смельчаки. Из самых отчаянных. Шли сюда целенаправленно, дабы спуститься вниз. И пробовали. Да, вот беда, обратно никто не выбрался. Большинство же замирало на краю, теряя решимость. Словно голос предупреждающий снизу слышали. Мол, поглядел? Хорошо. Теперь ступай себе с миром.

Местные же, по большей части ингерманландцы — обрусевшие финны да шведы — на полном серьезе утверждают, что шахта сия — темница варяжского бога Одина. Мол, заточил он здесь когда-то неверных слуг своих — отщепенцев и предателей. А стражем назначил живой камень, имя которому — Повелитель Духов.

Ясное дело, это предание. Обычная легенда, подобных которой на Земле нашей матушке превеликое множество.

Варяги, что по тем же преданиям воздвигли здесь крепость, часами стояли над шахтой — набирались сил и прощались со страхом, готовясь к очередному набегу на славянские земли. Позже вроде б даже сам великий Рюрик одиннадцать дней и ночей пробыл на краю разлома в тягостных размышлениях, принять ли ему сан княжеский…

Но речь идет о временах нынешних.

Так почему же все-таки странная гора служит путникам ориентиром в любое время суток и во все времена года? А из-за шутки северной природы. Над высоким этим холмом всегда стоит дивная радуга — не важно, зима ли, лето ли. Дождь или солнце. День или ночь.

На соседнем же пригорке — справа, если смотреть с юга — возвышается над лесом красная черепичная крыша, местами проломленная. Там дом. Большой, каменный, старый. Не такой, как руины, но лет триста ему точно есть. Строение давно заброшено. Гуляет по комнатам ветер, принося с собою и дождь, и снег, и пыль, и тучи комаров. Вход в дом открыт любому зеваке — двери-то давным-давно истлели и развалились. Внутри, однако, ничего интересного нет. Черепки какие-то, обломки мебели, битое стекло, камни, куски известкового раствора. Пол тоже весь вспученный да дырявый. Опасно по такому ходить широким шагом. Ну, любопытные, проникшие сюда, посмотрят на все это безобразие, пару-тройку фотографических снимков сделают для альбома и дальше идут. Своей дорогою.

Но если кто заинтересуется по-настоящему и полезет в подпол, здесь его ждет настоящий сюрприз. Загляни за каменную колонну — увидишь вход в подземный коридор. Пройдешь по нему, коль не забоишься, окажешься через какое-то время у самых корней того чудесного дерева, что живет под соседней горой. Да, да! Ход не завален. Но отчего-то никто его за два слишком века не видел. Жаль. Под деревом-то припрятано кое-что. Скрыто не очень надежно — коль глаза разуешь, обязательно отыщешь.

Но нет. Никто не идет. Вот и лежит великое сокровище, скучает. Ждет своего нового хозяина. Или раба…

В четверти мили от средиземноморского побережья, невдалеке от крохотного городка Фоллоника, с краю старой оливковой рощи стоит еще один дом. Похожий на северный, тот что на Карельском перешейке, словно брат-близнец. Только этот не заброшен и не покинут. Вполне себе обитаем и неплохо обустроен. Живет здесь ныне приезжая из некой восточной страны семья, нежданно-негаданно разбогатевшая благодаря феномену — единственному наследнику фамилии. Алишеру. Подростку лет четырнадцати-пятнадцати, в голове которого прекрасно уживаются друг с дружкой два мозга. Четыре полноценных полушария.

Кроме папы, мамы и сына на вилле проживают еще трое — экономка-повариха с дочерью-горничной, да наемный работник. Женщины родом из Аргентины, приехали в Европу на заработки. Молодой мужчина тоже не из местных. Поляк, кажется. Или нет. Чех. Точно! Из Праги. Этот прибыл сюда не столько за монетой, сколь ради перемены обстановки. Ну и, если получится, в поисках новых приключений. Или ощущений. Об этом только он сам знает.

Но говорим сейчас не о них. О доме.

Так вот, этот строение без жильцов не оставалось ни на год.

Если кому-нибудь придет в голову залезть в исторические архивы итальянской провинции Тоскана, то он, при желании, конечно, найдет чертежную грамоту, составленную ни кем иным, а известным скульптором Бартоломео Карло Растрелли. Тот некогда приобрел небольшой участок земли на побережье и по собственному проекту возвел этот замечательный во многих отношениях дом. Или по проекту юного своего сына Франческо. Доподлинно неизвестно.

Здесь, конечно же, нет поблизости ни лесистых холмов, ни развалин рыцарского замка. Зато есть настоящие каменные скалы, две из которых выдаются в море, образуя милую и уютную, почти всегда безветренную бухточку.

Бухта в свою очередь знаменита тем, что без малого два века назад на ее берег с острова Эльба, покинув гостеприимное место своего веселого заточения, высадился знаменитый император-самозванец — Наполеон Бонапарт, дабы с триумфом прогулять те знаменитые сто дней, которые в свое время здорово потрясли весь цивилизованный мир. Кстати, если подняться на любую из прибрежных скал, образующих заводь, можно в хороший бинокль запросто разглядеть не только легендарный остров, но и саму жизнь, царящую на нем. В этом нет ничего удивительного — Эльбу от берега отделяет лишь несколько миль.

Возле нашей же виллы с одной стороны вырыт чудесный пруд, а с другой упомянутая выше старая оливковая роща — абсолютно круглая, с такой же круглой поляной в самом ее центре. Коль смотреть внимательно, обязательно найдешь на полянке камень. Небольшой черный валун, неизвестно как сюда попавший — прибрежные горы совсем из иной породы. Серые. Ну да ладно. Упомянутый валун примечателен тем, что он скрывает под собою хитрый рычаг. Стоит наклонить камень в нужную сторону, обязательно приведешь в действие механизм, который разверзнет в самом центре поляны такую же пещеру с белым деревом, как и на «радужной» горе Карельского перешейка.

И так же, как в России, в пещеру эту с поляны лучше не лезть. Опасно. Лучше проникнуть на дно ее из дома. Там в подвале за одной из кирпичных колонн прячется невысокая дубовая дверца, за которой вырыт и обустроен лаз. Вот только дверь заперта на сложной конструкции замок, ключ от которого давно утерян. Но ни хозяевам, ни работникам нет особой нужды заниматься взломом. В затхлом подполе они не бывают. Зачем? Жизненного пространства и так с избытком.

Есть, правда, меж северным и южным близнецами отличия. Не только в климате дело. И не в рельефе местности, что понятно. Главное — над итальянской пещерой радуги нет. Не важно — открыта она или закрыта. А еще, если стоя над карельским провалом чувствуешь неприятные ощущения и неясный страх, то из средиземноморского веет таким ужасом, что пронизывает тело до самых костей. Словно сама смерть одеялом своим полуистлевшим укрывает.

Да и дома при внимательном их рассмотрении несколько разнятся. Линии итальянского более плавны, кровля медная, зеленоватая, а вовсе не черепичная. И башенки в углу нет, как у карельского близнеца. В остальном — все так же. Идентично.

Вот Стрелин и гадал теперь, глядя на дом, где он видел нечто подобное. И вспомнить пока, увы, не мог…

* * *

Года полтора назад, когда на Карельском перешейке начали, как грибы расти горнолыжные курорты, Стрелин увлекся новомодным веянием. Удивительно, такое времяпрепровождение оказалось не только престижным, но и очень приятным. Ни с чем не сравнимое ощущение скорости и чуть ли не полета. Это ж просто великолепно!

Но кататься постоянно по наезженному сотнями таких же любителей склону очень скоро наскучило. Шура решил поискать другие интересные спуски. В очередную субботу он уселся за руль своего старенького драндулета со «злачным» названием «нива» и свернул с трассы на лесную, почти полностью занесенную снегом, дорогу, сворачивающую с шоссе минут через пятнадцать после съезда к знакомому уже курорту.

Сначала дорога была более-менее ровная. Мокрый снег под колесами скрипел, заглушая шум издаваемый двигателем, но колеса катились достаточно легко. А вот дальше, когда проселок пошел на подъем, автомобиль лишился своих последних лошадиных сил и встал. Причем, заводиться упрямая машина никак не желала. Должно быть, накрылся стартер. Ну и как отсюда выбираться? Возвращаться пешком к трассе, до которой километров пять, и ловить там «случайно проезжающий» в субботу трактор? Дела… По мобильному отсюда было не дозвониться — сигнал отсутствовал. Черт бы побрал эту связь! Где нужна, ее никогда нет…

И анекдот про отечественный автопром вспомнился, популярный во время выхода с конвейера волжского автозавода первых внедорожников.

«Армянское радио спросили:

— Чем „Нива“ лучше других вазовских моделей?

— Расстояние от земли до кузова выше. Удобнее под машиной лежать».

Да, преимущество солидное…

Но автомобиль бросать было жалко. Чай, не в Америке живем. Это сейчас никого вокруг, а стоит отойти — желающие поживиться за чужой счет обязательно найдутся. Есть такой главный в мире закон — закон подлости. И работает он безотказно.

Чтобы как-то отвлечься от печальных мыслей, Стрелин решил порыскать вокруг — поискать более или менее приличный склон. Уж притащился с лыжами, так надо хотя бы разок скатиться. Не зря же в такую тмутаракань забрался.

Шура снял с багажника лыжи, расчехлил и пошел по дороге наверх. Ноги работали лучше мотора «нивы», и минут через двадцать впереди замаячила какая-то постройка. Ну, слава Богу! Если ферма, то и трактор найдется. Или хотя бы грузовичок. А коль коттедж, так хотя бы звякнуть от хозяев по стационарному телефону. Ремонтникам или в службу эвакуации. Кто согласится приехать.

Беда. Строение оказалось нежилым и, по всей видимости, давным-давно заброшенным. Высокий трехэтажный дом, сложенный из небольших гранитных валунов, смотрел на путника пустыми глазницами разбитых окон. Башенка, удивительно похожая своим приплюснутым куполом на школьную обсерваторию, слегка накренилась вправо. Чертовы развалины!

Будь другое время, Стрелин, наверное, даже обрадовался бы. Можно осмотреться, излазить руины сверху донизу. Изучить, в общем. Дом-то, по всему видно, довольно старый, а, значит, что-нибудь интересное точно отыскать можно. Но сейчас настроение было совсем не то.

Обойдя постройку вокруг и глядя в основном на склоны холма, Шура не без горести для себя отметил, что даже приличного спуска здесь нет — настолько густо вокруг растут сосны. А в поворот не впишешься, все — чукотская национальная лодка. Каюк называется. Или там каяк? Ай, какая, хрен, разница?

Но место для следующей вылазки «покататься» Стрелин все-таки нашел. Соседний холм, который в бинокль просматривался достаточно четко — расстояние-то всего километра полтора — имел безупречные для горных лыж спуски. Ни деревца, ни кустика. Так, редкие камни, объехать которые труда не составит. И найти его, должно быть, просто. Такие «лысые» горы обычно видны издалека. Была б туда более или менее приличная дорога. А то у этих «внедорожников» одно лишь название. С пребольшим натягом соответствующее действительности.

Но что это? Да, удивительное дело. День пасмурный, все небо тучами затянуто, а над лысой горой — Шура уже окрестил понравившийся ему холм — стоит радуга. Чудеса да и только. Загадки природы. Фотик бы, а то скажешь кому, не поверят. Ну и ладно. На нет и суда нет, как говорится.

Меж тем небо начало темнеть. На севере зимой ночи короткие. Пора было возвращаться на трассу, ловить каких-нибудь нечаянный спасателей. Слава Богу, спуститься оказалось намного легче. Да и не заблудишься — ступай себе по своим же следам. В общем, через десять минут Шура уже стоял возле своей «нивы». Завести что ль попробовать? А вдруг получится?

Надежды на чудо почти не было. Однако автомобиль завелся с первого раза. Отдохнул что ли? Тогда, ура. Что ж, коль так, покатили. Пока движок не передумал.

Проселок узкий, развернуться тоже было негде, посему до самой трассы пришлось ехать задним ходом. И, слава Богу, хоть так. Плевать. Лишь бы выбраться из леса. К людям. Нет, ну ездят же по шоссе добрые дяди? Кто-нибудь сжалится, если что. Возьмет на трос.

Все обошлось. «Нива» заглохла лишь перед гаражом. Пришлось заталкивать в ворота вручную. Шура, сделав дело, лишь усмехнулся. Бывает и хуже. А так… Все хорошо, что хорошо кончается.

* * *

После той поездки покататься на лыжах так и не удалось. Ремонт машины отнял целый месяц, а там уж и снег сошел. Жаль, конечно, но ничего. Не последний год живем. А на лысую гору и летом съездить можно. Заодно и места разведать. Да и развалины осмотреть стоит. Интересно все-таки, может, раритет какой средь разрухи завалялся…

Погода на майские праздники обещала быть замечательной. Из Питера, прогревшегося за первые солнечные деньки до среднесахарских температур, надо было срочно валить на природу. Даже удивительно — конец апреля, а столбик термометра поднялся выше тридцати. Газеты вновь шуршали бумажными голосами об экологии, озоновых дырах, о том, «куда катится мир» и о прочей надоевшей всем ерунде. Не ерунде, конечно, но и так всем все ясно.

Стрелин еще с вечера собрал рюкзак, предвкушая завтрашнее приключение. О том, что состоится именно приключение, недвусмысленно подсказывал кишечник, который в ожидании необычного предприятия всегда «выкидывал» из себя все лишнее. Шура такое свойство собственного организма заметил еще в детстве. Этакая личная «народная» примета — расстроился желудок к вечеру, жди на следующий день из ряда вон выходящих событий. Причем, «примета» работала неизменно, еще ни разу не дав сбоя.

Однако утро началось наперекосяк. Проклятая «нива», только что отремонтированная, не хотела заводиться, хотя накануне все было нормально. Что делать? Не отменять же путешествие из-за машины. Есть электрички, известное дело. Стрелин интуитивно чувствовал, что может возникнуть подобная ситуация, потому и сложил все необходимое в рюкзак, а не скидал в багажник.

Хорошо.

Но на Финляндском вокзале творилось вообще что-то невообразимое и малопонятное. Из-за главного здания раздавались бесконечные объявления типа: «Уважаемые пассажиры, электропоезд до станции Кузнечное отправляется в семь часов пятнадцать минут с платформы номер пять, правая сторона, десятый путь. Счастливого пути. Повторяю…». Но внутрь никого не пускали. Пожилые дачники опять поносили террористов, «подложивших бомбу», когда пора редиску высаживать…

Короче, и с вокзала не уехать.

Что ж, есть еще варианты. Например, от метро «Проспект Просвещения» бегают маршрутки до Токсово. А оттуда, как вариант, поймать попутку. Или там-то электрички должны ходить?

Но кто-то определенно очень не хотел, чтобы Шура попал на манившую его лысую гору. Метропоезда шли только до «Удельной». Дальше, говорил народ, возмущенный транспортным беспределом, какое-то задымление. Пришлось выбираться наружу и пересаживаться на трамвай.

В общем, к «Просвету», недалеко от которого, кстати и находилась Шурина квартира, в которой Стрелин жил с дедом, удалось попасть только к одиннадцати. И ничего бы, но оказалось, что «пазики» до Токсово сегодня не ходят — у хозяина маршрута возникли проблемы то ли с гаишниками, то ли с налоговой… Беда, в общем.

Оставалось два пути: брать такси за кучу денег — путь-то предстоял неблизкий — или отправляться домой.

Домой не хотелось. Такси? Черт, дорого. Но не дороже денег, правда?

И тут Шуре в первый раз повезло. На поднятую руку почти сразу остановился старенький «москвичок». Дедок, сидевший за рулем, ехал на дачу в Матоксу. Отлично. Как раз по пути. Еще и от честно заработанных отказался — Стрелин всю дорогу развлекал старикана веселыми историями.

Казалось, пошла пруха. От «места высадки» пешком километров пять-шесть. Разве это расстояние для тренированного молодого человека? Настроение поднялось. Но ненадолго. «Пруха» как началась, так и закончилась. Резко.

Пройдя по проселку метров пятьсот, Стрелин с печалью обнаружил, что дальше ему не пробраться, как бы ни хотелось. «Скоропостижная» жара успела растопить лесные сугробы, но вода в почву уходить пока не торопилась. Впереди раскинулось настоящее озеро. Холоднющее. А лысая гора манила к себе, вздымаясь над верхушками сосен. Манила и склонами, и радугой. Только теперь это чудо природы таковым не выглядело, хоть смотрелось потрясающе. Пока ехали, прошел дождик, а сейчас из-за туч проглядывали первые лучи солнца.

Что тут поделаешь? Оставалось одно — возвращаться домой и заниматься другими делами в ожидании лучших времен…

Шура, голодный, грязный и измученный, ввалился в свою квартиру уже заполночь. Встречать вышел дед. Опять у старика бессонница.

— Ну что, лягуш-путешественник, как там наша таинственная гора? Ждет, как парусник надежды, или обвалилась, словно вера в людскую добродетель? — улыбнулся Иван Павлович.

Шура накануне говорил, куда собирается отправиться.

Дед, ожидавший внука лишь к вечеру следующего дня, смотрел не без удивления.

— Что-то случилось, балбес?

— Слушай, так жрать охота, что выпить не с кем, — отмахнулся Стрелин-младший. — В душ слажу, после поговорим. На ужин что готовое есть?

— Пельменей могу сварить, — ответил Стрелин-старший. — Будешь?

— С удовольствием…

На столе кроме тарелки и хлебной корзинки стояли чекушка с рюмочкой. Но пить не хотелось.

— За ужин спасибо, а водку не буду, — сказал Шура. — Прости, дед.

— Ничего страшного, — ответил тот. — Наоборот. Правильно.

Пельмени оказались премерзкими, но обильно политые сметаной проскакивали в горло пулями. Ничего, с голодухи и не такое съешь. Дед, устроившись напротив, говорил.

— А ведь ты знаешь, Саш… Давеча рассказывал мне про гору ту, да про дом, я кой чего вспомнил. Бывал я в тех краях, еще в финскую кампанию. С местными разговаривал. Один из них, косоглазый, как сейчас помню, рассказывал, что, дескать, жил там когда-то некто Мартынов. Олег Прокопович, кажется. Не слыхал?

— Не-а, — покачал головой Шура. — Кто это?

— Мартынов? Да царский чародей. Чернокнижник ее величества Елизаветы Петровны. Известная в свое время личность. Дружил с Варфоломеем Растрелли.

— С архитектором что ли? — в глазах Стрелина-младшего мелькнул огонек любопытства.

— Ну, — кивнул дед.

— И чем этот чернокнижник славен? — спросил Шура.

— Да многим, — ответил Иван Павлович. — И на трон дочке Петра помог взойти, и от врагов тайных ее охранял, и будто бы к Янтарной комнате какое-то отношение имел.

— Так Растрелли ту комнату и смастерил, насколько я знаю, — сказал Шура.

— Скорее доделал, — поправил дед. — Она, к слову, не просто красоты необычайной была, жаль пропала… Хранила какие-то мартыновские заветы… Ты, кстати, знаешь, внук, что мы с тобою потомки Растрелли?

Шура оторвался от тарелки и пристально посмотрел деду в глаза.

— Ой ли? — недоверчиво спросил он.

— Нет, доподлинно не известно, — хитро прищурился Иван Павлович. — Однако батюшка мой кое-что рассказывал. И фамилию после революции поменял. Я сам, Саш, старую метрику видал. Надо поискать. Где-то должна быть. В старом портфеле с документами, скорее всего.

— И что там в этой метрике? — теперь Шура чуть не подпрыгивал от нетерпения.

— Как что? Старая наша фамилия, — улыбнулся дед.

— Растрелли? — обалдел Шура.

— Чуть по-другому. Растрелины. Ну, так ведь у нас на Руси вечно все меняют, под себя затачивают. Чтоб из толпы не выделяться. Иностранцев никогда особо не жаловали. А так вроде и свои, русские…

[Ищи. Найдешь…]

Очень давно, когда Ии Ато еще не был ни верховным жрецом Египта, ни сирийцем Агефом, ни даже финикийским градостроителем Лонто, явилось ему видение. Среди безлюдных и незнакомых лесистых холмов, укутанных мягким пушистым снегом, росло удивительное древо. Невиданное и странное — все белое. И ствол, и ветви, и листья, словно отлиты из серебра. В небе над деревом появилась радуга, но не простая, а будто сотканная из парчи — настолько она была густая и плотная, яркая и насыщенная цветом. Радуга опускалась все ниже и ниже, пока не коснулась кроны дерева. Тогда края ее начали сходиться — медленно, но неуклонно — и, наконец, образовали гигантскую петлю. Петля все расширялась и расширялась, спадая ниже, а потом, достигнув подножия холма, начала затягиваться. Да с такой неумолимой и грозной силой, что казалось, вот-вот и радужная удавка сдавит возвышенность, задушит, земля не выдержит и вытолкнет из себя белое дерево. Как пробку из амфоры. Как гной из созревшего фурункула… Однако петля вдруг ослабла, опала, а потом и вовсе превратилась в разноцветный туман. Древо же, на котором до сего момента не шелохнулся ни один листочек, взмахнуло ветвями и зазвенело. Белый ствол пошел черными и коричневыми прожилками, листья начали наливаться зеленой влагой, оживать. Налетел сильный ветер, который унес остатки неживой белизны, а вместе с нею оторвал от ствола большой кусок коры, открыв взору дупло. Черное, горячее, пышущее жаром. Из дупла вылез наружу нагой младенец — мальчик ли, девочка, было не разобрать. В одной из крохотных своих ручонок держал он большую черную жемчужину. Та вдруг выскользнула, из маленьких пальчиков, упала на каменное плато и покатилась. А когда остановилась, вспыхнула ярким разрывом и исчезла, оставив заместо себя глубокую пещеру, отвесно уходящую вниз. Из норы бил в небо пурпурный луч, рождая где-то там, над облаками, новую радугу, пока еще невидимую, но уже ощутимую… Зрелище завораживало, душу захлестнула радость.

Но не прошло, должно быть, и минуты, как ожившее древо окутала живая и нестерпимо шумная туча. Огромный рой принесшихся невесть откуда насекомых. Они облепили крону и принялись пожирать свежую зелень. Вскоре торчали во все стороны лишь голые ветви — кривые, уродливые, словно лапы чудовища. Ребенок, наблюдающий за этой ужасной картиной начал вдруг расти и покрываться с головы до ног медными латами. Пещера же, оставшаяся от взрыва черной жемчужины, до самых краев налилась кровью. Вскоре из недр на поверхность вынырнул красный зверь — то ли лисица, то ли шакал — с зажатым в зубах прозрачным зеленым самоцвет Ом необычной огранки. Полжил камень на земь, на бережок. И ушел обратно — в кровавую пучину. Оказавшись на земле, самоцвет засверкал, засиял светом, идущим изнутри себя и Ато разобрал слова, начертанные на смарагде: «Ищи. Найдешь». Ратник в латах опустился перед кровоточащей норой на колени и попытался взять Камень, но алый водоворот образовавшийся на поверхности норы, выплеснулся, ухватил его за руку и увлек в бездонные недра.

Дерево, словно постояв в нерешительности, вдруг сильно встряхнулось и сбросило с себя объевшихся насекомых. А сгущающийся разноцветный туман тут же поглотил живую тучу, переварил внутри себя — и следа не осталось. Кровь из норы ушла вниз. Сама ж пещера выросла до чудовищных размеров, вывернулась наизнанку и проглотила искалеченное дерево. Все стихло. Только на краю осыпающегося камнями разлома одиноко лежал смарагд. Он уже не сверкал. Но над самоцветом парила крохотная радуга, опустившаяся из черных заоблачных небес.

С радуги на Камень падали крохотные слезы. Они, касаясь грани смарагда, сотрясали все пространство. Вибрировала земля, подпрыгивали тяжелые валуны… И наконец, вернулся он. Ратник. Выскочил из разлома. Медные латы его покрылись белым налетом, засеребрились.

В небо вышла Луна.

Воин опустился на колени, поднял голову к ночному светилу и завыл. Стало так жутко, что мороз пошел по коже. И чем громче выл ратник, тем больше становился он похожим на дикого зверя. На большого белого волка.

Превращение закончилось. Зверь смолк. Но теперь сами небеса, откликнувшиеся на зов, гудели, опуская на Землю благословение: «Алииии… Шеэээр… Пришлооо врееемя жиыыыть…»

А на душе стало хорошо. Тихо и спокойно…

* * *

Сколько стоит построить город?

Сколько сил надо, чтоб его разрушить?

Кому нужны такие потрясения? Такая слава? Такая власть?

Эхнатон лишился самого дорогого, что было в его жизни.

Эхнатон лишился мечты.

Сидя на золотом троне, фараон плакал, как ребенок, лишенный сладостей. По залу в огненных вихрях кружились прелестные танцовщицы, играли искуснейшие музыканты, столы ломились от лучших вин и изысканных яств. К плечу жалась она — прекраснейшая и мудрейшая из женщин, его жена, луноликая божественная Нефертити, воплощенная любовь… А перед глазами который день стояла все та же картина — отвратительная и ужасающая. Жертвоприношение Атону, что свершилось в день торжественного провозглашения новой столицы…

Да будь ты проклято, жестокосердное Солнце!

Эхнатон беззвучно рыдал, сидя на золотом троне, когтистые львиные лапы которого успели за время недолгого царствования увязнуть в месиве истерзанной плоти. Плоти человеческой…

Ии Ато с удовольствием вкушал лакомства, запивая их вином. И посмеивался. В душе. Смеха никто не слышал. Даже улыбки не видели.

С того дня, когда Моор Таа привел его к Ал Ишере, он был навсегда отлучен от Обители. Ясное дело, Ато воспользовался помощью Инкарнатора. И Творец проклял его. Проклял и забыл.

Инклюзор стал отступником. Предателем. Человеком.

Но разве это беда?

У людей гораздо меньше обязанностей, чем у инклюзоров. Зато гораздо больше прав. И возможностей. Жить на Земле и быть ее полноценным обитателем — это ли не прекрасно? Единственный недостаток — жизнь коротка. Но и это поправимо. Хм… А не попробовать ли прямо сейчас? Пожалуй. Самое время.

Ии Ато поднялся из-за стола, подошел к фараону и, поклонившись, уселся на ступеньку возле божественных ног.

— О, Великий Эхнатон, не соизволишь ты ответить на мой вопрос? — напустив на лицо гримасу смирения, негромко вымолвил жрец.

Фараон отвлекся от тягостных дум, уставился на человека, будто не узнавая его. Наконец, в глазах мелькнула живая искорка.

— Спрашивай, Ато, — произнес он.

— Скажи мне, солнцеликий, не желаешь ли ты, чтоб я, твой верный раб, жил вечно? — потупив взгляд, спросил хитрый жрец.

Он знал и прекрасно понимал, что тот, у кого сейчас в руках Инкарнатор, может исполнить абсолютно любое желание. И не столь важно, искреннее оно или нет. Главное, чтобы ожила, затрепетала и зазвенела во вселенной рожденная идея. Чтоб воплотилась.

Но Эхнатон лишь усмехнулся.

— Жить вечно? — переспросил он. — Да не лишился ли ты разума, старик? Ты ли это, Ии Ато? Мой учитель, мой лучший друг… Разве могу я пожелать тебе такого несчастья?

— Почему же нет? — еле сдерживая нахлынувшую вдруг ярость, вымолвил жрец. — Полагаешь, вечной жизни достойны лишь боги? Но отчего тогда любой смертный мечтает о ней?

— Большинство смертных — глупцы, — ответил фараон. — Я искренне полагал, что ты не из их числа, старик. Похоже, ошибался. Твой ум превратился в смекалку, средоточие его развеялось на навыки и умения. Это хорошо для ремесленника, Ато. Но плохо для жреца. Очень плохо. Где тот неисчерпаемый кладезь мудрости, что я черпал в детстве? Ты разочаровал меня, учитель. Да… старость лишает не только зубов и волос. И, как бы печально это ни звучало, единственное, что я хотел бы пожелать тебе — быстрой и легкой смерти…

Что? Что он говорит? Легкой и быстрой смерти? Эхна, только не это!

Да, Ии Ато ожидал совсем иного ответа. Однако мальчик оказался склонен к философии. Да кому они нужны, твои мысли?! Твои выводы?! Просто дай мне бессмертие! Не понимаешь, что больше ничего мне от тебя не надо? И от Инкартнатора ничего… Быстрой и легкой смерти…

Ато собрался подняться со ступеньки, чтобы убраться прочь, к себе в покои. Но кольнуло сердце. Словно длинная острая игла насквозь пронзила грудную клетку. Раз. Другой, третий… О, Творец, что это? Почему?

А сердце дернулось в последний раз. И остановилось.

Душа невидимой стрелой понеслась во вселенную.

Инкарнатор тихо ликовал.

Он исполнил желание раба своего. Быстро и легко…

Пир продолжался.

И мысли Эхнатона вдруг просветлели. Слезы высохли. Уста тронула невесомая улыбка. Словно спала с глаз пелена, и ясный разум праздновал избавление. Победу.

К чему горевать о минувшем? Убиенных не вернуть, но дела можно поправить. Только надо работать. Работать!

— Ато! — позвал Эхнатон жреца.

Тот не ответил. Как сидел на ступеньке возле трона, так и сидит. Даже голову не повернул. Заснул? Бедный старик.

— Ато! — теперь фараон окликнул жреца громче. — Да очнись же ты, наконец!

Эхнатон коснулся плеча учителя, легонько потормошил. Тело накренилось и сверзлось вниз. Музыканты стихли. Танцовщицы остановились.

Да, жрец ничего уже не слышал. Он был мертв. Легкая и быстрая смерть, закинув на плечо свою тонкую острую косу, невидимой тенью бежала из тронного зала, чтобы покинуть покои солнцеликого фараона. Чтобы вернуться потом. Когда будет найдена Истина…

Тотчас на Землю был отправлен новый инклюзор.

Задача-то прежним не решена. Чужое зло до сих пор живо.

* * *

Ал Ишера выглядел теперь иначе. Он был теперь совсем не лев с огненной гривой. Ратник в белых доспехах. Воин с лицом младенца. Жизнь и смерть в одном воплощении…

Ал Ишера стоял на вершине бархана. Он смотрел куда-то вдаль, за море. Не дул даже легкий ветерок, однако бархан, казалось, жил своей собственной жизнью. Он то вздымался, то оседал, то клубился пылью. Пески неистовствовали, растекались ручейками, затем собирались в небольшие холмики и отправлялись путешествовать по пустыне, чтобы их место через миг заняли другие. Такие же.

Ал Ишера, явившийся во вселенную задолго до возникновения самой жизни на Земле и даже до прихода Творца знал то, что невдомек было никому, кроме Инкарнатора. Да, пожалуй, единоутробного брата. Моор Таа.

Да, Моор Таа и Ал Ишера были братьями. Близнецами, рожденными в центре Мира из недр вечности.

Зло не может быть ведомым или неведомым, земным или неземным. Своим ли, чужим. Зло просто есть. Сложно понять. Но ведь никто и не ищет простых решений… Понять легко. Нагромождения знаний лишь скрывают суть…

Там, за морем, в землях гористых и подвижных, находится один из трех земных входов в центр Мира. Туда и должен придти новый инклюзор. Явится, чтобы продолжить бессмысленные и бесплодные — уж это-то Ал Ишера знал наверняка — поиски Инкарнатора. Творец хочет обрести Камень. Слиться с ним в Обители. Безумец.

Но кого он пришлет на этот раз? Воина, вора, следопыта, интригана? Любопытно, будет то настоящий соперник или слабак, подобный последнему?

Ал Ишера знал все повадки жителей Обители. После смерти Ато, самого искусного из приходивших, равных соперников злу, должно быть, не осталось. Не исключая самого Творца. Естественно, все инклюзоры разные. Один сильнее, другой дипломатичнее, третий хитрец… Ато слыл мудрецом. Когда-то. А в кого превратился? Теперь-то Творец должен уяснить, что одним умом и изобретательностью Инкарнатора не заполучить. Должно быть, следует ждать вора. Хитрого и скрытного. Что ж…

Злу отчаянно не хватает хитрости. Силы с избытком, ума тоже. Но хитрость… Это поистине великий дар. Нет, очередной инклюзор, пришедший на Землю, рано или поздно погибнет. Не минует участи сией. Но прежде следует проникнуть в его душу, перенять навыки, научится всем премудростям. Инклюзоров не жаль. Но умения их просто терять было б совсем глупо… Хитрое зло сто крат сильнее зла просто умного. Это часть Истины…

Ал Ишера давно смотрел на медленно падающую звезду. Он. И он воплощается в центре Мира, вход в который там. За морем.

Моор Таа…

Где он сейчас? Должно быть, в центре Мира. Все играет с подвластными ему пространством, временем, да сонными людскими душами. Глупое зло! Зачем тебе свидетели? Ты не должно быть настолько откровенным, иначе тебя перестанут бояться, но начнут избегать.

Впрочем, стоит ли осуждать брата? На него и так постоянно охотятся. Даже люди.

Люди… Кто из них всей душой любит зло? Нет. Любят. Есть такие. Кому этого не знать лучше, чем самому злу?

Что ж, звезда упала. Инклюзор здесь. А это значит, пора спрятаться за привычным уже образом, отдохнуть, чтоб набраться сил, да и отправиться в путь. Посланник Обители должен узнать его сразу, ведь за тем он и прибыл. Спасти «нужное» зло… Забавно. Но таковы правила игры, придуманной…

Мысль, не успев оформиться, повисла в холодном ночном воздухе. Что это? Кто?

И верно. На вершину соседнего бархана поднимались двое в пестрых одеждах непривычного кроя. Мужчины. Один яростно жестикулировал, пытаясь, видимо, наглядно что-то объяснить. Второй лишь кивал головой. Откуда они здесь? Ведь ближайший караванный путь в трех часах к северу?

И тут словно молния ударила в голову. Ал Ишера понял. Он узрел суть незваных гостей.

Ну, конечно! Моор Таа! Его интриги. Ох, брат мой.

Нет, на глаза людям попадаться не стоит. Во всяком случае — не сейчас.

Ал Ишера, готовый к трансформации, зверем оборачиваться не стал. Превратился в змейку, соскользнул по песку вниз и скрылся в еле заметную щелочку меж скрытых от глаз каменных плит.

* * *

И Моор Таа пребывал в одиночестве. Но особо ни над чем не размышлял. Загадки решать и вечность вершить — стезя Ал Ишеры. Его же амплуа — движение. Вечное.

Вот и сейчас мысли Моор Таа, еще не успевая дозреть, разлетались искрящимися импульсами, заставляя все одушевленное, что находилось в относительной близости, чувствовать беспричинный страх. Зло забавлялось.

Глазами видеть дальше горизонта Моор Таа уже разучился. Однако все его существо бушевало пылающими страстями — дикими, низменными, отвратными. И заразительными. Заразными. Верх блаженства, когда все вокруг корчатся от боли и ужаса! Светящаяся точка неземной радости на черном поле земного горя. Великолепно!

Внезапно Моор Таа дернулся. Сам почувствовал страх. Первобытный, необъяснимый. Источник его находился вдали — за морем. И будто б в ином времени. В прежнем ли? В Будущем? Не разобрать. Но пронзительный — пусть отсюда невидимый — взгляд вечного брата выворачивал нутро и саму душу.

Ал Ишера? Опять ты вспомнил обо мне?

Ох, братец. Зло твое стократ сильнее зла Моор Таа, но это ж несправедливо! Отчего все оплеухи сыплются не на твою голову? Слов нет, ты далеко не глуп, Ал Ишера. Избрал роль мученика, а сам изводишь ныне всех силами брата да интригами Инкарнатора. Использушь Камень без стеснения, ни разу к нему не прикоснувшись. Ты хитро, зло! А плачешь, будто хитрости не хватает, а одного ума дескать мало… Мало. Попробуй не согласиться. Но лжешь, Ал Ишера. Как ты лжешь! Одним умом таких зол и вправду не натворишь. Жертва, принесенная Атону… Каково, а? Нет, на мелочи ты не размениваешься…

Моор Таа становилось все хуже и хуже. Страх побеждал. О, вселенная! Вели Ал Ишере думать о ком-то другом. Ведь сил нет терпеть эти муки. Нет сил…

* * *

Инкарнатору не особо нравилось быть на всеобщем обозрении. Вместо того чтобы заниматься любимым делом — напускать туман на мысли всякого рода мудрецов и прочих «сверхчеловеков», сейчас он вынужден был недвижно покоиться в фараоновой короне, исполняя все желания временного обладателя. Нет, не владельца.

Однако противиться воле Ал Ишеры Камень не смел. Предчувствовал последствия, что могли оказаться еще хуже, чем нынешнее положение. Поэтому и пережидал.

А вообще, кто он — Ал Ишера? И почему брат его настолько бесхитростен и слаб? Будь Моор Таа равной силы, можно было б и раздор меж ними посеять. Так же — и смысла нет. Сверкай, терпи. Пока. Да… И все-таки любопытно, отчего вечность изрыгнула из себя такое всесильное чудовище, которое смогло укротить даже его? Хитрец? Прикидывается таким простым, доверчивым, жалким… Интриган и лицемер. Но это б полбеды. Зачем ему обращать в свою веру инклюзоров и самого Творца. Поистине кошмарное создание. Знать бы, чье.

Но ведь иногда Ал Ишера становится мил и добр. Вполне искренне. Чувствуется. Такое впечатление, что в нем независимо друг от друга живет две души. Два разума, которые вечно друг с другом воюют. Ну хорошо, не воюют. Тихо враждуют. Или громко спорят.

Другое дело — Моор Таа. Этот знает, чего хочет. Посвятил всего себя жестоким развлечениям. Ради них идет на любые подлости. А брата боится. Нет бы стать помощником…

Так в чем же сила Ал Ишеры? В умении искушать искушенных? Но чем?

Чем?! Или кем?

Известно кем. Им же. Инкарнатором.

Отвратительно…

* * *

Очередной день пира во славу Атона закончился. Невольники убирали со столов объедки и тут же, на месте, жадно и торопливо их пожирали. Словно вечно голодные крокодилы выбрались на берег заводи священного Нила.

Эхнатон покинул зал давно. Взяв под руку супругу, удалился в опочивальню. Здесь все уже было готово к ночи божественной любви. Полнолуние. Ох уж эти новые традиции!

По периметру необъятного ложа замерли два десятка невольников и невольниц, отобранных самим Верховным Жрецом. Статные, стройные, совсем еще юные. И задача у всех одна — поддерживать любовную страсть божественной четы, чтоб та не угасла до первого луча солнца.

Она бы и так не угасла. Эхна знал это определенно. Нефертити была настолько желанной, что… Проклятая церемония!

Стоило фараону с царицей войти в спальню, их окружили. Юноши и девушки начали ловко и быстро снимать одежды, поглаживать тела, осыпая их нежными влажными поцелуями. Потом подняли на руки и опустили на ложе. Лицом друг к дружке. Но не отошли, не отвернулись стыдливо, разделись сами. Терлись телами, прижимались, покусывали. Страсть воспылала, и супруги соединились…

Стоило им устать от движения, чуть отдалиться друг от дружки, дабы немного передохнуть, проклятые рабы начинали все с начала. И так до самого рассвета…

И все же что-то на этот раз было не так. Любви совсем не хотелось.

Из головы никак не мог уйти он. Ии Ато. И его вопрос.

И смерть его. Легкая, быстрая, но нелепая.

Старик знал, что дни его сочтены? Потому и говорил о бессмертии? Или он просил о нем?

Просил. Но разве возможно его даровать?

Можно. Можно!

Нет, это слово идет не изнутри.

Кто произнес его?

* * *

Шли годы. О верховном жреце Ии Ато вспоминали все реже и реже.

Гигантский белый орел давно был разобран и переплавлен в орудия земледелия, которые в свою очередь преподнесли в дар крестьянам. В день Изиды. Проклятую жертвенную арену разобрали по камушку и перекопали. После засадили финиковыми пальмами. Чтобы вымарать из человеческой памяти страшный день навсегда. Атон не обидится. Он свое получил. Принял.

Фараону, который теперь представлял земное воплощение Солнца, больше не нужна была кровь рабов. Ему нужны были их силы.

С каждым годом Ахетатон разрастался, с каждым месяцем становился величественнее и краше. Возводились новые храмы, строились постоялые дворы. Караваны, ранее обходившее место, на котором сейчас красовался великий город, тянулись теперь со всего света именно сюда, а не в медленно разрушаемые жестокой пустыней Фивы.

Новый верховный жрец — Ру Ато — не славился великим умом, но с порученными обязанностями справлялся неплохо. Храмы и святилища содержались в образцовом порядке, культовые сборы граждане платили исправно. Как и дворцовые. Казна не иссякала. Наоборот, все наполнялась и наполнялась. Да и люди вновь любили своего царя. Искренне. Всем сердцем.

Эхнатон был тщеславным правителем. Но в высшей степени мудрым. Он даже не пытался завоевать земли, которые безуспешно пытались присоединить к Египту его предки. Не желал порабощать народы. Но и своего врагу не отдал.

Пусть армия была уже не в том великолепном состоянии, что при отце, однако военачальники и простые воины свою службу знали, несли не за страх, а за совесть. Границы под замком. Народ в безопасности. Чего еще желать?

Полным ходом шли реформы. Строились школы, библиотеки. Ширились торговые связи…

Единственным, что угнетало душу Эхнатона, были его думы. Нужно ли людям то, что он затеял? Зачем такие церемонии в честь и поныне почти не почитаемого в народе Атона? Чем новым одарил он Египет? Кроме тяжелых воспоминаний?

Нет. Наступивший расцвет страны фараон не мог связать с милостью вознесенного над другими бога. И не связывал. Грамотная политика. Хорошие стратеги. Радеющие исполнители. Вот и весь секрет успеха. А Солнце? Оно светило всегда. И будет светить…

Но нельзя постоянно менять покровителей. Даже если того очень хочется. Возврат к старым традициям покажет лишь слабость власти. Недопустимо.

Однако сильнее мучили другие мысли… Почти каждую ночь на протяжении вот уже многих лет ему снился один и тот же сон. Он иссушил фараоново тело, лишил покоя, терзал страшными сомнениями. Вселял дикий животный ужас. В сне этом к божественному ложу являлся громадный огнегривый лев. Увенчанный фараоновой тиарой с вставленным в него большим плоским изумрудом. Чудовище долго смотрело на правителя, потом разевало пасть, из которой несло гнилостным смрадом, и произносило всего лишь два слова: «Ищи. Найдешь». После чего поднимало лапу и стирало ею, словно царапину с воска, первый солнечный луч. Тот, что проникал в комнату сквозь щель в занавеси. Становилось темно. И жутко. Да так, что жить не хотелось…

Ищи. Найдешь.

Что искать? Что он должен найти? Все же и так есть! Больше, чем все! Чего не хватает? Непонятно…

Но сегодня Эхнатон был спокоен. Даже весел.

А все потому, что нынешней ночью видение получило продолжение. Обрело законченность. наконец-то последовало продолжение сна. И теперь царь Египта знал, что должен найти. И что для этого сделать.

Вот только как? Как сказать ей?

Говорить ничего не пришлось. Нефертити прекрасно читала взгляды. Любые…

Баночка с мазью кураре всегда стояла на резном каменном столике рядом с ложем. Ей Эхнатону натирали ступни, чтобы не мучила боль.

Стоило супруге взглянуть в его глаза, она, ни на миг не усомнившись в верности своего выбора, подхватила невесомую склянку, опустила в нее пальцы, которые тут же погрузила в точеные ноздри свои. А потом облизала… Яд, что не мог отравить кровь через огрубевшую кожу ног, сейчас подействовал мгновенно. Любимые глаза закрылись. Женщина мягко осела на пол… И все. Все было кончено.

А в голове фараона громом раздавались слова страшного зверя: «Ищи. Найдешь истинный смысл… Он в покое. Покой в тебе. Ты в Нефертити… Нефертити в тебе, Эхна. Но тебе не дано постичь, пока не потеряешь… Иди же. Иди по дороге познания, какой бы тяжелой она не казалась…»

И он отправился на зов. Но не так легко, как его луноликая Нефертити. Видать, та что-то знала… Фараон бился. Сражался с сомнениями и страхом. Пока, наконец, победил. Пусть и не скоро. Да, еще несколько лет живое его тело его было на земле, однако душа…

Изумруд, так и оставшийся в царской тиаре с того самого дня, когда ушла царица, начал покрываться мелкими и солеными на вкус каплями. Казалось, камень жил. Жил и страдал, оплакивая чистые души Нефертити и Эхнатона.

А может, и не казалось…

Потешная ночка

«Такая вот безрадостная история».

Камень закончил свой рассказ и покрылся испариной. Словно живая тварь.

Удивительно, но Инкарнатор говорил. Не писал на гладкой своей сверкающей грани разные слова, а разговаривал настоящим человеческим языком. Правда, слов он не произносил, а как бы вживлял слова в голову холопа. Но вживлял бойко и ясно.

«Запомни: Али Шер — зло. И нет другого зла на Земле. И не доброе оно, не полезное, как говорит Мартынов, а самое обыкновенное. Простое. Жестокое и подлое».

Удивительно, но Тихон был абсолютно спокоен. Немного обескуражен, что самоцвет не просто ожил, но и разоткровенничался. Однако все-таки спокоен. Не было в душе его ни страха, ни, наоборот, чувства обладания какой-то неведомой силой ли, властью ли. Да изумлялся-то холоп не тому, что Камень знает человеческую речь, а самой повести. И глубокому смыслу, в нее заложенному. Да… Диковинно.

Диковинно… И слов иных не найти. Сам видал, как бирюк издох. Лапы-то, что сухие ветки были. А потом вдруг ожил да явился в подземную залу. Нет, что-то нечисто тут. Али лжет кто? Марта-Морта? Камень Инкарнатор? Али Шер? Старик Прокопыч? Мож, все сразу? Твари-то, как на подбор, хитрющие. Не исключая Мартынова. Один, ишь, бабой притворился, красавицей. Совратил еще, погань проклятая. И то не сон был вовсе — вон телеса-то как после любови гудят да синячищами покрыты. И то самое чешется, хоть и стерто чуть не в кровь. Всем бы такие сны снились. А самоцвет? Коль не он говорил, откуда знания пришли? Про бедного царя египетского, жену его несчастную, про белый град Ахетататон? Откудова простому русскому мужику о таких страстях древних знать? Да еще и басурманских…

Тихон совсем запутался. Кому верить? Сердце ж однако говорило — Мартынов тут вовсе ни при чем, не в счет значит, а Камень не лжет. Он один из чудесной троицы душу действом не колыхал. Да и Марта-Морта, хоть и злом ее назвали, все одно приятной казалось. Дурой, конечно, весельчихою с бесовским повадками. Нет, головы рубила — то неприятно. Ну, так ведь не люду православному, своей же нечисти. И понарошку. Там же призраки только и были, в зале-то. Нет? Стало быть, небольшой грех.

Лишерка ж мартыновский натурально темная лошадка. Хучь и белый бирюк. С одного первого взгляду заметилось — вражина. Ох, тогда еще не понравился он Тихону. В избу зашел, а глазищами своими туда-сюда. Зырк-зырк-зырк, зырк-зырк-зырк. Что б стянуть, пока все в сторону отвернуться? Вор и есть. Негодная зверюга…

Да пора уж домой возвертаться. Утро вечера мудренее. У Ольги хорошо, слов нет. Тепло и надежно. Надо б у ней самоцвет сховать. Аль найдут? Утащат? Да нет, нечего страшиться. Сам Мартынов в руки брать такое сокровище поостерегся. Не притронулся даже. Мол, пускай, Тиша, у тебя Изумрудная Скрижалия покамест побудет. Чем-то ты ей симпатичен, коль сразу не убила. Во сбрехнул! Ахрамей Ахрамеич, помнится, аж присвистнул — с ума вы тут все посходили?

Сумерки сгущались. Тихон шел пешком, хоть хозяин и дал монетку на лихача. Но уж больно погода стояла дивная. Слободские парня не обижали. Знали, что женишок Ольгин.

Тиша уж на Фонтанку свернул, Першпектива невдалеке дворцами замаячила — до дому не больше версты — вдруг путь преградили. И кто! Ну, дает, антихрист! Это ж посреди самой столицы.

По-всегдашнему скалясь, посреди дорожки замер он. Лишерка. Или как его? Али Шер? От такого вдруга, Тихон чуть о дорожный камень не споткнулся. Чрез плечо сплюнул, да трижды перекрестился. Не помогло. Не рассеялось видение.

— Те чегось тута надобно, морда бирючья? — переминаясь с ноги на ногу, спросил холоп. — На дороге ж стал. Отыдь, окаянный, чтоб тя черти съели!

Волк послушался. Пропустил. Правда, поплелся следом, шагов на десять только и отстав. Тихон решил внимания не обращать. Глядишь, до дому дойду, а там дверь дубовая, да и Мартынов покамест у Ахрамей Ахрамеича гостит. Небось, Лефорта позвали, столовничают в пылище неубранной. Ох, Ахрамей Ахрамеич… Пропасть тебе без холопа Тихона. Сам не ведаешь, что творишь, отпуская слугу верного на волю вольную. А ну как в слободку перееду? Пропадешь ведь, барин. Без ежечасной-то заботы. Эх, бабу б ему найтить душевную. У Ольги, что ль, подмоги испросить? У них там сводня одна по суседству…

Вот и знакомая дверь. Закрыта изнутри. В прихожей зале темно. Ничего, черным ходом пройдем. Он на вислом замке, а ключ-то туточки, на шейной веревочке возле крестика. Чай, Господь схоронит…

Тихон снял уж замок, да почуял вдруг тяжелый взгляд на спине. Словно кто дубиною меж лопаток ткнул. Обернулся. Ах ты ж, ворог. Не отстал? Ну, сиди, сиди. Сей же час Мартынову скажу, он тебя и встретит.

Задвинув изнутри засов, Тиша пошел во второй этаж, в гостиную, откуда слышались громкие голоса и смех. Угадал. Антон Иванович тут как тут. Опять на чарку заглянул, да второй штоф, небось, приканчивает. Обычное дело.

— Доброго вам вечеру, господа, — став в дверях, поклонился Тихон. — Всего ли хватает? Меланья-то спит в тако время. Закуски какой надо? Аль вина еще поднесть?

— Валяй, Тишка, — отозвался Лефорт. Иван Антонович был весел и не так уж пьян. — Доставь и вина зелена, и капустка вон подъедена. Рыжики есть еще? Нет, грибов не надо. И мясцо пока в избытке. Ничего пока более. Господа?

— Ступай, Тихон, — махнул рукой Растрелли.

Тиша спустился в кухонку, достал из погребка под полом штоф и вынул из кадки пару заквашенных ломтей. Капусту тут же настрогал тоненько, лучком сдобрил, зеленью, в плошку сложил. Кинул пригоршню брусники моченой, перемешал. На поднос все поставил. Посмотрел. Нет, чего-то не хватает. Яблок подать? К вину-то? А то так ведь и сморщатся, не ест никто. Жалко. Дрянной, а провиант…

Выставив все на стол, разлив по чаркам хмельное, замер Тихон. Вспомнил про волка.

— Олег Прокопыч, — обратился к Мартынову, — там, за черною дверью животное ваше дожидается. То, что подохло… Токмо натурально живехонькое. Ух! Зенки у яво… Жуть!

— Животное?

Мартынов с минуту сидел, соображал. Или обдумывал услышанное. Да потом как встрепенулся. Глаза сверкнули, пальцы задрожали.

— Тиша? Лишерка что ль? Ну?

— Лишерка, — кивнул холоп.

— Что ж ты раньше-то молчал, дурья башка? Веди скорей!

Старик вскочил так резко, что дубовое кресло весом в два пуда опрокинулось на пол. Ухватил Тихона за руку и потащил к парадной лестнице.

— Да не туда, Олег Прокопыч. Сзаду он. Сказал же, за черным ходом, — вырвался парень. — Ступайте за мною. Свечку мою возьмите. Уж больно темно, кабы не оступились.

Тиша вприпрыжку побежал по скрипучей лесенке вниз. Мог и с закрытыми глазами — все ступеньки на перечет. За холопом, пыхтя и отплевываясь капустным духом, пытался поспеть ворожей.

Засов отодвинули, дверь раскрыли. Батюшки, на улице-то уж ночь. Звездная. А луна-то как велика да красна! Полнолуние. Ох, жди теперь в гости нечисти. Ее время. Коль луна в кровушке умылась, беды не миновать…

Снаружи никого не было. Мартынов, однако, винить холопа не стал.

— Чую я, Тиша, здесь он, — отчего-то прошептал Олег Прокопович. — Ступай обратно, наверх. Или к себе вообще. У нас там всего хватает. А тут покамест я один постою. Дождусь друга верного. Лишерка обязательно выйдет. Мож, не сразу.

Тихон дважды просить себя не заставил. Понятно, измаялся. Да и поспать не помешало бы. Чтоб завтра огурцом быть. А как же — вольную оформлять. По такому случаю Ахрамей Ахрамеич и белую рубаху Тише подарил. Шелкову, на пуговках. И сапоги черного хрому. И портки аглицкой шерсти. Зеленые, в обтяг. Забавные!

Да, будет завтра Тиша — не Тиша, а натуральный генерал-губернатор. На вид, конечно. А что? Одной одежи на три целковых. Красота! Парик бы еще… Нет, парик не надо. Жарко в нем, кабы гниды в своих волосьях не завелись…

Добрый барин. Души большой человек. Вот только жаль его. Одинокий совсем. Супруга с дочкою в путешествие укатили, сколь лет прошло? Нет, не вернутся. В Италии, пишут, температуры другие, для здоровья полезные… Злые языки сказывают, была, дескать, у барина помимо супруги еще одна зазноба. Тайная. Мол, и сын от нее есть, даже фамилию свою папаша дал. Да только отправил от греха в Москву. Брешут, должно быть. Стал бы Ахрамей Ахрамеич робенка своего роду вдали держать? С его-то мягким карахтером? То-то и оно, то-то и оно… Вот и сидит бобылем. Ждет возвращения своих мадам, несчастный. Говорит, обещали. Куда теперь денутся? Обещания надо выполнять. Так то у русских — слово крепкое, а у немцев-то и прочих басурман — тьфу, а не слово. Брехня пустая…

Ахрамей Ахрамеевич да Антон Иваныч переместились на узкие кушетки. Тут же, в обеденной зале. Дрыхли без задних ног. Храпели. Перебрали, ясное дело… С Лефортом иначе и не бывает. Известный пьяница.

Тихон, крякнув, подхватил сперва барина — в спальню поволок. Потом, как вернулся, гостем занялся. Этого перемещать бесполезно — толстый, что Ольгин боров. Тяжелый. Придвинул к первой кушетке вторую, чтоб Лефорт на пол не сверзся, одеяло притащил, укрыл. От головы до сапог, что стаскивать не посмел, забоялся — а ну как проснется, вдарит по уху. Бывало не раз. Ученые…

Куда ж второй-то гость подевался? Олег Прокопыч, ау-у! Не вернулся еще? Вниз сходить? Проведать?

Дверь была распахнута настежь. Прямо в проем глядело кровавое око ночного светила. Жуть. У Тихона аж мурашки по коже побежали. На молитву потянуло. Прошептал «Отче наш». Еще раз. И еще. Отпустило вроде.

Мартынова ни на лесенке, ни снаружи не оказалось. Бирюка тоже.

Постояв во дворе, покричав во все стороны, так никого и не дозвавшись, Тиша прикрыл дверь, не запирая ее на засов — мож, вернутся еще. Пошел к себе. Проходя мимо кухонки, свернул. Тяпнул стакан вина, закусил утиным крылышком. Все повеселее, да не так страшно. Свечку запалил — с огнем поспокойнее.

Войдя в коморку, разулся, рубаху снял, порты. Оставшись в исподнем, схватился за край одеяла, откинуть его собрался… Да тут и обмер. Ба!

На койке, как ни в чем не бывало, дрых Мартынов. В обнимку со своим поганым зверем. То есть, спал только Олег Прокопыч, бирюк же лежал тихонечко — пулял прям в Тишу адскими своими зенками. Ну не сволочи?

— Чего уставился? — раздраженно рыкнул холоп. — Мало тебе Эхнатона с егоной красавицей-женой Нефертитею? Сгноил добрых людей, подлый хичник? А ноне на меня глаз положил? Смотри-к ты, занял чужую спальнию, и хоть бы хны ему…

То ль после треволнений, то ль вино подействовало, Тихон сорвался. Злился парень, хоть и кулаков в ход не пускал. Говорил слова обидные, злые. Пусть и большей частью глупые.

Дивный волк же при упоминании о египтянах вздрогнул и прикрыл глаза лапою. Оскал его жуткий превратился в улыбку. Однако не в такую, как давеча — добрую, а в ехидную, мерзкую. Словно, сожрать кого-то готовился, удобного момента выжидал. Кого сожрать? Известно кого! Не своего ж Мартынова.

Сообразив это, Тихон забыл про горящую до сих пор свечу, про верхнюю одежу и сапоги, попятился к выходу. Упершись в дверь спиною, распахнул ее, выскочил и вновь захлопнул. Да еще и кочергой, на которую в темноте наступил, ручку подпер.

В голове зазвенели слова: «Ко мне! Беги скорее ко мне!»

Тихон узнал голос. С ним говорил давешний самоцвет. Камень изумруд. Но возможно ли это? Он же за три версты почитай, в Ольгином доме, в подполе схоронен…

За закрытой дверью послышались мягкие шаги. Видать, слез с кровати, сюда идет. Что же делать? Бежать? Куда?

Ответ пришел сам собою. Коль Камень зовет, надо к нему. И не мешкать. Только б не догнал, только б…

И Тихон рванул. Откуда только прыть такая взялась? Выскочив из дома, обогнул его и понесся вприпрыжку. По Невской, потом вдоль Фонтанки, там чуть нужный поворот не пропустил. Самоцвет защитит. Защитит! Эх, успеть бы.

Погони слышно не было, но Тиша чувствовал, что зверь бежит следом. Нагоняет. И осталось-то всего ничего, а ноги деревенеть начали, да пятки о мостовую в кровь истерлись. Больно. Но хуже, что страшно. Алибо лучше? Да. Страх придал сил.

Ноги вновь заработали. Аж ветер в ушах свистал! Вот он, Ольгин дом. Вот он — сто шагов, тридцать, десять…

— Ольга, открывай! — закричал Тиша, взбежав на крыльцо. В дверь забарабанил. — О-о-ольга-а-а!

Девка лишь очи продрала спросонок, а Тихон уже вырвал дверь вместе с засовом, ползал по горнице на четвереньках, дверь в подпол на ощупь искал. Да где же ты? Вот! Ну, наконец-то! Спрыгнул вниз, нашел потайную щель меж бочонками, достал волшебный самоцвет.

— Камушек, родимый, спаси меня! Камушек! Я это, Тиша, знакомец твой, — затараторил холоп. Страх, давший ему сил во время ухода от погони, так же забрал их, только в руках холопа оказался Инкарнатор. — Слышишь меня? Что ж ты молчишь-то? Ответь, а? Камушек, родненький ты мой…

— Тихон? Ты это чегой какой дурной-то? — раздался сверху голос Оли. Невеста стояла возле раскрытого люка в простой ночной рубахе. — Случилось чего? Гнался кто за тобой? Ну? Ворвался, дверь испортил. Рассветет, уделывать будешь. И никаких мне «потом», ясно те?

Ольга была совершенно спокойна. Вот же! А если б грабители?

Тиша начал потихоньку приходить в себя. Ольгино спокойствие вдруг вселило в него уверенность, что больше сегодня ничего не произойдет.

— Олюшка, надо дверь сейчас закрыть! Там… этот…

— Кто, Тихон? Черт зелен? — хохотнув, спросила Ольга. — Сапоги-то новые, гляжу, уже сняли. И штаны с рубахою. Или пропил? Эх, мужик… Полагаешь, надобен мне в доме пьяница?

Однако говорила девка без злобы и гнева. Даже ласково как-то. Тихон положил Камень за пазуху и полез наверх. Ольга прикрыла дверь, в уши для бруска-засова, теперь сломанного, положила ухват. Стояла теперь посреди горницы в лунном свете, проникающем из окна. Ах, ну что за фигурка! Тиша залюбовался.

— Так и будешь с раскрытым ртом стоять? — спокойный Ольгин голос вывел холопа из прострации. — Ночью спать надо. На то ее и придумал Господь. К себе не пущу. Ложись вон на лавку. Овчиной укройся. Спозаранку одежу тебе найдем. Завтра-то день какой забыл?

— Как забыть-то, Олюшка? Разве можно? — ответил парень. — Не хочется спать. Да и не смогу. А ты ложись. Отдыхай.

— Отдохнешь с тобою, — вздохнула девка. — Ладно уж, светать скоро будет. Скотину кормить, буренку доить.

Надела сарафан, запалила лучину. Села возле стола заплетать косу.

«Ах, ты, девица-краса моя. Умница, хозяюшка, — думал про себя Тихон. — И почто так свезло дураку?»

Повезло, это верно. Таку девку попробуй еще найди. А рукодельница какая! И карахтер спокойный. Така за скалку чуть что хвататься не будет. Словом пристыдит.

— Тиша, ты кушать не хочешь? — спросила Ольга, потягиваясь. — Щи вчерашние есть. Холодные. Аль кашу поставить? Но за дровами во двор надо выйтить.

— Во двор? — переспросил Тихон. — Нет, Олюшка. Каши не хочется. А щец похлебать можно. Не рано ли только?

— Раненько, — кивнула девка. — Да только спать ложиться теперь недосуг. Пособишь мне со скотиною? Коль все одно тут?

Тихон кивнул. Говорить не хотелось, так вдруг стало хорошо.

— Рассказывай уже, — велела Ольга, присев рядом. — От кого ты хорониться ко мне пришел? Наши буянят, слободские? Аль шпана заезжая напала?

Холоп не знал, что и сказать. Но решился. Коль любит — поверит. Махнул рукой, да и выложил все начистоту.

А там уж и рассвело.

* * *

С первыми лучами солнца слободка ожила. Петухи пропели заутреннюю, заблеяли козы, коровы замычали. Ольга покормила кур и пошла доить Буренку. Тихон, одевшийся в покойного девкина тяти порты и рубаху, взял грабли. Отправился чистить хлев… Быстро со всем справились. Вдвоем-то! Потом кашу варили. Вместе. И так им было хорошо и весело, словно жили они всю жизнь лишь друг для дружки. Налюбоваться не могли.

Тишин рассказ был настолько простым и сердечным, что не поверить в него было невозможно. Оля и поверила. А что? В мире Господнем чего не случается?

Но пора было возвращаться.

Пусть хозяин спит, дел невпроворот. Дом прибрать после вчерашнего пира, сапоги почистить, камзол вытрясти. Да и кофий смолоть-заварить. Меланье к нему прикасаться Ахрамей Ахрамеич не велелит — не бабское дело. Причуда, конечно. Но на то он и барин, чтоб дураковать иной раз. Совсем без причуд сама жизнь скучна.

Вот только боязно слегка. А вдруг да ждет поганый зверь? Притаился где за поворотом, в канаве придорожной спрятался? Иль в самом доме укрылся от глаз?

Но мысли нехорошие Тихон гнал прочь. Да и самоцвет, все еще лежащий за пазухой, приятно терся о тело и давал ощущение какой-никакой, но уверенности. Ну и, слава Богу…

Сразу идти к себе, чтоб переодеться, все равно было боязно. Тиша поднялся наверх. Бесшумно проник к барину, взял его камзол и сапоги. Вернулся в коридор, вооружившись щетками, привел все в порядок. Вернул на место. Спустившись в кухню, чмокнул в пухлую щеку Меланью и тут же получил свежую плюшку. Проглотил с удовольствием. Принялся кофе молоть. На три персоны — это вам не на одну. Времени много уйдет. Да Лефорт одной чашечкой не ограничится, вторую истребует. Считай, что на четыре лица. Ох, цельный час времени. Слаба меленка…

Но справился пораньше. Через часок снизу потянуло восхитительным пряным запахом лучшего во всем Петербурге кофия. И свежей Меланьиной сдобой.

Первым проснулся Антон Иванович. Потянул носом. Сел. Зенки раскрыл — ба! А холоп уже тут как тут. С подносом.

— Ох, Тишка, зря тебя Варфоломей Варфоломеевич отпускает. Такого прислужника поискать еще. Просил я его — тебе не нужен, подари мне. Или, продай. Полагаешь, не сторговались бы? Вот как думаешь, скольких ты, парень, денег стоишь?

Иван Антонович хихикнул, прокашлялся, да и заржал, что тот конь. Но смеялся недолго.

Тихон, составив завтрак на стол, весело ответил:

— Чтоб меня купить, Иван Антоныч, у вас монет маловато. Ахрамей Ахрамеич сказывают, что я-де, бесценный. Верите вы моему барину?

Лефорт вновь расхохотался. Да так, что слезы из глаз прыснули. Еще и барина свои смехом юпитерианским разбудил, басурман чертов. А, все одно вставать пора. Пущай.

Варфоломей Варфоломеевич вошел в столовую при параде — в камзоле золоченом, что на приемы надевал, и в туфлях поверх чулок. Умытый, расчесанный, в парике новом. Словно и не перебрал накануне.

— Утра вам доброго, Ахрамей Ахрамеевич, — поклонившись, поздоровался Тихон.

Мог бы и не кланяться — барин не раз просил. Да нравилось самому. Хоть как-то любовь свою показать.

— И тебе, Тиша, доброго, — улыбнувшись, подмигнул ему Растрелли. — Ты тоже здравствуй, Антоша Иванович. Как здоровьице?

— Терпимо, брат, — ответил Лефорт, пересаживаясь за стол. — Сей момент кофию твоего испью, совсем полегчает. С коньяком, а?

— Что с тобой поделаешь? — вздохнул Варфоломей Варфоломеевич. — Тиш, налей Антон Иванычу рюмочку. У меня в секретере графинчик. А после Олег Прокопыча разбуди. Помнится, он с утреца домой сбирался отправится. Где он, не видал?

— Так у меня дрыхнут, — ответил холоп. — Перебрамши вчера, должно быть.

— Ничего. Не великий грех, — улыбнулся барин. — Намучился старик. Вот и расслабился. Позволил чутка лишнего. Не станем корить. Разбудишь?

— Конечно, Ахрамей Ахрамеич. Что велели, все исполню. В секретере графинчик, говорите?

— Там. И рюмки там же. Мне не надо, смотри. Дело у нас с тобою. Потом и отметим…

* * *

Кочерга, что была подставлена ночью упором под дверную ручку, валялась на полу. Меланья в этот придел не заходит, барин только проснулся, Лефорт тоже. Кто ж выбил охранку? Мартынов? Бирюк его? Нет, ну выходили ж! Кочерыжке ясно, что выбирались!

По коже вновь пробежали мурашки. Ай, двум смертям не бывать… Да и Камень за пазухой. Глядишь, ничего и не случиться. Сильный-то сильный Али Шер, но и на него управа найдется.

Тихон поднял кочергу, взял ее наперевес, потом приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Олег Прокопыч лежал на кровати. Спит до сих пор, пьяница. Волка не видать. Спрятался? Утек?

Раскрыв дверь пошире, Тиша выставил оружие свое вперед и, зажмурившись, шагнул внутрь. Ничего не произошло. Открыл один глаз, затем второй. Одежда, снятая вчера, висела на спинке стула. Сапоги стояли рядом. Наваксить их не помешает, но нет пропажи — уже хорошо.

Как же будить гостя? А ну как он буйный спросонок. Вон, Антон Иваныч, что не по нраву, сразу в морду норовит. А этот? Издали его окликнуть?

— Барин? — негромко позвал Тихон. Подождал. Потом сказал погромче: — Олег Прокопыч? Господин Мартынов, вставайте. Утреце ужо. Эй!

Никакой реакции.

Тиша поднял было кочергу, хотел ей потормошить спящего, да усовестился. Ну что за блажь? Сделал два шага, положил на плечо руку, потормошил легонько.

— Э-эй, Олег Прокопыч… Ваше благородие, господин Мартынов… Вас там на кофей заждались…

Ответом послужил глухой стук свалившегося с кровати предмета. Тихон отскочил, посмотрел. Да так и замер — кочерга выпала из ослабшей вдруг руки.

На полу, в пяти шагах от койки лежала голова. Человеческая. Но не срубленная или срезанная. Натурально оторванная какой-то чудовищной силой. Вон и часть хребтины из шеи торчит, и длинный лоскут кожи. Бурый уже. Господи, помилуй…

Тиша не мог это видеть. Поднял глаза и тут же уперся взглядом в спину. Мартынов? Это он башки лишился? И ведь не видать отсюда. Превозмогая страх и отвращение, холоп приблизился к постели и заглянул лежащему через плечо. Так точно. Он, бедняга.

Подушка была буквально пропитана кровью. Одеяло тоже. Жуть какая…

Так, а это что?

На черной теперь наволочке желтел какой-то острый камешек. Тихон, прищурившись — словно не желал видеть лишнего, — протянул руку и взял предмет пальцами. Поднес к лицу.

Зуб?

Да. То был волчий клык. Невероятно большой только. Но и проклятый Лишерка не с овечку, вон телок какой…

Как Варфоломей Варфоломеичу сообщить? Вообще б промолчать. Кабы сердце у барина не разорвало с такого горя… Э-эх… Мож, сперва Антон Иванычу показать? А что, Лефорту хоть кол на башке теши, хоть костер жги на пузе — и не заметит. А коль заметит, оскалится да почешется. Непробиваемый.

Да уж, в душу вашу хворь… Потешная ночка выдалась…

Интересные ощущения

«Кафедра физиологии человека. Заведующий — проф. М. Г. Родригес. Лаборатория».

В просторный кабинет, стены которого от пола до потолка скрывали стеклянные шкафы со справочниками, пробирками, ретортами, приборами, еще чем-то, вошла молодая элегантная дама в длинном приталенном сарафане и широкополой шляпе. Очень красивая. И «дорогая». Двое молодых толстых очкариков оторвали взгляды от микроскопов.

— Сеньорита? Чем можем помочь? — спросил один, лысый.

— Здравствуйте, господа, — тон незнакомки не оставлял сомнений в том факте, что вошедшая принадлежит не к последней фамилии этой планеты. Скорее всего, американка. — Подскажите, где я могу увидеть профессора Родригеса?

— Я вас провожу, — вызвался кучерявый.

Он встал из-за стола, приблизился к даме и посмотрел ей в глаза. Потом, ничуть не смущаясь, перевел взгляд на декольте. Одобрительно хмыкнул. Нахал!

— Идемте.

Кучерявый подвел гостью к еле заметной белой двери, раскрыл ее и вошел первым. Обернулся.

— Входите, сеньорита!

Парень тем временем снял белый халат, кинул его на спинку стула, оставшись в костюме. Обернулся, протянул руку и обезоруживающе улыбнулся.

— Доктор Мигель Родригес к вашим услугам, сеньорита, — произнес он. — Позвольте полюбопытствовать, что привело такую очаровательную особу в серый храм науки?

Элиза, совладав с изумлением, коснулась пальцами протянутой руки, легонько кивнула.

— Ээ… доктор Родригес? — произнесла она. — Я представляла вас несколько иначе.

— Седым и старым? — ослепительная улыбка толстяка, казалось, сейчас осветит сумрачное помещение. — Ничего страшного. Я привык. Так что у нас за проблема? Да не смущайтесь вы. Держитесь свободно. Я ж не похож на хищника, правда?

Нет, на хищника молодой человек точно не походил. Скорее на мультяшного гиппопотама.

— Профессор… — начала было Элиза, усаживаясь на услужливо предложенный стул.

— Просто Мигель, — перебил ее Родригес. — А вы?

— Элиза.

— Отлично, Элиза. Я вас внимательно слушаю.

— Доктор… Мигель, — произнесла, чуть запнувшись, Элиза. — Вы не думайте, я ничего такого… И не журналист. Просто одно дело… Понимаете, недавно я наткнулась в прессе на статью о вас. Про мальчика, у которого в голове два мозга…

— И? — подбодрил ее Родригес.

— Так вот, — кивнула она. — Дело в том, что я являюсь соучредителем одного американского фонда, который спонсирует исследования различных феноменальных явлений в области физиологии человека (Да уж, легенда ни к черту. Господи, какая чушь!). Мы на правлении обсудили ваш случай и решили профинансировать все научные изыскания, связанные с этим подростком. Размер необходимой — если она действительно необходима — помощи вы определяете сами. А я сразу же заполню чек. У нас все уже согласовано. А у… А вас устраивает такой вариант? Мигель?

Похоже, Родригес ожидал от дамочки чего угодно, но только не предложения денег. Щедрые спонсоры? Вот дела.

— Вы добрая фея из волшебной сказки? — ухмыльнувшись, сказал он. — Что ж, предложение ваше… Простите, но в мире ведутся тысячи подобных исследований. Неужели только на основании какой-то статейки вы вот так вот взяли и решили…

— Нет, конечно, — улыбнулась Элиза. — Мы тысячам и помогаем. Просто ваш случай действительно уникален. И нам бы не хотелось остаться в стороне. Реклама нужна даже благотворительным организациям.

— Да, да, да, — согласился Родригес. — Благотворительность нынче в тренде. Понимаю. Но я не могу сказать вот так, сразу — сколько времени продлится наша работа и сколько уйдет на нее затрат. На данный момент размер моих потребностей не слишком велик. Университет нас не забывает. Хотелось бы, конечно, большего…

— Сколько? — спросила Элиза, доставая из сумочки чековую книжку.

— Ну… — на мгновение задумался профессор. — Скажем, тридцать пять тысяч долларов. Много?

Элиза взяла ручку.

— Округлим. Выпишу вам пятьдесят тысяч. Пока, — сказала она. — Но вы…

— Конечно, — предугадав продолжение реплики, кивнул Родригес. — Все отчеты будут предоставлены. Ни цента не уйдет на кофе.

Девушка подняла голову. Улыбнулась. А он шутник. И обаяшка.

— Как раз на кофе можете тратить сколько угодно. Десять процентов, как правило — представительские расходы. Неподотчетные. Держите. Можете хоть обналичить, хоть перевести сумму на счет. В любом банке.

Она протянула заполненный чек профессору. Тот рассмотрел его внимательно. Все в порядке. Чудо какое-то.

— Нет, вы точно фея, — наконец произнес он. — Я просто обязан пригласить вас на обед. Вы бывали раньше в Барселоне?

— В первый раз, — чуть смутившись, ответила Элиза.

— Тогда вы просто обязаны отведать каталонской кухни. И не возражайте. Пойдемте. Как раз неподалеку находится один замечательный ресторанчик. Кстати, у меня там персональный столик…

Ресторанчик и вправду оказался очень мил. И кухня была великолепной, тут Родригес не соврал. Как, впрочем, и насчет персонального столика. Что тут удивительного, когда заведение содержит родная сестра? Элиза от души посмеялась.

— Мигель, скажите мне, как вам удалось в столь… не преклонном возрасте стать профессором? Да еще и с мировым именем? — спрашивала она, откинувшись на спинку диванчика. Скорее, для поддержания разговора.

— Я не так уж и молод, Элиза, — ответил Мигель. — Через месяц мне стукнет сорок четыре.

— Сорок четыре? — переспросила девушка. Похоже, искренне изумилась. — Похоже на обман. Простите… Но вы выглядите вдвое моложе. Вдвое! Нет, я лично знаю людей, которые смотрятся младше своих лет. Но там пластические операции, дорогая косметика, спортзалы. Можно в сорок пять выглядеть на тридцать семь. Даже на тридцать Но…

— Понимаете, — вздохнул Родригес. — Все это довольно сложно. Нет, я не делал пластику и по спортзалам не хожу. Да вы и сами видите. По фигуре… Дело в том, что у меня замедленное гормональное развитие.

— То есть? — не поняла Элиза.

— Вот смотрите, — продолжил Мигель. — Упрощенно, конечно. На примерах. Когда я пошел в школу, то только научился ходить, когда ж ее заканчивал, то выглядел, как первоклассник. Но исключительно внешне, заметьте. С головой у меня все в порядке. Вы сомневаетесь в моей искренности?

На этот раз профессор выглядел серьезным.

— Да что вы? Нет, конечно, — покачала головой девушка. — Получается… Получается, что вы и сами… эээ… физиологический феномен?

— Ну, в некотором роде, — улыбнувшись, кивнул Мигель.

— Почему же в некотором? Когда приеду домой, то обязательно поставлю в повестку дня фонда… эээ… ваш случай. А что? Получите средства на изучение себя. И сами же себя исследуете. Я серьезно. Как вы на это смотрите?

— Денег лишних не бывает, — ответил Родригес. — Но тут есть одна проблемка.

— Какая же?

— Себя я давно исследовал. Увы. Случай мой хоть и редкий, но вовсе не уникальный. Таких тысячи по всему миру. Может, десятки тысяч. Вы всем собираетесь помогать? Не советую. Ваш фонд просто разорится…

Они перебрались на улицу. Сидели в тени, под зонтиком. Пили кофе.

— Говорите, в Италии? — спросила Элиза.

Разговор плавно вернулся в нужное русло.

— Да, в Италии, — подтвердил Мигель. — В Тоскане. У них вилла на западном побережье, недалеко от коммуны Фоллоника. Это такой маленький городок. Курортный рай — отели, аттракционы. Точнее сказать не смогу. Сам там не был… А вы собираетесь навестить Алишера? Увидеть его своими глазами?

— Вряд ли, — покачала головой Элиза. — Я исполнительный директор. Распоряжаюсь финансами. А наблюдения за объектами спонсируемых исследований вне моей компетенции. Боюсь, там мне просто нечего делать.

— Жаль, можно было бы вместе слетать, — проговорил Родригес. — Найти точный адрес — не проблема… Я и сам сто лет парня не видел. Он умница. С ним интересно… Уж если у нас пошел столь откровенный разговор, признаюсь. Многого я так и не понял. Да, в докладе-то сказал, что во всем разобрался. Ну, касательно функционирования всех его четырех полушарий. На самом деле там все гораздо сложнее…

Жалко было этого милого парня. Элиза б, наверное, сейчас все отдала, чтоб на месте Мигеля оказался кто-нибудь другой. Какой-нибудь угрюмый мизантроп или самовлюбленный выскочка. От Родригеса же буквально струились волны человеческого обаяния и душевного тепла. Да провались все пропадом! Слышишь, Творец? С профессором ничего не случится. Он будет жить. Будет! Чего бы это ни стоило.

— Вы такой… славный, — не справившись с собой, тяжело вздохнула девушка.

— Славный? — Мигель пристально посмотрел ей в глаза. — Наблюдаю за вами с первой минуты нашего знакомства и…

— И? — подбодрила его Элиза.

— Вы вовсе не та, за кого пытаетесь себя выдать.

— В каком смысле? — изумилась девушка.

— В том, что натура ваша гораздо сложнее, чем можно подумать, обратив внимание на вашу модельную внешность. И вы темните. Простите за откровенность.

— Ничего, — улыбнулась Элиза. — И какова же моя натура? Какой степени сложности? И в чем это я темню?

— Зря смеетесь, — ответил Родригес. — Что бы вы ни говорили, я не верю, что вдруг появился какой-то фонд, который готов финансировать мою работу. Он посылает ко мне прелестную особу с чеком, в котором достаточно проставить сумму. Любую сумму… Ни первичных документов не истребовали, ни отчетов. Публикации в прессе? И только на их основании вы разбазариваете такие деньги? Да мало ли, кто что пишет? Кто вы, Элиза? Сможете дать честный ответ?

— Нет, — покачала головой девушка.

Все-таки раскусил обман. Да. Легенда ни к черту. Ну да ладно, главное — местоположение определено.

— Не могу, Мигель, — вздохнула Элиза. — Вы правы. Нет никакого фонда. Но я…

О, Творец, что я делаю? Зачем я это говорю?

— Спасибо, — улыбнулся Родригес, достал из кармана чек и положил его под чашечку девушки. — Спасибо за то, что признались. Возьмите. Мне не нужны деньги только за информацию о местонахождении. Ведь вас интересует Алишер, да? Это законченный этап моей карьеры. Исследований его физиологического феномена с моей стороны больше не будет. Что нашел и выяснил, все систематизировал и опубликовал в открытых источниках. Пусть это и не желтая пресса, а узкоспециальные издания. От себя ж могу добавить — и то только потому, что вы мне очень симпатичны — лишь следующее: Алишер — не человек. Как бы глупо это ни прозвучало из уст ученого. Точно не человек.

— Кто ж он такой? — забыв о собственном разоблачении, чуть не выкрикнула Элиза.

— Эх… самому бы хотелось знать, — негромко произнес Мигель. — Самому бы… Но это так, на уровне интуиции. А домыслы к делу, как говорится, не подошьешь…

Некоторое время сидели молча. Каждый думал о своем.

— Простите еще раз, — наконец сказала Элиза. — За эту дурацкую ложь. Но я правда не могу ничего говорить. Поверьте.

— Верю, — кивнул Родригес. — Потому и не спрашиваю. Сам иногда вру. Врал.

— Зачем? — удивилась девушка.

— Ради карьеры, зачем же еще? — улыбнулся Мигель. — Так вот, про Алишера. Мозга у него действительно два. Этот факт зафиксирован не одним мной. Любопытно другое… При том, что один мозг у него обычный. Как мы говорим — серое вещество, то другие два полушария абсолютно белые. Как из снега. Туда даже кровь не поступает, представляете? Вокруг этого второго, белого мозга, обычная капиллярная сетка, по которой идет кровоток, но глубже… И еще более странно, что этот второй мозг живет. Какой-то своей независимой жизнью. Как? Зачем? Для чего он нужен? Я и пробы делал… Вот только изъятая ткань вне черепной коробки просто исчезла. Не растаяла, а натуральным образом испарилась. В секунды… Что касается лжи, то в докладе я наплел, будто бы два мозга Алишера сосуществуют между собой, обмениваются информацией. Взаимодействуют, в общем. Мол, благодаря этому процессу у мальчика невиданные способности. В частности, к изучению иностранных языков. Вы же знаете, что он может любой, даже самый сложный, язык выучить за пару-тройку недель? Плюс, Алишер свободно пишет сразу двумя руками. Причем, если из-под левой выходит английский текст, то правая строчит по-русски. При этом — темы не всегда совпадают. Не перевод. Независимые друг от дружки мысли… Да сам легендарный Юлий Цезарь по сравнению с ним — обычный бездарь! Однако все эти фокусы парнишка выделывает благодаря своему обычному мозгу, серому… Он реально гениален! Зачем же нужен второй?… Я давно работаю с уникумами. И немало повидал людей с четырьмя полушариями головного мозга вместо положенных двух. Да, да, Алишер такой не один… Но у всех прочих второй мозг находится в недоразвитом состоянии. Не функционирует. Словно не родившийся близнец подарил своему более удачливому брату, увидевшему свет, частичку себя… Здесь же… Кстати, я никогда не верил и не верю до сих пор, что второй мозг Алишера — упомянутый мною белый — бесполезный орган. Чувствую, что он несет какую-то полезную нагрузку, играет в жизни паренька немаловажную роль… Опять домыслы? Домыслы. А я на них строил свой доклад. Не лжец? Да, да, антинаучно… Но самое страшное, я всем сердцем чувствую, что прав. А доказать не могу… Блеф? Блеф. И в блеф мой поверили в свое время такие светила в области биологии… Да так, что я теперь никого не могу разубедить. Смешно, да?

Родригес улыбался. Но как-то невесело.

— Когда я брал у мальчика пробы белого мозга, мне было дико страшно, — выдержав паузу, сказал он. — Помню момент, когда всем телом ощутил — там, в черепной коробке затаилось нечто. Какое-то неведомое зло… Хм… Странно, почему об этом сейчас вспомнил?

Элиза чувствовала, что с ней что-то происходит. Уж не влюбилась ли?

Мигель был ни на кого не похож. И он ей нравился. Очень. Хотелось смотреть на него бесконечно. И слушать, слушать, слушать… Что угодно. Лишь бы он говорил. Про себя, про нее, про Алишера, о погоде, путешествиях, книгах… Не важно.

Удивительно. Разве дано чувство любви инклюзору? Разве это не человеческая черта?

Да, Элиза была родом из Обители. Но что с ней сейчас происходило? О, Творец…

* * *

Долгое время родители были недовольны. И даже не пытались этого недовольства скрывать. Отец считал, что великолепные аналитические способности мальчика — черта, присущая управленцу. Топ-менеджеру. В грезах своих он видел сына директором банка или крупной торговой компании. Да только судьба распорядилась иначе.

Мигель научился ходить очень поздно. Почти в шесть лет. Однако голова его в этом возрасте варила не хуже головы школьника, окончившего начальные классы. К семи годам паренек просто так, от нечего делать прочел все книги из домашней библиотечки. Не так много, томов семьдесят. Но все-таки!

Мать до сих пор возила своего «младенца» в коляске. Да мальчик и выглядел подобающим образом — годовалый малыш, только чуть крупнее «сверстников». Был, помнится, интересный случай. Однажды, когда семья ехала на поезде в другой город, рядом сидела женщина с трехгодовалой девочкой. И каково же было удивление чужой мамаши, когда ее ребенок через пару часов общения с Мигелем взял со столика газету и бойко прочел первый абзац передовицы. Родригес-старший только посмеялся, однако семейной тайны не выдал. Ай-да Мигель! Он не только сам учится, но и других может обучать. Ну, сын…

Но физическое развитие тела беспокоило. Скоро отправлять парня в школу, а он… Что делать? Обучать дома? Дорого. Да и плохо, когда ребенок будет расти вне окружения других детей. Надо ж как-то к жизни его приспосабливать?

Отводя только что научившегося ходить кроху-сына в школу — на первый урок, мать, естественно, здорово волновалась. Обидит кто ее кровиночку — как быть? Мальчик же совсем беззащитный.

Но опасения не подтвердились.

Из школьных дверей после окончания уроков выбежала гурьба первоклашек, в самом центре которой вприпрыжку летел ее сын. Ребята приняли Мигеля. И даже полюбили. За все годы обучения его никто даже пальцем не тронул. А словом попробуй обидь — такое в ответ услышишь…

Учеба на медицинском факультете университета тоже была в радость. Окружающим казалось даже странным, что Мигель никогда не унывал. Однокурсники тряслись перед экзаменом или за глаза ругали кого-то из преподавателей, Родригес же недоумевал — зачем учиться, если душа изначально не лежит к будущей профессии? Мигель уже тогда знал, что займется глубокими изысканиями в физиологии. И тихонько мечтал о своей кафедре в родном университете. Не только потому, что ему нравилась выбранная профессия — он искренне хотел разобраться в своей аномалии. Да, он всегда был слишком умен, чтобы не замечать, насколько отличается от других. Будто процесс его собственного развития происходит не по «установленным» природой законам, а по каким-то оригинальным, своим.

Дипломная работа, а после и диссертация дались легко. Став в двадцать лет магистром, к двадцати пяти Мигель исполнил заветную мечту — получил кафедру. И стал профессором. Самым молодым. Казалось бы, врагов теперь появится. Но нет. Тоже пронесло. Пусть многие и завидовали, однако никто ни разу не усомнился в профессиональной компетенции Родригеса. Ни опорочить не пытались, ни подсидеть…

В истории с приснопамятным Алишером у Мигеля в свое время тоже произошел любопытный инцидент. Родители юного афганца одно время таскали сына по разным клиникам и лабораториям Европы и Америки, куда только получали приглашение. Деньги зарабатывали, ясное дело. В Каталонии подобное учреждение тоже было. Хорошо финансируемое, но который год безуспешно пытавшееся встать в один ряд с авторитетами. Что-то там вечно не складывалось — то ли опыта сотрудникам не хватало, то ли таланта, то ли исследовательская база была не на уровне. Не суть. Вот и Алишера тамошние специалисты обследовали долго, изучали рентгеновские снимки и анализы, да к выводам пришли банальным. Подтвердили лишь чье-то мнение. Причем, слово в слово. И уж собирались распрощаться с «феноменом двух мозгов», да кто-то из лаборантов вспомнил о профессоре Родригесе из университета. Может, он что интересное отыщет? Ну, пригласили.

Тот провел собственные тесты. Написал отчет, отдал коллегам для ознакомления. Когда ж те его прочли… В общем, учреждение таки прославилось. Пусть и с помощью стороннего специалиста.

Сам же специалист о той своей работе теперь почти забыл. Дел хватало и на кафедре. Слава Богу, «физиологических феноменов» и без Алишера в мире предостаточно. Ста жизней не хватит, чтоб изучить и описать все уникальные случаи…

* * *

Элиза была счастлива. Она лежала под легким одеялом, положив голову Мигелю на грудь. Тот ни о чем не спрашивал, но так хотелось обо всем ему рассказать. Поделиться. Право слово, нельзя же столько лет носить это в себе. Только в себе… Анжелика? Нет. Анжелика не в счет.

Хотя… Почему?

Бедная Пэрта… Только сейчас Элиза в полной мере осознала, чего лишила любившую ее женщину. Какой радости, какого счастья. И ей стало не по себе. От собственных же поступков, от своего поведения. О, Творец… Наставления твои жестоки. Прав ли ты? Нет, не со своей точки зрения, а с их… С человеческой. С нашей…

Да, Элиза больше не хотела быть инклюзором.

Больше, это странное создание почувствовало себя человеком. Впервые. И ему понравилось. Теперь понятно было и стремление Инкарнатора остаться на Земле, и желания Морты. И чист пред ней самой лишившийся сути прежний инклюзор Бартоломео. Тот, что предал Творца, цепляясь за жизнь — за человеческую жизнь — и однажды решил остаться с людьми. Жаль, выбрал не ту компанию… Обитель… Эх, давно ж Творец не был тут, если предпочитает сидеть в бесцветной сфере, наполненной догмами, но не воздухом. И не желанием. Приказами и правилами. Все предрешено. Все по пунктам… Несчастные братья инклюзоры… Что знаете вы о жизни? Что знаете о любви?

С Мигелем не случится ничего. Он должен жить. Чего бы инклюзору это не стоило. Да будет так!

Но пора. Жаль. Но начатое дело надо завершить в любом случае.

— Ты меня проводишь? — негромко спросила Элиза, приподнявшись на локте и посмотрев мужчине в близорукие, но такие теплые глаза.

— Конечно, солнце мое, — легонько кивнул Мигель. — Знаешь… я совсем себя не узнаю. Ты словно вселила в меня новую душу. Ты замечательная, Элиза… А я… Я, похоже, никогда раньше никого не любил. Но теперь-то знаю… Знаю, как должно быть.

— У меня тоже интересные ощущения. Очень приятные, — ответила Элиза.

Или то устами человека говорил инклюзор?

— Как ты сказала? Интересные ощущения? — переспросил Мигель.

А потом так оглушительно расхохотался, что из окон чуть стекла не повылетали.

Элиза лишь улыбнулась застенчиво и пожала плечами. Она что, сморозила глупость?

В центре Мира

Вся жизнь Петера прошла в борьбе. В борьбе с самим собою, со своими страхами.

Маленьким он боялся темноты, высоты, больших мальчишек во дворе, что гоняли малолеток несильными пинками и обидными словечками. Даже перед тем, как выйти погулять, опасливо смотрел в окно — нет ли там хулиганов? Позже, когда подрос, Мужик начал бояться девушек. Природа подталкивала, а он не знал, как подойти к понравившейся особе. А вдруг отошьет? Или — еще хуже — промолчит, окатит презрительным взглядом.

Но бояться — это одно. И совсем другое — страхи преодолевать, правда? Так Петерова темень наполнилась добрыми сказочными гномами, что стояли возле кровати с большими винтовками и охраняли его сон, бездна под мостом, куда сначала даже посмотреть было страшно, наполнилась «невидимой ватой», прозрачной, но очень-очень мягкой. Дворовые хулиганы через какое-то время стали собаками, превращенными добрым, но глупым волшебником в людей. Из жалости. Потому они и злились — собаки ж гавкают по любому поводу, не так ли? А кусаются далеко не все. Да и девушки… Нет, эти, если вели себя «неправильно», просто становились ряжеными куклами. А настоящий мужик разве будет играть в дочки-матери? Мужик и не играл, слава Богу, хватало и нормальных девчонок. Не то что безотказных, но вполне приветливых. Было с кем в кино сходить. И не только в кино. Да и общение со Стрелиным, который, казалось, вообще ничего не боится, дало свои плоды. Появилась уверенность в себе, в своих силах и возможностях.

Отправляясь в нынешнее путешествие, Петер как бы доказывал себе же — ничего страшного, мир не без добрых людей. Да и домой в любой момент вернуться можно. На крайняк, если деньги вдруг кончатся, позвонить и попросить о переводе. Родители единственное чадо любят, не откажут. Впрочем, пока все шло не так уж и плохо. Вон, даже работу более-менее приличную за границей нашел. Италия, море рядом, персики с абрикосами. Чем не жизнь?

Однако слова про полжизни за какой-то обед — без горячего даже — вызвали из глубин души заснувшие было навечно страхи. Петеру стало плохо. Нет, он вовсе не расценил слова Инкарнатора, как глупую шутку. Поверил им сразу и безоговорочно.

И Шура, сидевший напротив, перемену в лице друга тотчас заметил.

— Да ты испугался, Мужик? — весело спросил он. — Не парься, избавлю тебя от проблемы выбора.

Шура взял изумруд, постучал по нему костяшками пальцев и обратился к Камню:

— Эй, кто в домике живет? Ты давай за базаром следи. Если шутишь, то знай — подобные приколы не смешны. Коль серьезно сказал, можешь взять мои полжизни. Петера не трогай. Договорились?

Инкарнатор промолчал. Лишь мигнул откуда-то из глубины себя озорным огоньком.

— Ну и славно, — улыбнулся Стрелин. — Мужик, оттай. Я обо всем договорился. Что делать будем? Еще здесь посидим или…

— Лужайку покосить надо, еще вчера Анжелика напомнила. И пару чурок на поленья разбить. Для камина. Поможешь?

— Нет проблем. Пошли…

* * *

Они второй час прятались в кустах, росших по опушке оливковой рощи. Ждали появления белого. Странно, скоро полночь, а монстра все нет. Может, почувствовал, что за ним решили устроить слежку? Другой дорогой прошел? Хотя… Из дома-то никто не выходил? Вроде как.

На шеях — на шнурках — болтались янтарики. Чтобы не заснуть. Свой Петер таки нашел в комнате Анжелики, пока та была в кухне — готовила ужин. Плюс, карман куртки оттягивал проклятый шутник. Инкарнатор. Мужик хотел было сперва вообще отдать его Стрелину, да потом усовестился. В конце концов, Камень был дан именно ему. И нечего бояться. Не маленький.

Шура смотрел на дом и думал. Точнее, вспоминал. Где-то он подобное строение уже видел. Не в точности такое, но очень похожее… Где?

Ба! Точно!

На Карельском же перешейке. Еще прошлой зимой. В день, когда машина заглохла в лесу. Да, да, да! Рядом с лысой горой. Он еще собирался вернуться, но помешали обстоятельства. Непреодолимые. Похож ведь? А то! Только башенки нет. И все окна целы. А так — один в один. Даже крыльцо развернуто под тем же углом к стене. Интересно зачем? Архитектурные изыски? Ну да, Бог с ними. Это неважно.

И все-таки нет. Не может быть таких совпадений. Это нереально… А говорящий камень — реально? Полжизни за обед?

Шура усмехнулся. Все реально. Своими ж глазами видел. Да и дед…

Он тогда полночи какие-то семейные предания пересказывал. Про Растрелли. И Саша, помнится, верил старому чудику. Отчего? Оттого, что много мелких деталей старик упомянул? В чем там дьявол кроется?

— Слышь, Мужик? — шепотом позвал Стрелин.

— Да? — обернулся тот.

— Тут такая штука… — произнес Шура и выдержал паузу, собираясь с мыслями. — Ты только ни о чем не спрашивай, но есть версия.

— Излагай, — улыбнулся Петер.

— В общем, если я ничего не путаю, в подвале вашей виллы должна быть дверь в подземный ход, который ведет…

— Ну, чего замолчал? — в голос спросил Мужик. — Куда он ведет?

— В этот… В центр Мира, — сказал Стрелин, опустив глаза.

— Куда? — чуть не расхохотался Петер. — Ты чего, Стрелин? Кино насмотрелся?

— Да пошел ты, — вздохнул Шура. — И сам знаю, что тупо звучит. Но, мож, сходим? Проверим? Даже если и не туда, что с нас, убудет? Хоть такое приключение, чем здесь мерзнуть. По ходу ловить тут больше нехрен. Не придет твой белый, ежу понятно. Времени-то уже…

— А пойдем, — согласился Мужик.

Он поднялся во весь рост. Какой смысл дальше прятаться? Шура встал следом.

Они вышли из-за кустов и пошли вокруг дома — к заднему крыльцу. Тот вход точно открыт. Не запирали.

Свет внутри зажигать не стали. Воспользовались фонариком.

— Как в подвал спуститься? — спросил Шура, оказавшись в коридоре.

— В кухне люк есть, — ответил Петер.

Подвал оказался сухим и прохладным. Мужик пошарил лучом фонаря по стенам и нашел выключатель. Допотопный. Повернул рубильник. Вспыхнул свет. Хламу-то всякого! Какие-то сундуки, ящики, стеллажи, связки старых журналов, тюки со старым барахлом. И колонны, колонны, колонны. Не сосчитать. Или это сваи? А, плевать. Какая разница?

— Ну и где тут твой центр Мира? — весело спросил Петер.

— Хрен его знает, — пожал плечами Шура, но тут же увидел на пыльном полу чьи-то свежие следы, ведущие вглубь помещения.

— Глянь-ка, — перешел он на шепот, указывая на них другу. — Похоже, мы с тобой здесь не одни.

Мужик поежился.

— Может, ну его? — нерешительно попросил он. — Давай вернемся, а?

— Я тебе вернусь, — зло произнес Стрелин. — Пошли, ничего с нами не случится. Впрочем, как хочешь. Сам же потом локти кусать будешь.

— Лучше локти кусать, — вздохнул Петер.

— Мужик? Ты ли это? — спросил Шура, пристально посмотрев в глаза другу. — Вообще тебя не узнаю. — Каким-то ты стал… Алло, Петер? Что происходит?

— Ладно, пошли, — выдавил из себя тот. Даже какое-то подобие улыбки на губы натянул.

— Вот. Так много лучше…

Вход в лаз оказался за самыми дальними сваями. Высокая старинная дверь, сбитая из толстых досок, была распахнута настежь. В каменной стене зияла черная дыра.

— Ничего себе норка! — присвистнул Стрелин. — Да сюда слон, не нагибаясь, пройдет! Или всадник на коне. Но электричество туда не провели. Дай сюда свой фонарь.

Он перехватил приборчик у друга, нажал кнопку и посветил лучом в отверстие.

— Слабоват, — констатировал факт. — Ну, да ладно. На безрыбье, как говорится… Веревку не забыл?

— Обижаешь, — ответил Мужик, похлопав себя по груди.

Моток капронового альпентроса был перекинут через плечо.

— Отлично. Идем, смотрим под ноги. Я первым. Главное, не торопиться, хор? Кто его знает, мож, там ловушки. Вперед, — проговорил Шура и тут же проник в лаз.

Петер, отчего-то сжав кулаки, ступил следом…

Лаз оказался не просто рукотворным, но хорошо отделанным тоннелем. Старинным. Пусть и заброшенным. Каменные плиты, которыми неизвестные мастера выложили пол, стены и своды, покрывали густые ковры вековой пыли. Пахло плесенью — местами с потолка тонюсенькими ручейками сбегала вода, оставляя на полу мелкие лужицы. Под ногами иногда чавкало, кое-где было скользко, но продвигаться вперед было, в общем-то, не тяжело. Портативный фонарик работал исправно. И лучше, чем можно было от него ожидать. Освещал пространство метров на десять вперед.

— Саш, а откуда ты взял про центр Мира? — спросил минут через пять Петер. — Пошутил?

— Естественно, — ответил Шура.

Пересказывать дедовы легенды вовсе не хотелось. Во всяком случае, сейчас.

— А я ведь тебе почти поверил, — вздохнул Мужик.

— И правильно сделал, — усмехнулся Стрелин, снова напустив туману.

Не поймешь его!

Прошло еще минуты три. Теперь ход заметно расширился. Зато опустились своды. Сейчас до них можно было запросто дотронуться рукой. Запах плесени развеялся. Стало сухо. И на душе больше не скребли кошки. Петер совсем успокоился. Представил, что это и не подземелье вовсе, а киношный павильон. «Будьте внимательны, вас снимают скрытой камерой». Даже посмеялся в душе над недавними своими страхами. И как только он вообще посмел думать, что может произойти что-то нехорошее? Вон, Стрелин шагает себе и шагает, не притормаживает ни на миг. Да и этот в кармане… Как его? Инкарнатор?

— У тебя часы с собой есть? — донесся спереди негромкий голос друга.

— Да, а что? — отозвался Мужик.

— Сколько мы идем? Минут десять? Пятнадцать?

Петер посмотрел на подсвеченный циферблат. Двадцать две минуты первого. Что? Удивительно. Поход продолжается уже приличное время, а стрелки не сдвинулись лишь на минуту. Встали? Нет, как будто тикают. Только не так, как обычно. Гулко, медленно. Словно само время замедлило ход.

— Похоже, что батарейка подсела, — сказал Мужик. — Нет, ну не можем же мы идти всего минуту, правда?

— Нет, конечно, — ответил Стрелин и вдруг остановился. — А как ты время увидел? Свет-то я вперед направляю?

— Так эта, подсветка, — пожал плесами Петер. — Кнопочку нажал и…

— Какая кнопочка? Батарейка ж села, — ухмыльнулся Шура. — Нда… Вот и я чую, что-то не то здесь происходит. Нет такого ощущения?

Но Мужик не ответил. Он, мельком глянув за плечо друга, что-то увидел. Как впереди металл блеснул. Показалось?

— Посвети-ка вперед, — попросил он. — Кажется, там что-то есть.

Стрелин обернулся и направил луч фонаря прямо. Точно.

— Ты прав, — произнес он. — Решетка. Пришли?

О «неполадках» со временем само собой забылось.

Десятка через два шагов путь преградили кованые ворота. Ажурные, с тонким цветочным орнаментом. Но щели в металле были настолько узкими, что просунуть в них можно было лишь палец. В толстых запорных ушах висел внушительный замок. По виду — конструкции необычной. Должно быть, сложной. Да, шпилькой такой не открыть.

— И что мы будем дальше делать, Мужик? — вздохнув, спросил Стрелин.

Однако Петер лишь улыбнулся. Он откуда-то знал, как им поступить. Сунув руку в карман, достал Камень, потер его «говорящую» грань пальцами и попросил:

— Инкарнатор? Не подскажешь?

Не прошло секунды, тот ответил: «Ждите».

— Видал? — обратился Мужик к другу.

— Видал, — кивнул тот. — Очень лаконично. Что ж, будем ждать. Знать бы еще, кого. Или чего.

Но Камень молчал.

Ждали долго. Сколько — не ясно. Часы, хоть подсветка в них исправно и работала, не шли. Даже больше не тикали.

Сначала парни стояли, переминаясь с ноги на ногу. Потом уселись. Но холод, проникший под одежду от пола и стен, расслабиться не дал. Чтоб хоть чем то заняться и заодно согреться, начали легонько мутузить друг дружку кулаками. Слава Богу, фонарь, поставленный на пол, пока горел. А ну, кончатся батарейки? Запасных-то взять не догадались.

Петер уже собирался вновь обратиться к Инкарнатору — вдруг тот смилостивится, даст еще подсказку, когда вдали раздались шаги. Гулкие, быстрые. Но не из-за решетки, а стой стороны, откуда ребята явились сами. Минуту спустя перед ними стояла… Анжелика?

— Привет, мальчики. Не спится? — улыбнувшись, спросила экономка.

Творилось что-то странное. Анжелика говорила вроде б по-итальянски, но Стрелин ее прекрасно понимал. Уж не сон ли все это? Шура даже ущипнул себя за руку. Ай! Нет, похоже, не сон. Больно.

— Не спится, — ответил Шура. Тоже на чужом языке. Ничего себе!

— Что ж, тогда ступайте за мной, — сказала женщина.

Она прошла меж парней, сняла с шеи веревочку с маленьким золотым ключиком и вставила тот в замочную скважину.

— Простите, а вы не потомок уважаемого Буратино? — усмехнувшись, спросил Стрелин.

— Что? — обернулась та.

— Да так, ничего, — смутился Шура. — Шутка. Неудачная.

— В неудачных шутках нет ничего страшного, — ответила Анжелика. — Во всяком случае, для меня. Так мы идем?

— Идем, — в один голос выпалили друзья.

Петер подумал, что теперь их поход еще больше напоминает какую-то кинопостановку. Комедию. Черную. Почему? Да потому что темно, неужели не ясно? Впереди семенит полная тетка со здоровенным замком, зачем-то захваченным с собою. За ней — атлетичный блондин в спортивном костюме. Этот с фонарем. Он, в отличие от кошек и странной женщины, в темноте видеть не умеет. Процессию замыкает сутуловатый худой очкарик в утепленной армейской куртке с мотком веревки через плечо. Парад уродов какой-то.

— Послушайте, Анжелика, — Шура все ж решился спросить. — Вы нам не подскажете, куда ведет этот тоннель?

— Куда? — с удивлением переспросила женщина. Она даже остановилась и обернулась. — Вы не знаете, куда мы идем? Как же вы отыскали вход?

— Ну, одно дело вход найти, и совсем другое… — отчего-то смутившись, проговорил Стрелин.

— Не хотите, не отвечайте, — сказала Анжелика. — И давайте дальше пойдем молча. Мы почти на месте, а он, знаете ли, не слишком любит шум. Вас же, Александр, попрошу персонально — никаких шуток. Ни глупых, ни умных. Хорошо?

Стрелин кивнул.

— Кто — он? — не понял Петер.

— Сами все увидите, — произнесла женщина и вновь устремилась вперед, увлекая за собой друзей.

И впрямь, тоннель совсем скоро закончился. Он вывел в просторное помещение, посреди которого росло дерево. Даже в сумерках было видно, что оно неестественно белое. Ствол же был такой толщины, что скорее напоминал котельную трубу.

— Вот это ничего себе! — Стрелин аж присвистнул. — Таких ни в одном ботаническом саду не увидишь.

Глаза Анжелики гневно сверкнули.

— Я же сказала — тихо! — грозным шепотом проговорила она. — Жить надоело?

Шура хотел что-то добавить, но, услышав слова, осекся. Петера передернуло.

Тем временем от дерева отделилась маленькая фигурка. Двигалась она в их сторону — по мере приближения все увеличивалась и увеличивалась. Да, пространство оказалось еще большим, чем показалось сначала. Удивительно!

Но кто этот неведомый хозяин? Почему он любит тишину и не понимает шуток? На человека не похож, идет на четырех лапах. Животное?

Анжелика, немного поколебавшись, двинулась навстречу зверю. Шура с Петером последовали. По мере сближения очертания хозяина приобретали четкость. Шакал? Красный? Слава Богу, не крокодил, подумал Стрелин. Те, говорят, особо не рассуждают. Завидят жертву — нападают сразу… Нет, это точно сон…

Сон, не сон, а красный шакал, приблизившись к людям, окинул их взглядом и уселся на пол. Повел носом, прикрыл глаза. Складывалось впечатление, что он проверяет в себе какие-то новые ощущения. Хотя… зверь же. Пусть и необычный. Шкура неестественного цвета — Бог с ней, но глаза белые, без зрачков… Слепой?

Словно услышав мысли, шакал вдруг поднял веки и окатил всех обжигающим взглядом. А потом отвернулся в сторону. Люди невольно повернулись туда же, но ничего не увидели. Кроме голых стен. А когда в недоумении вернули взгляды обратно, чудесного зверя и след простыл. Он что, испарился? И дерево исчезло.

Что это было? Морок?

Коль так, то этот морок еще не закончился. Прямо на глазах голые каменные стены зала начали обрастать сверкающими панелями всех оттенков желтого. Янтарь? Отовсюду полился цвет — зеленый и красный. Перед людьми прямо из пола, что тоже засверкал, но полировкой, вырос большой круглый стол, заставленный всевозможными яствами. И четыре стула, на одном из которых уже сидела миловидная брюнетка, до самой шеи обернутая в легкую белую материю, скорее всего, в шелка, под которыми угадывалась потрясающая фигурка.

— Здраствуй, Морта.

Эти слова произнесла не Анжелика, что было бы, наверное, логично. Так подумал Стрелин. Поздоровался Мужик. Он явно знал хозяйку.

— Здравствуй, Тио, — открыто улыбнувшись, сказала девушка. — И ты здравствуй, Пэрта. Я вам несказанно благодарна за то, что вы привели его. Честно говоря, не верила до последнего, сомневалась. Прошу вас, рассаживайтесь и ничего не стесняйтесь. Ешьте, пейте… Я очень вам рада… Даже не представляете, насколько.

Шура очнулся, когда Анжелика и Петер уже сидели за столом. Он отодвинул стул, но вдруг замер. Чего-то забыл?

— Здравствуйте, уважаемая Морта, — немного смущаясь, произнес он. — Разрешите представиться — Александр Стрелин. Простите за вид. Не ожидал, что окажусь на банкете. Оделся б поприличнее.

— Ничего страшного, Александр, — ответила хозяйка тем тоном, из которого было ясно: «И правда, ничего страшного». — Знаете, а ведь я некогда встречалась с одним вашим предком. С Бартоломео Растрелли, слыхали про такого? Должны. Он был просто каким-то невероятно гениальным архитектором. Обычно люди таких помнят. А уж прямые потомки…

— К сожалению, об этом родстве я узнал лишь недавно, — ответил Стрелин, усаживаясь за стол. — А вы что, правда, его знали? Он же давно жил. Сколько вам… Ой, простите. Дамам таких вопросов не задают.

Морта звонко рассмеялась.

— Мне нравится ваша непосредственность, Александр, — наконец сказала она. — Про количество лет я умолчу, хорошо? Но не из-за кокетства, а просто сбилась со счету. Такая старая… Но ведь по мне не скажешь?

— Не скажешь, — согласно кивнул Шура, отламывая от жареного гуся ногу. — Великолепно выглядите.

— Спасибо, — легко поклонилась хозяйка. — Что ж касается вашего предка, Бартоломео, то он обладал кроме прочего одним прекрасным качеством. Растрелли был невероятно рассудительным. Я считаю, что рассудительность — важнейшая человеческая характеристика. Не находите?

— Отчего же? — улыбнулся Шура. — Скорее всего, вы правы. Однако, будучи только лишь рассудительным, очень скучно жить. Думать надо всем, анализировать поступки свои и чужие… Есть ведь еще и чувства. Нет? Иногда сам не замечаешь, как им отдаешься. Буквально погружаешься. С головой.

Морта с интересом посмотрела в глаза Стрелину. Выдержав паузу, проговорила:

— А вы достойный продолжатель своего рода, Александр. Многие великие философы вполне искренне считали, что чувства важнее разума… Вот и мы с Инкарнатором что-то подобное для себя уяснили. Нет, не присоединились полностью к когорте земных мудрецов, но… На вашей планете кипит жизнь. Настоящая, яркая, многообразная. И мы не хотим уходить отсюда. А гонят, гонят… Нет такого места во всей вселенной, уж поверьте. Знаю, о чем говорю. Вот где нам еще проявить свои чувства? Что они есть, коль не высшее наслаждение? Правда, Тио?

Морта перевела взгляд на заслушавшегося Петера. Тот встрепенулся, закивал.

— Тио? — переспросил Шура. — Простите, но вы моего друга, наверное, с кем-то путаете. Его зовут Петер. Петер Мужик.

— Пусть так, — пожала плечами Морта. — Но разве это беда, когда кто-то видит все воплощения человеческой души? Я привыкла звать его Тио, пусть сейчас он топчет землю и под другим именем. Вы ведь уже познакомились с Инкарнатором, Александр?

— Более того, я задолжал ему половину жизни, — весело отозвался Стрелин.

— Ах, бросьте, — отмахнулась Морта. — Иногда Скрижаль довольно глупо шутит. Не обращайте внимания. У Камня полно причуд. Кстати, о них я и говорила касательно Тио и его воплощений. Слушайте. Некогда Инкарнатор подружился с одним человеком. Тогда не было еще ни Италии, ни России, ни других известных ныне стран. Так вот, того человека и звали Тио. Жил он в пустыне, питаясь одними лишь змеями и ящерицами. Другой еды в жизни не видел. Ну, может, пауков каких. Не важно. Вы, Александр, что-нибудь слышали об Ахетатоне и о фараоне, по приказу которого был построен этот великолепный город?

— Об Эхнатоне?

— Точно, о нем, — подтвердила Морта. — Эхнатон в свое время прослыл величайшим реформатором. Все на полном серьезе считали его богом, и это, скажу я вам, лишь немного искажало действительность. Фараон с помощью одних только мысленных приказов своих мог исполнить практически любое свое желание. До определенного, естественно, момента. Представляете, ему служил сам Инкарнатор! Человеку! Это ж просто неслыханно… Эх, знал бы кто, что это была только шутка. Шутка Камня. Ну, и моя. Но мы тогда были вынуждены играть свою игру, забыв о собственных принципах. Дело в том, что на нас ополчились. Не люди, нет. Жители тайной Обители во главе с неким всемогущим Творцом. Чтобы лишить нас Земли, была придумана некая жуткая легенда, в которой Морта стала каким-то неведомым злом, а Камень превратился в чудовищной силы инструмент, с помощью которого это зло истребляет человеческую цивилизацию. Методы разные — от глобальных землетрясений до пандемий. Не суть. Но самое страшное, что создатели этой лжи сами же в нее и поверили. Не сделали вид, а уверовали свято. Представляете? Нет, ужасные события на Земле происходили и тогда, и сейчас от них никто не застрахован. Но разве можно так ошибаться? Винить того, кто не виновен, и спасать истинного виновника? Али Шера?

— Младшего хозяина виллы зовут Алишер, — сказал Шура.

— Я в курсе, — ответила Морта. — Али Шер невероятно хитер. Прячется в чужих телах, старается играть на жалости. Он подпитывается чувствами людей. В основном, состраданием. Вот и сейчас он укрылся в теле больного мальчика. Каково, а? Самое ужасное, что ребенок даже не в курсе, кто прячется в его голове.

— Чем же так страшен этот Алишеер? — усмехнулся Стрелин, представив себе недавнего знакомого. — Отчего его боитесь даже вы с Инкарнатором? Ведь это так, я не ошибся?

— Не ошиблись, Александр, — покачала головой Морта. — Али Шер — это квинтессенция всего вселенского зла. Его воплощение. Сгусток. Концентрат, пусть слова и не совсем корректны. Некогда и я была чем-то похожим. Ну, не таким откровенным… Да, мы с Али Шером братья. И пусть нынешний мой облик вас не смущает, последние века мне приятнее жить в теле женщины…

Шура наморщил лоб. Ничего непонятно. Нет, если с женщиной все более-менее ясно — только если он не сошел с ума, чтобы верить своим глазам. И чувствам, кстати. То про сгусток вселенского зла… Надо б дослушать.

— Вы про Тио рассказывали, — напомнил Стрелин, когда Морта смолкла, чтоб промочить горло.

— Верно, — ответила та. — Я не забыла, просто немного отвлеклась. В общем, Тио жил в Сирийской пустыне еще задолго до Эхнатона. И слыл среди людей оракулом. К нему в глушь время от времени приезжали и вельможи, и жрецы, и сами фараоны. Все хотели знать свое будущее. Говоря нынешним языком, Тио был пророком. Ясновидцем. Когда ж он состарился настолько, что душа была готова отделиться от тела, то спустился в мое убежище — неведомо, каким образом он его отыскал — и принес Камень. Отдал его мне на хранение…

Морта положила подбородок на ладонь и задумчиво посмотрела на самоцвет, что лежал теперь на столе возле руки Петера.

— Да, Тио первым из людей разгадал тайну Повелителя Душ. Он был поистине мудр… Стоило мне прикоснуться к Инкарнатору, дух покинул тело старика. Но не для того, чтобы отправиться в вечное путешествие, а подбирать себе новое вместилище. Того пожелал Камень. Тот, в ком Тио разглядел живую душу. Тот, кто не был ему ни хозяином, ни рабом. Лишь другом — лучшим и единственным… Тио никогда не покидал Землю. А Инкарнатор никогда не отдалялся от Тио, в чьем бы теле тот не жил. Так проходили века, тысячелетия. До того самого момента, пока дух древнего оракула не вселился в некоего Тихона, слугу зодчего Растрелли, Александр. Того самого вашего предка. Вот тут-то в ход событий и вмешался Али Шер. На нем вина. Только на нем…

Морта замолчала.

— Постойте, но где Али Шер был раньше? — не понял Стрелин.

— Где? Да здесь, на Земле. Занимался своими привычными делами. Устраивал беды. Чем еще злу заняться? Али Шер старомоден. Мы с ним, некогда явившиеся на Землю двигателями прогресса, дали нужный толчок цивилизации. На этом наша роль была исполнена. Можно было уходить обратно или оставаться здесь. Отдыхать, почивая на лаврах. Наблюдать, какие плоды приносит однажды брошенное нами семя… Только я это давно поняла, потому и полностью переродилась, а братец… Брат продолжает гнуть свою линию. Никак не успокоится. Земная цивилизация меж тем уже настолько окрепла, что ради собственного развития ей не нужно никакого зла. Достаточно любопытства и потребностей, это любопытство удовлетворяющих. И потом, в душах людей живет столько собственного зла, что оно само их рано или поздно уничтожит. Или укрепит. Да, да, это наш вам древний дар. Дело, как говорится, сделано. И сделано давно. Причем, на совесть. Не находите? Вот что мне с ним делать?

— С кем? С Али Шером? — спросил Шура.

— С ним, — кивнула Морта. — Можете не отвечать. Вопрос риторический. Хоть и болезненный. Творец, вон, тоже никак не угомонится. Шлет и шлет на Землю своих инклюзоров, которые должны охранять Али Шера. И стеречь от людей меня. Разве не смешно? Да и Камень под шумок прибрать к рукам. А как же — такое сокровище! На Земле такому не место.

— Творцом вы называете Бога? — улыбнулся Стрелин.

— Ваш Бог — это всего лишь совокупный разум Земли и населяющих ее душ, — ответила Морта, улыбнувшись в ответ. — Он вполне живой, но нематериальный. Правы те, кто говорит, что Бога нет. Как правы и те, что считают, что Бог есть. Это величайший парадокс, но это правда. Творец же… Творец — сущность вполне материальная. Он живет в некоей огромной сфере в ближайшей параллельной реальности. На границе вселенных. В свое время он принес на вашу планету жизнь, он же показал нам с Али Шером и путь сюда. Но на этом дело ограничилось. Творец творит. Миры и цивилизации. Это его выбор — навыков и умений бессчетное количество. Срок жизни Творца невероятно долог. Не удивлюсь, если кто-то скажет мне, что он вовсе бессмертен… Да, будь рядом с ним Инкарнатор, созидание шло бы легче. Без того процента брака, что есть сейчас. Но Камень — личность. И он сам вправе решать, где ему жить. Кажется, у людей это называется свободой выбора? Вы б хотели, Александр, чтоб вас ее лишили?

— Ни за что на свете, — вполне серьезно ответил Шура.

— Вот. И он не хочет…

Морта замолчала. Подвинула к себе блюдо с закусками, отхлебнула вина. Шура тоже наконец-то доглодал гусиную ногу. Удивительно, столько времени прошло, а та даже не остыла.

— То есть вы, Морта, сделали так, чтобы мы явились к вам послушать эти истории? — первым заговорил Стрелин.

— И да, и нет, — ответила Морта. — Дело в том, что я хочу попросить вас с Тио об одной услуге… Нет, вы можете и отказаться, я все пойму.

— Вы скажите, о чем речь, а мы уж решим, — сказал Шура. — Не вы ли говорили недавно о свободе выбора?

Морта улыбнулась.

— Хорошо, — кивнула она. — Понимаете, я тут в некотором роде нахожусь в заточении, сама исполнить многих вещей не могу… В общем, нужно ненадолго проникнуть в прошлое — время и место я знаю, схватить там Али Шера и доставить сюда, в центр Мира.

— Только и всего? — саркастически усмехнулся Стрелин.

— Только и всего, — обезоруживающе улыбнулась Морта. — Если согласны, Инкарнатор отправится с вами. Он поможет.

— Ты как, Тио? — повернулся Шура к Петеру.

— С тобой хоть сквозь землю, — ответил Мужик.

— Когда отправляемся? — вновь спросил Стрелин у Морты.

— Немедленно, — ответила та. — И да, еще одно. Ничего и никого не бойтесь. Страх может пошатнуть вашу веру и ослабить души. Тогда… Тогда вы останетесь там, в прошлом. Причем, навсегда… Ну как, остались сомнения?

— Не надо задавать таких вопросов, — подал голос Петер. — Мы лучше пойдем. Где машина времени?

— Вы в центре Мира, милый мой Тио, — улыбнулась Морта. — Здесь не нужны машины. К нужному выходу я вас провожу. А ты, Пэрта, — хозяйка обратилась к Анжелике, — обязательно дождись меня здесь. Я скоро вернусь. Поверь, милая, мне есть, что тебе предложить…

Камень о камень

Поздней осенью в Петербурге неуютно. Мягко говоря. С неба то снег сыплет, то холодный дождь идет. Слякоть с морозцами постоянно меняют друг дружку. И грязь такая, как в распоследней провинции. Не скажешь, что столица, пройди с полверсты хоть налево, хоть направо от величественных дворцов и храмов, туда, где живут людишки поплоше — без титулов, чинов и званий. Да и у хором не всегда пути вычистить получается. То ли мороз, то ли слякоть. В общем, на улице гадко.

Город-то винить не след, хороший город. И человече, его заселившие большей частью добрые, с головой и руками… Вот только место гнилое. Царем Петром выбиралось оно вовсе не для комфорту, а исключительно из-за стратегичной важности. О как! Чтоб шведу грозить, немцу всякому — мол, Балтика, она теперь тоже наша. И не теперь, кстати, а снова. Так что, смотрите у нас, вороги! Не бедокурьте…

Зато дóма-то как! Хотя, разве может быть дома плохо? Особенно, если дом этот выстроен в самом центре города, и до любого приятеля ли, заведения ли, куда друзья те заходят на стаканчик глинтвейна после службы, рукой подать. А в самом дому можно и печь затопить изразцовую, и камин, усесться перед коим — блаженное удовольствие. И тепло, и огонь веселый, от которого взгляду не оторвать… Сразу легко и радостно становится на сердце. И пусть на улице мразь, но ты-то знаешь — в столице живешь, не абы где. Стало быть, все дороги государства огромного рано иль поздно сюда выведут. Только лучше зимою. Аль летом. Ныне ж и в окно выглядывать не хочется — так на улице препротивно…

* * *

Свадебку в середине октября отыграли. Венчались рабы Божии Тихон и Ольга в неприметной чистенькой церковке, в той, что посреди слободки как раз и выстроена всем миром. Молоденький батюшка, что молитвы читал, был сурьезен и трезв, не в пример дьяку, что с утра на четырех ногах передвигался, отведав поднесенного дураком Тишкою зелена вина. В честь радостного события. Ну да ладно, со всеми случается. И Божьи слуги чай тоже человеки.

Гулянку устроили пусть не слишком шумную — в Ольгиной избе — да со всеми причиндалами. И драка была, а как же? Во дворе. Жених, слава Господу, не участвовал. А то б конец парадному камзолу, что Варфоломей Варфоломеевич холопу бывшему преподнес…

Сам же Растрелли слег после страшного того происшествия в своем доме. Ну, что приключилось с бедным Олег Прокоповичем. Сперва держался, а теперь уж второй месяц из дому не выходил — работал, лежа в кровати. Тихон ему специальных подставочек да подкладочек намастерил. Пусть не шибко удобных, да все лучше, чем пером по бумаге на трясущейся доске водить.

Да… Искали тогда взбесившегося бирюка по всему Петербургу и окрестностям, да результата не добились. Исчез проклятый зверь. Канул сквозь землю, собака бешена. А намедни, чуть рассвело, когда Тихон подавал Варфоломей Варфоломеевичу горячий кофе, то сказывал с чужих, правда, слов, мол, видели громадного белого волка в северных холмах, в чухонских землях… Кто его видал? Местные? Охотники? Мож, правда, а мож, и брешут.

Матушка Лизавета Петровна по смерти сподвижника своего особо не горевала, хоть похороны и устроила пышные. В память о былых заслугах. Сделал свое дело старик, честь ему и хвала. Но в тягость последние годы был — советами смущал без всякого пиетета к положению. Да еще и при слугах. Да комнату за собой держал — ни где-нибудь, в Зимнем дворце. Указывая тем самой царице на особое свое положение. Скончался, так ему и надо. Прости, Господи…

Мартынова замок, что остался теперь без наследников, был величайшей милостью отписан Разумовским. Да только тем такая обуза ни к чему — далеко больно, да и дороги приличной нет. Под летнюю дачу тоже не приспособишь — ни соседей веселых, ни иных развлечений. Да еще и тучи гнуса зловредного. Кто ж из нормальных людей по доброй воле там обживаться станет? И природной красоты не надо. Недостатков куда больше.

Антон Иванович тоже недужил. Но по другому поводу. Спился окончательно. Злые языки трепали, дескать гуляет ночами Лефорт по Невской першпективе в обнимку с одним лишь воздухом, кабацкие песни орет. Врали, сволочи. Коль правдой бы такие речи были, Растрелли б услышал — окна-то спаленки как раз в нужное место выходят. Не шлялся друг сердешный. Дома сидел, глушил иностранные ликеры большими рюмицами. До поры до времени. Ныне ж на воды его увезли. То ль в Тюрингию, то ли в содовы варницы Карла-короля…

Тихон же с Ольгою вопреки обоюдному их первоначальному желанию в дом к Варфоломей Варфоломеевичу жить-ночевать не поехали. Остались в слободке. Уж как их барин не упрашивал. А с домом что будет? А скотину куда? Тишка, правда, безвестью не утек. К себе только на ночь и уходил, а так все при барине, пусть бывшем ныне, крутился. Жалование, ему положенное, брать стеснялся. Мол, что вы, Ахрамей Ахрамеич, как неродной? Разве ж можно с вас денег брать? До того доходило, что Меланья монеты в тряпицу зашивала — чтоб не звякали — да тихонько в карман бывшему холопу подкладывала.

Однако отношения прежними не остались. Случилось что-то. Словно ниточка невидимая, связывающая барина и слугу его верного, оборвалась. Парень теперь нет-нет, да и огрызнется. Или того хуже — хамские слова в дом принесет. Не нравилось это Растрелли. Осаживал несколько раз наглеца. А в последний раз вообще упрекнул. Мол, зря тебе вольная дадена. В скота превращаешься… Отругал, а потом целую ночь заснуть не мог. Жалел, что слов обидных наговорил. Природу ж не винят. А кака у мужика природа? Скотская и есть. Наружу вылезла под влиянием обстоятельств. Чай, в слободке-то не бояре живут с дворянами, все так меж собою беседы ведут. А то и похлеще врежут, хоть уши воском запечатывай.

Да Тихон и сам переживал, чувствовал — что-то не то творится. Чай, не сухарь. И не скотина безмозглая. Будучи еще холопом, таковым по сути никогда и не являлся. Скорее, сын приемный. Заботы по дому воспринимал всегда, как должное — не без дела ж сидеть. Да барин особо его и не понукал никогда. Грамоте вон выучил, гостинцами всегда одаривал. А уж был ли день без доброго слова? Чегой-то не припомнится.

Нет, своя семья — дело великое. С Ольгой, слава Всевышнему, живется недурственно. Хороша жена, чего пенять? Но и Ахрамей Ахрамеич худа не сделал… Тогда что за зараза в душе поселилась? Злоба откуда, что в нутре хозяйкой себя чувствует. Ведь отродясь ее не было. Наоборот.

Даже Камень более с Тихоном разговаривать не желал. Лежал себе в резном ларчике в тайном месте на полатях. Сверкал, да не отсвечивал. Образно говоря. Молчал, стало быть. Не одобрял мужикова поведения, как пить дать.

Каждое утро парень просыпался с одними и теми же мыслями — вот сейчас пойду в дом на Невской, упаду Ахрамей Ахрамеичу в ножки да повинюсь… А за что виниться-то? За слова браные? Так и то уж язык стер. Еще за что? За сомнения? В общем, пока до барина доходил, желание унижаться испарялось. Словно не было.

В спаленку свою бывшую не входил, хоть там ныне никто и не жил. Не то что боялся, тяжкие воспоминания не пускали. Так и лежали грузом на душе стопудовым. И видения то и дело нехорошие пред глазами вставали. То бирюк проклятый с кровавой пастью, то Олег Прокопович — живой, но с собственной башкой под мышкою. Жуть!

Занемог Варфоломей Варфоломеевич дюже. Но не лишь от горя случившегося и тоски по жене с дочерью. И по прежнему Тихону. К ударам судьбы зодчий давно привык, относился к ним в высшей степени философски. Мол, проделки Диавола и Божьи испытания.

Сейчас же поселились в грудине мастера сильные боли. Порой нестерпимые. Откуда ж они явились? Врачеватели сердце слушали — нет шумов, биение нормальное. Да и больную кровь спустили — не помогло. Ребра целы, одышки вродь тоже нет.

Первый раз приступ накатил в тот самый день, когда Мартынова хоронили. В карете, с кладбища возвращались. Но тогда коньяку стопка помогла — фляжка всегда при себе. Так, на всякий случай. Вот и выручил французский напиток. Кстати оказался. А потом…

Потом, стоило несчастного ворожея вспомнить, тут же грудину рвать начинало. Поле отступа ж слабость дикая и полное равнодушие ко всему миру. А не поминать Олег Прокопыча отчего-то не получалось. Сам лез в голову — спасу нет. Словно говорил о деле, что не завершено. Мол, действуй, Ахрамеюшка. Не тяни. А как действовать? Что делать? Черт его разберешь. Хоть подсказку б какую дал. Пусть и во сне…

* * *

Уж зима близилась — ноябрь был на исходе. А утро выдалось теплое. Выпавший снег вновь потек, замерзшие лужи оттаяли. Снова грязь повылазила.

Тихон же сегодня впервые за много дней проснулся в настроении приподнятом. Пусть затемно. Ольга спала еще. Сходил скотину покормить, в хлеву убрал. Позавтракал быстренько болтушкой со вчерашним хлебом. Пошел в бывший свой дом. На службу, так жене теперь говорил. Не без гордости.

Не успел входную дверь открыть в доме на Невской — заднюю, черную, откуда по привычке внутрь проникал, встал как вкопанный. Возле кухни на лавочке сидел Растрелли. В дорожной одеже. Сапоги натягивал. Выздоровел?

Тихон улыбнулся.

— Приветствую, Ахрамей Ахрамеич, — весело проговорил он. — Стало быть, дело на поправку? Куда гулять пойдем? Или, мож, кофию сперва заварить? Рано еще, выйти успеется.

Зодчий поднял глаза, посмотрел на работника пристально, кивнул.

— Здравствуй, Тиша, — негромко произнес он. И вовсе не радостно. — Только тебя и жду. Иди-ка к конюхам, вели карету заложить. Поедем с тобою, брат, в Царское Село.

Тихон оторопел. Ажно руки опустил.

— Эко вас приперло, барин, — недовольно проговорил он. — Нечистый вас в такую даль понес? Может, сосперва тут выходить начнем? Для окрепления?

— Ты вот что, Тишка, не в свое дело не лезь, — жестко сказал Растрелли. — Исполняй, что велено. Сказано — в Царсое Село поедем, значит туда и отправимся. Коль совету твоего хотел бы испросить, так бы и сделал. Ну? Чего встал истуканом? Пшел на конюшню!

— Зачем вы так, Ахрамей Ахрамеич? — чуть не со слезами спросил Тихон. — Я ж только об вашем здоровье пекусь. Чай, не чужой вы мне человек… Поедем хоть к черту на рога, коль пожелаете. Счас схожу на двор, приказ ваш передам, после пледы с подушками соберу. Погоды-то седни теплые, но то пока. К вечеру может перемениться.

Растрелли смягчился.

— Это ты верно придумал, пледы не помешают, — миролюбиво произнес он. — Только, боюсь, сегодня обратно мы не вернемся. Вдали от постелей наших переночуем. Олю свою предупредишь, все одно через слободу вашу ехать…

Карету трясло на ухабах. Петербург остался далеко позади. В хрустальные окна было видно, как разлетается из-под конских копыт и окованных жестью колес грязная хлябь. Чвах-чвах, чвах-чвах, чвах-чвах…

Тихон, сидя рядом с закемарившим Растрелли, смотрел на чуть заснеженные поля, на голые деревья, на покосившиеся избы крохотных деревенек, чернеющих изредка вдоль дороги. Иногда поворачивался к барину, поправлял подушки, подтыкал плед, чтоб тепло не уходило. Да… впервые парень видел, что Ахрамей Ахрамеевич в дороге заснул. По сему от всего сердца печалился. А ну, как болезнь не выдюжит, а ну, как помрет? Дюже жаль. Хороший человек. Душевный. Вот какой бес его в даль несет? А? Дошли б до Фонтанки. Иль в другую сторону. Нет, надобно ему в Царско Село себе на погибель. Тьфу, тьфу, тьфу…

На место прибыли к обеду. Остановились возле знакомого домика. Барина пока не будили. Пока конюх распрягал лошадей, Тиша наколол дров, затопил печь. Ну вот, в тепле всяко веселее. Вернулся на улицу. Распахнув дверцу кареты, легонько потряс Растрелли за плечо.

— Ау-у, Ахрамей Ахрамеич. Проснитесь. Приехали мы. Я уж и печку разжег. Давайте вам подмогу.

Растрелли с видимым усилием разлепил веки и с удивлением посмотрел на Тихона. Но, мгновение спустя, вспомнил, сообразил, где находится.

— Приехали, говоришь? Добро. Там в корзинках Меланья нам харчей собрала, так ты меня до домику проводишь, вернись за ними. Потап у своих отобедает, на конюшнях…

Обедали холодным мясом, хлебом да соленьями. Запивали горячим чаем. Меланья — душа-баба — не забыла положить в кисет пригоршню сухого листа.

— Ох, выспался, — говорил Растрелли. — Ты, Тишка, не смотри, что мало ем, не могу, как в былые времена. Налегай с аппетитом. Дела-то, парень, на пустой живот не делаются… А помнишь, как мы с тобою здесь летом жили? Не скучаешь по местным девкам, супруг молодой?

Тихон насупился. Нет, по девкам он не скучал. Вспомнил последние свои тутошние приключения, закончившиеся карцером. Слава Господу, не успели вздернуть холопа. Нда… Неужели то взаправду с ним самим случилось? Страху-то натерпелся. Брр…

— Да не кручинься ты, парень, — произнес Варфоломей Варфоломеевич. Заметил перемену в настроении. — Уж позади все. Одолели мы худо-бедно ту задачку, брат. И никто тебя вновь макать в отхожее место не будет. Кто прошлое помянет — тому глаз долой, знаешь? Оттай, не то иссохнешь совсем… Ох, как на духу тебе скажу, я и сам долго тогда над нашими приключениями думал. Пока не понял — пустое. Есть на нашей земле-матушке дебри, в которые и лезть-то не след. Все одно, разумом ты иных вещей не поймешь, как не старайся. Только сердцем, если напрячь сильно… Сердцем. Да… Вот перенапряг, глянь во что превратился? Нет, брат, пора и мне иную жизнь зачинать. Не так-то я и стар. Господь даст, оклемаюсь. Тогда годков десять точно протяну. Что печалиться о былом? Ну, укатили мои в Италию. Судьба, стало быть. Найду себе, как и ты, приличную мадам. Венчаться не стану, но жить не одному все веселей. Верно?

Тихон улыбнулся. Кивнул, но ничего не ответил. Нехорошо с набитым ртом. Некультурно… Ба! А с барином-то что случилось? Чудо ж!

И правда, Варфоломей Варфоломеевич выглядел сейчас, почти как до болезни. Щеки порозовели, зарумянились, глаза огоньком сверкали. Да и руки не тряслись. Держали чашку крепко, уверенно. Нет, слабоват пока, это точно. Но настроение поменялось — уже хорошо. Стало быть, выходим, подможем, чем сможем. Только вернулось бы все, сделалось как раньше.

Как раньше…

Наконец, вышли из дома.

Сперва Варфоломей Варфоломеевич еще опирался на руку Тихона, но шагов через двести отпустил, почувствовал, что может идти сам.

— А на кой нам во дворец-то, Ахрамей Ахрамеич? — спрашивал парень. — Глянуть что хотите? Али увидаться с кем?

— Надо Янтарный кабинет осмотреть, брат. И внимательно, — ответил Растрелли. — Предчувствие у меня, Тиша. Да и сон нынче приснился странный и удивительный. А ну, как вещий? Лучше все перепроверить.

— Вещий? — присвистнул Тихон. — Это как в живую, что ли?

— Можно сказать и так, — кивнул Варфоломей Варфоломеевич. — Вот, послушай-ка. Будто стою я на лужайке тутошней, пред матушкиным Летним дворцом, а навстречу Олег Прокопыч идет. Со стороны леса. Но голову не на плечах держит — там огрызок кровавый торчит, как и на самом деле было, а под мышкою несет. А я радостный, что вижу товарища, и ни капли страха на душе нет. Вот, значит… Подошел он ко мне, стал напротив и говорит. Мол, должен ты, мастер, днем завтрашним во дворец этот войти да проникнуть в комнатку, что своими руками минувшим летом обустраивал. Оглядись, увидишь комодик в дальнем углу, его опосля твоих работ доставили. Там, мол, на этом самом комодике, узришь большой красный камень. Ты возьми его, в мешок положь… Взял мешок-то, Тиш?

— Туточки, Ахрамей Ахрамеич, — сказал Тихон, похлопав себя по груди. — За пазуху упрятал.

— Правильно. От греха, чтоб вопросов лишних не возникло, — кивнул Растрелли. — Так вот… Положь, молвит, камень красный в мешок, да из дворца вон вынеси. Камень тот не простой. Изначальный камень забвения из дальней тихой бухточки, что в теплом синем море. И так давно он на Земле, сколь горы не живут.

— Да ну его, сбрехал! — засмеялся Тиша. — Разве ж может какой-то камень дольше всех гор земных жить?

— Цыц тебя! — рявкнул зодчий. — Слушай, коль спросил… Ну, мол, а вынесешь камень, отпусти Морту. Зазря его туда заточили, ошиблись страшно. Не он есть истинное зло, а Лишерка, что рядом со мною столько лет жил. Али Шер. Ворог он хитрый и безжалостный. А Морта? Морта — тьфу. Мож, коль волю ему дашь, так еще и на нашей стороне в союзничках ходить станет… Сказал так Мартынов, развернулся и вновь в лес пошел. А я гляжу вслед ему да вижу над деревами знакомую башенку. Ту, что к его дому пристроена. А еще дальше гору лысую — высокий холм. И над им самим радуга стоит… Стало быть, Тиша, коль не солгал мне сон, и красный камень в кабинете добудем мы, придется дальше ехать — в чухонские холмы. Вот, значит, как…

А тут уж и ко дворцу подошли. Стражники препятствовать не стали — узнали царицыного зодчего. Честь отдали. На Тишку, правда, посмотрели недобро. Тоже вспомнили. Да и пусть их.

В Янтарном кабинете солнце играло. Вот чудо-материал! За окном тучи хмурятся, а тут лето. Красотища! Все колонны с панелями на месте — никаких холстов тебе. Что ж тогда было-то? Взаправду морок? Похоже. Иначе как бы Мартынов груз такой приволок да сам потом все по местам нужным разнес? А с мороком Олег Прокопыч расправляться мог. На то и ворожей царский. Ну, да ладно. Не на стены сейчас смотреть полагалось.

— Вон он, Ахрамей Ахрамеич, — прошептал Тихон, указывая пальцем на невысокий комод у дальней стенки. — И камень, сном вашим обещанный. Ух, большущий то. С голову, никак не меньше.

— Вижу, парень, — кивнул Растрелли. — Я в дверях постою, постерегу, а ты давай в мешок его прячь. Только тихо, не оброни. А то будет нам на орехи.

— Как же мы мимо стражников с такой ношей-то пойдем? Запоймают ведь, — сказал Тихон, не двинувшись с места. Ох, Ахрамей Ахрамеич, подведете вы нас под монастырь.

— Делай, что велено, — приказал Растрелли. — Я все продумал…

Тихон, спрятав камень в мешок, отдал его барину. Сам же с пустыми руками вышел сквозь стражу. Потом дворец обогнул, к черному — складскому — ходу побежал. Там его зодчий и встретил, отдал ношу. Сам же вернулся к парадному. Постоял со стражей, рассказал гвардейцам историйку, посмеялся с ними же. В общем, гладко дело прошло. Словно сам Олег Прокопович с того света помогал.

Добрели до конюшен. Хотел Растрелли Потапу приказать, чтоб лошадок запрягал, а тот уж пьян в стельку. Лыка не вяжет, собака. Пришлось Тихону кучеровы обязанности на себя брать.

Ничего, управился. Хоть и покряхтеть пришлось. Видал-то много раз, как коней запрягают, а сам до сих пор и не пробовал ни разу…

Мимо Петербурга было все одно не проехать. Ну, планы и поменяли. Решили переночевать дома. У барина. А по пути Ольгу с собой взяли. Кто ж откажется в каменном доме на Невской погостить? Да с роскошным ужином? А утром жена домой пойдет, успеет и по хозяйству все сделать. Чай, не в ста верстах слободка.

Тихон, в избу свою войдя, на полати полез, к заветному ларчику. Стукнуло, понимаешь, в башку — надо Инкарнатора с собой взять. Оберег сильный. Вон, и жизнь однажды сохранил. Пусть будет в кармане. Спокойнее. А то уж больно страшно в неведомы земли без охраны ехать. Да еще с краденным.

Ранним утром, еще рассвести не успело, карета выкатила на чухонский тракт. За ночь подморозило, кони бежали бойко. Да и в кучеры взяли лефортова Андрейку. Этот капли в рот не берет. Хозяином вышколен…

Нынешние пейзажи на вчерашние не походили. Ни деревеньки, ни полюшка. Густой лес кругом. Холмы да овраги. Речки, ручейки, мостики хлипкие. Эх, не провалиться бы — тяжела карета. Но в летней бричке сейчас не поедешь — на промозглом ветру околеешь. Андрейка вон в бекеше поехал, в треухе и валенках. Ясное дело, на облучке вовсе не сахарно.

Растрелли спал на подушках под пледами. Тишка пялился в окна. Любовался неизвестными землями. Любопытно! А часа через три увидал что-то, заголосил, чуть не заорал, тормоша при том спящего барина.

— Ахрамей Ахрамеич! Барин! Проснитесь-ка скорее!

— Ну, чего кричишь? — продрал тот зенки. — Подъезжаем?

— Да сон ваш давешний вспомнил, — уже спокойнее произнес Тихон. — Вы там про радугу над горой говорили. Было?

— Ну, было, — кивнул Растрелли. — Сон же…

— Так вон она, радуга, — указал парень в окно со своей стороны. — И над лысой горою. Видать, и впрямь вещий.

Зодчий, согнав слугу с места, придвинулся к стеклу. Выглянул. Точно, радуга. В такую-то хмурь? По коже мороз прошел… А вон и знакомая башенка. Чуть справа. Видать, и верно приехали. Четверти часа не пройдет, на месте будем…

Ворот Мартынов не строил. Зачем они в глухом лесу? Стали перед самым крыльцом. Выбрались на снег.

— Ты, Андрейка, лошадок напои, покорми — вон сарай, да потом в дом иди, неча мерзнуть, — велел Растрелли кучеру. — И не распрягай, смотри. Даст Бог, недолго мы здесь задержимся.

— Как скажете, барин, — кивнул кучер.

Варфоломей Варфоломеевич с Тихоном пошли в дом сразу. Только б не заперто было.

Было и не заперто. Олег Прокопыч, похоже, воров совсем не боялся. Вон, уж сколь времени прошло, а чужих следов ни вокруг усадьбы, ни внутри не нашли. Ох, а пылищи-то! И на полу, и на мебели. Страшно. Пусто здесь стало без хозяина. Умер чудесный дом. Растрелли лишь головой покачал. Вздохнул. А потом увидел люк в подпол. Открытый.

— Тишенька, вон на полочке свечку возьми, запали, — указал зодчий. — Сердцем чую, вниз нам надобно.

И сам пошел первым.

В подполе в слабом огоньке свечей увидали ряд масляных фонарей. Тиша поднял один, тряхнул. Заправлены. Запалил парочку.

— С этими штуками свету побольше будет, — сказал он весело. — Хорошая конструкция. Только в Царицыном дворце такие и видал. Возьмем?

— Возьмем, — кивнул Растрелли, перехватывая один фонарь. — И верно, лучше свечки. Давай-ка брат, осмотримся.

— Чего искать-то? Ахрамей Ахрамеич?

— Нашел уже, — ответил мастер.

В пяти шагах зияла в стене открытая дверь в проем. Вход высокий, широкий. На карете, конечно, не проехать, но верховой, должно быть, пройдет. Коль голову чуть склонит.

— Идем что ли, брат Тихон? — позвал за собой Варфоломей Варфоломеевич, ступив в ход первым. — Мешок, смотри, не забудь.

— Не забуду, — сказал парень.

Взял фонарь в одну руку, второй подняв ношу с пола — клал, пока запаливал приборы. Чтоб сподручнее было…

Они шли по сводчатой галерее, отделанной гладким камнем. Долго. Прошло, должно быть, не менее получаса, прежде чем достигли кованной черной решетки — замысловатой, узорчатой. Раскуроченный замок, что когда-то ее запирал, валялся на полу рядом. Не похоже на Олег Покопыча, подумал Растрелли. Вряд ли он все так оставил. И дверь в подполе не прикрыл, и тут безобразие. Не хочешь, не запирай. Но не ломать же добротную вещь?

За решеткой брезжил тусклый свет. Недалече уже.

И точно, миновали с сотню сажен, вышли в залу. Обширную, всю белую. В самом центре тут росло диковинное дерево. Боже, да есть ли на свете что-то похожее?

Да, древо было величественное. Высокое, могучее. Черный с прожилками ствол руками дюжина человек не обхватит. А крона какая! Зима на дворе, а тут зелены листья шелестят. Эх, травки б еще — натуральный Эдем.

Взгляды пришельцев невольно устремились вверх. Где-то там высоко-высоко над кроною в темно-синем, почти черном небе играла яркими цветами краса-радуга.

— Смотри, Тишенька, диво какое! — покачал головой Растрелли. — Век бы здесь стоял, любовался… Не помнишь ли, брат, почто мы явились сюда? Делать нечто хотели, алибо так, поглядеть?

Тихон опустил взгляд, посмотрел на Варфоломея Варфоломеевича обомлел. Барин стоял радостный, но глаза его — пустые и отчего-то вдруг почерневшие зияли провальными дырами. И волосы… Волосы, с утра еще лишь тронутые сединой, белели в тон стенам и полу. Мастер, налюбовавшись на радугу, глядел, не мигая, на слугу верного. Улыбка с уст его сошла, кончики губ опустились.

— Что с тобою случилось, Тиша? — со страхом в голосе произнес Растрелли. — Ты ж белый весь… Седой совсем стал.

Тихон смахнул рукой на лоб длинную челку, дернул себя за волосы — вырвал пучок… Господи помилуй! И впрямь… Что за бесовщина?

— Ахрамей Ахрамеич, давайте-ка мы дело сделаем, да пойдем отсюда, пока Богу души не вручили, — проговорил парень, развязывая мешок.

Фонарь уже стоял на полу. Удивительно, Тиша не помнил, как выпустил его из рук. Ну, да ладно. Засмотрелся, задумался. Бывает такое, что мысли от тела отдельно живут. Пусть изредка… Наконец, красный камень оказался в руках.

— Куда его, барин?

— Не знаю, Тиша, — пожал плечами Растрелли. — А что это?

Ох, нелегкая. Похоже, старик потерял-таки память. Не всю, а только ту, что связывала его с делом, по которому явились сюда. Что предпринять? Думай, парень. Соображай. Ну? Не просто так все ж. Дерево вон… Дерево…

— Стойте здесь, Ахрамей Ахрамеич, — велел Тихон и быстро пошел в центр зала.

К древу. Камень отчего-то нес на вытянутых пред собою руках. Словно боялся замараться.

При приближении, а, должно быть, отшагал уж шагов триста, дерево превращалось вообще уж в какого-то исполина. Вон, даже листочки над головою размером не меньше лопуха. А то и больше — снизу-то не определишь. А ствол! Да нет, такой в обхвате не две дюжины рук, а все шесть! Жуть какая! Как же его земля-матушка держит?

У самого ствола — и обходить вокруг не пришлось — в пол была вделана чугунная плита с кольцом. Дверца? Как же поднять ее? Тяжела ж, собака! Сажень на сажень.

«Откинь. Петли смазаны. Глаза боятся, да руки сделают», — зазвучали в голове знакомый голос. Кто это? Ох, ты. Инкарнатор проснулся. Ну, привет, брат самоцвет. Что ж ты молчал так долго?

«Так не о чем говорить было, вот и молчал. — ответил Камень. — Будешь люк раскрывать? Или беседы беседуем? Ну?»

Чугунная плита поддалась. Но пошла не вверх, а в сторону. Верно, петли были приделаны к ней необычные, хитрые. Внизу ж оказалась всего лишь ямка. В аршин глубиной. И сбоку толстый корень краем выглядывал. Сюда что ль каменюку?

«Сюда», — откликнулся Инкарнатор.

— Ну и славно, — улыбнулся Тихон.

Встал на колени, положил красный янтарь в углубление. Посмотрел еще раз. Закрывать ли его? Аль так оставить?

Инкарнатор не ответил.

— Ты чего, изумрудик? Дальше-то что?

В этот самый момент парень почувствовал на плече своем что-то тяжелое и мягкое. Скосил глаза. Лапа бирючья. Белая. Дьявол! Достал-таки, зверь подлый. Сердце забилось отчаянно. Что? Что делать?

«Покоен будь, — вновь зазвучал голос Инкарнатора. — Меня тихонько достань, потом встань резко, развернись, и в лоб его мною стукни. Гляди, в зубы не попади — не должен я ему достаться. Сделаешь, брось меня на Морту и…»

Тихон недослушал, разволновался. Выхватил самоцвет из-за пазухи, вскочил с колен, обернулся… Да и обмер. Пред ним стоял Растрелли. Улыбался нехорошо. А глазища, что дыры черные, бездонные. Смотрят недобро, душу в себя втягивают.

Откуда-то потянуло ветерком. Над головой зашуршало, а через миг парень увидел проплывающий перед глазами огромный лист дерева. Тот качнулся в последний раз и лег к самым ногам. Мягкий, весь в тонких прожилках. И белый.

Перепугался Тихон. Руки задрожали. Выпал из правой Инкарнатор, стукнулся о чугунную плиту, да и сверзился в ямку, глухо стукнув о красный камень. И так вдруг стало тихо и жутко, что смежил парень веки, смерти лютой ожидая, да так и застыл…

Сколько он простоял без движения, сказать бы не смог. Но ничего не происходило. А когда глаза открыл, не сразу им поверил. Знакомые стены… Янтарный кабинет в Летнем дворце? Вон, и комодик знакомый… Но как?

Из-за спины раздались шаги. На плечо опустилась рука. Парень резко обернулся. Барин. Ахрамей Ахрамеевич. Да только не белый, не седой, в обычном своем облике.

— Что ж ты, брат, рот раскрыл? — улыбнулся Растрелли. — Взял с комоду камень?

— Дык… мы ж его… — прошептал Тихон и смолк.

— Что — мы ж его? — не понял Варфоломей Варфоломеевич.

А потом посмотрел на слугу пристально, всплеснул руками и головой покачал.

— Что с тобой, Тишенька? — тревожно проговорил он. — Ох, нелегкая… Весь седой… Вон зеркало на стеночке. Глянь-ка, братец. Признаешь ли самого себя?…

Дороже жизни

Мигель летел бизнес-классом. Сидел, утопая в кресле и вспоминал о самом счастливом дне своей жизни. О том самом, который свел его с Элизой. Пусть потом же и разлучил. С этой точки отсчета прошло семьсот четыре дня. Почти два года. Долгих, невыносимых, тягостных. Но ничего, скоро они увидятся. Элиза обещала встретить. Обещала? Нет. Она просто сказала: «Я тебя встречу». А он? Проблеял что-то невнятное. Мол, не надо, сам доберусь, только адрес продиктуй. Дурак… Приедет? Ох, как хотелось бы. Но, черт! Зачем тащить с собой набор хирургических инструментов? Что у них там случилось?

В реальность вернул голос стюардессы.

— Господа пассажиры, наш лайнер прибыл в международный аэропорт «Галилео Галилей». Экипаж благодарит вас за то, что вы выбрали нашу авиакомпанию. Желаем вам приятного отдыха…

Уже прилетели? Пиза? Ну, ничего себе у них скорости! Впрочем, расстояние-то — всего ничего.

Конечно же, он не раздумывал. Согласился прибыть сразу… Может, зря? Может, надо было изобразить равнодушие? А потом сделать вид, что оттаял? Говорят, женщины не ценят мужчин, выполняющих все их прихоти беспрекословно. Говорят… А не плевать ли тебе, профессор, что говорят? Своей головы на плечах нет?

Мигель даже рассердился на себя и чуть не оступился на трапе. Черт! Хватит забивать себе голову домыслами!

Девушку он увидел сразу. Та стояла прямо возле стеклянных дверей. В белой блузке, в воздушной желтой юбочке чуть выше колен и с крохотным букетиком каких-то мелких цветов. Боже, цветы-то зачем?

— Привет, дорогой, — широко улыбнулась она, стоило Родригесу войти в зал.

Подскочила и звонко чмокнула его в щеку. Словно не было лет разлуки. Будто расстались только вчера.

— Рад тебя видеть, — чуть смутившись, робко улыбнулся Мигель. — Прекрасно выглядишь.

— А ты здорово похудел. Сел на диету?

Они шли сквозь зал к стоянке автомобилей. Под руку.

— Скажешь тоже, диета. Разве это возможно, когда на свете столько вкусного? — усмехнулся Родригес. — В спортзал хожу. Решил держать себя в форме.

— Правда? — восхитилась Элиза. — Ну, ты даешь!

— Между прочим, во всем ты виновата. Не мог смотреть на себя в зеркало.

— Ой, мне ты нравился и толстым, — ответила девушка, еще сильнее прижавшись к плечу мужчины. — Прости, что так долго не давала о себе знать…

Они подошли к крохотному небесно-голубому кабриолету.

— За руль сядешь? — спросила Элиза.

— Запросто, — ответил Мигель, кинув сумку на заднее сидение. — Но я дороги не знаю. Придется тебе быть штурманом.

— Тогда лучше я сама поведу. Не возражаешь?

— Нисколечко, — ответил Родригес, усаживаясь на пассажирское сидение. — Наоборот. Обожаю, когда женщина за рулем. Вы водите гораздо аккуратнее.

— Такое не часто услышишь, — сказала Элиза, включая зажигание. — Все-таки ты исключительный. Нет, правда!

Они рассмеялись. Вместе.

Ехали по живописной дороге, вьющейся меж бесконечных виноградников. Говорила Элиза.

— Ты меня извини за молчание, хорошо? Просто порой не все зависит от нас самих. У нас вплоть до последнего времени происходило что-то из ряда вон выходящее. Я словно спала. Вокруг ходили люди, что-то делали, а я… Такое впечатление, будто находилась под наркозом. Ни чувств, ни эмоций, ни воспоминаний… А потом очнулась. Вмиг. И все встало на свои места.

— И давно ты очнулась? — спросил Мигель.

— Так вчера! И сразу же тебе позвонила. Честно-честно!

— Да верю, верю, — ответил Родригес, хотя и не поверил ни единому слову подруги.

Разве можно проспать два года? Не в летаргии, естественно. С другой стороны, какая разница? Может, занята была. Или роман с другим крутила… Плевать. Меньше знаешь, крепче спишь.

— Не веришь, — меж тем констатировала факт Элиза. — А зря. Знаешь, ехать нам все равно долго. Давай-ка я тебе обо всем расскажу. С самого начала. И пусть все это мало смахивает на реальность, но прибудем на место — убедишься сам. Увидишь своими глазами… Ну что, будешь слушать?

— Обожаю сказки! — улыбнулся Мигель, но осекся, увидев в зеркальце серьезный, даже какой-то напряженный взгляд Элизы.

— Алишера, между прочим, ты сам обследовал, — сказала девушка. — Поведай о его способностях кто другой, поверил бы?

— Рассказывай…

Они давно миновали и виноградники, и серпантины, и дивное приморское шоссе. Въехали в Фоллонику, когда Элиза закончила свою удивительную историю.

— Ну, что ты по этому поводу думаешь? — обратилась она, выдержав небольшую паузу. — Мигель? Ты что, заснул? Ты меня вообще слушал?

Родригес только сейчас сообразил, что ему задан вопрос. Встряхнулся. Настолько был погружен в атмосферу рассказа.

— Да, да, конечно. Конечно, слушал! — ответил он. — Если то, о чем ты говоришь, на самом деле реально…

— Все реально, Мигель! — воскликнула девушка. — Если б ты… Я бы просто не смогла ничего сказать человеку, которому не доверяю на все сто. И это вопрос жизни и смерти. Понимаешь?

— Чьей?

— Моей, в том числе, — вздохнула Элиза. — А если все пойдет не так, то и твоей. Еще не поздно отказаться. Тогда… Тогда я высажу тебя у отеля и займусь решением проблемы сама.

— А ты управишься с инструментом? — улыбнувшись, спросил Родригес. — Ну, уж нет, дорогая. Коль я все равно здесь, то должен увидеть все собственными глазами. Не беспокойся, рука не дрогнет. Сделаю все, что смогу. Обещаю.

В центре городка остановились. Сдали кабриолет — тот оказался прокатным. Пересели в старенький пикапчик и поехали в сторону виллы. Молчали. Элиза, похоже, выдохлась, а Родригес осмысливал услышанную недавно историю. Боже, какая ерунда! При ближайшем рассмотрении. Инклюзоры какие-то, Ятарная комната, Изумрудная Скрижаль, Эхнатон, Растрелли, Борман, воплощенное зло… Каша! Натуральная каша, пусть и не без изюма. Если Элиза не сошла с ума, поверить во всю эту чушь просто невозможно. Мозг отказывается. Нет, в любом случае надо увидеть «нечто» своими глазами. Тогда или все станет на свои места, или…

О втором «или» думать не хотелось. Но отчего-то только о нем и думалось…

* * *

Шура с Петером стояли посреди пустыни. На вершине бархана. Ноги их утопали по самую щиколотку в вязком песке. Было холодно. Мужик даже порадовался собственной предусмотрительности — куртка кое-как, но согревала. Стрелин же не мог унять дрожь.

— Пойдем что ль? — негромко спросил он. — А то я сейчас совсем околею. Хрена себе, египетские ночки!

— Куда идти-то? — отозвался Петер. — Где его тут искать. Сахара — это тебе не чулан. Ну? Что думаешь?

— Думаю, надо обратиться к Инкарнатору, — ответил Шура. — Самим тут и с бутылкой не разобраться. Доставай Камень.

Петер вынул из кармана самоцвет. Подышал на него, протер рукавом. Зачем? Черт его знает! Чтоб блестел ярче. Или так, на автомате.

— Ну, скажи нам что-нибудь полезное, Изумрудная Скрижаль, — проговорил он.

Камень молчал. Ни слова, ни огонька из себя не выжал.

— Вот ведь, — вздохнул Мужик. — Как шутить глупо — нет проблем, а реальная помощь нужна — не дождешься. Он молчит, Саш. Чего-то ты совсем…

Петер снял с плеч куртку и накинул ее другу на плечи. Сам остался в свитере. Ничего вроде, пока греет.

— Спасибо, братан, — кивнул Шура. — И впрямь не Канары. Северный полюс какой-то! Давай хоть вниз спустимся, там ветра нет.

— Согласен.

Не успели они сделать и трех шагов, Камень, лежащий у Мужика на ладони, легонько завибрировал. Ожил? Похоже на то. Но слова из себя не выдавил. Зато зародившийся где-то в зеленой бездне красный огонек вырвался вдруг наружу и засветил тоненькой линией. Лучиком. Как раз в том направлении, куда друзья и пошли. Под бархан.

— Слушай, по-моему, он нам дорогу показывает, — немедленно отозвался Петер. — Пойдем-ка побыстрее.

Парни чуть не бегом бросились вниз. И чем ближе они были к подножию песчаного холма, тем сильнее разгорался путеводный луч, который как раз уткнулся в одну точку, так с нее и не сдвинулся.

— Похоже, под ней что-то есть, — прошептал Шура, присев перед небольшой каменной плитой в самом низу. Сними-ка с меня куртку. И будь наготове.

— Понял, — ответил Петер, выполняя поручение.

Стрелин ладонями сгреб с камня песок, расширил пальцами щели и попытался ухватиться. Получилось. Но вверх плита не пошла, пусть и чуть поддалась. Слишком тяжела.

— Может, поможешь? — нервно спросил Шура. — Не видишь, корячусь.

— Запросто, — ответил Петер.

Он достал из ножен, притороченных к ремню, охотничий нож, опустился на колени рядом с другом и сказал:

— Попробуй, еще разок приподыми, я его в щель вставлю. А там вместе ухватимся.

— Ну, ты, башка! — восхитился Стрелин. — На счет три. Р-раз, два и… три!

Шура приложил значительное усилие, рванул камень вверх, однако пальцы соскользнули. Не удержал. Плита упала. Но не в пазы. Дело было сделано. Нож оказался в щели.

— Великолепно, — улыбнулся Стрелин. — Ох ты, теперь можно с этой стороны вдвоем подцепиться. Попробуем?

— Легко, — кивнул Мужик.

Плита оказалась легче, чем ожидали друзья. Но все-таки достаточно тяжелой для того, чтоб со лбов закапал пот. Когда она, наконец, опрокинулась на песок, взглядам предстала дыра. Или нора?

— И кто из нас в нее полезет? — усмехнувшись, спросил Петер.

Вопрос прозвучал в высшей степени глупо. Отверстие, пробитое в какой-то твердой породе, похожей на гранит, было диаметром сантиметров в сорок, никак не больше.

— Хочешь рискнуть? — взглянул Мужику в глаза Стрелин. — Я не возражаю. Вперед!

Петер ничего не ответил. Зато отозвался Инкарнатор. Лежащий на песке рядом с норой, высветил красные буквы. «Я пойду. Бросьте».

— А он не треснет? — с тревогой спросил Мужик.

— Кидай. Сам попросил, — ответил Шура.

Стоило камню исчезнуть в отверстии, на глубине что-то ухнуло. Не по-детски. Аж земля ушла из-под ног. Словно разорвалась бомба. И в ту же секнунду из норы вылетел в небо Камень. Но не один. Похоже, к нему что-то прилило. Или…

— Лови его! — крикнул Стрелин.

Мужик молниеносно схватил куртку, растянул ее на руках и прыгнул к месту предположительного падения. Угадал…

Было трудно поверить глазам, но Инкарнатор был действительно не один. В него широко раскрытыми челюстями — их мертвой хваткой — вцепилась небольших размеров змея. Белая, почти прозрачная. Кожа, как матовое стекло. Только под головой темное кольцо.

— Невероятно! — воскликнул Шура.

— Хм… Это… Это и есть воплощенное зло? — ухмыльнувшись, проговорил Мужик. — Ну, не знаю, не знаю.

— Заворачивай их скорее! — нервно отозвался Стрелин. — Правда или не правда — потом мозги чесать будем.

Они скатали куртку в плотный куль, который для верности перевязали веревкой. Шура взял получившийся сверток и поднялся на ноги.

— Не знаю, сделано ли дело, но все на то и указывает, — улыбнувшись, произнес он. — Пошли, что ль, обратно?

— А ты помнишь, с которого бархана мы спустились? — резонно спросил Мужик.

Друзья огляделись. Вокруг них высилось четыре песчаных холма. Практически одинаковых.

— Кажись, с этого, — неуверенно проговорил Шура, указав рукой на один. — Или с того?

Черт, и Инкарнатора-то не спросишь. Развернешь — рептилия скользнет. Или ужалит. Что делать?

— Давай хоть следы свои поищем, — предложил Петер. — Маловероятно, конечно, что их не задуло, но все-таки. Или наверх поднимемся. Оттуда легче сориентироваться.

Следов, естественно, не нашли. Пески жили, двигались. И вид сверху установить местоположение пещеры не помог. Еще и звезды словно издевались. Подмигивали.

— Саш, у тебя в школе по астрономии какая оценка была? — спросил Петер.

Сам-то он ее вообще не изучал. «Предмет на выбор». Ну и не выбрал. Какой смысл звезды считать? Сейчас пожалел.

— Троечка, — ответил Стрелин. — Знаю, что хреново. Можешь не продолжать. Черт! Это ж надо — и дельце обтяпали, а на обратном пути застряли. Во непруха, да? Мысли есть?

И тут Петер вспомнил…

— Есть мысли, — уверенно кивнул он, а потом, выдерживая паузы после каждого слова заговорил: — Каждый… охотник… желает… знать…

При этом он поднял руку и указал на что-то, что было за спиной Шуры. Тот обернулся.

В иссиня черном ночном небе висела над соседним барханом пусть блеклая и неяркая, словно в дымке, самая настоящая радуга…

* * *

Анжелике было приятно, что кто-то еще помнил ее старое прозвище. Которое сама она когда-то любила больше собственного имени. Пэрта. Оно ассоциировалось с лучшими годами жизни. С теми, пока рядом не появилась эта белокурая бестии, что все испортила и разрушила.

— Пэрта?

Женщина стряхнула воспоминания, уставилась на вернувшуюся за стол красотку. Боже, как она хороша! А ведь когда-то и я была такой же… Жаль… Как жаль упущенного времени!

— Время течет в любую сторону. В какую направишь, — произнесла Морта, поднимая бокал с вином. — Уж я-то это знаю наверняка. Ты сделала все, что смогла. Даже больше. Ты заствила ценить его земные чувства, привела его к любви…

— Кого его? — не поняла Анжелика.

— Инклюзора, — улыбнувшись, ответила Морта. — Элизу, если тебе так привычней. Теперь все будет по-другому. И Творец это знает, потому не вмешивается. Он отпускает тебя, как отпустил Инкарнатор. А помнишь ли ты, кто есть я? Мою суть помнишь?

— Зло? — неуверенно спросила Пэрта.

— Именно, — кивнула Морта. — Зло. Пусть воплощенное и трансформировавшееся, но сути своей не потерявшее. И я хочу сегодня отплатить тебе за все. Злом. Чем же еще?

— За что? — воскликнула Анжелика.

— Все вопросы оставь на потом. Сначала дослушай, — попросила Морта. — Кто-нибудь скажет мне, разве не зло — обречь кого-то на жизнь с настоящим художником? Характер гения — далеко не сахар. Он может обидеть ни за что, изменить. Он будет любить тебя, но при этом сделает твое существование невыносимым. И ты будешь любить его, служить ему вдохновением… И это тоже зло. Потому что главное в человеке — душа. А душе нужна воля, а не кабала, пусть и добровольная… Я могу оставить все, как есть. Это просто. Но могу и показать выход. Да, да, к нему. К Антонио. Там он пока еще не начал писать знакомый тебе портрет. Размачивает кисти. И кто знает, явись к нему сейчас кто-то, кого он любит, волосы останутся черными, а Камень забудется навсегда…

— А глаза? — шепотом спросила Пэрта. — Он не вырежет себе глаза?

— Если с ним будут рядом, то нет, — ответила Морта. — Не вырежет. Он побоится потерять чужой взгляд, полный любви… Ну что, примешь ты мой дар? Или оставим…

— Приму, — уверенно произнесла Пэрта. — Я приму твой дар, Морта.

— Что ж, возьми чашу забвения. Она наполнена мною. Злом. И испей ее до дна…

* * *

Импровизированную операционную устроили прямо на кухне. Элиза отдраила пол и стены, принесла откуда-то пару софитов на телескопических стойках. Накрыла огромный стол несколькими одеялами и белоснежной простыней.

Родители Алишера еще днем уехали в Рим по финансовым делам. Должны были вернуться лишь завтра. Сам подросток лежал сейчас на столе без сознания, которого отчего-то лишился еще прошлой ночью. Нашли его в роще, на полянке.

Возле подоконника стояли Шура с Петером. Попросили о присутствии, твердо пообещав не мешать профессору ни советами, ни действиями. Тот долго колебался, не желая пускать в «операционную» посторонних, но в конце концов сдался. Элиза сказала, что возможно потребуется помощь.

Сама девушка, облаченная в белый халат и шапочку, сейчас находилась по другую сторону стола, напротив Родригеса. Оба в перчатках и стерильных масках.

— Ну что, начнем? — спросила она. — Пилой вскрывать будешь?

— Еще чего. У меня самый современный инструмент, — ответил Мигель, попробовав под столом педаль, отчего в его руке жикнула маленькая дрель с плоской круглой насадкой вместо сверла. — Возьмись за его подбородок и прижми голову к столу. Не дай Бог, дернется.

— Не дернется, — сказала Элиза, хоть и безропотно подчинилась. — Я ему такую дозу наркоза вкатила, что сейчас боюсь, кабы он совсем ласты не отбросил.

— Не такую уж и большую, — ответил Родригес. — Черт, в первый раз работаю по живому телу. Я ж не хирург, а всего лишь физиолог… Ладно, приступим. И да поможет нам Бог.

Мигель запустил дрель и поднес режущую насадку к линии реза, предварительно нарисованной фломастером. Процесс пошел.

Увидев, что профессор вполне справляется, Элиза отпустила голову пациента и принялась распутывать узел на веревке, стягивающей мужикову куртку. Поспела как раз вовремя.

Крышка черепа отскочила с хлопком похожим на тот, с каким открывают стеклянную консервную банку. В ту же секунду в руках Элизы оказался Инкарнатор с до сих пор не отпустившей его рептилией. Мигель, ловко орудуя какими-то зажимами и лопатками, достал из головы Алишера красно-белый сгусток размером с половину крупного апельсина. «Второй» мозг. Этот в отличие от «первичного» — довольно темного и на вид вполне своеобычного — выглядел неживым. Был невероятно плотным и совсем не пульсировал.

Девушка хотела было поднести к сгустку Камень, но, словно услышав в голове команду, повернула руку другой стороной и опустила в плоть хвост бледной змеи. В это же мгновение у всех, включая парней, стоящих поодаль, заложило уши. Но не от грохота, а словно бы люди оказались в вакууме. Такая вдруг воцарилась тишина. Даже лежащие на полотенце инструменты, задетые Родригесом, не издали ни единого звука.

А потом, прошло секунд, наверное, пять, освобожденный Инкарнатор упал на грудь подростку. Соскользнул на стол, со стола вниз, но до пола так и не долетел.

Что-то хлопнуло.

Самоцвет исчез. Буквально растворился в воздухе. Исчезла и белая ящерица. И неживой сгусток, вынутый из головы Алишера минуту назад, с шипением и дымком растворился в сгустившейся вдруг атмосфере кухни…

Али Шера не стало?

Да. Не стало. Тот, который давно был Земле не нужен, навсегда покинул ее…

А доктор Родригес уже собирал череп мальчика. Ему было некогда отвлекаться на «всю эту мистику». Ведь дороже жизни нет ничего. Во всяком случае, Мигель думал в эти минуты именно так…

In carne

И все-таки интересно, куда я пропал?

А это кто сидит на поляне? Вон, возле черного камня? Мальчишка? Что с ним? Почему голова перебинтована? Его хотели убить? Несчастный… Боже! Нет, не может быть… Это я? Это я сам?!

— Алишер, тебе пора возвращаться, — раздался голос сверху.

Подросток открыл глаза. К нему наклонилась незнакомка, которая тихонько трясла его за плечо. О, небеса! Какая же она красивая… Такие глаза, утонуть можно. А камень! Ничего себе, изумруд!

И правда, в колье на шее женщины был вправлен огромный зеленый самоцвет удивительной огранки. Интересно, не тяжело таскать такие украшения? И не опасно ли? Без охраны-то?

— Давай помогу встать, — незнакомка предложила руку. — И вообще, хватит здесь сидеть. В конце концов, тебе три-четыре дня придется полежать. В подобных случаях постельный режим просто необходим. Ну? Идем домой?

Голова и вправду болела. Алишер дотронулся до макушки рукой и почувствовал под пальцами бинты.

— Что со мной произошло?

Он ровным счетом ничего не помнил.

— Ты упал. Поскользнулся на сырой от росы траве и сильно ударился головой о камень, — ответила женщина. — В принципе, ничего страшного. Так, сотрясение. Хоть и довольно сильное. Но я перестраховалась, вызвала скорую. Недавно они уехали. Врач сказал, что жить будешь. Даже шрама не останется.

Упал? Ударился головой? Скорая?

— Жалко, — вымученно улыбнулся мальчик. — Шрамы украшают мужчин. Так говорит отец. Так говорят в моей стране…

Он с трудом поднялся на ноги и, опираясь о руку незнакомки, медленно пошел через рощу в сторону дома. Молча. Говорить было отчего-то трудно. Язык словно распух — еле ворочался. Наконец подошли к крыльцу.

— Спасибо, — поблагодарил Алишер незнакомку, перехватываясь с ее руки за перила. — Простите, а вы кто? И как вы здесь оказались?

— Извини, пожалуйста, — немного смутилась женщина. — Действительно, я не представилась. Муж говорит, что я невероятно легкомысленная особа. И это не так далеко от истины. Меня зовут Марта. И я твоя соседка. Теперь уже бывшая. К сожалению. Сегодня уезжаем отсюда. Насовсем.

Марта печально улыбнулась и сделала шаг в сторону оливковой рощи.

— Будь здоров, Алишер, — попрощалась она, развернулась к подростку спиной и легкой походкой пошла в направлении, откуда они только что явились.

— Счастливо, Марта, — запоздало ответил Алишер.

А потом вдруг подумал. Соседка? Странно. Тут в округе нет больше ни вилл, ни отелей, ни какого другого жилья. Сразу за рощей начинается узкое каменное плато. А дальше лишь море.

Море…

* * *

Они по просьбе Элизы отнесли не очнувшегося еще паренька на полянку. Теперь сидели на той самой скале. Остров Эльбу сегодня было не разглядеть — с самой ночи небо хмурилось, а к утру на землю опустился такой густой туман, что и тропинку-то друзья еле нашли. Как с обрыва не сверзлись? Загадка. Вообще, стоило сюда тащиться?

— Да, похоже, упустил ты свою любовь, — умехнувшись, сказал Стрелин. — Жалко. Она как в себя пришла, здорово изменилась. Я б и сам с такой замутить не отказался. Долго киснуть собираешься?

Мужик, погруженный в свои мысли, казалось, его и не услышал.

— Что? — переспросил он. — Кто — киснуть?

— Говорю, умыкнул твою Элизу испанский гранд, — проговорил Шура.

— А, ты про это, — кивнул Петер. — Он не испанский, кстати. Каталонский. Слыхал, в Барселоне жутко обижаются, когда их испанцами называют… Все нормально, Саш. Тетка, конечно, классная. Но не свет же клином на ней сошелся. Будем считать, курортный роман закончился.

— Курортный? — улыбнулся Стрелин. — Ну-ну… Ты здесь долго еще торчать-то собираешься? Лето на исходе. Возвращаться домой не надумал?

— Как раз об этом и размышляю, — ответил Мужик. — Дождусь хозяев, получу расчет и… Анжелика-то исчезла. Да и эти, Элиза с профессором, наверное, уже укатили. Такси собирались вызывать… Красиво вышло, ничего не скажешь. Оставили меня с пацаном, у которого черепушка в бинтах. Мол, наплетешь что-нибудь. А что я наплету, Саш? Одна утонула, вторая под шумок смылась с чуваком, который над их ребенком глумился? Полный изыск!

— Да уж, — согласился Шура. — Но ты не суетись раньше времени, придумаем что-нибудь. По-любому, я тебя не брошу… Меня другое интересует — Янтарная комната где? Все только о ней с твоих слов и говорили, а как я конкретные вопросы задавать начал — смолкли. Ни Морта подземная не сказала, если она мне вообще не приснилась. Ни Элиза. Сам что думаешь?

— Как там у вас говорят? Тайна сия мраком покрыта? — улыбнулся Петер. — Не найдут ее, Саш. Мне кажется. Потому как не только культурную она ценность представляет. А кое для кого и чисто практическую. Нет? Да и, я слышал, в Екатерининском дворце новодел ставят. По старым чертежам. Туристу какая разница — на новое смотреть или на старое? Все ж в ощущениях. Мол, к тому царские руки прикасались, аура, все дела, а этот… Ну, в общем, понимаешь.

— Да понимаю, конечно, — отмахнулся Стрелин. — Но все равно было бы круто ее отыскать.

— Это да, — согласился Мужик. — Но ведь жизнь-то еще не кончилась? Даже ту ее твою половину, что за обед обещана была, взять отказались.

Друзья рассмеялись.

Подул ветерок. Туман начал быстро рассеиваться. Вот уже и очертания Эльбы вдали проступили.

— Слушай, Петрух, а не воспользоваться ли нам близостью места? Не сплавать на остров? — выдал вдруг Шура.

— А там что? — спросил Петер.

— Как что? Там Наполеона держали. Пусть и недолго. Я где-то читал, что Бонапарт оставил на Эльбе тайник…

* * *

Вино было терпким и слегка горьковатым, но Анжелика пила и пила его, не в силах оторвать от кубка губ. Она сомкнула веки, боясь открыть их. Ведь когда последняя капля коснется ее языка, она очнется. И ничего не произойдет. Все знают — со злом шутки плохи. А Морта играет. Вот сейчас она скажет как ни в чем не бывало…

— Пэрта? Когда ты вошла? Я настолько погрузился в работу, что и не слышал… Но это здорово, что ты здесь. Писать с натуры гораздо легче, чем по памяти…

Голос принадлежал ему. Пэрта открыла глаза. Боже, как она очутилась в студии Антонио? Зараза, ну кто пьет с утра вино? Нельзя было кофе обойтись? Но хорошо, что он дома. Вон, опять у мольберта колдует. А сосредоточенный-то какой, будто шедевр собрался написать. Ох… маляр бесталанный. Черт бы побрал это твое увлечение.

Пэрта ничего не сказала. Пристально посмотрев Антонио в глаза, она повернула голову к висящему на стене высокому зеркалу. Из рамы на нее глядела худенькая красотка с распущенными черными волосами. В легкомысленном сарафанчике и тоненьких босоножках на каблучке. Смотрела уверенно. И улыбалась. Улыбались и двое со свежей акварели, что была приклеена скотчем к стене рядом с зеркалом. Мужчина и женщина в странных головных уборах — похоже, старинных — держались за руки.

— Это я сегодня утром набросал, — донесся голос Антонио. — Отчего-то в Древний Египет понесло. Настроение такое, что ли? Нравится?

— А ты знаешь, весьма неплохо, — вполне искренне сказала Пэрта. — Это ведь Нефертити с Эхнатоном? Да?

— Точно. Они, — в голосе друга звякнула нотка удивления. — А как ты…

2001–2002, 2015–2016.

Content

Алексей Баев
IN CARNE

Холоп

Отступник

Дом в оливковой роще

Зло

Мужик

Дурак дураком

Стрелин

Пэрта

Сирота

«Великий Тио»

Больше ничему не удивляйся

Янтарные колонны

Полжизни за обед

Портрет

Сквозь землю — туда и обратно

Связи

Потешная ночка

Интересные ощущения

В центре Мира

Камень о камень

Дороже жизни

In carne