Алексей Баев

ЦОК

Тем, кто ещё верит

— несмотря и вопреки

Не плачь, Маша, я здесь,

Не плачь — солнце взойдёт,

Не прячь от Бога глаза, а то, как он найдёт нас?

Небесный град Иерусалим

Горит сквозь холод и лёд

И вот он стоит вокруг нас и ждёт нас…

И ждёт нас.

Борис Гребенщиков

Первая часть

А.-х. второго класса

Глава первая

Маша

Маша вполне отдавала отчёт в том, что ведёт себя глупо, но до сих пор жутко сердилась на Поля Гогена. Дело состояло в следующем: знаменитый художник приходил к ней во сне ещё в самом начале марта. Тогда гуру совершенно бесцеремонным образом сгрёб со стола несколько альбомов с её работами, сложил их в клеёнчатый коричневый портфель без ручки и, взяв сие бесформенное вместилище под мышку, откланялся, предварительно обещав вернуться для оглашения вердикта. И вот на дворе уже ноябрь, а Гоген до сих пор не объявлялся. Ну, знаете, так приличные люди не поступают!

Естественно, всё это ужасно бессмысленно. Или просто глупо. Кто, скажите, из нормальных людей будет ждать от персонажей собственных снов выполнения каких-либо обязательств?

Вот тут-то мы и подходим к главному: а не сошла ли с ума героиня нашего будущего повествования? Ответить на поставленный животрепещущий вопрос можно, конечно же, как положительно, так и отрицательно, но просим вас — не торопитесь делать однозначных выводов, пока не узнаете подробностей этой удивительной истории, произошедшей в ныне совершенно обычном, хоть и довольно большом северном городе. Итак…

Итак, Маша Терпилова до двадцати шести лет была личностью настолько заурядной и невыдающейся, насколько это возможно в принципе. Но это её ничуточки не смущало. До определённого момента всё в жизни складывалось более или менее удачно. Без проблем окончила школу, поступила на филфак университета и, получив через мучительные пять лет стандартный диплом синего цвета, через пару недель уже работала в солидной торговой фирме секретарём-референтом коммерческого директора, за которого спустя пару месяцев и вышла замуж.

По прошествии следующих трёх лет Маша с опостылевшим супругом развелась, с нелюбимой работы уволилась и засела в четырёх стенах малогабаритной съёмной квартиры без любви, денег и всяких видов на будущее.

Однажды, бесцельно гуляя по городу, Терпилова зашла в книжный магазин, и, прохаживаясь меж высоких зарослей стеллажей, забрела в показательно-деловой отдел «Литература для бизнеса», где на нижней полке самого дальнего стенда обнаружила прелюбопытнейший альбомчик. Как подобное безобразие могло попасть сюда, никто из продавцов не знал, и уже потом, после Машиного ухода, уважаемые возлелитературные дамы ещё некоторое время посмеивались над нелепым изданием, нашедшем временный приют в столь серьёзном разделе их авторитетного магазина.

Тем временем наша героиня покинула интеллектуально-торговое заведение, свернула с улицы в ближайший скверик и уселась на лавочку. Погода к моционам вполне располагала — июль в том году выдался отнюдь не жарким, но и не дождливым. Вытащив из сумочки даровой альбом и взглянув на обложку, Маша невольно улыбнулась. Под названием серии — «Иллюстрированная библиотечка Бывшего (менеджера)» — ярко-красными буквами горело заглавие — «Война в офисе, или Кто ударил шефа карьерной лестницей?» Само же издание представляло собой вполне безобидный карикатурный комикс, но придуманный и нарисованный с такими эмоциями и чувствами, что вызвал в девушке не только искренний восторг, но и вполне ожидаемую от столь заскучавшей в последнее время натуры ответную реакцию, а именно — Маша Терпилова решила без остатка посвятить себя живописи. Ну, если быть до конца откровенными, не совсем живописи, а рисованию. Комиксов.

Тогда она даже не думала, есть ли у неё способности к рисунку, хватит ли воображения, чтобы придумывать сюжеты. Но мысль, случайно застрявшая в голове, до того разбередила серое вещество мозга, что очнулась Маша года через четыре, когда на письменном столе уже высилась полуметровая стопка школьных альбомов, заполненных удивительными историями в не менее изумительных картинках.

Талант рисовальщицы обнаружился у Маши как-то сразу, словно некто невидимый и всемогущий исполнил её заветное желание. Это превращение действительно выглядело весьма необычным, ведь в школе девочка не отличалась даже малыми способностями к изобразительному искусству и имела по предмету твёрдую «цифру три», как назвал единственную «удовлетворительную» оценку в её аттестате отец. Зато насчёт сюжетов проблем не возникало. Богатое природное воображение плюс пятилетка высшего филфака с бесконечными сочинениями на темы заданные и свободные расчистили в Машиной голове пространство достаточно широкое и многоуровневое, чтобы там могла свободно разгуляться буйная и неукротимая госпожа Фантазия. Кроме того, как только начинающая художница принялась за свои первые экзерсисы, ей стали сниться такие сны, что девушке порой казалось — настоящая, яркая и насыщенная событиями жизнь струится в них, а вовсе не после пробуждения в унылой ежедневной реальности серого северного мегаполиса, залитого по крыши многоэтажек концентрированной серной кислотой житейских проблем и плотно закупоренного автомобильными пробками.

Как бы то ни было, но Машины сны являлись мощным источником её вдохновения. Тот же факт, что они постепенно начали замещать в существовании художницы суровую действительность, нисколько не огорчал. Сидя за письменным столом в крохотной однокомнатной клетке одного из домов старой части Васильевского острова, девушка постепенно отрешалась от мира. Выходила на улицу только с целью посетить магазин и купить самое необходимое. Перестала смотреть телевизор и читать книги, забыла старых подружек, а также ухажёров, которые было появились после развода.

Машины комиксы никто не издавал, и поначалу такое положение дел её безумно нервировало. Ещё бы! Все художники, с которыми она перезнакомилась во время периода хождения по издательствам, в один голос твердили о необычайном таланте рисовальщицы и оригинальном самобытном стиле работ. Однако прагматичные редактора — люди, которых переубедить порой сложнее, чем приготовить изысканный деликатес из перловой крупы — альбомы просматривали бегло, иногда неискренне улыбались и максимум, что могли предложить — это набросать пару политических карикатур (если разговор касался газеты) или проиллюстрировать какую-нибудь затрапезную брошюрку о болях в суставах или дивном процессе разложения печени. Впрочем, у подобных предложений была и положительная сторона — денег на прокорм и оплату жилья с таких халтур вполне хватало, поэтому острой необходимости устраиваться на постоянную работу не возникало.

Хорошо ещё, что родители обитали отдельно, а то мать — женщина вполне традиционных взглядов — сжила бы Машу со свету своими нравоучениями. Даже в те редкие дни, когда дочь, скорее из вежливости, чем от большого желания увидеться, навещала стариков, живших во внушительном доме сталинской эпохи близ Кировского завода, гневные тирады матери, что не желала примириться с выбором дочери отнюдь не восьмичасового рабочего дня в офисе или где-то там ещё, неуклонно разрушали и так уже достаточно хрупкие отношения. Отец, конечно, робко заступался за единственное чадо, пусть даже и непутёвое, но благородными сими порывами лишь переводил огонь на себя, после чего неделю мучился адской мигренью.

Маша прекрасно понимала, что мать выводило из себя не столько дочкино упорное нежелание устроиться на постоянную работу, сколько известная неопределённость и отсутствие популярной ныне стабильности в самом образе жизни непутёвого ребёнка. Кроме прочего, отсутствие собственных зятя и внуков (тогда как у подруг с сим «счастливым комплектом» всё было в полном порядке) буквально взрывало пожилую даму изнутри. Да ещё и Терпилов, будь он неладен, постоянно подливал масла в огонь.

Как это часто случается, пока Маша была замужем, Вадим ненавидел экспрессивную тёщу лютой ненавистью, а спокойного и вполне миролюбивого тестя откровенно презирал. Но стоило молодой семье распасться, как бывшие враги стали лучшими друзьями и верными союзниками в деле возвращения блудной дочери на путь, по их разумению, истинный.

Машу Терпилов раздражал подобно прыщику глубоко в носу — и чешется, и выдавить проблематично. Дело в том, что на поверку бывший муж оказался типом двуличным и морально нечистоплотным, способным на любую низость. Короче, связываться с ним — себе дороже. Маша понимала, что, пуская Вадима в личное пространство, наступает на горло собственной песне, но грубо выставить подлеца не решалась. Она с детства не выносила насилия, однако была чужда и лицемерия — никому не старалась понравиться любой ценой, ни на кого никогда не клеветала, не сплетничала, не завидовала и не радовалась чужим неприятностям. Наверное, поэтому её никогда и нигде особо не любили (или просто не замечали). Но и не ненавидели. Что, впрочем, тоже неплохо.

В старших классах многие девчонки обзавелись прыщавыми кавалерами и таскались по дискотекам, а юная Маша сидела дома и читала далеко не любовную прозу — готовилась поступать в университет. Когда же стала студенткой, то дни напролёт просиживала в библиотеке, штудируя толстые и бесконечные скучные монографии, при этом звёзд с неба не хватала и слыла среди преподавателей трудолюбивой посредственностью. У большинства однокурсниц всё получалось с полпинка — времени хватало и на развлечения, и на учёбу, но наша героиня теряла зрение над нечитабельными фолиантами и чувствовала, что настоящая жизнь обходит её по дальней кривой. Временами было, конечно, жутко обидно, когда накануне просидев в библиотеке до самого закрытия, на экзамене Маша получала не очень твёрдое «хор», а какая-нибудь Аня Михайлова, явившаяся на испытание прямиком из ночного клуба и пролиставшая на подоконнике Машины же конспекты, выходила из аудитории с отметкой «отл» в облитой коктейлем зачётке. Но чёрной зависти не возникало и тогда. Поэтому девки хоть и посмеивались в кулачок над своей зубрилкой-однокурсницей, относились к ней по-человечески и старались от нечего делать не обижать.

Так вышло, что до окончания университета у Марии не случилось ни одного любовного приключения. И Терпилов, бывший старшим совладельцем фирмы, в которую через пару недель после выпускного вечера пришла по объявлению наша Маша, сразу положил свой масляный глаз на нецелованую дурочку. Он был старше вчерашней студентки лет на пятнадцать и, начиная бизнес в теперь уже давние времена «джинсовых» кооперативов, научился неплохо разбираться в людях. Вадим ещё на собеседовании понял, что из Маши с её трудолюбием, усердием и удивительным природным обаянием (да, да, он и его разглядел!) выйдет не только прекрасный референт, но и жена получится, о которой другие могли бы только мечтать.

До встречи с Терпиловым Маша всегда себя считала некрасивой. Слишком маленькая, слишком худенькая, вся какая-то не яркая, да ещё и в дешёвых очках, купленных взамен разбившимся в подземном переходе. Честно говоря, она если и думала о замужестве, то как о категории отвлечённой и сомнительно перспективной.

Терпилов же, решив приударить за Машей, изменил её внешность и самооценку до неузнаваемости, действуя при этом профессионально, тонко и тактично, хоть и классически-банально. То он как бы невзначай проливал ей на костюм чернила для картриджа, и, рассыпавшись в извинениях за собственную неуклюжесть, вёз в Гостинку или Пассаж и выбирал такую пару взамен испорченной (но — по его же словам — не более), что Маша, стоя в примерочной и глядя в зеркало не то что себя не узнавала, а неожиданно и, наверное, впервые в жизни, начинала себе же нравиться. А то, празднуя в офисе день рождения фирмы, Вадим, открывая шампанское, «совершенно случайно» выплёскивал новенькой секретарше на голову добрых полбутылки липкой шипучки, чем портил с таким старанием наведённый начес. Можно, впрочем, и не говорить о том, что случилось дальше, но, выйдя из салона одного из самых модных тогда стилистов, Маша ощущала себя если не королевой, то, без всякого сомнения, маркизой ангелов…

Опытный ловелас Терпилов каждое утро приветствовал свою помощницу изысканными (как ей тогда казалось) комплиментами, всегда одобрял выполненную ею работу, буквально гнал из офиса, если Маша хотела задержаться после трудового дня, чтобы закончить дела.

— Завтра, Мария Борисовна! Закончите завтра! Неужели у столь привлекательной барышни нет дел поважнее этих скучных писем? В жизни не поверю. Выключайте, говорю вам, компьютер и идите! — он всегда обращался к ней на «вы» и только по имени-отчеству.

Как и следовало ожидать, дурочка в расставленные силки попалась. Она, такая неискушённая в амурных делах, не смогла устоять пред примитивными чарами первого же обольстителя, который обратил на неё внимание.

Впрочем, мы слишком увлеклись, пересказывая историю очередной Золушки. Подобных хватит всем любителям и без нашей, стоит лишь не полениться заглянуть на ближайший книжный развал или просто включить телевизор. Уж чего-чего, а слезоточивым сериалам места в эфирной сетке каналы выделяют предостаточно.

Но вот прошло три года семейной жизни, и Маша готова была считать каждый из них за два. Терпилов, оказавшийся при внимательном и скрупулёзном осмотре безудержным гулякой плюс раздражительным нытиком, остался в прошлом. А наша героиня, получившая очередной штамп в паспорт, переступила порог крохотной арендованной квартирки, которую недорого сдавала хорошая знакомая матери, и в первый раз за достаточно серьёзный промежуток времени вновь почувствовала себя человеком.

Глава вторая

Кризис

Должно быть, впервые за последние годы Маша сидела за письменным столом, и в голове её не было ни единой мысли. Закончив иллюстрировать карманное издание для хиромантов-«чайников», она планировала начать сегодня же рисовать комикс про девушку, которая живёт воображаемыми событиями. Короче, про себя.

Но, как это часто случается, про себя абсолютно ничего не придумывалось. Те без малого тридцать лет, которые пробежали с момента рождения, не очень-то изобиловали приключениями (мягко говоря), а уж о каких-то мечтах и желаниях говорить не приходилось совсем. Да, как это странно ни прозвучит, Маша практически разучилась мечтать. Рисуя комиксы, она не представляла себя их главной героиней, а своих знакомых прочими персонажами, как это было в первые годы. Что-то безвозвратно ушло. Но что? И как это — ЭТО ЧТО — можно вернуть?

Маша откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Темень и глухой рокот автомобилей за окном. Раньше она могла заставить себя расслабиться, а потом крепко зажмуриться. И тогда начинала видеть фантастические образы, возникавшие из светящихся звёздочек и разноцветных кругов. Порой эти картинки ложились на бумагу и становились эскизами к будущим рисованным историям, иногда улетали в неизвестность, оставляя за собой искрящийся след в Машиных мыслях. Или не оставляя. Впрочем, не важно. Главное, что ТАМ всегда что-то менялось и двигалось. Сегодня же глухая темень осталась безучастной к настойчивым Машиным призывам. Чёрт! Да что же происходит-то?

И тут художница припомнила, что ей уже целую неделю ничего не снится.

Стало страшно.

Маша усилием воли стряхнула с себя оцепенение, несколько раз моргнула и, резко встав на ноги, опрокинула стул. В висках застучало от нервного напряжения, кисти рук свело болезненной судорогой.

Главное — не паниковать. Спокойно, девочка, вот так. Расслабься, ты просто устала. Очень, очень, очень устала. Такое иногда случается. Успокойся, Машка. Тише. Переутомилась немножко, вот и всё. Отдохни. Просто хорошо отдохни…

Самовнушение помогло — судорога отпустила. Но всё тело охватила нестерпимая слабость. Маша на ватных ногах доплелась до дивана и в изнеможении повалилась прямо на раскиданные по покрывалу иллюстрации для «Хиромантии». Сил их убрать просто не нашлось.

Повернувшись к стене, Маша сквозь туманную пелену, застившую взгляд, увидела приколотую к старенькому «совковому» ковру с медвежатами бумажку, какими обычно пользуются в офисах для дурацких записок и памяток. Стикер, кажется так она называется? Но разобрать, что написано, не успела — сознание унеслось прочь. В тяжёлый сон.

Прбудилась Маша от настойчиво звенящей тишины, какая наступает только ночью. В окно матово светил белым неоном тоненький серп молодого месяца. Глубоко вздохнув, наша героиня убедилась, что чувствует себя вполне сносно. О случившемся паническом припадке напоминала только слабая головная боль.

Первым делом Маша включила торшер и взглянула на часы. Вот зараза, уже без пяти одиннадцать! Под ногами, когда тянулась к выключателю, что-то зашуршало. Маша расстроилась. Вспомнила, что не убрала с дивана иллюстрации. А завтра их надо нести в издательство. Придётся всю ночь работать… Ох, Мария, ну ты и растяпа!

Маша села и, предварительно посмотрев вниз, осторожно поставила ноги на пол: может быть, что-нибудь ещё удастся спасти? Опустившись на колени, принялась ползать на четвереньках и собирать бумаги. Странно, но почти вся работа оказалась в порядке. Не хватало только одного листа. «Он на диване», — стремительно пронеслась мысль. Точно, ведь что-то шелестело под ногами, когда ушёл сон.

Снова усевшись, Маша дотянулась до скомканного листка и осторожно расправила его на журнальном столике. По спине поползли мурашки. Рисунок, на котором схематично изображались разные типы линии судьбы, был перечёркнут жирным зелёным крестом.

Вот дела! Кто ж это сделал? Неужели, я сама?

Маркер без колпачка лежал на столешнице. Оценивающе взглянув на него, Маша заметила прямо на полировке какие-то полосы. Наклонив торшер, смогла разобрать блёклую стрелку и надпись, сделанную корявыми печатными буквами: «ПОСМОТРИ ЗАПИСКУ».

Точно! Как же она забыла, что на ковре… Маша быстро обернулась и тут же впилась взглядом в крохотный розовый квадратик, приколотый английской булавкой. Записка, нацарапанная уже знакомыми по столику каракулями, приказывала:

«А НУ-КА БЕГОМ НА КУХНЮ! Я ТЕБЯ УЖЕ ТРИ ЛИШНИХ МИНУТЫ ЖДУ!»

И словно в подтверждение слов, за стенной перегородкой что-то булькнуло, дзынькнуло и раздалось отчётливое стеклянное «цок».

Глава третья

Всё самое интересное присходит на кухне

Можно сколько угодно рассуждать или думать о чудесах — случаются они или нет — и так всю жизнь прожить, не увидев даже всамделишного, как дети говорят, Дед Мороза. Некоторым удаётся понаблюдать за плачущей иконой в церкви или за маленькими зелёными чертями на тарелке с раскисшими разносолами. Один популярный телеведущий рассказывал о косяках русалок в озере под Петербургом и стаде мамонтов, пасущемся в марийских лесах, другой на полном серьёзе и чуть ни с пеной у рта доказывал зрителям на «фактах» инопланетное происхождение певицы Агузаровой, художника Дали и фокусника Акопяна. Маше бы оставалось только гадать о происхождении чудес (коль слухам о них никогда не умолкнуть), если бы она была не Маша, не Терпилова и ни рисовала б комиксы, выхватывая сюжеты из собственных снов.

Услышав «цок», переутомлённая творческими поисками рисовальщица решительно встала с дивана и направилась к источнику звука. Выйдя в сумеречную прихожую, вскользь бросила взгляд на свисающие с вешалки крохотный блестящий лук и такой же колчан со стрелами — каждая размером с карандаш. Подумала с раздражением — опять терпиловские штучки. Но сделав ещё пару шагов и, вступив таким образом в кухонное пространство, переменилась в лице. Мало того, чтобы не упасть в обморок, схватилась за дверь.

На обеденном столе высилась макетом известного небоскрёба высоченная бутылка, рядом с которой, нахально оскалившись и свесив коротенькие пухлые ножки, сидел обворожительно милый и совершенно голый курчавый малыш с крылышками, озорно выглядывающими из-за спины. В правой руке купидончик сжимал бокал для шампанского, до краев наполненный жидкостью цвета природного янтаря, пальцами левой стыдливо придерживал пожухлый кленовый листик, скрывающий причинное место.

— Не возражаешь, коньячку хлопну, — скорее утвердительно, чем вопросительно, красивым бархатным баритоном изрёк незванный гость.

Маша кивнула.

— Ну, тогда будь здорова! — воскликнул странный типчик, смешно кивнул розовым подбородочком и резко опрокинул гигантский бокал в глотку, оказавшуюся натурально безразмерной.

Потом торжественно сорвал кленовый лист с места, где тот до сих пор выполнял назначение геркулесова костюма, занюхал им и, свернув трубочкой, взял в пальцы наподобие сигары.

Маша невольно опустила глаза с лица гостя на его живот, но увидела, что пришелец подготовился к встрече с дамой более чем основательно. Листочек зеленел там же, где и вначале. Словно прочитав её мысли, маленький наглец весело подмигнул хозяйке и заговорщическим тоном прошептал:

— Они у меня там растут, — после чего звонко расхохотался.

Что произошло в последующие мгновения, Маша сказать не могла, потому что на какое-то время всё-таки лишилась сознания. Очнулась же, сидя за столом с крохотной рюмочкой коньяка в руке. Гигантская бутылка пропала, амур исчез. Зато появился новый персонаж — импозантный мужчина в длинном стального цвета плаще и широкополой чёрной шляпе. Он в напряжённой позе сидел напротив и держал в пальцах ватку, от которой разносился во все стороны нестерпимый запах нашатыря.

— Простите великодушно, переборщил. Это всё от застенчивости и нерешительности. Преодолевал, в общем… Выпейте, Мария Борисовна. Немного коньяку в таком состоянии вам вовсе не повредит, — чуть запинаясь, проговорил он и протянул художнице крохотную рюмочку.

Маша кивнула. Потом выпила и поморщилась. Ох, крепкий какой!

Пока алкоголь, разливаясь по телу приятным теплом, приводил в относительный порядок её пошатнувшуюся было нервную систему, Маша молча наблюдала за гостем. Тот, в свою очередь, не бездействовал. Поднявшись с табурета, кинул ватку в открытую форточку, открыл кран и, ополоснул под тоненькой струйкой воды кисти рук. Вытер их о висевшее над раковиной полотенце. Потом, не снимая плаща и шляпы, открыл холодильник и достал оттуда несколько тарелок с уже приготовленными закусками — нарезанной тоненькими колечками твёрдой колбасой, бутербродами с красной икрой, крохотными маринованными томатами и любимым Машиным салатом с креветками и жареным баклажаном.

— Может, хотите горячего? — обратился он к хозяйке. — Так я мигом чего-нибудь сооружу. Омлет любите? Или предпочитаете глазунью?

Маша кивнула, но тут же опомнилась. Как он сказал — застенчивость и нерешительность преодолевал? Похоже, работа над собой увенчалась успехом.

— Какую ещё глазунью? Вы вообще кто? — негромко, но твёрдо вопросила она.

— Простите пожалуйста! Я ж не представился! — с горечью в голосе воскликнул незнакомец и всплеснул руками. — Вы меня так напугали этим своим обмороком, что я совсем забыл о важнейшем этапе церемонии.

Странный гость снял шляпу, распрямился и, отвесив лёгкий поклон, торжественно произнёс:

— Предо. К вашим услугам, Мария Борисовна. Скромный хранитель вашей же незаурядной натуры. То есть, души.

Маша поморщилась и закусила губу. Потом поставила на стол пустую рюмку, которую до сего момента сжимала в пальцах, и презрительно фыркнула:

— Ну, знаете!

— Вас что-то смущает? — вроде бы искренне удивился гость.

— Всё меня смущает, — гневно проговорила Маша. — Скажите-ка, уважаемый…

— Предо, Мария Борисовна.

— Замечательно! Уважаемый Предо, ответьте мне честно, вас нанял Терпилов? Господи, ну когда это чудовище оставит меня в покое? Прошу вас, уходите! Немедленно. Иначе я за себя не ручаюсь.

Гость остался стоять на месте, улыбнулся и уже собирался ответить, но хозяйка была настроена решительно. Она схватила со стола первое, что подвернулось под руку, а именно — тарелку с бутербродами — и яростно швырнула ею в интервента. Маша готова была поклясться, что тарелка летела прямо в лицо мужчине, но та, резко остановившись в паре сантиметров перед самым носом мерзавца, на мгновение зависла в воздухе и, поменяв направление, элегантно спланировала на стол. Не нарушив порядка в содержимом.

Предо быстро подошёл к Маше, крепко, но не больно взял её за плечи и властно опустил на табурет. Потом развернулся и, не успела Маша опомнится, уже сидел напротив.

— Вы меня выслушать можете? Просто выслушать? — нервно спросил он. — Уверяю вас, к Терпилову я не имею никакого отношения. И здесь нахожусь, между прочим, по вашему личному приглашению.

— По м-моему? — переспросила Маша, почувствовав, что начинает натурально сходить с ума.

— Именно по вашему, Мария Борисовна. И ни по чьему больше, — подтвердил Предо, протянул руку к подоконнику и снял с него обшарпанный клеёнчатый портфель без ручки, который показался Маше смутно знакомым. — Узнаёте?

Маша вся напряглась. Она вспомнила. Предо не стал дожидаться ответа — он прочёл его в глазах собеседницы. Убрав портфель обратно на подоконник, взял с тарелки бутерброд с икрой, положил на него сверху кружочек колбаски, помидорку и отправил всё сооружение в широко разинутый рот. Целиком.

— Восхитительно! — блаженно произнёс он. — Многие полагают, что есть деликатесы и получше. Но я вам скажу, и буду, безусловно, прав, что эти самые многие здорово заблуждаются. Вот если только лососёвую икру заменить белужьей… Но мы же не собираемся поощрять бессовестных браконьеров, беспощадно истребляющих осетровые породы рыб? Правда, Мария Борисовна?

Маша лениво пожала плечами. Вид портфеля, который она видела у Поля Гогена подмышкой в собственных грёзах, многое объяснял. Да. Она сейчас спит и видит очередной разгул вернувшейся фантазии. А знаете, неплохо. Коль так, легко объяснить недавнее явление хамоватого купидончика, верно? Да и этого субъекта, пожирающего чудовищные бутерброды и несущего всякую околесицу…

— Кстати, насчёт околесицы вы отчасти неправы, Мария Борисовна, — удивительный Предо читал, похоже, и мысли. — Мало на белом свете найдётся людей, знающих столько, сколько ваш покорный слуга. Я, конечно, не совсем человек, но, прожив в вашем обществе достаточно долгое время, научился кое в чём разбираться и отделять зёрна от плевел. Помню, когда мы с Нероном только задумали спалить Рим, я предлагал ему воспользоваться порохом, который тогда уже делали в Китае. Но император был натурой романтической… Более того — поэтической… Хоть это и не совсем верно — стихи его, мягко говоря, не очень… О чём я? Да, о порохе! Так вот, Нерон остановил свой выбор на старой проверенной смоле… Правду говорят, он был безумен. Бе-зу-мен! Только сумасшедший может предпочесть отвратительно чадящую и плохо смывающуюся с одежды массу лёгкому сухому порошку с гораздо более высоким коэффициентом полезного действия. Ох, Нерон, Нерон… Бедный, несчастный, непонятый гений… Пусть и признанный. В своё время, конечно. И не без насилия. С другой стороны, смола ли, порох — не важно, это лишь средства. Вторично. А главное, как известно, результат… Да, цель была достигнута. Вы и не представляете, Мария Борисовна, насколько великолепное зрелище — объятый пламенем Вечный Город. О, это был шикарный опыт… Какие картины можно было б писать, стоя чуть поодаль от стен, какие снимать кинофильмы…

Предо, похоже, захлестнули чувства. Он поставил локти на стол, упёрся кулаками в подбородок, из глаз его выкатились блестящие слезинки. Да и Машу перестал раздражать этот странный незнакомец. Нет, она вовсе не относилась к его словам серьёзно, но с удовольствием слушала звучание удивительно красивого голоса, в котором то шелестела юная весенняя листва, то грохотала свирепая морская буря…

— Знаете, Маша… — расслабленно проговорил Предо, но сразу же опомнился, встрепенулся: — Покорно прошу простить меня, Мария Борисовна, обещаю — этого больше не повторится! Я чужд фамильярности, но иногда…

— Да что вы, Предо! — смутилась хозяйка. — Конечно же, я Маша. Никто по имени-отчеству меня не зовёт.

— Правда? — в глазах гостя засветилось неподдельное счастье. — Вас можно звать просто Машей? Ну, тогда уж пойдём до конца — не люблю полумер. Давайте быстренько выпьем на брудершафт и перейдём на «ты». А?

Маша не смогла сдержаться. Рассмеялась. Да уж, хорошенький переход от робкой почтительности к разнузданному нахальству. Да он просто дурачится, гад!

— Предо, вы потрясающий…

— Я знаю!

— Подождите же! Дайте мне договорить. Вы — потрясающий наглец! Но что-то в вас есть…

— Живое?

— Да. Живое. Пожалуй, это самое подходящее слово. — Маша поискала взглядом бутылку. — Что ж, выпьем на брудершафт и перейдём на «ты»… Постойте! Давайте к главному, а то я боюсь, что сон кончится и…

Предо печально улыбнулся.

— Машенька, милая моя… Неужели вы ещё не поняли, что не спите? Всё, что происходит здесь и сейчас гораздо интереснее, чем в любом сновидении. Очнитесь, Маша! Ау-у! Может, вас ущипнуть?

Она недоверчиво посмотрела на Предо. Ну конечно, кто в каком сне скажет, что всё там неправда?

— И всё-таки, я докажу вам, недоверчивая вы натура, что я вовсе не галлюцинация. А вы… бодрствуете, — сказал странный гость и сосредоточенно нахмурил лоб. — Точно, так и сделаем, — произнёс он куда-то в потолок, затем обратился к Маше: — Вам Терпилов когда-нибудь снится? Знаю, знаю, что нет. Итак… Прошу жаловать, хоть любить и не принуждаю… Терррпилов!

Как гром среди ясного неба из прихожей раздался звонок. Маша вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Встала из-за стола и пошла открывать. Оттянув защёлку, распахнула дверь. На пороге стоял, покачиваясь, Вадим. Вдрызг пьяный, с откупоренной бутылкой шампанского в одной руке и увядающим букетом переломанных и некогда жёлтых хризантем в другой…

Глава четвёртая

Хозяин «Парагвая»

Терпилов принадлежал к той категории людей, которым легче дать (извините за грубую прямоту), чем объяснять причину отказа. Он почти никогда не обижался на то, что люди компанейские или просто лёгкие считают его обычным занудой. Ощущал себя этаким монстром общения, который бесчисленными своими аргументами задавит любого противника в любом же споре. Не понимая, что полемизировать с ним нормальный человек не станет по причине той смертной тоски, которую навевают пространные речи ни о чём. Вадим приписывал быструю капитуляцию соперников умению вести риторику. Ну, и собственному уму. Недюжинному.

По правде сказать, Терпилов глупцом и не был — школу закончил с медалью, институт — с красным дипломом. Да ещё и две кандидатские диссертации защитил на не сочетаемые между собой темы — городское водоснабжение и политическая история. В разных университетах, естественно.

Вообще, вторая тема в жизни Вадима была не столь специальностью, сколько хобби. Нет, даже не хобби, а этакой фишкой. Он вполне искренне верил, что любой вид власти — будь то абсолютная монархия или классическая демократия — рано или поздно приведёт себя к уничтожению. В душе противореча себе же и будучи человеком от природы властным, он всячески скрывал это за маской пассивного анархизма, хоть особо и не чтил взгляды ни Прудона с Бланки, ни Бакунина, ни Кропоткина. Однако изданные труды названных практиков и теоретиков держал дома на самой видной полке.

Больше всего на свете Терпилов любил две вещи — деньги и бывшую жену. Машу. Нет, мы вовсе не оговорились, назвав вещью человека. Почему так? Ну… какие-то живые чувства Вадим к Марии конечно испытывал, но больше — он просто хотел обладать ею, вернуть её, как утонувший во время купания золотой перстень с дорогим бриллиантом. Или похищенную кредитку. Несколько лет назад супруга была самым ценным экспонатом в его коллекции редкостей. Может, кстати, и потому, что к деньгам относилась чересчур равнодушно. Помнится, когда Маша только устраивалась на работу в терпиловскую фирму, на вопрос — какую зарплату она хочет — девушка безучастно пожала плечами и ответила: «Какую предложите, на ту и соглашусь». Такого ответа в ООО «Парагвай» раньше не слышали — было в нём что-то… да, да, анархическое, но, отнюдь, не рабское или заискивающее. Вадиму тогда это жутко понравилось. Нет, не из-за жадности, присущей большинству работодателей, а из-за верно угаданной жизненной позиции соискательницы, которую он и сам бы выбрал, если б, конечно, был способен на самопожертвование. Но бизнес есть бизнес: не любишь деньги — грызи гранит наук. Или мети двор.

Вообще, с названием фирмы — «Парагвай» — вышла забавная история. Терпилов, реальный хозяин предприятия, ещё до его основания решил, что не станет занимать высшую должность, а ограничится постом коммерческого директора. Генеральным же сделал друга детства и младшего компаньона — Виталия Самарина, которому и поручил заняться оформлением документов, регистрацией общества с ограниченной ответственностью и прочей канителью, а сам, умаявшись от беготни, укатил на пару недель под Астрахань. На рыбалку.

Оговоримся, что фирма собиралась заниматься поставками бананов из Южной Америки. Из того самого государства, что до сих пор известно под названием Республика Эквадор. Так, не мудрствуя лукаво, по имени целой страны предприятие назвать и договорились. Эквадором. Но Виталик, человек с засевшей в голове виртуальной пулей, естественно что-то забыл. А прочее перепутал. Тревожить компаньона по пустячному поводу он не хотел, да ещё и в досотовотелефонную эпоху сделать этого просто не мог физически, и решил вопрос в буквальном смысле методом тыка. Сидя перед атласом над географической картой материка-партнёра с закрытыми глазами, он наугад опустил на неё палец и попал точнёхонько в Уругвай, потом закрыл книгу и, чтобы снова не забыть, тут же записал в блокнот памятку — «ООО Парагвай». Понятно, что логику здесь искать бесполезно, но «рифма» присутствует однозначно. По приезду Терпилов на Самарина хотел было рассердиться, но, увидев невинный взгляд приятеля, лишь махнул рукой. Ну что взять с идиота?

Впрочем, хватит лирики. Всё-таки речь о Терпилове мы завели не просто так, а с определённой целью — приоткрыть перед читателем некоторые особенности характера этого героя нашего повествования, чтоб потом не объяснять причин возможной несуразицы в его на первый взгляд странных поступках.

Итак, Вадим тайно любил власть, а явно — деньги и Машу. Последняя развелась с ним, неверно истолковав интимно-политические связи. Знала бы она, чего стоит Терпилову обольщать «нужных» дам, которые в последние годы буквально оккупировали все сферы околоделовой жизни. Предпочитая не тратить наличное злато на взятки там, где можно «пожертвовать» телом, Вадим с присущей ему лёгкостью очаровывал чиновниц и санэпидемврачих, налоговичек и банкирш. В общем, использовал свою вполне приятную внешность и хорошие манеры в корыстных целях. Маша в подобный стиль поведения просто не верила, считая Терпилова совсем уж нечистоплотным подонком. Однажды она призадумалась, как его — этого вечно придирающегося зануду — вообще выносят женщины? Но вспомнила период, когда Вадим ухаживал за ней самой, и удивляться перестала. А на следующий день подала на развод. Естественно, «президент банановой республики» отчаянно сопротивлялся. Однако в какой-то момент дал слабину, и вопрос был тут же решён.

Позже, оставшись в полном одиночестве в огромной, положенной по статусу квартире, Терпилов ощутил невосполнимую утрату, словно потерпел крушение на рифах сухогруз с уже оплаченными тысячами тонн бананов.

Бросив на какое-то время развитие собственного бизнеса, Вадим Эдуардович пустился во все тяжкие. А именно — решил немного посорить деньгами, чего раньше с ним никогда не случалось. Начав с подкупа бывшей тёщи крупной бытовой техникой, он таки добился первого результата — заполучил верного союзника, который буквально сразу начал оказывать тяжёлое психологическое воздействие на объект желания.

Вторым шагом стало изматывание бывшей супруги собственным постоянным присутствием. Так как поводов зайти особо не возникало, решено было начать тоже с подарков. Прекрасно зная, что строптивица равнодушна к дорогим нарядам и ювелирным побрякушкам, он, прознав о новом её увлечении рисунком, начал скупать по букинистическим магазинам старинные иллюстрированные издания и раритетные альбомы живописцев и графиков. Терпилов не ошибся — Маша пришла в восторг.

И всё будто бы шло по плану, когда Вадим своими же собственными руками разрушил хрупкий мостик, с таким трудом наведённый на берег возрождающихся отношений. С утра позвонив Маше, предупредил, что вечерком заглянет к ней на чай, закинет приобретённое по случаю редкое немецкое издание Шиллера, иллюстрированное графикой известного мэтра русского авангарда.

Было жаркое августовское воскресенье, и, чтобы как-то занять день, Терпилов в обществе Самарина решил смотаться на один из пригородных водоёмов. Прикатив на озеро на своём антикварном «мерседесе», припарковался рядышком с очень симпатичным крохотным «лотосом». Не без восхищения разглядывая сие чудо современной дизайнерской и инженерной мысли, он даже не обратил внимания, что с ним рядом кто-то стоит. Полагая, что это друг, произнёс:

— Слушай, Самара, вот это настоящее современное искусство, да? Не то, что Монины дурацкие картинки.

Трудно поверить, но неожиданным собеседником оказался вовсе не приятель, а сама Маша, которая тоже решила не торчать весь день в душном каменном мешке города. И приехала на это же самое озеро в компании своей школьной подруги, которой и принадлежал восхитивший Терпилова автомобильчик. Естественно, сказанное Вадимом ей понравиться не могло. Да, она в миг сообразила, что все его подарки, все разговоры на тему изобразительного искусства в течение трёх с лишним лет преследовали одну цель, и эту цель решила немедленно заслонить толстой бронированной плитой ледяного равнодушия.

Вадим впал в отчаяние. Месяца три он стойко удерживал себя, чтобы не набрать знакомый номер телефона, не потревожить Машу. Мол, должно пройти какое-то время.

И, странно ли, нет ли, но именно в тот вечер, когда с нашей героиней начали происходить описанные в предыдущей главе удивительные события, Терпилов волею судьбы оказался закинут в её парадную, к самой двери её квартиры, пьяный, с мятым букетом жёлтых хризантем и откупоренной бутылкой шампанского. Он минуты две в нерешительности переминался с ноги на ногу, потом всё же взял себя в руки и решительно выжал кнопку звонка. Откуда-то из глубины квартиры послышались приближающиеся лёгкие шаги, щёлкнул замок и, наконец, дверь распахнулась.

Перед Вадимом предстала бывшая супруга. Да, выглядела она великолепно. Миниатюрная точеная фигурка, облачённая в домашнее шёлковое кимоно в тон сверкающим недоумением и гневом бирюзовым глазам, всклокоченные тёмные волосы и привычная саркастическая усмешка, застывшая в уголках чуть полноватых тёмно-алых губ. Терпилов при виде объекта собственного обожания стушевался и глубоко вздохнул.

— Бон жур, Мона, — он всегда, ещё со времён совместной жизни, звал её этим прозвищем, которое сам же и дал.

— Насчёт жура ты здорово погорячился. Ночь на дворе, — сказала Маша и пристально, с головы до ног оглядела бывшего супруга. Заметив некоторый диссонанс в облике неожиданного гостя, язвительно пропела: — Когда бы мне златые горы и реки, полные вина? Терпилов, что с тобой? Тебя не узнать.

— Гм… ммууук…

— Выражайся, пожалуйста, яснее. — Машины глаза недобро сверкнули.

— Моночка… это… не ругайся, пожалуйста… — пролепетал Вадим, с презрением посмотрел на букет и, сплюнув под ноги, с остервенением отшвырнул цветы. Следом полетела бутылка. Раздался грохот. — Ладно, ты прости, я это… просто я… Короче, кактусов, Мона, на пять мультов… Что теперь делать, Мона? Ох, извини, дорогая… Я это… Пошёл, короче. Пока.

Терпилов развернулся на каблуках, но, не удержав равновесия, повалился на пол. Маша вскрикнула. Приоткрылась дверь соседней квартиры, оттуда выглянуло заспанное квадратное лицо с устрашающим шрамом через всю щёку. Лицо, чеканя слоги, произнесло:

— Маш-ша, пом-мощь нуж-на? Я ем-му…

Маша, бросившаяся поднимать Вадима, лишь печально улыбнулась:

— Спасибо, Гена. Наверное, сама справлюсь.

— Ну дав-вай. Зов-ви, ес-ли что, — ответил Геннадий и захлопнул дверь.

Маша буквально втащила Терпилова в квартиру и последовала примеру соседа. Стянув с бывшего мужа грязное пальто и швырнув его в угол, она распахнула дверь в ванную, включила холодную воду и чуть не пинками заставила Вадима опустить голову под мощную струю. Последнему во время столь необходимой в данный момент экзекуции стало лучше. Закрыв через пару минут кран, он уже не блуждал глазами и не раскачивался, как одинокий тополь под порывами ветра. Терпилов взял с крючка махровое полотенце, набросил на голову и присел на край ванны. Маша продолжала стоять в дверях, совершенно забыв о Предо, оставшемся на кухне, и молча наблюдала за действиями Вадима. Наконец, тот заговорил:

— Мона, ты прости меня, ладно? Я не собирался так поздно… В общем, я разорён… Кактусов, Мона… хоть плачь! На пять миллионов евро. Полный пароход, Моночка… Да… Это звездец, Вадик… Конкретный зе энд…

Маша не очень-то понимала бред Терпилова про кактусы, пароход и «зе энд», но то, что произошло нечто ужасное, почувствовала сразу. Никогда раньше она, да и, пожалуй, никто другой, не видел Вадима в таком жутком состоянии. Она подошла к нему вплотную, мягко взяла за локоть и тихо проговорила:

— Вадь, пойдём на кухню, а? Расскажешь всё по прядку. Ты есть хочешь?

— Нет, Мона, — затряс головой Терпилов, — я хочу умереть.

Но, вопреки словам, поднялся и покорно поплёлся за Машей.

На кухне никого не было, только из открытой форточки сильно дуло, да от лежащей на чистом теперь столе ватки, которую в эту самую форточку — Маша точно помнила — Предо её выбросил, крепко несло нашатырём.

Глава пятая

Кактусы для Тыквы

— Ты, давай, начинай рассказывать, а я тебе пока кофе сварю, — сказала Маша, усадив Терпилова за стол.

— Слушай, Мона, а у тебя чего покрепче не найдётся? — робко спросил Вадим.

— Покрепче вредно, — огрызнулась было Маша, но посмотрев на помятое лицо бывшего мужа, выражение которого не вызывало сейчас других чувств, кроме жалости, вздохнула: — Ладно уж.

Взяв с подоконника недопитую бутылку коньяка, она поставила её перед Терпиловым, достала из шкафчика чистую рюмку и, заглянув в холодильник, вытащила оттуда бутерброды и колбасу, оставленные заботливым Предо, который сам внезапно исчез. Вопрос — куда? Впрочем, вопрос не первоочередной.

Теперь-то Маша была уверена, что не спит, хотя воспоминания о некоторых моментах сегодняшнего вечера до сих пор не слишком укладывались в голове.

Терпилов, наполнив рюмку, тут же её осушил и налил снова. Маша запротестовала:

— Нет уж, хватит, дорогой! И закусывай, пожалуйста, а то снова развезёт.

Вадим кивнул, но как только хозяйка на секунду отвернулась, быстро схватил рюмку.

— Терпилов! — гневно вскрикнула Маша, заметив телодвижение. — Сейчас трансклюкирую нахрен! И выгоню. Соседа позвать? Геннадий, кстати, на войне контуженный. Сначала бьёт, потом разбирается.

Она взяла со стола пузырь и, заткнув пробкой, спрятала в шкафчик.

Вадим ожил. Лицо покраснело, руки легли на стол, а глаза, пробежавшие взглядом по кухне, остановились на бутербродах с икрой.

— Обойдёмся без контуженного Гены, Моночка. Кучеряво, смотрю, живёшь. Я имею ввиду — для художника, который типа должен быть голодным, — в терпиловском голосе звякнули хамские нотки.

— Тебе ль судить, чучело, каким должен быть художник? Занимайся-ка лучше своими бананами, а глупые банальности оставь для Вероники Семеновны. Или как её там? — Машина жалость пропала, словно и не было. — Есть что сказать, говори. Нет — проваливай. Мне ещё работу работать. Сдавать завтра.

Вадим вжал голову в плечи.

— Моночка, прости ради Бога, — промямлил он. — Может, кофеёк-то сваришь?

— Сварю, — жёстко сказала Маша и взяла турку. — А ты не тяни резину. Ну, какие проблемы?

Проблемы оказались реальными. И серьёзными. Пока Маша готовила кофе, а потом, чтобы не терять время, перерисовывала испорченную иллюстрацию, Терпилов рассказывал.

* * *

В день, когда случилась та самая роковая встреча на озере, о которой вскользь упоминалось выше, Терпилов таки перекинулся парой слов с Машиной подругой, хозяйкой жёлтого «лотоса», и, узнав, что у той собственное дело, обменялся с ней визитными карточками.

Карина Зацепина, так звали бизнеследи, позвонила уже через пару дней и предложила встретиться. «Перетереть», как она выразилась, одну перспективную заморочку. Терпилов на рандеву согласился запросто и без кокетства. Выбрав в календаре свободное время, отправился на пригородный ликёро-водочный завод, которым с недавнего времени и владела новая знакомая.

В назначенный час Карина Ашотовна лично встретила Вадима у проходной и устроила ему что-то типа экскурсии по цехам. Видимо, решила запудрить мозги размерами проводимой на предприятии реконструкции, а также собственной деловитостью и осведомлённостью. Терпилов, всегда относившийся к людям подобного сорта не слишком серьёзно, тут остался при благоприятном — и, притом, весьма — впечатлении от увиденного и услышанного. Однако туман интриги с «перспективной заморочкой» до сих пор не рассеялся. И только когда они поднялись на стеклянном лифте прямо в оборудованный по последнему слову техники и дизайна офис, Зацепина включила проектор и, заручившись словом Вадима, что в случае отказа от сотрудничества — «никому и ничего», подробно, со всеми экономическими выкладками, обрисовала грандиозный проект.

Итак, Зацепина первой в России собиралась наладить массовое производство набирающего популярность в гламурных слоях населения алкогольного напитка под названием «текила». С целью сделать сие «замечательное бухло» доступным широким слоям пьющего что попало народа. Терпилову предлагалась престижная роль эксклюзивного поставщика сырья, коим являются, как известно, некие кактусы. Агава. Карина Ашотовна рассуждала вполне здраво: человек, работающий второе десятилетие с партнёрами из Латинской Америки и снабжающий бананами весь северо-запад Отечества, должен знать больше выходов на «колючий» рынок, нежели кто-то другой. С подобным утверждением Вадим не согласиться просто не мог, но сразу оговаривать условия сделки не стал, попросил неделю времени на сбор информации и принятие решения. На том и распрощались.

Естественно, Терпилов даже не догадывался, что Зацепина перед тем, как с ним встретиться, по собственным каналам осведомилась, что тот специальный сорт агавы, пригодной к производству алкоголя, культивируется исключительно в Мексике. На плантациях, принадлежащих тамошним самогонным королям. И охраняется не хуже колумбийских кокаиновых полей. И всё же мечта о собственном текиловом производстве засела в Карининой голове настолько, что её пока не мог оттуда выбить даже еженощно являющийся призрак убиенного на бандитской стрелке супруга, небезызвестного теневого олигарха по прозвищу Прицеп, который и оставил неутешной вдове богатое наследство. А вместе с ним полезный навык карабкаться к цели, не считаясь со средствами.

Существовал ещё один пунктик, из-за которого Зацепина хотела вовлечь хозяина «Парагвая» в кактусовую авантюру, но о нём речь пойдёт чуть позже.

Итак, Терпилов занялся сбором информации о «пищевых» кактусах. Эквадорские партнёры связали его со своими представителями в Мексике, которые дружески посоветовали не лезть в чужой бизнес. Мол, всё равно ничего хорошего оттуда не получишь — только наживёшь лишних проблем. И Вадим вроде бы уже принял решение — позвонить Зацепиной и, прояснив ситуацию, от заманчивого предложения отказаться, когда мобильный телефон разразился пронзительной трелью. Номер звонившего не определился. Но сей факт странным не показался — многие шифруются, если речь идёт о серьёзных деньгах.

В общем, услышав в трубке незнакомый мужской голос, Терпилов не особо удивился — мало ли кто может побеспокоить человека, о чьей деловой активности ходят если не легенды, то вполне достоверные слухи. Анонимный собеседник спросил, интересна ли ему ещё тема кактусов и, получив утвердительный ответ, посоветовал обратиться к господину Ван Дер Кацу, нидерландскому бизнесмену, который по совершенно случайному совпадению в поисках сбыта названного товара как раз сейчас находится с визитом в Санкт-Петербурге.

Записав номер голландца в ежедневник, Вадим поблагодарил так и не представившегося доброжелателя, и, не откладывая дела в долгий ящик, тут же перезвонил. Из трубки раздалось вовсе не иностранное:

— Здгавствуйте. Самуил Кац на пговоде. С кем имею честь?

Объяснив в общих чертах свой интерес, Терпилов с лёгкостью договорился о встрече, которую решили провести не в скучной офисной атмосфере, а в одном из тихих ресторанчиков на Петроградской стороне.

Ван Дер Кац оказался пожилым ленинградским евреем из не слишком давних эмигрантов. Знаменитым в своё время фарцовщиком, сбежавшим от светившей ему статьи на историческую родину, которую из-за неблагоприятного климата не без сожаления пришлось поменять на сырой и ветреный Амстердам. Приставка к фамилии «Ван Дер» появилась тоже не случайно, а исключительно чтобы не выделяться из среды коренных голландцев, которые с настороженным вниманием относились к эмигрантам из России. Кроме того, английское слово «wonder» можно перевести как «чудо», а все мы прекрасно осведомлены о врождённом чувстве юмора у представителей народа, к коему не без гордости причислял себя Кац.

Нидерланды, как известно, знамениты во всём мире не только легализованной марихуаной и золотой конькобежной сборной. Но и своими цветами. Самуил Кац, сколотивший небольшое состояние на финских и шведских шмотках ещё в Ленинграде, вполне справедливо решил не противоречить традициям приютившей его новой родины.

Да. Здесь выращивали в невероятных количествах тюльпаны и розы, хризантемы и орхидеи, гладиолусы и фиалки, а вот в «кактусовой сфере» у предприимчивых голландцев почему-то зиял неприкрытой дырой серьёзный провал. Его-то, пока никто другой не догадался, и решил заполнить собственной неординарной личностью смелый господин Ван Дер Кац.

Поначалу, естественно, пришлось побегать и потратиться. Но, в конце концов, арендованные парники и ежегодные ярмарки начали приносить обильные всходы. А лет через пять, когда первые кредиты были возвращены, таки дали нешуточный урожай. Сегодня, по прошествии без малого трёх десятилетий, кактусовая империя Самуила Ван Дер Каца приносила ему почти полсотни миллионов чистой прибыли в год, что по меркам компьютерных, нефтяных и газовых монархов жалкие четыре сольдо, но от природы не жадному Самуилу Моисеевичу вполне хватало и их. Колючие «детки» чудо-Каца наводнили собой всю Европу, добрались до Индии и Китая и, перемахнув океаны, начали торговую интервенцию в Австралию и Северную Америку. А у стареющего бизнесмена всё ещё болела голова: как же так, скорбная родина (в смысле, первая из списка оных) не имеет на полированных просторах офисных и домашних столов и ни единого кактуса от пусть покинувшего, но искренне любящего её сына?

Кац долго взвешивал все «за» и «против», и, наконец, решил, что не сможет умереть со спокойной душой, не открыв мясистому зелёному «потомству своему» пути хотя бы во славный град Петра и одновременно нелёгкого и с радостью забытого ныне детства. Приплыв в Петербург на собственной ослепительно-белой яхте, Самуил Моисеевич первым делом решил разыскать бывших «коллег» из фарцы. Но тут его постигла сокрушительная неудача — кто-то сгнил в отнюдь не пионерских лагерях, другие эмигрировали, третьи спились. Отыскался лишь один бывший приятель — некто Липман, но и он построил где-то под Псковом то ли свиноводческий комплекс, то ли, наоборот, бисерную фабрику. Понятно, ни тот профиль, ни другой не слишком коррелировали с торговлей комнатными цветами. Нет, там ловить нечего.

Тем не менее, пока ещё не унывающий голландец завернул с другой стороны — посетил офисы крупнейших цветочных оптовиков. Однако посмотрев их зелённых уродцев и узнав цены, по которым те приобретаются в Африке и Азии, понял, что конкуренции с «дерьмовым ширпотребом» его фирма элементарно не выдержит.

Впав в первую стадию отчаяния, Самуил Моисеевич уже подумывал оставить яхту на рейде, а сам на самолёте смотаться в Москву, которая, как известно «хавает» всё, когда в его роскошной каюте раздался звонок от некоего господина Терпилова, бананового короля Петербурга и Окрестности, что недавно решил расширить бизнес в сторону именно его, Ван Дер Каца, интересов. О, чудо чудное!

Впервые встретившись в уютном кабачке на улице Куйбышева, Самуил Моисеевич и Вадим Эдуардович расставались заполночь словно добрые приятели, знавшие друг друга всю жизнь и, что более важно, как перспективные деловые партнёры. Ван Дер Кац радовался, что хоть кого-то заинтересовал в этом равнодушном городе его уникальный товар — пусть даже единственного и далеко не самого замечательного сорта. Терпилов потирал руки от предстоящего контракта века с госпожой Зацепиной, которая с её-то деловой хваткой всенепременно подсадит на кактусовое пойло бескрайнюю Россию. И да — очень гордился собственным способностям вести переговоры, благодаря которым так и не открыл своему заграничному партнёру истинной цели закупки столь гигантской партии товара. А вдруг тот сам выйдет на Карину? Плакали тогда посреднические миллионы.

Но совсем удивительно, что два таких прожжённых дельца так и не поняли друг друга. До конца, в смысле. То ли эмоции взяли верх, то ли сыграл злую шутку прекрасный моносолодовый виски, слегонца размягчивший мозги обоих, а может, вмешалась некая устрашающая третья сила. Но факт остаётся фактом: контракт в ту же ночь — белую и великолепную — был подписан на яхте Каца без предварительного заключения терпиловских юристов и финэкспертов, чего до сих пор ни разу не случалось.

Голландец на следующее утро покинул территориальные воды России. В то же самое время радостный бананоторговец информировал Карину Зацепину о достигнутых результатах.

Итак, сухогруз с кактусами для открытия текилового производства в Ленинградской области должен был прибыть в Петербург под самый конец навигации — в ноябре. Для оплаты поставки товара и его растаможки Терпилов взял в банке инвалютный кредит на сумму пять миллионов евро, погасить который планировал после расчёта с ликёро-водочным предприятием. Зацепина со своей стороны обязалась выполнить главное условие контракта в течение недели после экспертизы и приёмки сырья. Был в договоре один примечательный (да как оказалось, не слишком) пунктик с вызывающей подозрение формулировочкой: «В случае непригодности сырья к производству, Поставщик обязуется оплатить половину издержек, понесенных Заказчиком на оборудование и подготовку производства на сумму 100.000.000 (Сто миллионов) рублей в течение месяца со дня получения акта приёмки товара». Терпилов, помнится, без колебаний признал его вполне справедливым, плюс будучи на девяносто девять с половиной процентов уверенным в порядочности господина Ван Дер Каца, вычеркивать ничего не стал. Тем более что Карина Ашотовна явно на попятную идти не собиралась, а кактусовый бизнес настолько увлёк Вадима, что неуступчивость Зацепиной он характеризовал как «чиста бабское» упрямство.

И вот по прошествии трёх месяцев в порт Приморск пришёл зафрахтованный господином Ван Дер Кацем сухогруз «Titanus», как водится под либерийским флагом и с русской командой на борту. О прибытии долгожданных кактусов Терпилову сообщили незамедлительно, и он вместе с Самариным поспешил встретить и осмотреть груз…

Возбуждённо-радостное Вадимово настроение после получения хорошей новости сменилось каталептическим ударом, когда он, спустившись в трюм, увидел изумительную картину — бесконечные многоярусные ряды стеллажей с цветочными ящиками, из которых, тонко и изысканно измываясь над новым хозяином, топорщили свои острые иглы сотни тысяч агав… размером с большой палец. Каждая.

Предприятие господина С. Ван Дер Каца (Нидерланды, Амстердам) контракт с ООО «Парагвай» (Россия, Санкт-Петербург) выполнило безупречно.

* * *

— Вот такие невесёлые мои дела, Мона, — вздохнул Терпилов, закончив рассказ.

Маша молчала. Она, услышав, от Вадима о его совместном бизнесе с Кариной Зацепиной, сразу же догадалась, откуда дует ветер.

В тот жаркий августовский день наша героиня была настолько возмущена неосторожной репликой Терпилова, что всё своё негодование выразила в обидных словах равнодушному небу. А невольной свидетельницей трагедийной сцены стала безжалостная Тыква, как окрестили ещё в школе Карину Тер-Оганесян — несчастную и запуганную беженку из Карабаха — безжалостные одноклассники, не представляющие даже частицы тех ужасов, что пережила эта худенькая черноглазая замарашка.

— Хватит ныть, Гуляева, — жёстко сказала Карина, которая в общении с близкими ей людьми не особо стеснялась в выражениях. — Сделаем мы твоего бывшего конкретным Потерпеловым. Я сказала. И вообще, когда ты вернёшь свою фамилию?

— А ты? — вопросом на вопрос ответила Маша.

Тыква звонко рассмеялась.

— Я, Машка, печальная вдовица. Потом, у меня сын — Зацепин. Братва не поймёт. Ты же, киса, весёлая разведёнка. И потом, Гуляева — звучит реально лучше. Уж больно жертвенная у твоего Вадика фамилия, так и просится чтоб её… его… Ладно, творческая ты натура, я с этим чмом сама как-нибудь разберусь.

— Только без насилия, — взмолилась Маша.

— Обижаешь, подруга! — подмигнула Карина. — Мы ж с тобой интеллигентные дамы, кляча ты старая.

Тогда Маша не придала большого значения словам Тыквы, решив, что та, как настоящий друг, просто поддерживает её и утешает в присущей себе манере. Как жестоко она ошиблась, полагая, что Карина может бросаться словами!

Пожалуйста, результат на лицо — её бывший муж и ещё вчера удачливый президент банановой республики «Парагвай» сегодня превратился в падшего духом нищего алкоголика. Нда… Потерпелов. Словно в подтверждение мыслей, Маша услышала жалобный голос Вадима:

— Мона, дай коньяку, а?

— Не дам, — твёрдо ответила она. — Не кисни, что-нибудь придумаем. В конце концов, Карина Зацепина — моя лучшая подруга. Я с ней поговорю.

— Боже, — застонал Терпилов, — ну о чём ты с ней будешь говорить?! У нас же контракт! Его нужно выполнить. Мона, это бизнес! Понимаешь? Твоя Карина пошлёт тебя куда подальше, и правильно сделает. Я бы сам на её месте требовал… Господи, ну за что мне всё это, а?

— Значит, есть за что, — тихо проговорила Маша и поставила на стол бутылку с остатками коньяка.

Глава шестая

Цок!

Терпилов прикончил пузырь и отключился. Заснул прямо за кухонным столом, положив голову на руки. Маша прикрыла форточку, забрала перерисованную иллюстрацию, погасила свет и вышла, осторожно затворив за собой кухонную дверь. Вернувшись в комнату, взглянула на часы. Без пяти два. Неужели прошло всего три часа?

Розовая бумажка, всё ещё остававшаяся на ковре, в слабом свете торшера мерцала серебристо-чёрными буквами: «ЗАВТРА В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ. ПАРОЛЬ — ЦОК».

Предо… Кто же он такой-то и что ему надо, чёрт побери?

Маша после событий сегодняшнего вечера уже ничему не удивлялась, потому, прочитав записку, только и подумала — завтра так завтра. Она уселась на диван, подвинула к себе старенький дисковый телефонный аппарат и набрала номер Карины.

Гудков через пятнадцать с того конца провода раздалось сонное:

— Алло?

— Карин, извини, что так поздно. Это я.

— Гуляева, да ты сбрендила. На часы смотрела?! — крикнула в трубку Зацепина.

— Слушай, не ори, а? Соседей перебудишь, — уставшим голосом проговорила Маша.

— Каких соседей, киса? У меня ж свой дом.

— Точно, прости…

— Эй-эй-эй, подруга? Да у тебя что-то стряслось? — голос Карины изменился, теперь в нём чувствовалась тревога. — Ну-ка, выкладывай быстренько.

— Хорошо… — Маша собралась с мыслями, чтобы отбросить переполнявшие её чувства. — Терпилов у меня.

— Ночью? Вы что, помирились? — не очень искренне удивилась Тыква.

— Ой, вот только не надо строить из себя принцессину целкость, — возмутилась Маша. — Скажи честно, это ты его развела? На кактусах?

В ответ раздался радостный вопль:

— Что, уже?! Ну, подруга, порадовала. А я ещё не в курсе. Ура, моя текила сработала! Да-а, ради такой новости стоило разбудить. Мерси тебе, дорогуша.

— Слушай, Карин, зачем ты с ним так, а? Это ведь жестоко, — в Машином голосе звучала горечь.

— Жестоко? Да ты сбрендила, цыпа! Не помнишь, что я тебе летом обещала? — вот теперь Карина удивилась всерьёз. — Этого ублюдка прилюдно высечь мало, а ты жалеешь, что он лишился своего поганого бабла. Вспомни-ка, сколько лет это чудовище тебе нервы трепало? Знаешь, Гуляева, я тебя не понимаю.

— А вдруг он на себя руки наложит? — неуверенно проговорила Маша.

— Кто? Терпилов? — оглушительно рассмеялась в трубку Тыква. — Я тебя умоляю! Более циничного козла я в жизни не встречала. Вот увидишь, этот подонок отделается лёгким испугом. Ну и, конечно, потерей бизнеса. Который теперь мой. Мой! А твой разнесчастный Вадик — скользкий, как недоваренный угорь. Машка, не переживай за него. Просто поверь мне: он этого не стоит. Ты даже не представляешь, как меня обхаживал, чтобы контракт для себя повыгоднее состряпать. Нет, об этом тонким творческим натурам типа тебя лучше не знать. Иначе совсем расстроишься.

— И т-ты… — у Маши задрожал голос.

— Дура! — вновь воскликнула Карина. — Да я с твоим Терпиловым по нужде на одно поле не выйду. Ты ж в курсе, что он в интересах своих тёмных банановых делишек перетрахал всех старых дев из налоговой и санэпидстанции? Нет, Машка, так настоящие мужики себя не ведут. Покойный Прицеп хоть и был порядочной свиньёй, но до того, чтобы калечить и так скукоженные душонки несчастных одиноких тёток, не опускался никогда. Постреливал, мерзавец, направо и налево, это было, взятки распихивал — признаю, но ради бананов совестью торговать? Увольте. Поэтому мы к вам на свадьбу и не пошли. Зацепин после одного дельца Терпилова знать не хотел. Грохнул бы, если б не ты со своей чёртовой любовью. Пожалел урода. Так что, Гуляева, ты ему жизнь однажды уже спасла.

— Да? Узнаю много нового, — прошептала раздавленная известиями Маша.

— Не рыдай, старуха! — попыталась ободрить её Карина, почувствовав напряжённое состояние подруги. — Всё, что ни делается — к лучшему. Теперь этот упырь, лишившись своих капиталов, отвянет от тебя навсегда. Неужели ты не этого хотела?

— Не знаю, — пожала плечами Маша. — Наверное, этого… Всё равно жалко. Человек же.

— Человек? Опять двадцать пять! — с раздражением воскликнула Тыква. — Машка, найди себе приличного мужика. Пусть, не богатого, но нормального. Слышишь, нор-маль-но-го! А Терпилов пусть идёт торговать бананами в уличную палатку. И хватит о нём. Вообще, мы с тобой сто лет не виделись. Приезжай-ка ты в субботу ближе к вечеру в Репино. Шашлычков сварганим, посплетничаем. Если задержусь, звякну охране, предупрежу, чтоб тебя впустили. А хочешь, в городе тебя подхвачу?

— Ну…

— Подковы гну. Всё, в субботу во второй половине дня звоню, и едем ко мне, — Карина смачно зевнула. — Ну давай, отбой, а то завтра вставать рано. Да! И Терпилова своего жалеть прекрати, он мизинца твоей левой ноги не стоит. Договорились?

— Договорились, — попыталась улыбнуться почти успокоившаяся Маша.

— Вот и славно, киса. Целую.

— Спасибо, Карина. Пока.

Трубка ответила гудками.

«Вот так всегда — звонишь ей, чтобы отругать, а она всё с ног на голову переворачивает, и, как ни странно, оказывается права, — думала Маша. — Зачем мне беспокоиться о Терпилове, когда он всю жизнь поступает, как распоследняя сволочь? Прозвище тоже выдумал — Мона… Точно я ему картина. Интерьерная единица. Тоже мне, ценитель живописи. Тыква редко ошибается. Вадик обязательно выкрутится. Устроится в какую-нибудь контору менеджером, подсидит коллег, трахнет бухгалтершу, кинет шефа… К чёрту всех! Не моё дело. Пусть хоть в дворники идёт. Или в водопроводчики, по профилю».

Она отмахнулась от навязчивых мыслей. Пора спать. Завтра в десять надо быть у заказчика.

Маша расправила никогда не складываемый диван, скинула кимоно и прыгнула под тяжёлое ватное одеяло. Выключив торшер, сладко потянулась и, свернувшись калачиком, мгновенно заснула.

И опять ей ничего не снилось.

Терпилов ушёл неслышно. Утром в кухонном воздухе витал напоминанием о его ночном присутствии лишь слабый запах алкогольного перегара.

Весь день пролетел в бегах.

Сначала надо было закинуть в издательство готовые иллюстрации к «Хиромантии» и получить денежку. Потом слетать в гараж — отец просил посмотреть сцепление. У каждого свои причуды, и так повелось, что старенькую гуляевскую «пятёрку», на которой родители в сезон ездили на дачу, аж с десятого класса ремонтировала Маша, увлёкшаяся в то время от нечего делать автомеханикой и даже — был такой грех — подумывавшая поступать в транспортный институт.

Отрегулировав сцепление, а заодно и поменяв в карбюраторе фильтр, пропитавшийся тяжёлыми ароматами бензина и минерального масла, Маша, так как уже страшно опаздывала, пулей понеслась в газету, чья редакция размещалась в бизнес-центре на противоположной окраине города. Естественно, не успела. Но старичок охранник на вахте любезно вручил ей оставленную папку с заданием — слава Богу, надвигались очередные выборы, поэтому недостатка в заработках не ожидалось. Каждая партия готова была чуток подгадить оппонентам, а политическая карикатура для этой цели вполне подходила и пользовалась неизменной популярностью. Известно же — год кормят выборы. А вовсе не погода, как у некоторых.

Давным-давно стемнело, когда Маша, измождённая и голодная, притащилась домой с двумя тяжёлыми пакетами, заполненными продуктами на неделю. Повесив пуховик на плечики, она уселась прямо на пол и принялась стаскивать с ног припотевшие сапоги. Но сил не хватало. Ещё бы — за целый день даже чашки чая выпить времени не нашлось. Дотянувшись до одного из кулей, вытащила коробку кефира, батон и собралась уже было перекусить (кого стесняться-то?), когда на кухне что-то дзынькнуло, булькнуло и раздалось знакомое «цок». Предо? Неужели одиннадцать? Посмотрев на часики, Маша убедилась, что вчерашний гость пунктуален. Чёрт! Чутка б попозже, а?

Она отложила в сторону нехитрый ужин, превозмогая боль в спине стянула проклятые сапоги, потом, совершив ещё одно волевое усилие, поднялась по стеночке и, оставив продукты в прихожей, поплелась на кухню.

— А-а, привет, — пробормотала она, кивнув гостю.

Сегодня тот предстал пред взором в образе монаха. Францисканца, кажется. Или, может, бенедиктинца. Не важно. Стоял, как полный придурок, посреди кухни в неопределённого цвета ветхом балахоне и раскачивался, что маятник Фуко. Ага, только религиозного бреда нам тут ещё не хватало… Накинутый на голову капюшон скрывал верхнюю часть лица, сложенные на груди лодочкой ладони посинели от усердного напряжения.

— Угу, — кивнул гость на приветствие, впрочем, через секунду встрепенулся и, галантно поклонившись, неведомым образом сменил балахон на уже знакомые Маше серебристый плащ и чёрную шляпу.

— Может, обойдёмся сегодня без фокусов, а? — попросила Маша, тяжело опустившись на табурет. — И так голова раскалывается.

— Для нормализации состояния существует одно проверенное средство… — начал Предо, но Маша его перебила:

— Коньяк? Не, не хочу.

Предо недовольно поморщился, но в следующее мгновение уже улыбался.

— Ну и зря, — ответил он. — Не надо обладать недюжинным умом, чтобы просто знать, как иные выдержанные дистилляты влияют на давление в кровеносной системе. Достаточно хорошо разбираться в медицинских традициях, идущих из глубины мрачного средневековья, когда лю…

— Ну, понесло, — вздохнула Маша. — Уломал, капельку выпью. У тебя коньяк-то есть, а то вчерашний без нас допили?

— А мы уже перешли на «ты»? — Предо в удивлении выпучил глаза. — Что-то я не припомню, чтобы мы с вами, Мария Борисовна, пили на брудершафт.

Маша сконфузилась и покраснела. Однако Предо, казалось, этого даже не заметил.

— Но дело-то ведь легко поправимое, а? — заговорщическим тоном прошептал он и достал из-за пазухи бутылку «Арарата» и два массивных золотых кубка.

Как только всё это там умещалось?

— Специально припас, — пояснил он. — Куда уж поводу быть более торжественным, чем наш официальный переход к дружеским отношениям? Кстати, коньячок с некоторых пор предпочитаю армянский. Вот вчера был французский, совсем не то. Наверное, подделка. Хоть и не дешёвая. Одно слово — парфюмерия. Пусть и вполне качественная. Вы, кстати, одеколоном бы не побрезговали?

— Это уже конкретный перебор, — фыркнув, справедливо возмутилась Маша.

— Молчу, молчу. Сам не выношу вульгарностей.

Предо до краёв наполнил кубки ароматным напитком и поставил на стол бутылку, не потерявшую ни капли содержимого.

— Если потребуется, хватит ещё на один актуальный тост, — пояснил он. — Ну что ж, Мария Борисовна, будем знакомы!

Они подняли кубки и, перекрестив руки, отпили по маленькому глоточку. Маше показалось, что это и не коньяк вовсе, а какой-то сказочный нектар. Невероятно вкусный, хоть и очень-очень сладкий. В голове, тем не менее, зашумело. Пусть и негромко. Нет, алкоголя достаточно. Лучше перекусить.

Предо тем временем коснулся своими губами Машиных, и художница почувствовала пробежавший по телу холодок. Она отстранилась от гостя. Пристально взглянула ему в глаза.

— Кто же вы такой, мистер Фриз? — прошептала она изумлённо.

Предо вернулся на своё место и, усевшись на табурет, посмотрел в окно. На луну.

— Я ангел, Машенька, — тоже шёпотом проговорил он. — Ваш хранитель. Странно, что вы об этом ещё не догадались… Впрочем, мы же только что перешли на «ты».

Последнюю реплику Предо произнёс громко и весело. Его настроение менялось с такой же скоростью, как фазы переменного тока.

На Машу вдруг накатилась волна какого-то неестественного веселья, и она, позабыв о приличиях, а, может, просто подействовал коньяк, захохотала. И хохотала, держась за живот минуты две, не меньше. Наконец, прекратив истерику, но всё ещё продолжая всхлипывать и вытирать рукавом свитера слёзы, выступившие из глаз, она смогла вымолвить:

— Извини, Предо. Просто… Просто у меня всё не как у людей.

— В смысле? — не понял ангел.

— В смысле? — повторила Маша. — Да в том смысле, что даже моего ангела-хранителя зовут Предо. Предо-хранитель… Тебе ничего не напоминает?

— Напоминает, — кивнул Предо. — Только это не про меня. Тут, понимаешь, есть одна закавыка… Я ж действительно твой ангел, действительно — хранитель, но по нашим правилам должность после имени не произносится. Поэтому не стоит меня даже сравнивать с этими маленькими штучками… И потом, я появился гораздо раньше них… Так что…

— Да ты обиделся! — воскликнула Маша, которая после глотка… коньяка (коньяка ли?) невероятным образом восстановила силы. — Прости, я не подумала, что могу тебя так больно уколоть. Но уж если это произошло, прими мои самые искренние извинения. Примешь?

— Куда деваться? Хоть и звучит, как соболезнование, — шмыгнул носом Предо. — Впрочем, извинения приняты. Так на чём мы остановились?

Маша снова рассмеялась.

— Слушай, — сказала она, — ты только снова не обижайся, ладно? Но я себе представляла ангелов совсем другими.

— Какими же ты нас представляла? — с неподдельным интересом спросил Предо, поставил локоть на стол и положил на ладонь подбородок.

— Ну-у… — Маша задумалась, как бы объяснить, чтобы опять не ляпнуть чего лишнего.

Но Предо пришёл на помощь.

— Давай, попробую я. Ты представляла ангелов, как они изображаются на иконах. В белых балахонах, с нимбами над головами, с просветленными ликами. Так? Вижу, что так. Но пойми, девочка моя, это ж официальные лики. Портреты, как вы говорите. Да потом написаны они — самое малое — сто лет назад. Времена-то меняются, Машенька. Тебе ли этого не знать? Ведь раньше и люди были другими. Сравни хотя бы портрет Андрея Первозванного с фото вашего нынешнего президента. На культовых картинках мы сами на себя не похожи. Если б ты видела мой официальный образ, что висит на стенке в моём же рабочем кабинете, куда ты, слава Всевышнему, никогда не попадёшь, ты бы тут же принялась молиться. Истово! Настолько я там благообразный… Кстати, Андрей был достаточно весёлым и жизнерадостным человеком, можешь поверь мне на слово. Он при встрече с тобою вряд ли б удержался, чтоб не распустить… Прости, отвлёкся. Так вот…

— Какой ещё Андрей? — не поняла Маша.

— Как какой? Тот самый, Первозванный. Но не о нём, не о нём сейчас речь! Ты же спрашивала…

— Я всё поняла, — перебила его Маша. — Слушай, мне ж не семь лет. Ещё вопрос. Можно?

— Сколько угодно, — кивнул обескураженный таким нетерпением Предо.

— Крылья. Я всегда думала, что у ангелов есть крылья. Это правда?

Снова посерьёзневший Предо молча кивнул.

— А у тебя они есть? — не унималась Маша.

— Естественно, — проговорил ангел. — Маш, только одна просьба — давай этой темы касаться не будем, хорошо? Во всяком случае, не сегодня. Считай сие пожелание маленькой блажью. Давай я тебе лучше про Андрея Первозванного расскажу. Или про Поля Гогена. Хочешь?

— Про Гогена? — переспросила Маша. — Точно, ты же приходил ко мне во сне в его образе. Так?

— Я?

— Ну конечно! Со вчерашним портфелем без ручки.

— А! — улыбнулся Предо. — Так это не я, а сам Поль к тебе и заглядывал. Вообще-то он не тебя искал, то есть, не совсем тебя… Впрочем, так получилось даже лучше… А портфель мой, признаю. Он, конечно, позорный, зато вместительный. Вот я Гогену его и одолжил, а то на Пиа Пи'а одни корзины. В корзину ж альбомы с рисунками класть, как ты догадываешься, как-то неприлично, эффект не тот. Ну, ты меня понимаешь. Ведь понимаешь?

Маша ничего не ответила. Почему-то только сейчас она ощутила, что сидит в компании не просто приятеля, а настоящего ангела. Собственного хранителя. До этого момента лёгкий дурман от напитка как бы сглаживал ту незримую грань, что пролегала между ней, простой смертной, и Предо, существом загадочным и необъяснимым, прибывшим на маленькую кухню совсем из другого мира, такого далёкого… и… маловероятного? Сейчас же туман словно начал рассеиваться, и Маша снова ощутила на своих губах ледяной холод того лёгкого поцелуя. Ей стало не по себе.

И хранитель это тотчас почувствовал.

— Что-то случилось? — тревожным голосом поинтересовался он, и его серебристо-голубые, бездонные и жутко холодные глаза встретились взглядом с Машиными. Впрочем, Предо тут же расслабился и улыбнулся. — А-а! Теперь-то тебе ясно, почему я прихожу к тебе с «антидепрессантом»? Да, моя девочка, пока ещё ты не готова воспринимать меня на светлую голову. Эффект Стены. Той, которая давит абсолютно на всех… Но ничего, со временем это пройдёт. Знаешь, а ведь для нас Стена гораздо ближе, чем для людей. Для вас это так, миф. Или виртуальная реальность, как принято сейчас говорить. А проявление её глубоких чувств — обычное неприятное ощущение. Подспудное и мимолётное. Некоторые ж из нас, чтоб переноситься в ваш мир, порою вынуждены с неё срываться… Когда она перестаёт благославлять.

Предо вздохнул. С минуту помолчав, он, надеясь, что хозяйка его удержит, всё-таки робко предложил:

— Ну, что, на сегодня хватит? Или ещё по глоточку?

Маша отрицательно помотала головой.

— Прости, Предо, — сказала она. — Я сегодня дико вымоталась. Ты очень приятный собеседник. Правда! Но…

— Пора и честь знать, — ангел сказал то, на что Маша при её воспитании вряд ли бы решилась. Хотя именно так и подумала.

— Только снова не обижайся, хорошо? — не слишком весело улыбнулась она. — Мы ж не в последний раз видимся?

— Конечно, нет, — кивнул в ответ Предо. — Я не буду тебя больше беспокоить без твоего приглашения. Захочешь увидеться, просто набери на телефоне свой собственный номер и скажи одно лишь слово — цок. Я обязательно прилечу. Цок. Запомнила?

Предо встал и, повернувшись ликом к окну, посмотрел в ночное небо. Маша заметила два небольших тёмных пятна, проступивших сквозь тонкую серебристую ткань плаща. Она приготовилась спросить о них у ангела, но тот опередил:

— Ты не могла бы отвернуться, красавица? Прости, но люди не должны видеть, как мы улетаем.

— Почему? — удивилась Маша, позабыв поинтересоваться о пятнах.

— Потому что покидающий человека ангел — далеко не самое приятное зрелище. Ты ж не хочешь погрузиться в уныние?

— Предо, но ты же меня не покидаешь! — вскрикнула Маша. — Ты же просто летишь домой! На время!

— Отвернись. Пожалуйста, — тот лишь повторил просьбу.

И что-то в интонации его голоса проскользнуло такое, что Маша немедленно подчинилась.

— До встречи! — зазвенело в воздухе.

Потом хлопнула форточка, и Маша осталась одна. Встав из-за стола, она собралась вернуться в прихожую за продуктами, которые так ещё и не успела разобрать, но неожиданно заметила на подоконнике какое-то сияющее пятнышко. Подойдя ближе, Маша улыбнулась. То было крохотное, размером с ноготок, серебряное ангельское пёрышко. Предо! Как здорово, что он появился в её жизни. Несмотря на все его дурачества, Предо — настоящий ангел. Её незаменимый и лучший хранитель.

Впервые за много лет Маша почувствовала, что она больше не одинока. Есть кто-то, кому она действительно нужна, и кто-то, кто ей самой нужен. Сильно-сильно!

Зачем же она прогнала его? А если он больше не прилетит? А вдруг… Маша осторожно взяла с подоконника серебристое пёрышко, потом встала под лампу, чтобы лучше рассмотреть его и увидела на кончиках пальцев, сжимавших случайный подарок, тёмно-красный влажный блеск.

В висках застучало. Внезапно вспомнились пятна на плаще Предо, о которых она так и не спросила. Кровь… Это же кровь!

Маша бросилась в комнату и схватила телефонную трубку. Набрав свой номер, она чётко произнесла:

— Цок!

Ответа не последовало.

— Цок! — повторила Маша ещё громче. — Цок! Цок! Цок!

Трубка молчала. О, Боже! Телефон отключили за неуплату. Маша устремилась в прихожую и, на бегу запнувшись о раскиданные на пути сапоги, чуть не растянулась по полу, но вовремя ухватилась за пуховик, который предательски затрещал, однако вес хозяйки каким-то чудом выдержал.

Нащупав в кармане сотовый, вытащила и дрожащими пальцами набрала номер. Приложив, трубку к уху крикнула:

— Цок! Цок!!!

В ответ же услышала холодное и безучастное:

— Извините, сервис временно недоступен. Sorry…

Глава седьмая

Пиа Пиа

Маша легла, не поужинав.

Долго ворочалась, считала овец, вспоминала скучное детство, но заснуть всё равно не могла — одолевали невесёлые думы. Вот же зараза!

В конце концов, перестав бороться с бессонницей, включила торшер. Бросила взгляд на стену и заметила знакомый розовый квадратик удивительной записки. В голову пришла неожиданная мысль — а вдруг эта штуковина с обратной связью?

Схватив со столика фломастер, она села и, придерживая бумажку рукой, написала: «У меня отключили телефон. Завтра придёшь?». Некоторое время подождала, но ничего не происходило. Вдруг догадавшись, хлопнула себя ладошкой по лбу. Чёрт, забыла! И тут же дописала: «ЦОК».

Ответ последовал незамедлительно: «Завтра в обычное время. И перестань, наконец, чертыхаться. ЦОК».

Сработало.

У Маши мгновенно поднялось настроение. Она вскочила с постели, сунула ноги в шлёпанцы и вышла на кухню — захотелось есть. Страшно.

Порезав кубиками два ломтя батона и толстое колесо варёной колбасы, она вывалила это рагу в нагретую, политую маслом сковороду и залила сверху взболтанными яйцами. Когда месиво запеклось, Маша налила большую чашку кефира и, включив радио, из которого хрипел надрывную песнь о новой жизни известный рокер, со смаком принялась уплетать незамысловатый ужин. Насытившись, Маша выключила приёмник, оборвав на полуслове теперь уже другого певца с музыкально-философскими рассуждениями на тему, близкую к собственному настроению.

Вернулась в комнату. Раскрыв последний подарок Терпилова — уникального Шиллера с действительно потрясающей графикой, осторожно положила на ладошку серебряное пёрышко, которое час назад спрятала между страницами редкой книги.

Крошечная частичка ангельского крыла, потеряв между сухими бумажными листами свой удивительный свет, словно почувствовала тепло рук. Вспыхнула с новой силой. Маше даже показалось, что перо поднялось над ладонью и теперь свободно парит в воздухе, разгораясь каким-то невиданным и волшебным огнём. В то же время, от «кусочка ангела» веяло таким могильным холодом, что наша героиня интуитивно почувствовала — часто к нему лучше не прикасаться.

Но куда б спрятать сокровище? Книга — не вполне подходящее место для хранения таких драгоценностей. На мгновение задумавшись, Маша достала из шкафа небольшую хрустальную шкатулку, вытряхнула из неё кольца, серьги и цепочки и положила на их место пёрышко. Цацки могут храниться где угодно. Да хоть в коробке из-под конфет. Тоже мне, великая ценность!

Поставив сияющий ларчик на журнальный столик, Маша сладко зевнула. Всё, сейчас она точно заснёт. Выключила торшер, накрылась с головой одеялом и действительно отключилась.

Откуда-то из самой глубины кромешной тьмы, окутывающей тело плотной аморфной массой, с оглушительным треском вырвался сноп разноцветных искр, похожий на праздничный фейерверк. Только гораздо более яркий и торжественный, разлетевшийся во все стороны горизонта. Но как бы в замедленном действии.

В сотне шагов прямо по курсу высилась живая стена колышущегося тропического леса — толстые стволы экзотических деревьев, переплетённые густой сетью бесконечных лиан. На его исчерна-изумрудном фоне выгоревшая под солнцем хижина, укрытая сухими пальмовыми листьями выглядела старинным белокаменным склепом.

Вскоре тростниковая портьера, заменявшая входную дверь, с лёгким шелестом отошла в сторону, и из жилища вынырнул крепкий загорелый мужчина зрелых лет с длинными, небрежно заплетёнными в косу волосами. Из одежды на нём была только импровизированная юбка грубого желтоватого холста, скрывавшая ноги до середины икр.

Человек заметил Машу, что-то крикнул и, подзывая её к себе, махнул жилистой рукой. Она, осторожно переставляя босые ноги, чтобы не дай Бог не наступить на острый камень или бритву раковины, медленно направилась к хижине. Хозяин тем временем снова исчез внутри, но вскорости появился вновь, неся перед собой пару изящных и лёгких плетёных кресел.

Подойдя к человеку на расстояние вытянутой руки, Маша стеснительно улыбнулась. Она узнала его. Не удивительно, ведь они уже встречалась. Однажды. Правда, тогда мужчина был одет вполне традиционно — в чёрный костюм-тройку на ослепительно белую сорочку с высоким воротником, слегка придушенном невесомым шёлковым кашне.

— Здравствуйте, Поль. Очень рада снова вас видеть, — негромко произнесла она.

— Добрый вечер, моя маленькая Мари, — так же тихо и спокойно приветствовал её Гоген. — Не правда ли, здесь замечательно? Раньше так было и на Таити.

— Да, здесь очень красиво, — снова улыбнулась Маша и удобно устроилась в предложенном ей кресле.

Взору предстало всё величие спокойного океана, неспешно, но с неизменным аппетитом поглощающего погружающееся в него гигантское красное солнце. В мягких лучах засыпали устроившиеся на прибрежных валунах беззаботные чайки и флегматичные пеликаны. Вдали розовым платком колыхался на слабом ветру одинокий парус спешащей от берега маленького катамарана.

— Мари, вы даже представить не можете, как я полюбил эти закаты, — словно прочитал её мысли Поль. — Каждый вечер выношу сюда любимое кресло, мечтаю о нас и уже который год не могу отказать себе в удовольствии забросить на это время работу… Впрочем, мои картины всё равно почти не продаются… Они никому не нравятся. Эти раздутые снобы, видите ли, говорят, что таких красок в природе существовать не может. Глупцы! Жаль их. Даже не догадываются, на что способна природа… А вы, Мари? Вы видели их? Мои работы? Не те ужасные, знакомые вам эскизы, а готовые полотна, которые я отвёз в Европу?

— Конечно, Поль, — кивнула Маша, — они великолепны. Я считаю, что эти ваши снобы действительно далеки от истины.

— Вот, вот, вот, Мари! — воскликнул Гоген. — Вы очень точно выразились. Они просто далеки от истины. Странно, почему мне самому это не пришло в голову? Всё-таки вы — удивительная женщина… Но… постойте… Где вы могли видеть мои картины? Мне казалось, что вы живёте теперь в России. Я не ошибаюсь? А-а, должно быть, побывали недавно в Париже? Да… Кто-то мне говорил, что там открылся вернисаж…

— Нет, Поль, в Париже я никогда не была, — Маше вдруг стало неловко.

Она поняла, что Гоген, который сейчас сидит рядом с ней и любуется океаном в лучах заката, не умер, но проживает свою жизнь в каком-то параллельном измерении, совсем не догадываясь, что уже многие годы он невероятно знаменит. И гений его давно признан. Неужели вот так, мимоходом и совершенно просто, она сможет разрушить иллюзии грустного, но счастливого человека, пусть даже не живого, а существующего где-то в глубинах её собственного подсознания?

Почему-то сегодня Маша совершенно точно знала, что спит, и её разговор с великим живописцем — лишь видение. Но догадывалась также, что за этим видением кроется нечто большее, чем простая работа подсознания. В любом случае, интуиция подсказывала, что надо говорить с оглядкой, думать над каждой репликой, чтобы не доставить удивительному хозяину дикого пляжа даже малейшего дискомфорта. И Маша — во всяком случае, так ей позже казалось — справилась.

— В Париж меня никто не приглашал, — улыбнулась она. — Но я смотрела ваши работы, Поль, в собственных снах. Меня этому научил Предо.

Гоген негромко рассмеялся.

— Предо… — проговорил он. — Мне кажется, я сто лет не видел этого милого чудака. Он прекрасный чародей и может научить вас чему угодно… А скажите мне, Мари, не оставлял ли вам Предо серебряного пера из собственного крыла?

— Да, — удивилась Маша такой проницательности, — он случайно обронил…

— Случайно, — презрительно поморщился Гоген. — Вы, должно быть, его не слишком хорошо знаете? Запомните, девочка моя, этот прохвост ничего и никогда не делает просто так. И не пытайтесь воспользоваться пером! Нет, Мари, во имя нашей любви не загадывайте над ним желаний. Сожгите его, а пепел киньте в ручей. Послушайте несчастного старого Поля.

— Во имя нашей любви? Как же так? — изумилась Маша столь экспрессивной речи Гогена. — И почему я должна сжечь перо ангела?

— Да потому, что мы сами не знаем своих истинных желаний. Просто доверьтесь судьбе и никогда не полагайтесь на чудо. Оно может оказаться совсем не таким замечательным, каким вы его себе нафантазировали. Уж поверьте мне, я-то знаю…

Океан, проглотивший последний краешек солнца почернел. Провалились во тьму спящие чайки и пеликаны. Затуманилась мглой светлая полоска бескрайнего берега таинственного и далёкого острова Пиа Пи'а, исчезла из поля зрения скромная пальмовая хижина. Поль Гоген вместе с креслом растворился в загустевшем вдруг воздухе. Стало трудно дышать. Очень. Очень тяжело…

Маша в испуге проснулась и резко откинула с головы одеяло. Прилив свежего воздуха мгновенно прекратил начавшуюся было судорогу. Так вот в чём дело!

За окном чернела неуютная осенняя ночь. Взглянув на часы, освещённые ангельским пёрышком, Маша вздохнула — без пяти четыре. Отвернувшись к стене, снова попыталась погрузиться в дрёму. Ей так хотелось закончить оборвавшуюся беседу с Гогеном, что сейчас она была готова пожертвовать половиной жизни, только бы попасть обратно. На остров.

Сон, наконец, пришёл. Но пустой, лёгкий. Без видений.

Глава восьмая

Сундучок с сюрпризами

Пока варила утренний кофе, за окном повалил снег. Тяжёлые хлопья мягко ложились на подоконник, выращивая на нём весёлую горку для гномиков. Голые деревья вдали спешно одевались в белые шубы. Весело каркали вороны. Удивительное дело — они так шумят только зимой. Маша задумалась, почему их не слышно и не видно летом? Может, когда щебечут ласточки и заливаются трелями соловьи, эти надменные городские хищники улетают на север? Чтобы не принимать участия в звонком безобразии, которое каждое утро устраивают эйфоричные мелкие птахи. Но сейчас их время. Их!

Маша открыла форточку и громко крикнула:

— Каррр!

Выходившая из парадной пожилая соседка вздрогнула и подняла голову. Увидев в форточке на третьем этаже смеющееся лицо, погрозила пальцем и нравоучительным тоном произнесла:

— Хулиганка! А ещё художница, — впрочем, от улыбки удержаться не смогла. — Машенька, поздравляю тебя сердечно! Ты сама-то на выставку уже собираешься?

— С чем поздравляете? На какую выставку, тёть Мила? — недоуменно вскинула брови Маша.

— Здрасьте, приехали! — взмахнула руками соседка. — Тебе, что, даже не сообщили? Хоть бы новости посмотрела. Телевизор-то для чего придумали? На твою собственную, чудачка… Эх, молодёжь, молодёжь…

Продолжая что-то бормотать себе под нос, бабуля исчезла в арке.

Маша застыла с чашкой в руке. «Здрасьте, приехали! — повторила она. — Как это — на мою собственную? Кто это, интересно, её устроил? Чушь какая-то». Однако пошла в комнату и, смахнув рукавом пыль с экрана, включила телевизор. Щёлкая кнопками пульта, нашла местный канал, где как раз шёл выпуск последних известий, и…

Остолбенела. Картинка показывала небольшие залы хорошо знакомой частной галереи, в которой по стенам были развешаны её разделённые на листы комиксы. И работы своей приятельницы — Трубы. Вали Подзорной. Той самой, что в свободное от тусовки время занималась иллюстрацией классических произведений. Репортёр что-то говорил, но Маша, словно впав в транс, абсолютно не разбирала слов. Да и кому они нужны — слова? Когда творится такое!

Она вздрогнула и выпустила из руки уже пустую чашку, когда пронзительно запищал сотовый. Не обратив внимания на разлетевшиеся в стороны осколки, Маша взяла с телевизора телефон и, даже не посмотрев, кто звонит, нажала клавишу.

— Да, — меланхолично проговорила она, — слушаю вас.

— Нет, это она нас слушает? — весело отозвалась Туба. — Это мы тебя должны слушать! И как тебе такой сюрпризец? С днём рождения, Терпилова! Будь здорова!

— Валька? — только и смогла произнести Маша.

— Валька, Валька! — из динамика послышался весёлый смех. — Не меня благодари, это всё Родина. Кстати, официальное открытие в три. Смотри, оденься поприличнее. И это… пораньше подваливай. Скажем, к двум. Надо обсудить некоторые детали. Ладно, Мария, мне совсем некогда. Отключаюсь. До встречи.

— Пока, — прошептала Маша.

В суматохе и заботах последних дней у неё совсем вылетел из головы собственный день рождения. А он, между прочим, уже наступил. Да… Все, наверное, звонят, а домашний телефон не работает. Сотовый мало кто знает.

Маша скинула кимоно, натянула джины, нырнула в свитер, положила в сумку кошелёк, квитанцию и, сунув ноги в кроссовки, а тело в пуховик, выбежала из квартиры.

Ей повезло — в кассовом зале телефонной станции было пусто. Оплатив счёт и жалостливо подлизавшись к флегматичной тётеньке-кассирше с красным лицом и пушистыми чёрными усиками, чтобы та поторопила работников с возобновлением обслуживания, Маша в приподнятом настроении выскочила из помещения прямо на проезжую часть улицы и чуть не попала под колёса несущегося на всех парах огромного чёрного внедорожника. Вдогонку гневно погрозила кулачком и всердцах пожелала: «Чтоб тебя занесло, придурок!» В то же мгновение джип заскрипел тормозами и вылетел на встречную полосу, по которой двигался здоровущий тягач. С трудом справившись с управлением, водитель внедорожника вырулил машину обратно. Улица огласилась оглушительным воем клаксонов, но аварии удалось избежать. Маша, с ужасом наблюдавшая развернувшуюся на её глазах драму, закончившуюся (слава тебе, Господи) благополучно, облегчённо вздохнула.

Забежав по пути к дому в круглосуточный магазинчик, купила пачку сигарет. Бросить курить пока не получалось, но прогресс есть. Серьёзный. В этот раз продержалась почти неделю. Ну, если совсем честно, четыре дня. В прошлый — еле-еле вытянула три.

Вообще, ежемесячное бросание курить превратилось в этакое самоиздевательское хобби, от которого Маша уже не могла отказаться и тринадцатого числа каждого месяца выкидывала из дома остатки курева и мыла пепельницы. А вдруг когда-нибудь получится избавиться от табака насовсем? Но пока решимости хватало не слишком надолго.

Отворив дверь квартиры, она с порога услышала надрывное дребезжание старенького аппарата. Ура, включили! Спасибо, тётенька с усами! Успехов тебе в личной жизни — жениха красивого и упитанных деток!

Звонил отец.

— Привет, Манюнь, — ласково проговорил он. — С днём рождения, дочка. Мы с мамой очень хотим, чтобы все твои самые заветные желания поскорее исполнились. Кстати, я слышал, что… Это правда?

— Да, пап, спасибо! Сегодня в три открытие. Ты ведь придёшь?

— Я бы рад, — замялся отец, — только мама приболела. Но обещаю тебе — обязательно схожу завтра. Или в воскресенье. Ты мне веришь?

— Конечно, верю, — огорчилась Маша. — И чертовски жаль, что тебя не будет. А что с мамой?

— Как обычно, радикулит, — равнодушно ответил отец. — Слушай, мне обязательно надо с тобой поговорить. Ты к нам сегодня не заглянешь? Я… Мы тебе приготовили замечательный подарок.

У Маши по коже пробежал мороз. В собственный день рождения выслушивать нотации матери? Ну уж! Спасибо вам, премного благодарна.

— Нет, пап, сегодня не могу, — ответила она. — Приходи на выставку, а? Мне так страшно, папуль. А вдруг никому ничего не понравится? Тогда ты меня будешь утешать и поведёшь в кафе-кондитерскую кормить эклерами. Папка, ну пожалуйста! Я, между прочим, вчера твою машину починила.

— Спасибо, дочь, — голос отца потеплел. — Ладно, насчёт выставки что-нибудь придумаю. В конце концов, материному радикулиту всё равно — рядом я или нет.

— Вот и здорово, — ответила Маша. — До встречи, целуй маму! Пусть поправляется.

— До встречи, Мань, — сказал отец и повесил трубку.

Не успела Маша снять пуховик, как телефон затрещал вновь. Сняла трубку.

— Хай, цыпа крокодиловна! С днюхой тебя! — так выражаться позволяла себе только Карина.

— Мерси, железная Тыква, — отозвалась Маша.

— Что значит железная? — весело возмутилась Зацепина. — Кстати, тридцатник, я тебе скажу, это возраст. Всё, милая, детство кончилось.

— Умеешь ты порадовать, — вздохнула Маша. — Кстати, что с Терпиловым? Не звонит, не пишет. Он там ещё не утопился?

— Я тебя умоляю! Носится твой Вадя, как ужаленный в попу конь, передаёт дела. Я, кстати, Самарина беру к себе нопом. Говорят, он ничего. И со связями. Это правда?

— Каким ещё нопом? — не поняла Маша.

— Ну, начальником отдела продаж, бестолковая моя подруга. Так он вменяемый?

— Вполне, — ответила Маша. — А как же Терпилов?

— Вот он дался тебе! — огрызнулась Карина. — Я, между прочим, все его долги взяла на себя. Плюс разнесчастные кактусы нужно куда-то распихать. Ты хоть представляешь, сколько их там?! Твой Вадик в реальном шоколаде. Почти. Пусть гол, но чист перед законом и кредиторами. Он, кстати, лучше тебя это понимает. Не устаёт благодарить. Слушай, ты сейчас навела меня на одну мысль… С меня шампанское!

— На какую мысль я тебя навела? — снова не поняла Маша.

— Возьму-ка я Терпилова специалистом по связям с общественностью, — Зацепина выдержала паузу. — Да, да, да! По деликатным, скажем, связям. С определёнными категориями общественности.

— Фу, какая гадость, — рассмеялась Маша, и, переменив тему, поинтересовалась: — Ты на выставку-то придёшь?

— На какую выставку, киса? — теперь удивилась Карина.

— Ты что, не слышала? На мою! Персональную! — воскликнула Маша.

— Да ты что, в натуре?! Открылась твоя выставка? Ну ты, мать, и слониха! Я тебя обожаю, Машенция! Когда? Где?

— Сегодня в три в галерее Антона Мамаева, адрес…

— Ой, знаю я адрес, — перебила Тыква. — Буду. Короче, чувствую, что одной бутылкой я сегодня не отделаюсь. С меня банкет, подруга. Сейчас же звякну Родине и обо всем договорюсь.

— Вы разве с ним знакомы?

— И давно, заметь. Мы, между прочим, со всеми знакомы. В общем, жди. К трём появлюсь. Или даже раньше.

— С нетерпением! — обрадовалась Маша, но свойство Карининого характера додумывать мысли по ходу разговора, принесло очередной плод:

— Нет, переиграем, — заговорила она тоном, не терпящим возражений. — Ты ж сегодня королева бала, так? Пришлю за тобой машину, а сама подгребу позже. Ко скольки карету подавать?

Маша не хотела никаких карет, но прекрасно понимала, что с Тыквой спорить бесполезно. Всё равно та сделает по-своему. Поэтому просто ответила:

— К половине второго, можно?

— Договорились, цыпа. Записываем: в тринадцать-тридцать лимузин к парадному подъезду Марии Борисовны…

— Карина!

— Всё, отбой!

Тыква повесила трубку. Нет, всё-таки она молодец.

Приятно, чёрт побери, когда тебе устраивают настоящий праздник.

Маша взглянула на часы. Боже, уже двенадцать! Через полтора часа за ней приедут, а у неё ещё ничего не готово.

Бросилась к шифоньеру, достала бордовое вечернее платье, приложила его к груди и повертелась перед зеркалом. Нет, прошлый век. Что бы надеть? Вот она — неизменная и неразрешимая задача, мучающая всех женщин со времён изгнания праматери из Рая. Вечный вопрос!

Но волшебный сундучок, открывшийся утром, видимо, не собирался захлопывать крышку и продолжал осыпать Машу сюрпризами. Опять зазвонил телефон. Маша отшвырнула платье на диван и схватила трубку.

— Марья, с днём рождения! — выкрикнул из динамика радостный мужской голос с лёгким кавказским акцентом.

— Спасибо, а кто это? — удивилась Маша.

— Ура, не узнала! Богатым буду. Это ж я, Карлсон! И я опять вернулся, — звонил Карен Тер-Оганесян, брат Карины и тайный Машин воздыхатель.

— С ума сойти, какие люди! — искренне обрадовалась Маша. — Ты откуда, из Англии?

— Бог с тобой, солнышко. Сказал же — вернулся. Уже пару месяцев как, — ответил Карен. — Мне тут сестра только что звонила, сказала, что тебе на презентацию надеть нечего. Так я тебя успокою — проблема решаема. Спускайся быстренько, я уже во дворе. В твоём, малыш. Смотри, не проскочи мимо!

— Лечу, Карлсон! — крикнула Маша и бросила трубку.

«Во, дают! — восхитилась она. — Нет, Тыкве пора податься в экстрасенсы, все мысли читает. И Карен в Питере. Как здорово!»

Бросив в сумочку мобильный телефон, облачившись в белое парадно-выходное пальто и схватив подмышку коробку с единственными приличными туфлями, Маша сунула ноги в сапожки и, захлопнув дверь, помчалась через две ступеньки вниз. Выбежав из подъезда, чуть не расшиблась о капот экстравагантной красной «Волги», сверкающей свежей полировкой, зеркальными стёклами и устрашающего вида хромированным «кенгурятником». Карлсон, прикуривавший огромную сигару от каминной спички, бросился наперерез, и успел-таки схватить подругу прежде, чем могла бы произойти одна из тех трагедий, которые обычно заканчиваются растяжениями связок. Или шишкой на лбу.

— Тихо, тихо, тихо, шустрый малыш, — быстро затараторил он и, будучи в своём репертуаре, тут же переврал перевод бессмертных строк: — Ты, конечно, суперстар для рок-н-ролла, но слишком молода, чтоб умирать.

— Карлсон вернулся! — Маша повисла на его шее и, выдернув из зубов приятеля сигару, звонко чмокнула в губы.

— Что ты делаешь, Марья? — весело отстранился от неё Карен. — Я же перевозбуждусь… перевозбудюсь… Шшит, чёрт ногу сломит в вашем русском языке! Так, времени у нас в обрез, поэтому прыгай в красный угол ринга, и помчались.

Карен, бывший профессиональный боксёр-легковес, частенько поганил речь спецтерминологией, нисколько не задумываясь о том, что не все её понимают. Но Маша прекрасно знала, что в его машине водительское кресло обтянуто синей кожей, а соседнее — красной, поэтому без колебаний открыла дверцу. На сиденье стояло ведро с розами.

— Сюрпрайз, — весело пропел Карен.

— С ума меня сведёшь, милый Карлсон, — с чувством выдохнула Маша и развела руки в стороны.

Коробка упала из-под мышки на землю, и туфли вывалились в грязную снежную жижу. Маша уже собиралась поднять их, но Карен воскликнул, воздев руки небу:

— Слушай, оставь их, а? Неужели ты собиралась это надеть?

— Что значит — это? — приготовилась обидеться именинница.

— Да ничего! Садись уже, взлетаем. Нам ещё к Флорову надо.

Сементий Флоров, он же Семён Фролов, был одним из самых удачливых и раскрученных модельеров города. Начинал своё дело в середине восьмидесятых вместе с уже знакомым нам Вадимом Терпиловым, бывшим мужем именинницы. Тогда Сёма прекрасно копировал американские джины, а Вадик толкал их у Гостинки, выдавая за «стопроцентный Ливайс». Сейчас Фролов, «для поэтичности» поменявший местами две буквы и переставивший ударение в своей фамилии, а также «облагородивший» имя, держал собственный дом моделей. А что? Его авторские шмотки вполне успешно конкурировали с «зайцевым от'корденом». Причём, как в качественном отношении, так и в ценовом.

Маша Сементия прекрасно знала, но чтобы у него одеваться… Нет, таких денег после развода в её доме не водилось. Потому она и решила оказать Карену сопротивление. Пусть и не очень верила, что тот её сейчас послушает.

— Карен, — начала она, когда «Волга» вывернула из арки и, набрав скорость, понеслась по Большому проспекту, — Флоров, конечно, замечательный мастер, но…

— Да успокойся ты, малыш, — тормознул её Карлсон. — Всё оплачено. Типа ол инклюзив.

— Но он же не сошьет мне платье за час, — справедливо возразила Маша.

Карен переключил скорость.

— Естественно, не сошьёт, — согласился он. — Ладно, карты на стол. Вы ж с сестрёнкой практически одной комплекции. Пара сантиметров в талии роли не сыграет. Так вот, Тыква заказала Сёме костюм ещё месяц назад, и Флоров как раз сегодня утром ей позвонил. Типа, можно забирать. Вот мы с тобою и заберём.

— Но так вообще-то не делается, — возмутилась Маша.

— Ой, не учи меня бизнесу, а? — попросил Карен. — Делается, не делается, тебе какая разница? Флоров предупреждён. Он, конечно, пытался возражать, но ты ж знаешь сестру. Короче, Сёма стоит у входа с иголкой в руке. Если не справится, раскрою ему тыкву. Ок?

Маша засмеялась.

— Ты чего ржёшь? — не понял Карен.

— Так вот откуда это выражение.

— Какое?

— Да, про тыкву, — пояснила Маша. — Оно, оказывается, твоё?

— Ну, типа да. А что с ним не так?

— Ты в курсе, что это из-за него твоей сестре в школе дали прозвище?

— Разумеется, малыш. Мы с ней тогда сами прикололись. В тему, — серьёзно ответил Карен, но тут же воскликнул: — Шшит! Пробка, будь она неладна, — но чрез мгновенье успокоился и скомандовал: — Марья, доставай из бардачка дежурную доску, а я займусь «эгоистом».

Он снял с торпеды синий маяк и, опустив окно, водрузил его на крышу. Маша вытащила картонку с надписью «ПОЖАРНАЯ ОХРАНА» и прислонила её к лобовому стеклу текстом наружу.

— Ну что, понеслась?! — хищнически оскалился Карен и врубил мощную сирену.

Красная «Волга» вылетела на тротуар и, распугав немногочисленных прохожих, в десять секунд объехала затор.

— Конспирэйт, малыш! — скомандовал Карлсон, выключая сирену и снимая маячок.

Маша снова спрятала картонку в бардачок.

— Вот так вот запросто, Марья, решаются проблемы в обществе победивших волков, — пояснил свои действия Карен. — А вы смеётесь, что я езжу на красной отечественной машине. У моей «кровавой Мэри», между прочим, трёхсотсильный движок и спортивная подвеска. Она только экстерьером «Волга»! Андестенд?

— Так вот почему ты так быстро за мной прикатил, — задумчиво проговорила Маша.

По неопытности она решила, что на таком мощном автомобиле можно передвигаться даже по городу с хорошей скоростью. Но Карен её тут же разочаровал.

— Нет, Марья, — рассмеялся он. — Всё гораздо проще. Просто моя контора теперь на Наличной. Оттуда до твоего дома пешком-то двадцать минут. А я на колёсах.

— Всё с тобой ясно, — улыбнулась Маша. — Слушай, а почему тебя Карлсоном зовут?

— Тут вообще всё беспонтово, малыш, — вздохнул Карен. — Живу на крыше. Покойный Прицеп в своё время по-родственному пентхаусом отдарился. Ну, Каринка меня и обозвала. А всем понравилось. Так и пошло — Карлсон туда, Карлсон сюда… Ни черта не успеваю, хоть штаны с моторчиком твоему Флорову заказывай.

Маша хихикнула.

— Вот, Марья, тебе смешно, а мне с этим жить, — возмутился Карен. — Все партнёры думают, что Карлсон — моя реальная фамилия. Так и обращаются: «господин Карлсон». И посмеиваются, прямо как ты сейчас. У меня ж на роже написано, что я чистопородный хач в двадцать пятом поколении. Не? Я уж всем визитки раздаю, а они… Едят их, что ли? Господин Карлсон, мля! Кстати, в Англии эта фигня проканала за милую душу. У них какое-то своё чувство юмора. Даже не улыбнулись ни разу. Ну что ты будешь делать? И здесь обидно, малыш. И там.

— Да брось ты, — улыбнулась Маша и погладила его по руке. — Если б ты не был таким весёлым, то и «Карлсон» к тебе б не прилип. Так что гордись, а не расстраивайся. Карлсона ж все любят. Я не права?

— Виски тоже все любят. Когда на халяву, — хохотнул Карен.

В тот же самый момент они подъехали к дому моделей. Часы показывали двенадцать — сорок пять. До открытия выставки оставалось два с небольшим часа.

Костюм английского сукна — чёрный в тонкую полосу, состоящий из юбки чуть выше колена и длинного приталенного пиджака — так замечательно сидел на Машиной изящной фигурке, что это без дешифратора читалось на лицах и Карена, и самого модельера. Узнав, что у Марии сегодня день рождения плюс открытие собственного вернисажа, последний расщедрился и с показной небрежностью преподнёс ей тончайшую цвета какао шёлковую блузку и такие же чулки. А Карлсон выбрал из новой обувной коллекции элегантные туфли на удобном каблучке.

«Упаковка» была готова, оставалось привести в порядок причёску. Ясно, что привычный хвост сегодня и при таком параде смотрел б не к месту. И опять выручил случай. К Сементию на примерку зашла симпатичная рыженькая девушка. Очень приятная. И, как оказалось, победительница последнего конкурса стилистов-парикмахеров. Конечно же, она ни в какую не соглашалась взять в руки инструмент, пока Флоров не опустился до лёгкого шантажа.

— Грустно, Леночка… Очень печально, что вы отказываетесь нам помочь, — обиженно сжав губы и сложив руки на груди, тихо, но значительно проговорил он. — Боюсь, нашу с вами примерку мы перенесём на…

И уставился в календарь.

— Н-ну почему же? — мгновенно стушевалась рыжая Леночка. — Просто я не готова… Вот так… сразу…

— И сколько времени вам нужно на подготовку? — сразу взял быка за рога Семён. — Впрочем, вы тут договаривайтесь с Карен Ашотовичем, а я схожу в мастерскую. Посмотрю ещё раз на ваше пальто. Там, в принципе, работы не так уж много… Просто какая-то беда с количеством срочных заказов. Ну, вы понимаете?

Леночка оказалась девочкой отнюдь не глупой. Уловив нужные интонации, она, не теряя времени, взяла Машу за локоток и подвела к большому зеркалу. Карен в ту же минуту подкатил вращающееся кресло.

Победительница конкурса стилистов своё дело знала на шесть баллов. На несложную, но ужасно красивую, как подумалось Маше, причёску ушло минут двадцать. Ещё столько же времени занял макияж.

Последним штрихом в создании образа стало изысканное ожерелье розового жемчуга, защёлкнутое Кареном на Машиной шее. Та хотела перецепить его на воротничок блузки, но Карлсон возмутился:

— Малыш, оставь как есть. Жемчуг не носят на тряпках. Ты не в курсе?

Маша встала с кресла, придирчиво посмотрелась в зеркало и осталась своим видом настолько довольна, что чуть не запрыгала от радости. Еле удержалась. Леночка, примерявшая пальто в другом конце зала, увы (или, к счастью) этой сценки не видела. Обзавидовалась бы, заметив, как у Сементия и Карена отвисли челюсти, когда именинница, оторвавшись, наконец, от созерцания собственного отражения, повернулась к ним лицом.

— Це ж диво! — первым пришёл в себя Флоров.

— Оху… Пардон. Бьютифл, — вовремя поправился Карен. — Семён, а где б нам тут поблизости быстренько зафрахтовать лимузин?

Глава девятая

Художники и ценители

Если когда-нибудь некий доморощенный лингвист серьёзно задумается разрешить вопрос этимологии современных нам с вами прозвищ, его, мы думаем, ждёт слава не только неординарного ученого, но и вполне удачливого беллетриста.

Искренне надеемся, что читателю теперь понятно, почему Карина Зацепина со школьных времён звалась Тыквой, а её брат Карен уже в зрелом возрасте неожиданно стал Карлсоном. История прозвища Вали Подзорной абсолютно неинтересна. Вполне доступно каждому уму, что с такой фамилией рассчитывать больше, чем на «Трубу» приходится вряд ли.

Чуть сложнее обстоит дело с галеристом Антоном Мамаевым, несущим по жизни гордый ник «Родина». Хотя человек искушённый предлагаемой логической цепочке удивляться, естественно, тоже не станет. Итак, Мамаев с рождения оказался «однофамильцем» героического сталинградского кургана, вершину которого венчает монументальный памятник советского гигантизма — скульптура под названием «Родина-мать». Так как Антон — мужчина, скажем, «определённого» типажа, плюс — обладает достаточно высоким для своего двухметрового роста голосом. Однажды — это случилось во время оформлении очередной выставки — Мамаев беспрестанно требовал к себе в кабинет дизайнера, помощник которого в очередной раз не выдержал и, засмеявшись, прокричал тому, курившему на улице, в окно: «Шура, туши бычок. Родина-мать зовёт!» С тех пор Антон Мамаев, он же в прошлом «Хан Мамай», или просто «Мамай», стал Родиной. На веки вечные.

Сам Антон не возражал.

Впрочем, он вообще никому и никогда не возражал. Стиль общения такой. Наоборот, галерист всегда со всеми соглашался, хоть и делал при этом всё по-своему. За что его искренне уважали. А как же? Даже явный отказ Родина умел облечь в такую форму, что проситель ни за что бы на него не обиделся. Исключение составляла, пожалуй, только Валя Подзорная, имевшая на Родину свои виды.

Но пора б вернуться к разворачивающимся событиям. Итак…

Маша еле отговорила Карена искать лимузин. Тот со свойственным его народу темпераментом ни в какую не собирался отказываться от захватившей все мысли идеи, пока именинница не привела последний и самый веский аргумент.

— На лимузине мы точно опоздаем. Как ты собираешься объезжать пробки?

— Как обычно, — пожал плечами Карлсон, — я поеду впереди с мигалкой, а вы следом.

— Не смеши! — Маша скорчила презрительную гримасу. — Кто поверит, что пожарная охрана сопровождает такого крокодила? Поверь мне, запалишься на первом же гайце.

— Запалюсь — откуплюсь, — не унимался Карен.

— Ты на часы вообще смотришь? — вышла из себя Маша. — Уже половина третьего, а мне надо быть в галерее в два! Ещё не понял, о чём я?

Словно в подтверждение её слов, из сумочки запиликал телефон.

— Ты где, Терпилова? — звонила Валентина. — Родина в опасности! Рвёт и мечет!

— Еду, Валь, еду, — усталым голосом ответила Маша. — В пробке застряли. Надеюсь, что минут через двадцать…

— Двадцать минут! Да ты с ума сошла! Тут народу, как на матче «Зенита». Пулей давай! — Труба отключилась.

Маша пристально посмотрела Карену в глаза, и тот возражать более не решился.

Через обещанные двадцать минут красная «Волга» въезжала во двор, где находился служебный вход в галерею Мамаева. Маша не стала дожидаться, пока Карлсон найдёт место для парковки, и, попросив его притормозить у крыльца, выскочила из автомобиля и побежала к двери. Та распахнулась перед самым носом, и на ступеньке выросла массивная фигура Родины.

— Здрасьте вам, явились наконец-то! — пропел Антон чистым тенором. — Лапа, вот скажи мне, пожалуйста, это какая по счёту выставка в твоей жизни? Двадцать пятая? Сотая?

— Ну Антошик, ну не ругайся, — жеманно повела ножкой Маша и, вскочив на каменное ограждение, чмокнула галериста в румяную щёку.

— Ой, ругаться ещё на тебя! — отмахнулся Мамаев. — Мы тут с Трубой покумекали и решили, что говорить на открытии тебе не стоит. Переволнуешься, собьешься. Вот, держи.

Он протянул ей большие ножницы.

— Ленточку будешь разрезать. Я тут сам накидал несколько предложений, хотел, чтобы ты предварительно послушала, но теперь уже поздно. Так что, если я в чём-то ошибся, пеняй исключительно на себя. Натюрлих?

— Уже пеняю. А Валька где?

— В кабинете, — Родина непроизвольно махнул рукой в дверной проём. — Иди, давай, туда же и переодевайся. Будете готовы, крикнете меня. Останусь в холле. Там целую кучу всяких шишек ветром занесло, так что я их пока развлекаю. Ну, чего глазёнками хлопаешь? Шагай уже. Кстати, с дээром тебя, лапа.

— Мерси, Антошик, — обернувшись, улыбнулась Маша и устремилась в кабинет галериста.

В открытую дверь увидела Подзорную, которая нервно ходила из угла в угол и кусала ногти. Заметив Машу, Валентина затрубила:

— Быстро, корова несчастная! Скидывай пальто, сапоги и пошли в зал.

— Не называй меня коровой, — отрезала Маша.

— А кто ты ещё? — взвыла Труба. — Тебе ж русским языком сказали — будь в два. А ты? Часы-то есть? Мы тут с Родиной такого насочиняли… Тебя ж, Терпилова, никто не знает. Короче, будешь слушать и удивляться. Кстати, ты хоть довольна?

На последней реплике Валя сменила тон.

— Спрашиваешь! — воскликнула Маша, наводя последние штрихи перед зеркалом.

— Слушай, а ты потрясающе выглядишь! Узнаю прикид от маэстро. Не, это точно Флоров, да? Откуда столько бабла, Терпилова? — в Валином голосе послышались завистливые нотки.

— Флоров, Валь, Флоров. Подарок подруги.

— Хорошие у тебя подруги, мать! Кто, если не секрет? — заинтересовалась Подзорная.

— Карина Зацепина. Мы с ней со школы. Одноклассницы, — объяснила Маша.

— Всё с тобой ясно, — кивнула Валя. — Она, кстати тоже здесь. Полную фуру «керосина» привезла. Ну и закусона до кучи. Устроим крутейший банкетец, а? Кстати, Родина — мой. Ты ему глазки не строй, договорились?

Маша пристально посмотрела на трубу Трубу:

— Ты меня вообще за кого держишь?

— Да ладно тебе, шучу я, — оттаяла Валентина.

Из коридора донёсся нервный тенор Мамаева:

— Девоньки, ну вы где вообще?

— Идём! — крикнула Труба и добавила уже тише: — Машка, ножницы не забудь. Так, а мои? Ага, вот они.

— Мы что, вместе будем ленточку разрезать? — не поняла Маша замысла.

— Ох, Терпилова… Там же два зала. В одном мои чудесные работы, в другом твои дурацкие картинки, — объяснила Труба. — Всё. Готова? Пошли.

Валентину Подзорную, экзальтированную даму бальзаковского возраста, знала вся (около) богемная тусовка. Она, в отличие от нашей героини, была художницей с именем. И очень даже серьёзной. Не только по призванию, но и по профессии. Будучи давным-давно студенткой «Сурика», Труба победила в конкурсе на лучшие иллюстрации к пушкинским «Маленьким трагедиям», после чего на протяжении уже многих лет в заказчиках недостатка не имела.

Иллюстрируя Тургенева, Достоевского и прочих русских классиков, Валя, тем не менее, ужасно и неизвестно почему завидовала Маше Терпиловой, с которой познакомилась всего-то пару лет назад в одном издательстве, куда последняя принесла сляпанную «на коленке» халтурку для брошюрки про кривой позвоночник. Или что-то в этом роде. В ожидании художественного редактора за чашкой кофе дамы завели беседу. И — о, чудо! — нашли общий интерес. Оказывается, и та и другая грешили в свободное время рисованием комиксов. Кроме того, обе были одинокими и… скажем, не совсем юными. В общем, случайное знакомство довольно быстро переросло если не в дружбу, то во вполне приятельские отношения.

Художницы начали изредка навещать друг дружку, обменивались идеями, показывали свои работы, спорили. Даже ругались из-за каких-то мелочей. Валя и познакомила Машу с Мамаевым, который, просмотрев невиданные доселе никем, кроме самой Трубы, плоды её хобби, разглядел острым взглядом истинного ценителя в пока неизвестной рисовальщице Терпиловой редкий дар и талант. Истинный. Да, Родина сразу понял, что работы новой знакомой произведут в определённых кругах настоящий фурор, но предложить немедленно организовать её сольную выставку стало бы поступком крайне неосмотрительным. Антон за долгие годы знакомства во всех подробностях изучил характер Подзорной и прекрасно понимал, что та подобного «проступка», мягко говоря, не одобрит. Ссориться ж Валентиной галеристу совсем не хотелось.

Решив отложить родившуюся идею, чтобы проработать её во всех деталях, Мамаев отобрал из Машиных и Валиных работ наиболее, на его взгляд, удачные и упросил художниц оставить их на время у себя.

Пару месяцев спустя на очередной тусовке в закрытом творческом клубе, Родина как бы невзначай заикнулся Трубе о возможности устроить её персональную выставку, но так как пригодных работ для полной экспозиции маловато, то можно, если Валентина, конечно, не против, её картинки разместить в большом зале, а малый заполнить рисунками Терпиловой. Подзорная, как и ожидал Антон, подвоха не заметила и за предложение уцепилась мёртвой хваткой. Трубе очень польстило, что наконец-то появился настоящий ценитель её «постыдного», как она считала в душе, увлечения. Валя попыталась было убедить Мамаева, что её собственных рисунков хватит на оба зала, но тот хорошо подготовился к разговору и выдвинул весомый аргумент. Мол, на кой ляд показывать всё, когда народу надо только «супер»? И потом, терпиловские комиксы своей простой манерой исполнения лишь выгодно подчеркнут профессионализм самой Валентины. Падкая на лесть Труба согласилась без дальнейших уговоров.

Итак, выставку «Настоящий русский комикс» решили подготовить по возможности тщательно и открыть в ноябре. Причём от Маши — Антон отчего-то страшился её отказа — держали всё в тайне. А то, что запуск проекта осуществили в день рождения нашей героини, оказалось не столь сюрпризом, сколько простым совпадением.

Тем не менее, проект претворялся в жизнь вполне удачно. Были разосланы приглашения известным художникам, критикам и музейщикам. Изъявили желание присутствовать при разрезании красной ленточки и пара консулов иностранных держав, а также несколько городских депутатов и даже один вполне продвинутый вице-губернатор. Ждали директоров Эрмитажа и Русского, но первый, не объясняя причин, отказался, а второй из-за намеченной на то же самое время какой-то важной конференции прибыть не смог. Впрочем, и без этих двух от узнаваемых лиц на сегодняшней презентации рябило в глазах.

Родина — человек, предпочитающий «культурным пьянкам» чистое искусство, изначально был против каких-либо банкетов или фуршетов в галерее, но Зацепина, захватившая его этим сумасшедшим утром врасплох, без особого труда добилась если не согласия, то, во всяком случае, «непротивления злу насилием». Именно так.

Короче, к трем часам всё было готово. В залах стояли накрытые фуршетные столы, в холле и на улице перед входом собралась внушительная толпа ценителей искусства, дарового шампанского и халявных бутербродов, а перед микрофоном и зрителямя, застыл покрасневший от духоты и смущения Антон Мамаев в фиолетовом бархатном пиджаке и кирпично-оранжевой бабочке на воротничке канареечной сорочки. Валентина и Маша в праздничных нарядах и с дурацкими ножницами в потных от волнения ладошках помещались справа и слева от галериста.

Родина прокашлялся в сторону и нараспев заголосил, без труда наплняя атмосферу помещения самыми высокими нотами. Словно песнь пел.

— Дамы и господа! Сегодня галерея Антона Мамаева открывает несколько нетрадиционную для своих стен выставку. Меня долго терзала мысль, как её назвать, но, в конце концов, мы с Валентиной и Марией, нашими главными действующими лицами, решили не изобретать новых велосипедов. Дело в том, что понятия «русский комикс» до сегодняшнего дня, в общем-то, не существовало. Мы прекрасно знаем, что данный вид искусства присущ скорее не очень-то любимой нами Америке, где названная ветвь массовой культуры пользуется невероятной популярностью. Там комиксы выпускают огромными тиражами, снимают по ним анимационные сериалы и даже полнометражные художественные фильмы. Что поделаешь, миром рулит мэйнстрим… Я, конечно, понимаю, что, как гласит известная поговорка — где русскому хорошо, там немцу смерть… да простит меня великодушно присутствующий здесь уважаемый консул Федеративной Республики Германии. Но, приобщаясь к мировой культуре, мы с вами просто обязаны замечать не только привычное, но и новое, пусть даже пока пугающее своей… эээ… невиданной оригинальностью.

Антон снова прокашлялся, затем продолжил:

— Я не собираюсь долго мучить вас вступительной речью. Тем более что экспонаты готовы к обзору, а столы ломятся от угощений (спасибо спонсору нашего сегодняшнего мероприятия — госпоже Карине Зацепиной). Но не представить вам, уважаемые ценители искусства, авторов нашей экспозиции, как вы понимаете, не могу. Итак, прошу любить и жаловать — Валентина Подзорная (Труба поклонилась), известный художник-иллюстратор, сотрудничающий с самыми авторитетными книжными издательствами России и ближнего зарубежья. Все мы знаем её чудесные работы к произведениям Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого и других классиков великой русской литературы. Сегодня Валя предстанет перед вами в совершенно ином амплуа. Поэтому, прошу, если что-то вас и смутит, не особо её браните (щёки Трубы залила густая краска). Второй наш экспонент — Мария Терпилова, молодая и никому пока не известная, но, бесспорно, талантливая художница (подошла очередь кланяться Маше). Её работы необычны своим уникальным стилем, в котором человек, разбирающийся в живописи и рисунке, может легко обнаружить штрихи, присущие раннему творчеству Дега и Гогена (Маша в изумлении подняла глаза на Мамаева). Я думаю, что у Маши как художницы, независимо от того, станет она продолжать работу над комиксами или перейдёт в иные сферы изобразительного искусства, большое будущее, и горжусь, что её самобытный талант массам сегодня открываю я, а не отсутствующий господин директор Русского музея (из публики раздались весёлые реплики; Подзорная слегка позеленела).

Антон снова закашлялся.

— Ну что ж, — продолжил он после минутной паузы, — вот, пожалуй, и всё, что я хотел вам сказать. Теперь же пришло время открыть наш вернисаж. Валентина, Мария, разрежьте, пожалуйста, ленты в залы с вашими персональными экспозициями. Уважаемые гости, работы госпожи Подзорной вы можете увидеть в помещении под литерой «А». Мария представит свои рисунки в зале «Б». Прошу вас, уважаемые гости, наслаждайтесь и критикуйте. И помните, что самое страшное для художника — равнодушие к плодам его творческого труда.

Антон отошёл в сторону, пропуская хлынувших в залы приглашённых. К нему тут же приблизились вице-губернатор и знаменитый критик, которые взяли Родину под локотки и, о чём-то расспрашивая, повели к ближайшему столу. Валентину окружили многочисленные знакомые, и вся эта стайка, смеясь и каламбуря двинулась в экспозиционную зону «А».

Маша некоторое время стояла одна с совершенно растерянной улыбкой на лице и дурацкими и ненужными более ножницами в руках, но спустя пару минут к ней подскочила энергичная Карина.

— Вот ты где, цыпа! — Тыква тепло обняла подругу и расцеловала её в обе щеки. — Поздравляю со всем сразу! Ну-к покрутись.

Маша повернулась.

— Да, мать! Конкретный шарман, — с восхищением покачала головой Зацепина. — Костюмчик, я тебе скажу… В тему, как говорится.

— Карин, я верну… — начала было Маша, но Тыква прислонила к её губам палец.

— Да ты с ума сошла, киса! Это ж презент! — вознегодовала она.

— Ну… хоть жемчуг?

— Это не ко мне, — заговорщически подмигнула Карина. — Наш дорогой Карлсон — большой, я тебе скажу, импровизатор! Только посмей его обидеть. Враги навек! Ясно? Ладно, хватит о подарках, пошли твоей маляркой любоваться.

Зацепина, схватив Машу за запястье, повлекла её в зал.

— Слушай, а ты мне чего раньше-то насчёт выставки ничего не сказала? — по пути говорила она. — Организовали бы всё по-человечески. Я, конечно, люблю экспромты, но тут, Машка, не тот случай. Ты только посмотри, кого Родина наприглашал! С кем тебя познакомить?

— А ты что, всех их знаешь? — Маша не переставляла удивляться подруге.

— Не всех, конечно, — ответила та, — но многих. Вон тот толстый, — Карина, не стесняясь, показала пальцем на тучного лысого мужчину, наливающего в бокал виски, — антиквар Клюев. Он, кстати, сейчас занялся современной живописью. Скупает, подонок, всё подряд за сущие копейки. С ним не связывайся. Давай лучше я тебя представлю Фереру… Так, где он у нас? Только что здесь крутился. Ага, вон он!

Тыква вытянула окольцованный крупным бриллиантом палец в сторону довольно молодого длинноволосого мужчины в растянутом зелёном свитере и хорошо потёртых голубых джинах.

— Ты на его вид не смотри, он деляга что надо. То ли племянник Билл Гейтса, то ли зять Дональда Трампа. Дюпон Абрамович Рокфеллер, короче. Я по сравнению с ним — нищенка с Балтийского. Кстати, этот Ферер обожает комиксы. Родина сказал, что ему приглашения не высылал, однако ж он здесь, мерзавец. О чём-то это говорит, правда?

Ферер, один, пожалуй, из немногих, кто даже не притронулся к угощению, сразу пошёл рассматривать экспозицию. Маша заметила, что он подолгу стоит у каждого рисунка, наклоняя голову то вправо, то влево, то приближается насколько возможно, то отходит чуть назад. А Карина всё бубнила на ухо:

— Ну что, решайся уже, цыпа. Давай подойдём. Или так и будешь тут стоять?

Маша осторожно высвободила свою руку, в которой до сих пор держала проклятые ножницы, смущенно посмотрела на Тыкву и отрицательно покачала головой.

— Стесняешься, — поняла Зацепина.

— Стесняюсь, — робко улыбнулась Маша. — Знаешь, Карин, я считаю, что у кого найдётся что сказать, подойдут сами. Навязываться в таком деле…

— Наверное, ты права, — согласилась Тыква. — Ладно, пошли и мы посмотрим. Покажешь мне свои картинки. Расскажешь, что есть что. Или сначала треснем шампусика?

Но ни того, ни другого Маше сделать не удалось. Сквозь толпу к ней пробрался шкафоподобный секьюрити, которого, как наша героиня ещё помнила, звали Павликом.

— Маш, — наклонив к художнице голову, негромко сказал он, — там какой-то настырный старикан уже десять минут пытается сквозь меня прорваться. Говорит, что ты его звала, а приглашения у него нету. У нас же закрытое мероприятие.

— Клёво! — рассмеялась Карина. — Закрытое открытие. Ну вы, братцы, завернули!

— Павлик, это ж мой отец! — рассердилась Маша. — Пропусти немедленно! Пошли, я с тобой выйду.

Оставив Карину, которая, впрочем, не очень долго скучала в одиночестве, Маша протиснулась вслед за Павлом и минуту спустя оказалась в опустевшем холле. Охранник направился открывать входную дверь.

— Да, дочь, до тебя и не достучаться, — войдя в помещение, проговорил отец и обнял Машу. Весь такой довольный и холодный. С морозца. — У вас тут не иначе как выездная сессия ООН. У крыльца автомобили с консульскими номерами. А уж всего-то машин, и не сосчитать! Как они, бедолаги, выбираться-то будут, не представляю. Слава Богу, я на метро.

— Ну не бурчи, пап! — взмолилась Маша. — Павлик, мы пальто у тебя кинем?

— Конечно, Маш, — не стал возражать «гоблин», а потом зачем-то добавил: — Здесь-то его сто пудов никто не спиз… Не украдёт. Можете и эту хреновину оставить.

— Нет, спасибо, — поблагодарил отец. — Эту хреновину (только сейчас Маша обратила внимание на старенький тубус, который отец не выпускал из рук) я захвачу с собой.

— Лучше я оставлю вот эту фиговину, — сказала Маша и положила на ресепшн порядком надоевшие ножницы.

Именинница, взяв отца под руку, повела его в свой зал.

Веселье стояло в полном разгаре. Разбившись на кружки по интересам, присутствующие громко смеялись, что-то друг другу рассказывали, выпивали, закусывали. В общем, на открывшуюся экспозицию почти никто не обращал никакого внимания. В кои-то веки собралось вместе такое количество «нужных» людей! Неужели они будут тратить время на просмотр каких-то дурацких картинок?

Маша расстроилась. Ужасно. Отец почувствовал. Наклонился к самому её уху и прошептал:

— Дочь, пошли отсюда, а? Лучше завтра заглянем, и ты мне всё покажешь.

— Так и сделаем, — согласилась Маша. — Ты, пожалуйста, минут пять-десять здесь пострадай, я только со своими попрощаюсь и оденусь.

Налив отцу бокал шампанского и оставив его за столом, расстроенная равнодушием публики виновница торжества пошла искать Мамаева. Родины ни в одном из залов не оказалось. Куда ж он подевался? Отыскав Карлсона, а затем и Карину, она объяснила им своё состояние, договорилась с Зацепиной завтрашние «репинские посиделки» не отменять, простилась и пошла в кабинет галериста за пальто и сапогами.

Из-за двери слышался непринуждённый смех.

— Здорово, лапа, что ты к нам заглянула! — приветствовал её Антон, не успела Маша войти. — Мы как раз с Фредом говорим о твоих работах.

— Та, сторово! — восхищённо повторил уже знакомый Маше (правда, только внешне) «деляга», как его назвала Тыква. — Мэри, поздравить вы с бёздэй! Простить мне рашен ленг… ясык, я учиться. Позволить себе… эээ… интродьюс. Фред. Фредерик Ферер.

«Деляга» поднялся с кресла и, галантно взяв Машину руку в свою огромную, сухую и холодную ладонь, чуть прикоснулся к ней такими же безжизненными губами. Маша обратила внимание на его глаза — стальные, сияющие каким-то неземным блеском. Жуть! Впрочем, быстро взяла себя в руки.

— Очень, приятно, — постаралась как можно непринужденнее улыбнуться именинница, — Мария Терпилова.

— Маш, тут Фред предлагает нам с тобой сотрудничество, — прервал взаимные любезности Родина. — Я думаю, мы не станем отказываться. Ты как?

— Нормально, — пожала плечами Маша. — А сотрудничество какого плана вас, Фред, интересует.

— Много плана, — оскалился Ферер. — Покупать. Паблишед в Объединённый Стэйтс. Мошет, если искать продюсер, делать мувиз.

— Что делать? Какие движения? — не поняла Маша.

— Не движения, а кино, — перевёл Родина. — Фред сейчас очень торопится на встречу, но он в Питере ещё дней десять. Мы договорились на следующей недельке созвониться. Соберёмся втроём, обсудим детали. Ты не против?

— Я? Да я только за! — Маша чуть не ошалела от такой удачи.

— О’кей, — кивнул Ферер, — тогда прощаться. Бай!

Он протянул Мамаеву руку, потом поклонился Маше и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Фред — мировой парень, — Антон встал из-за стола. — Я с ним в Париже познакомился. Он ставил изумительный перформанс в галерее д’Орсе. Потрясающе! Ты даже не представляешь, насколько круто — произвести на него впечатление. А тебе, лапа, это удалось с первого взгляда. Я имею ввиду твои рисунки. Хотя ты и сама сегодня… Ого-го!

— Что значит твоё «ого-го», Антон? — в шутку нахмурила брови Маша.

— Моё «ого-го» много значит. Высший балл, лапа. Я и не подозревал, что ты не только умница, но и красавица.

— Перестань льстить, Мамаев, — покраснела Маша, — тебе это не идёт.

— А я и не льщу, — улыбнулся Антон, — озвучиваю факт. Ладно, там гости ждут, пойдём.

— Родина, миленький, — взмолилась Маша, — отпусти меня, а? Не могу видеть эти пьяные рожи. Им наши с Валькой рисунки до лампочки!

— А ты как хотела? — удивился Антон. — Нормальный посетитель пойдёт завтра. Открытие — это всегда своеобразное пип-шоу. Себя показать, других посмотреть, делишки перетереть. Да ещё Зацепина со своими столами. Понимаешь теперь, почему я не хотел никаких фуршетов? Впрочем, было бы то же самое, только на сухую. Но реклама для нас с тобой классная. И это главное. Скажи, лапа?

— Лапа! — сказала Маша — Так я пойду, Тошенька?

— Иди уж, что с тебя взять? — вздохнул Родина. — Да! Насчёт Фреда Трубе ни слова. Ты, надеюсь, врубаешься, что её это ни коим боком не касается?

— Как скажешь, Антон, — кивнула Маша.

— Ладно, лапа, одевайся и проваливай, пожалуйста. Наберу тебя, думаю, во вторник. Или в среду. Не кисни. Ещё раз с днём рожденья, Мария, — поздравил Мамаев и вышел.

— Спасибо за всё! — крикнула вдогонку Маша.

Глава десятая

Проказница Мари

Стемнело. Отец с дочерью пробирались по еле проходимой от раскисшего снега набережной. С ними сталкивались, их обгоняли торопливые, спешащие навстречу выходным редкие прохожие. Мимо, оглушая город истеричными клаксонами и натужным воем моторов, проносились грязные автомобили. И только Медный Всадник, позеленевший от сырости, холода и злости на бесконечный циклон, никак не мог собраться с силами, чтобы перепрыгнуть неуютную осеннюю площадь и ухнуть в чёрные воды Великой Мусорной реки.

Маша с сумочкой на плече и стареньким тубусом в руке пыталась поймать ритм ходьбы, чтобы не отстать от отца или, наоборот, не обгонять его, нагруженного ведром с розами и целой кучей целлофановых мешков с бутылками и закусками, собранными заботливой подругой.

Беспроблемный Карлсон настойчиво вызывался отвезти их по любому адресу, но отец ни в какую не соглашался. Сейчас, похоже, жалел. Но виду старался не показывать. Как, впрочем, и сама Маша. Да… Сапоги давно промокли насквозь, элегантное пушистое пальто пропиталось бесцветной кровью небес и превратилось в нечто бесформенное и жалкое…

Свернули на Галерную.

— Ничего, Манюнечка, рядом уже. Потерпи пару минут.

У него ещё силы ободрять остались!

— Папка, может, всё-таки скажешь, куда мы направляемся?

Интрига, затеянная родителем, не давала раскиснуть подобно первому снегу. А такси поймать хотелось ой как давно.

— В один почти ничем не примечательный дом на Английской. Но зайдём отсюда, — ответил отец.

— Ну и что мы там будем делать? — не унималась Маша. — Давай, я тормозну бомбилу, и поедем ко мне.

— Да мы уже пришли, дочь. Вот наша арка, — проговорил отец и, подождав немного подотставшую Машу, свернул направо под каменный свод. — Обгоняй. Во втором колодце нужная нам парадная в левом дальнем углу. Код на двери — тринадцать-семьдесят восемь. Откроешь?

Маша обогнала отца и, собрав последние силы, взошла по ступенькам. Щёлкнув замком, она с трудом открыла тяжёлую железную дверь и пропустила родителя вперёд. Тот, не останавливаясь, миновал пять длинных лестничных маршей и остановился перед единственной дверью на последнем, третьем этаже.

— Хух, — с облегчением выдохнул он и, поставив ведро на пол, протянул Маше пакеты. — На-ка, подержи, ключ найду.

Пошарив в карманах пальто, он с досадой хлопнул себя по лбу и полез за пазуху, откуда через мгновение вытащил солидную связку.

— Ты что, такую тяжесть в нагрудном кармане таскаешь? — изумилась Маша.

— А что тебя удивляет? — сказал отец. — В брючных от них одни дырки. Вдруг потеряю? И перестань меня отвлекать. Господи, тут электрик-то есть? Хоть бы лампочку вкрутили. А, вот и нужный, кажется…

Отец сунул ключ в замочную скважину. Несмазанный замок противно скрипнул и четыре раза щёлкнул. Потянув за ручку, отец распахнул высокую массивную дверь. Ничего себе! Морёный дуб?

— В принципе, нормально открывается, — произнёс отец. — Замок и петли я смажу. Ну, что застыла? Милости просим домой, дорогая Мария Борисовна.

Отец, не входя в квартиру, пошарил за косяком, нащупал на стене выключатель, и прихожая озарила лестничную клетку густым бархатным светом.

— Куда… м-милости просим? — осеклась Маша.

— Домой, дочь. К тебе домой, — повторил отец и поднял с пола ведро с цветами. — Ну, так и будешь стоять с открытым ртом на пороге? Входи уже.

Холл поражал не только своими размерами, но и невероятно красивой старинной мебелью. Под высоким потолком покачивался огромный, обтянутый тёмно-зелёным атласом купол абажура. Со стены под небольшим углом свисало гигантское зеркало, оправленное в местами позеленевшую бронзовую раму с причудливыми купидончиками, готовыми немедленно выстрелить в каждого, кто нарушит их пыльный покой. Пузатый комод полированной корельской берёзы тщетно пытался растолкать стоящие чуть не впритирку к нему венские стулья.

— Вот это и есть тот небольшой сюрприз, о котором я говорил утром. Правда, мама была немного против, но я иногда умею настаивать на своём, — подмигнув, ухмыльнулся отец и, усевшись на один из стульев, принялся стаскивать с ног ботинки.

— Папка, да ты у меня… У меня… ты… — залепетала Маша. — Нет, я лучше тоже присяду. А то реально упаду.

Опустившись на второй стул, она поставила ношу на пол и, согнув спину надавила пальцами на виски.

— Тебе что, плохо? — встревожился отец.

— Мне? — Маша отняла руки от головы и с изумлением посмотрела на себя в зеркало. — Мне? Нет, папочка, мне не плохо. Мне… я даже не знаю как. Но не плохо. Это определённо. Слушай, но почему?

— Почему ты ничего не знала об этой квартире? — пожал плечами отец. — Потому, что тебе никто о ней ничего не говорил. Логично? Тем не менее, это твоё наследство. Кто бы чего там себе не нафантазировал. Твоё и ничьё больше. Это пожелание одной проказницы.

— Чьё пожелание? — Маша в который раз за сегодняшний день абсолютно ничего не понимала. — Какой ещё проказницы?

— Твоей прапрабабки, — улыбнулся отец. — Ладно, разувайся, раздевайся и пойдём смотреть апартаменты. Как думаешь, знаменитости должны жить прилично? Ох, ты… Ноги, смотрю, промокли. Сапоги снять помочь?

— Да, нет, пап, что ты? — смутилась Маша. — Я как-нибудь сама. Хм, скажешь, тоже — знаменитость… Издеваешься? Слушай, а почему ты мне раньше про неё ничего не рассказывал? В смысле, про старуху?

— Про старуху? Я б столь скоропалительно ярлыки не навешивал, — загадочно улыбнулся отец. — Но всему своё время, Мань. Думаешь, мне самому было легко терпеть тридцать лет? Давай-ка пальто, его б надо на плечики…

Квартира представляла собой одну огромную комнату, разделённую на несколько зон старинными ширмами явно какого-то восточного происхождения.

В дальнем от входа углу располагалась импровизированная спальня. Здесь, на вызывающем умильную улыбку трёхступенчатом подиуме, какие в наши дни можно увидеть, пожалуй, лишь во дворцах, превращенных в музеи, возвышалась изящная, но в то же время невероятной ширины сафьяновая тахта, небрежно закиданная разной величины вышитыми подушками. Рядышком притёрся смешной ротанговый туалетный столик с чуть выпуклым зеркальцем на резной тисовой ножке и парочкой тисовых же шкатулок по обоим сторонам. Перед столиком стоял низкий плетёный табурет. В стене, задрапированной чуть выцветшим от времени атласом, угадывались очертания небольшой дверцы.

— Там ванная, — пояснил отец. — Кстати, вполне приличная и в безупречном техническом состоянии. Сама оценишь.

Маша молча кивнула.

Спальня высокой, но не до потолка, раздвижной перегородкой отделялась от пустой гостиной. Или студии. Тут, кроме лежащего на полу мягкого и пыльного, шизоидно-цветистого ковра ничего не было. Из обстановки. Только в простенках между четырьмя узкими окнами висели широкие прямоугольники. Должно быть, картины, завешенные жёлто-серыми льняными простынями. Противоположную стену украшала великолепная, ничуть не пострадавшая от времени фреска (или альсекко, Маша довольно посредственно разбиралась в типах «наскальной» живописи) с изображением тропического острова посреди ярко-синего океана…

А палитрочка-то натурально «a’la Гоген».

— Пап, это Таити? — неизвестно почему спросила Маша.

— Нет, конечно, — рассмеялся отец. — Таити большой, с высокими вулканами… если мне не изменяет память. Этот же совсем крохотный. Я думаю, что твой прапрадед изобразил здесь какой-то коралловый риф.

— А он что, был художником? — поинтересовалась Маша.

— Да так, баловался иногда, — ответил отец. — Впрочем, я не специалист, чтобы оценивать, но мне кажется, что не стань он моряком, ему бы могла грозить слава какого-нибудь Айвазовского. Здорово ведь нарисовано, а?

— Здорово, — искренне согласилась Маша. — Ранний модерн. Хм… Значит, он плавал по морям и океанам… А проказница? В смысле, прапрабабка? Она сидела здесь и годами ждала его возвращения. Так?

Отец ничего не ответил.

— Пап! Ну скажи, что я угадала!

— Нет, Машка, на этот раз ты ткнула пальцем в небо, — подмигнул ей отец, глаза которого, как только они сюда вошли, не переставали светиться какой-то искренней детской радостью. — Пойдём на кухню, чайку заварим — согреемся. Кстати! Там же твоя Тыква нам стол собрала. Иди-к за пакетами, а я пока чайник поставлю.

Вернувшись на кухню (её отделяла от гостиной ещё одна высокая ширма) с продуктами и разнесчастными замёрзшими розами, Маша с ногами забралась в огромное мягкое кресло и, достав из сумочки сигареты, попросила у отца пепельницу.

— Ты ещё не бросила? Ах ты, порося такая! — возмутился родитель, но протянул блюдечко. — Нет здесь пепельниц, придётся пользовать антикварный фарфор.

Прикурив, Маша глубоко затянулась и прикрыла глаза.

— Па-а, — заговорила она, выпустив изо рта колечко дыма, — расскажи мне про неё, а? Почему прабабка не ждала бравого морского волка из плаванья? Они, как и мы с Терпиловым, разошлись? Или он погиб на какой-нибудь войне? Вижу по твоему лицу, что опять ошиблась… Да?

— Да, Мань, ошиблась, — повернулся к ней отец. — Лучше не гадай, а накрывай на стол. Что-то ужасно есть хочется. Да и… может, ну его, этот чай? У нас же вина полно.

— Вина нет, — сказала Маша. — Только шампусик и коньяковский. Давай-ка мы с тобой, старый, вздрогнем!

— Я тебе дам, старый! — отец сделал вид, что рассердился. — Мне, между прочим, только шестьдесят стукнуло. В институте девчонки кокетничают. Веришь?

— Чтоб ты их на экзамене не заваливал, — засмеялась Маша.

Отец преподавал в одном из технических вузов начертательную геометрию.

— Ой, вот только не надо! Кого это я хоть раз завалил?

— Да никого, папка, шучу я! — Маша обняла за шею присевшего на подлокотник отца. — Ты у меня самый здоровский и любимый-прелюбимый.

— Спасибо, Манюнечка, — шмыгнул носом отец. — Вот видишь? Растрогала честного пенсионера до слёз. Давай-ка хозяйничай, а то я, понимаешь, весь в делах и заботах, а она устроилась в кресле и людям дым в глаза пускает. Хорошо тебе живётся, дочь!

— Превосходно! — воскликнула Маша и, спрыгнув с кресла, быстренько разложила по тарелкам салаты и нарезки. Потом, громко выстрелив пробкой, наполнила чашки шампанским. — Давай, пап, за тебя.

— Ну уж нет, — отец взял со стола чашечку и поднял её над головой. — Первый тост за именинницу. Счастья тебе, Машка, и пусть все твои желания всегда исполняются. Нас с матерью за глаза не ругай… Внуки когда будут? Доживём?

— Естественно, доживёте, — возмутилась Маша и громко чихнула. — Во! Правду говорю. Пей уже, тостующий, и рассказывай мне про бабку. Я ж с ума от нетерпения сойду!

Отец пригубил шампанское, взял кусочек сыра и на несколько секунд завис. Собирался с мыслями, наверное.

— Ты знаешь, что такое семейные легенды? — наконец заговорил он.

— Да уж догадываюсь, — улыбнулась Маша. Она снова устроилась в удобном кресле и взяла вторую сигарету. — Это когда предки прославили свой род крестовыми походами или это… опозорили его порочными связями?

— Типа того, — кивнул отец. Но продолжил совершенно серьёзно: — Есть такая легенда и у нас, у Гуляевых…

* * *

Жил в позапрошлом веке отважный мореход, славный капитан Артур Гуляев. Командовал сначала военным бригом, а когда ушёл с государевой службы в отставку, принял под своё начало новенький торговый пароход. Возраста он к тому времени достиг вполне почтенного и уважаемого — капельку за пятьдесят, а вот семьёй так и не обзавёлся, провёл всю жизнь в дальних походах. Плавал и в Африку, и в Индию, огибал с юга Америку, избороздил вдоль и поперёк Тихий океан — от Порт-Артура до Сан-Франциско и от Берингова пролива до самых антарктических льдов.

Волне естественно, что за моряка с таким громадным опытом билась после выхода того в отставку, не одна судоходная компания. Но Артур Фаддевич, понимавший, что парусный век на излёте, отдал своё предпочтение никому ещё не известному пароходному товариществу, в котором и было-то пока лишь три небольших, но быстроходных судна.

Капитан Гуляев на вверенном ему пароходе «Гермес» сначала ходил в Панаму, куда одна петербургская мануфактура поставляла оборудование на предпринятую французами первую, оказавшуюся впоследствии неудачной, стройку пресловутого канала. Чтобы не идти обратно с пустыми трюмами, обычно на обратном пути посещал Фор-де-Франс на Мартинике, где грузился первосортными кофейными зёрнами.

Команда его уважала. Ещё бы! Старый морской волк, Артур Гуляев без повода никогда не повышал на матроса и голоса, не то что прибегать к телесным наказаниям, которые сто с небольшим лет назад ещё вовсю применялись. В портах, куда заходил «Гермес», капитан всегда отпускал не занятых на погрузке и свободных от вахты членов команды на берег, понимая, что тяжёлая работа без даже кратковременного отдыха раньше времени может свести человека в могилу. Порой, идя против правил, установленных товариществом, он лично продлевал такие стоянки на день-два, чтобы дать своим ребятам хорошенько отдохнуть и расслабиться.

Сам, впрочем, по борделям не шастал и выпивкой не злоупотреблял, хоть и слыл человеком вполне компанейским и даже весёлым. В силу своего лёгкого характера и душевного склада Артур Фаддеевич умел в каждом портовом городе отыскать таких людей, которые довольно быстро становились ему если не друзьями, то хорошими приятелями. Как человек творческий, кропающий в свободное время стишки да рассказики и малюющий на досуге пейзажики, он предпочитал общество себе подобных — самодеятельных литераторов и художников, которые, убегая от шума и суеты прагматичных европейских городов, в то время буквально наводнили полудикие ещё Карибы, не лишённые своеобразного колорита.

В Фор-де-Франсе таким приятелем Артура стал некий Эжен Анри, не шибко известный рисовальщик из Парижа, удалившийся на остров в поисках вдохновения. Гуляев, прекрасно знавший несколько иностранных языков, довольно близко сошёлся с Эженом, который, как оказалось, сам имел некоторый опыт в мореплаванье — в юности ходил под командой одного прославленного французского капитана, с которым наш предок был знаком лично.

Слово за слово, новый приятель пригласил Артура к себе и показал ему законченные работы. Потом, выпив местного рома, они отправились на «Гермес», где Гуляев представил Анри свои маринистические экзерсисы. В общем, расставаясь, Артур и Эжен прощались, как давние друзья. Договорились обязательно встретиться на Мартинике во время следующего гуляевского рейса.

Однако судьба распорядилась по-своему. Владельцы парохода, посчитавшие, что гораздо выгоднее использовать его на кругосветках, прекратили относительно короткие рейсы в Панаму-Мартинику и перевели «Гермес» на дальние линии.

Теперь Гуляев доставлял российский груз в Ливерпуль, там, захватив английские товары, шёл в Южную Африку, оттуда в Индию, Австралию, Новую Зеландию, на острова Гавайского архипелага, в Сан-Францико и, оканчивая круиз в порту Владивосток, отправлялся тем же или иным путём обратно. Такие многоходовые операции обеспечивали пароходное товарищество огромной прибылью. Иностранцы, те же англичане, платили исключительно золотом.

О старых, утраченных теперь карибских связях, Артур Фаддеевич жалел лишь изредка — появилось много новых знакомых. Он уж почти и думать забыл о том французе, об Эжене Анри, когда произошла вторая их встреча, закончившаяся настоящей трагедией. Для обоих. И для ещё одного человека.

Однажды, уже на обратном пути из Владивостока, зайдя в порт Гонолулу, Гуляев получил телеграмму из пароходного товарищества, извещающую об изменении маршрута. Теперь «Гермес» должен был загрузить здесь американские ружья и, сменив курс, доставить их во французское владение в Океании — на небольшой остров Таити, где следовало оставить оружие, взять ткани и как можно быстрее возвращаться в Ливерпуль. Через Суэц. Артур Фаддеевич после ухода из императорского флота не очень-то любил связываться с военными, но работа есть работа.

Погрузив в трюмы «Гермеса» ящики с ружьями, команда снялась с якоря, и пароход вышел в открытый океан. Будучи уже на полпути к Таити, наших мореплавателей накрыл редкой силы шторм. Двое суток матросы во главе с капитаном сражались с неистовой бурей, но вышли победителями, хоть изрядно и потрёпанными. Старпом, которого чуть не смыло за борт, пел осанны Небесам. И капитану, вовремя заметившего почти неминуемую беду и таки успевшему её предотвратить с помощью брошенного каната.

Александр Андреевич Тулин, как звали старшего помощника, не уставал благодарить Гуляева. Но скромный Артур Фаддеевич лишь отмахивался от навязчивого внимания. Видя, что ни о каких услугах и слышать не хотят, Тулин, откуда-то прознавший об умопомрачительной красоте таитянок и прекрасно осведомлённый о всех нюансах личной жизни своего начальника, подговорил команду преподнести капитану сюрприз. В общем, команда замыслила выкрасть с острова какую-нибудь симпатичную юную дикарку и подарить её Гуляеву. А чтобы тот ни за что не смог преступлению помешать, доставить её на корабль тайно, поместить в трюм, представив только после отплытия далеко в океане. Не станут же возвращаться из-за одного человека…

Каково же было изумление Артура Фаддеевича, ступившего на таитянский берег, когда одним из первых, кого он увидел в порту, оказался давний его мартиникский приятель. Тот самый француз — Эжен Анри. Обрадовавшись неожиданному для обоих свиданию, они заключили друг дружку в объятия и решили отпраздновать удивительную встречу. Гуляев поручил все работы по разгрузке-выгрузке старшему помощнику и покинул порт в обществе старого знакомого. Отправился наслаждаться экзотическими видами острова.

Посидев в кабачке, они потом долго гуляли по тропическому лесу, услаждая слух пением райских птиц, а взгляды — невиданными красотами дикой природы. Позже вернулись на побережье, и Анри повёл Артура к себе. В уютном бунгало со стенами, сплетёнными умелыми руками туземцев из ветвей и лиан, их встретила ослепительной улыбкой черноглазая юная дива. До умопомрачения прекрасная. «Познакомься, это Мари, — Эжен представил Гуляеву девушку. — Моя невеста». И вот тут Артур Фаддевич позавидовал. Другу. Наверное, впервые в жизни…

Помещение бунгало было заставлено необычными по краскам и технике эскизами Эжена. Да, он здорово творчески вырос с первой их встречи. Стал настоящим мастером. Художником с большой буквы. «Я навсегда покинул и Карибы, и Париж, — говорил француз. — Помотавшись по белу свету полвека, остаток своих дней я хочу прожить здесь, на Таити. В обществе этих милых людей. Моя Мари — дочь местного короля. Нет, естественно он никакой не король, а просто вождь. Но сути это не меняет, правда? Смотри, Артур, какой они выстроили мне дом. Мог ли я, проевшийся бездельник, мечтать о таком во Франции?» Эжен заулыбался. Подражая своему жениху, но не понимая, видимо, ни слова, улыбнулась и Мари.

Гуляев не мог отвести от девушки глаз. Ах, если бы она только не была невестой Эжена! В общем, старый, пропитанный солью морской волк влюбился, как румяный школяр. Конечно же, этот факт не остался незамеченным. Но, веруя в безупречную честь русского офицера — своего друга, плюс — не забывая о проявлении любви в абсолютно диких и неистовых местных традициях, той любви, что искренне испытывала к нему юная таитянка, Эжен Анри лишь отмахнулся от нехорошего предчувствия. Да и, в конце-то концов, что плохого в том, что его женщина нравится другим мужчинам? Он лишь предупредил Артура: «Ты с ней поосторожнее. Не обидь нечаянным ни словом, ни жестом. Местные короли свою власть получают совсем не от нашего Бога. Я иногда наблюдаю за ней… Что-то бормочет, руками водит странно… Ворожит? Наверное… И туземцы преклоняются перед нею, как мы не чтим Христа. Представляешь, они целуют её следы…» Впрочем, сказав это, тут же рассмеялся. Однако Артур Фаддевич почувствовал, как по спине его пробежал неприятный холодок.

Да. Тогда Эжен ещё смеялся.

Но совсем скоро ему стало не до веселья. Как он не бросился с высокой скалы, узнав наутро день, что приходившие ночью русские матросы унесли не только напившегося до беспамятства капитана, но и вероломно похитили отдыхавшую на берегу юную принцессу Мари? Одному Богу, наверное, это только и известно…

К чести Гуляева, он был не в курсе происходящего. Да, да. Напился. До беспамятства. Никогда себе ничего подобного не позволял, а тут… Иначе он бы непременно воспротивился действиям команды. Пресёк бы гнусные намерения на корню и немедленно. Но в том-то и дело, что узнал о происшествии только спустя два дня. Когда «Гермес» на всех парах шёл в порт Бомбей.

Артур Фаддеевич хотел было отдать приказ на возвращение в Папеэте, но жесткий график ему этого позволить не мог. Не из своего ж кармана неустойку платить. Огромную. Откуда такие средства у морского офицера? Поначалу решив отправить несчастную Мари обратно на попутном судне из Индии, капитан вынужден был отказаться и от этого плана. Даже свои матросы такими плотоядными взглядами посматривали в сторону беззащитной дикарки, что Гуляеву невольно пришлось стать для девушки покровителем. Да и чувства… Пусть, это и не главное.

Мари, впрочем, вела себя достойно. И спокойно. Как настоящая леди. Не кричала, не заламывала рук. Лишь неподвижно стояла часами на корме и чёрными своими бездонными глазищами, наполненными вселенской тоской, смотрела куда-то за горизонт. Молча…

Вернувшись из длительного похода, шестидесятилетний Артур Фаддеевич Гуляев уволился из пароходного товарищества и на скопленные за годы службы средства снял апартаменты на Петербургской стороне. Он серьёзно увлёкся живописью, а вечерами обучал оказавшуюся удивительно способной к грамоте и наукам Мари, которая ещё во время долгой стоянки на ливерпульском рейде родила прелестного мальчугана. Голубоглазого крепыша.

Ставший с возрастом здорово сентиментальным, Гуляев растрогался, решив малыша усыновить, а на туземке, если та не станет возражать, жениться. Мальчика назвали Евгением в честь родного отца, оставшегося на запредельно далёком теперь острове. Вот только сама Мари ни в какую не хотела креститься или даже просто зайти в храм. Естественно, о законном браке не могло идти речи.

Артур Фаддеевич настолько сильно любил прелестную островитянку, что, пожертвовав собственными чувствами, купил ей небольшую студию в доме на Английской набережной. Бывая чуть не каждый вечер в доме Мари, где та жила вдвоём с мальчиком, Гуляев до сих пор строил планы, как вернуть её на родину. Да, в глазах этой молодой и неплохо образованной теперь женщины жила одна лишь тоска. Дикая и первобытная. Страшная…

Если бы не эпидемия холеры, разразившаяся в том году в Петербурге, Артур Фаддеевич и осуществил бы своё намерение, но увы. Жизнь его безвременно оборвалась.

Оставшаяся с годовалым ребёнком на руках в холодном чужом городе, иноземка запросто могла впасть в отчаяние. Но не дали. Помогли. Бывший старпом, а ныне и сам капитан Александр Андреевич Тулин связями своими, взятками, да и порой просто уговорами помог справить документы, по которым Мария и Евгений Гуляевы были признаны полноправными наследниками покойного Артура Фаддеевича.

Когда ж маленькому Эжену исполнилось двенадцать, всё тот же добрейший Александр Андреевич устроил паренька в императорский морской кадетский корпус… А спустя месяц из квартиры на Английской набережной исчезла его мать, Мари Гуляева. Пропала. Как сквозь землю провалилась.

Люди поговаривали, что видели Машу, как теперь звали её в Петербурге, близ Гатчины. И в Москве, и даже в Нижнем Новгороде, но боцман с «Гермеса» рвал на себе тельник. Мол, это она, Мари, стояла на палубе новенького британского парохода, когда тот отчаливал месяц назад, беря курс на Стокгольм.

Тулин проверил. И убедился в правоте слов подчинённого, когда навел справки о пассажирах того рейса. Пароход «Виктория Дрим» с Марией Гуляевой, пассажиркой второго класса, действительно вышел из Петербурга и взял курс… нет, не на Стокгольм, конечно. На Сидней. А там до Полинезии если и не рукой подать, то, скажем, не столь пугающее расстояние.

Позже, осматривая пустую квартирку на Английской, Тулин в обществе своего юного протеже Евгения нашёл письмо. Вот оно, пожелтевшее от времени и до сих пор лежавшее в шкатулке на туалетном столике:

«Милый мой мальчик,

даже если я больше и не вернусь в Санкт-Петербург, ни в коем случае не пытайтесь избавиться от этой студии. У Вас, мой дорогой Эжен, когда Вы возмужаете, родится дочь. Если нет, то у Вашего сына. Или внука. Эти стены — дар ей, наследнице моей крови. Лишь она всё поймёт. Что? Увы, пока я и сама не знаю. Лишь верю. И доверяю своим чувствам.

Сегодня мне исполняется тридцать лет. Может, Вы когда-нибудь и простите свою непутёвую мать. Коль нет, я не в обиде. Безусловно, знаю, что поступаю дурно и очень бесчеловечно, оставляя Вас сиротой. Но ничего с собою поделать не могу. Я должна хотя бы ещё только раз увидеть его — Вашего родного отца. Должна. Ведь зачем-то наши духи послали мне от него весточку? Пусть и таким нетривиальным способом — через рисунок. Зачем?

Её — эту весть — найдёт моя наследница. Пусть она же снимет покрывало с холста, помеченного красной точкой. Но только она. Не трогайте, прошу.

Денег, что лежат на именном счёте, открытом на Ваше имя в известном Вам банке, должно хватить с лихвой и на Ваше обучение, и на маленькие земные радости. Надеюсь на это.

P.S. Эжен, прошу Вас, хоть и не смею… Постарайтесь не думать обо мне плохо.

С самой искренней любовью, Ваша матушка

Мария Гуляева (Ваиру Мати)»

* * *

Отец взял из Машиной пачки сигарету, размял её в пальцах и засунул обратно.

— Такая вот у нас, Машка, семейная легенда, — вздохнув, произнёс он. — Не слишком весёлая, да?

Маша была в шоке. Она некоторое время молча смотрела на луну за окном. Потом, прикурив, спросила:

— Папка, это всё правда?

— Понятия не имею, — пожал плечами отец. — Историю рассказал мне мой папа, а ему, в свою очередь, мой дед, который не смог жить в эмиграции. Сам Евгений Гуляев. Но совершенно точно, что на этой квартирке лежат какие-то бабские чары. Думаешь, я не пытался здесь жить? Ха! И ни один комиссар во времена оны не смог сюда войти. Да… Твоя прапрабабка хорошо позаботилась о своём, теперь уже твоём, наследстве. Ты ж в курсе, что в роду Гуляевых за много поколений ты — первая девочка?

— Первая?

— А чему ты так удивляешься? — улыбнулся отец. — Иначе б тут уже жили. Как ты здесь себя чувствуешь, кстати?

— Превосходно, — ответила Маша, нисколько не покривив душой. — Ну что, па, бабкина весточка-то до сих пор нетронута? Нет ведь? Мож, глянем?

— Не представляешь, насколько мне и самому любопытно, — сказал отец и первым поднялся на ноги. — Пойдём? Она там, с красной точкой, в самом дальнем простенке… Не понимаю, как я терпел столько лет?

— Ты у меня монстр терпения, — засмеялась Маша. — Ты! А вовсе не Терпилов.

Захватив из кухни табурет, отец принёс его и поставил под занавешенную картину. Оперевшись о подоконник, поднялся и, немного повозившись, снял пыльную простынь.

А Маша, стоящая рядом, почувствовала, что если она сейчас ни за что не ухватится, то точно грохнется в обморок. Обхватила отца за ноги.

— Эй, эй, эй! — вознегодовал тот. — Убить меня хочешь?

Со стены прямо в глаза Маше пристально смотрело… её собственное отражение?

Что за… Зеркало?

Стоп! Какое, к чёрту, зеркало? Глаза-то, словно угли… И обстановочка…

Нет, проказница Мари была другой. Пусть безумно похожей, но совсем-совсем другой… И дело даже не в том, что она, в отличие от скромницы Маши, даже не пыталась прикрыть собственную наготу или снять с чуть припухлых губ наивную улыбку дикарки. Нет. И уж точно не в антураже — золотой трон с причудливой спинкой, белая птица невиданной «конструкции» с зажатой в когтях ящеркой, тропический лес на заднем плане… Нет, нет и нет!

Но что тогда?

Почему они так похожи и в то же самое время между ними словно… стена. Стена? Пожалуй. Невидимая, прозрачная, но ужасно прочная и непреодолимая.

«Так вот он с кем меня перепутал…» — вспомнила Маша давешний сон.

И точно. В нижнем углу чернела сделанная небрежным почерком подпись.

«VAiRU MATi. Gauguin/97»

Эжен Анри, говоришь? Хм…

Да уж. Серьёзная весточка.

Глава одиннадцатая

Это бизнес, дядя!

События последних дней выбили Вадима Терпилова из колеи основательно. Дожив до сорока пяти, он раньше только читал и слышал, как люди, достигшие в его возрасте чуть ли не королевского могущества, в одночасье теряли всё. Но поверить в подобные коллизии ни за что не соглашался. Как это так — бизнес процветает, связей, что того спама в почтовом ящике, денег куры не клюют, и вдруг — на тебе! Кранты? Да такого просто быть не может! Сказки. Чушь собачья.

Вспоминалась, правда, судьба отправленного в места не столь отдалённые некоего олигарха. Но ведь за того серьёзно взялись спецслужбы. Это, конечно, хэлл. А чтобы вот так, за здорово живёшь, отвернулась госпожа Удача? Ну уж… Чем же он её прогневил? Вроде б всегда был с нею «на вы». Да умел пользоваться моментом, на несколько ходов вперёд просчитывая ситуацию. Везде «свои да наши»… И вдруг — на тебе! Под дых, в челюсть. Снова под дых…

Злополучные кактусы оказались только началом. Ситуацию ещё можно было как-то разрулить, если бы не подвели проклятые латиносы. Сколько раз Вадим их предупреждал, чтобы в нормальной компании страховали груз. Нет, они, видите ли, сэкономили. Жлобьё. Доэкономились, черти. Правильно, кто ж знал, что затонет пароход, а липовые страховщики исчезнут в никуда? Теперь и в Эквадоре одним банкротом больше. Да плевать на этот Эквадор, в самом деле. Их проблемы. Но какое страшное слово… Банкрот.

«Итак, что мы имеем в сухом остатке? — рассуждал Терпилов, сидя в кресле у себя дома. — „Парагвая“ больше нет. Это минус. Но все его долги куплены Зацепиной, и о голландских кактусах пусть теперь голова болит у неё. Несомненный плюс. С банком тоже её проблемы, все бумаги оформлены нормально — юрист проверил. Деньги пока есть — тысяч триста зелёных на депозитах. И почти готовый загородный дом. Это ещё два мульта. Квартиру продавать смысла нет. В принципе, два с лишним миллиона гринов — неплохой стартовый капитал. Тот же „Парагвай“ начинался всего с трёх тысяч».

Если бы не эта дурацкая статья, можно хоть сегодня открывать новую фирму, а так… Откуда только берутся такие журналюги, как этот подонок Фильдеперсов? Всё вынюхают, собаки. Ну, кто ему слил инфу? Впрочем, какая теперь разница. В последнем номере главной деловой газеты на первом развороте чернеет милый заголовочек: «Бизнес по-терпиловски, или Остались ли в налоговой непорочные девы?» И фото: голова Вадима, выглядывающая из-под одеяла на заднем плане, а на переднем — знакомая женская грудь и подбородок с волосатой родинкой… Ах, Ольга Пална, Ольга Пална… Вот, старая сука, и ты в центре внимания. Говорил же — поехали за город! Нет… «Вадимчик, мне всегда хотелось в роскошном люксе этого отеля!» Хотелось? Получила. С добавочкой на статью. Ум-нич-ка…

Терпилов хищно оскалился. От воспоминаний.

Кстати! Можно же поменять фамилию, сделать пластику, переехать в Москву или вообще свалить за границу… Можно. Но очень не хочется. И что теперь подумает Мона? Впрочем, она газет не читает… Зато её армянская подруга очень даже читает. Это ж надо, послал Бог на мою голову такую… со своими кактусами, будь они неладны сто тысяч раз. Тварь. Тварь! Тварь!!!

От бессильной ярости свело челюсти.

Вадим встал с кресла и направился к бару. Достав из шкафчика большую бутылку дорогой водки, отхлебнул прямо из горла. Ещё раз. И ещё. Немного полегчало, но злость на Карину не исчезла. Трансформировалась из «неконструктивной» ярости в чёрные планы мести. Естественно, вести тайную войну или просто заплести интригу — не вариант. Сразу догадается, мерзавка, откуда дует ветер. Тогда поражение неизбежно. Вся кодла покойного Прицепа сейчас же вступится за вдову. Отморозки… Но как же её уделать? И волшебников знакомых, как на грех, поблизости не отирается…

Ладно, пусть сначала все успокоятся, всё подзабудется, а там и репу почешем. Месть, как говорят люди мудрые, нужно подавать в холодном виде… Чёрт! У Моны ж сегодня день рождения. Надо хоть звякнуть, что ли? Заодно и обстановку разведать. Типа, на жалость надавить. Попытка ж — не пытка, правда, товарищ Берия?

Вадим набрал Машин домашний номер. Гудки… Зараза, уже усвистала куда-то. А мобильного-то так и не дала. Партизанка. Надо бывшей тёще позвонить. Старая-то карга должна быть в курсе. Всегда всё знает.

— Я вас слушаю, — послышалось из трубки.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна, это Терпилов.

— А, Вадик! — обрадовалась старуха. — А у Машеньки сейчас как раз выставка открывается. Я чуть приболела, а Борис Артурович поехал.

— Куда? — Терпилов ничего не понял про выставку.

— Ну, на открытие ж конечно! В галерею Антона Мамаева, — воскликнула тёща. — Ты телевизор-то что, вообще не смотришь?

— Простите, Надежда Николаевна, закрутился совсем, — Вадим начал потихоньку вникать в ситуацию. — Не подскажете, во сколько начало?

— Начало ты уже пропустил, дорогой, — ответила Гуляева. — Но я думаю, что они там надолго, так что успеешь.

— Успею… — пробормотал Терпилов. — Да! А номер Машиного сотового не подскажете, я потерял где-то…

— Нет, Вадик, не подскажу. Она мне номера не давала. У Бори, конечно же, есть. Дать его телефон? — предложила Надежда Николаевна.

— Да, нет, спасибо, — поблагодарил Вадим. — Лучше сделаю сюрприз. До свидания.

— Счастливо, Вадик, — тепло попрощалась тёща и отключилась.

Это ж надо — у Моны и выставка. Хрена себе! И не сказала ничего. Нет, точно партизанка.

Вадим снова отхлебнул водки, потом скинул халат и не спеша облачился в костюм. Пройдясь по туфлям бархоткой, накинул пальто, взял барсетку и вышел. Спускаясь на лифте, Терпилов думал — поймать такси или, плюнув на гаишников, ехать на своей машине? Всё-таки выпивший. А, плевать. Лиха беда начало.

Пиликнув брелоком сигнализации, распахнул дверь и уселся за руль. Пока разогревался двигатель, Вадим соображал, что бы такое подарить бывшей жене. Тридцать лет — круглая дата. Тут цветами или колечком не отделаешься. А на «Чёрный квадрат» бабла не хватит. Вот что ей преподнести, скажите на милость?

Двигатель зазвучал тише. Прогрелся. Ладно, покатили. Может, по дороге придумается.

Вадим вырулил со стоянки, обогнул дом, выехал на Камскую и остановился. А теперь куда? Нет, с подарком надо решать немедленно. Будь они трижды… эти дни рождения! На Невский, что ли? Там есть одна чудесная ювелирка, в которой всегда что-нибудь да приглянется. И до галереи Мамаева, кстати, недалеко.

Приняв решение и, потому, немного успокоившись, Терпилов включил передачу. Но, проехав сотню метров, тормознул снова. Всё-таки лучше поймать тачку. Столько водяры выжрать — тут одним штрафом не отделаешься. Права отберут.

Оставив «мерседес» на обочине, не успел поднять руку, как сразу же подлетел частник на грязной «девятине».

— На Невский к Казанскому едем? — спросил Терпилов, открыв пассажирскую дверь.

— Двести, — ответил бомбила.

— Нормуль, — кивнул Вадим и уселся в продавленное кресло.

Частник всю дорогу курил «беломор» и слушал шансон. Когда Терпилов выбрался на воздух, в ушах рычало и хрипело, а от дорогого пальто за километр несло дешёвым табачищем. «Да, Вадим Эдуардович, падение твоё будет нелёгким». Впрочем, в ювелирный, где его прекрасно знали, вошёл без проблем.

Выбрав тонкой работы ажурную брошь «бабочку», усыпанную рубинами и сапфирами, он подал продавщице карточку. Та, дождавшись ответа терминала, протянула пластиковый прямоугольник обратно.

— Извините, господин Терпилов, но ваш счёт заблокирован, — произнесла она и печально вздохнула. Неискренне.

«Ну, началось!» — разозлился Вадим. Пересчитав наличные, обнаружил, что если расплатится ими, то даже на простенький букетик не хватит. И на обратную дорогу. Пешком идти? Плевать.

Вытащив из бумажника последние деньги, Терпилов положил коробочку с брошью во внутренний карман и направился в сторону галереи.

Но и здесь его ждало разочарование. Охранник сказал, что за Марией Борисовной зашёл отец, и они полчаса как отчалили. Куда? К сожалению, не доложили. Ну что ты будешь делать? Всё не то и всё не так!

Мало им счетов фирмы? Да подавитесь, сволочи! Это всё Зацепина. Быстро она ревизию провела. Тварь. Но до депозитов-то, сучка, не доберётся. Те в иностранных банках. И на анонимных счетах. Хреново, что налички ноль. Точнее, четыре рубля пятьдесят копеек. Сегодня уже поздно, а завтра суббота. Да… В банк до понедельника не попасть. И что делать?

Решение, однако, пришло быстро. Есть же мобилка. Дорогая, новая. Даже в скупке за неё не меньше десятки дадут.

Но и тут случился облом.

— Могу взять за три с половиной тысячи, — сказал прыщавый парень из окошка.

— Сбрендил? Я его на той неделе за четвертак брал! — с негодованием воскликнул Терпилов.

— Да? — скептически ухмыльнулся скупщик. — А паспорт и зарядное устройство у вас есть? Коль так, за семь возьму. Нет? Четыре. Последнее слово.

— Я завтра закину и документы, и зарядник, — пошёл ва-банк Вадим.

— Ой, вот только не надо про завтра. У меня каждый второй такой хитрожопый, — отмахнулся парень. — Давно бы прогорел, если б всем вам верил. Это бизнес, дядя. Бизнес! Слыхал такое слово?

Терпилову стало не по себе. Сколько раз он сам произносил эту фразу?! И всегда оставался непреклонен.

— Хорошо, — не стал больше спорить Вадим. — Бери за четыре.

Скупщик отслюнявил восемь пятихаток.

— Симка-то нужна? — крикнул он вдогонку.

Терпилов, не поворачиваясь, лишь поднял руку и вытянул средний палец. Разозлился.

На улице достал из барсетки пачку, в которой одиноко болтыхалась последняя сигарета. Прикурив её и бросив под ноги опустевшую коробку, Вадим прислонился плечом к стене. Ему в этот момент настолько отчётливо увиделось, какая жизнь, в сущности, сволочная штука, что он почувствовал себя законченным неудачником. И ничто и никогда не сможет привести его в знакомое состояние благополучного равновесия, в котором он пребывал ещё каких-то пару-тройку дней назад.

Но проклинать всех и вся надоело. Или сил больше не было. Сделав последнюю затяжку, он кинул бычок в грязную снежную жижу и отлип от стены.

— Ну, что, братан, — усмехнулся он в никуда, — давно в метро не спускался?

В это же самое время прямо к носкам его потерявших блеск туфель подкатило колесо. Переднее правое. Дверь серебристого автомобиля — спортивного, дорогого — плавно поднялась над головой и из салона послышался низкий мужской голос с приятным балтийским акцентом:

— Ну сачем ше срасу ф метро, Фатим Этуартофич? Прошу, дорокой мой, сатитесь. Кута фас потпросить?

Глава двенадцатая

А.-х. второго класса

Предо кривил душой, когда рассказывал Маше о своём официальном портрете над рабочим столом. Не было у него в Верхнем Мире никакого кабинета, а собственного портрета в нём, да ещё официального — и подавно… Вообще, летать к Стене и проникать в Высшие Сферы без особой надобности хранителям не рекомендовалось. Не запрещалось, конечно, но уж точно не поощрялось. Приходилось устраиваться кое-как тут и участвовать в примитивных человеческих радостях.

Предпоследним его жилищем была тихая уютная комнатка в версальском дворце, надёжно скрытая от человеческих глаз парой простеньких заветов. Однако после окончательного торжества республики во Франции бурными темпами начал развиваться туризм, и в Версале стало многолюдно и невыносимо. Кроме прочего, в комнату уже не вмещалась та огромная библиотека непонятого, которую Предо собрал за две тысячи лет собственной земной жизни.

Новую резиденцию пришлось искать довольно долго. Подобрать достойное жильё для ангела-хранителя второго класса — задачка не из лёгких. В пункте два инструкции Высших Сфер золотом по красному было чётко прописано: «А.-х. второго класса должен воздерживаться от желания поселиться в помещениях жилых домов (искл. дворцы, терема, монплезиры, бельведеры и аннексированные резиденции императоров), где своими необдуманным действиями он может помешать плодотворной работе а.-с. на благо своего же подопечного. Для обитания лучше всего подходят отдалеённые исторические памятники, естественные пещеры и глубоководные впадины…»

Ну уж нет! Дудки! Жить в пещере, словно ты доисторический троглодит, или в глубоководной впадине в компании распевающих баллады вечно пьяных от недостатка кислорода сирен? Не дождётесь! Однако пунктик насчёт отдалённых исторических памятников вдохновлял. Полетав с полгода над миром, Предо, за неимением лучшего, приметил одну из редко посещаемых башен Великой Китайской Стены. Ангел-содержатель (а.-с.) её давным-давно покинул, поэтому большое внутреннее помещение за долгие века пришло в упадок. Пусть и не в абсолютный. Но были бы знания, а уют — дело сотворимое. Бонус — здесь с лёгкостью поместится и библиотека, и небольшая коллекция монаршей мебели — новое увлечение Предо.

Создав с помощью стандартного набора необходимых навыков вполне удобоваримые условия для собственного существования, Предо повесил на ворота башни табличку, гласившую на китайском, монгольском и уйгурском: «Закрыто на реставрацию». И принялся на собственном горбу перевозить домашний скарб, который из-за солидного перевеса Управление транспортных молний переносить воспротивилось.

Когда с утомительным переездом было покончено, вызвал грозу и отправил в Высшие Сферы курьерскую молнию с докладом о новом месте пребывания. Ответная пришла мгновенно, сделав новосёлу неожиданный, но приятный подарок — пробила в стене окно, которое сразу же наполнило мрачное и затхлое помещение дневным светом и свежим ароматом озона…

Вообще, Предо с самого рождения относительно везло. Он явился из Сверкающего Небытия сразу ангелом-искусителем, тогда как другие вынуждены были подниматься до его первичной должности (если, конечно, желали) через низший ангельский класс — содержателя (в три ступени, между прочим), что скучен по своей сути, и, кроме тяжёлой рутинной работы и маловероятного карьерного роста, ничего своим обладателям не сулит.

Ангел же искуситель — совсем другое дело. Предо, с его бесконечной любовью к экспериментам и авантюрам, оказался здесь, как говорится, в своей стихии. Взять хоть нашумевшую в отдалённые теперь времена дипломную работу в завершение курсов повышения квалификации — «Наущение римского императора Нерона во испаление собственной столицы». Надоумить на такой поступок даже крепкого умом человека — заветных хитростей много не требуется, но ведь есть ещё его ангел-хранитель. А к Нерону, как к главе государства, был приставлен сам легендарный Люпио, золотой а.-х. первого класса, мудрый и неизменный духовный попечитель всех предыдущих римских властителей со времён Ромула и Рема. Долго наблюдая за Люпио, Предо отыскал таки у коллеги слабость — тот, когда любовался молодыми гетерами, забывал буквально обо всём на свете. Это низкое постыдное пристрастие и обыграл. Втёршись в доверие к ничего не подозревающему золотому ангелу беседами о типажах женской фигуры, Предо в один из выходных как бы невзначай пригласил того на спецвечеринку в Агру. В знаменитый Храм Любви. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что в случае удачного исхода предприятия старшему товарищу могут грозить серьёзные неприятности. Но диплом был важнее.

Естественно, любвеобильный старикан застрял в Индии надолго. Сам же Предо, вернувшийся в Рим уже через час, обработал Нерона с быстротой экспресс-молнии. Когда Люпио вернулся через неделю домой, лишь увидел на месте Рима обгорелые руины, знаменующие полный и безоговорочный крах высокородного подопечного. И собственной карьеры хранителя…

Предо получил за диплом «отлично». С малым минусом — «за пренебрежение пиететом». А вместе с оценкой и должность ангела-хранителя третьего, бронзового, класса. Над бедным Люпио же в Высших Сферах смеялись лет триста. Но, чтоб не обижать знаменитого ветерана духовных терзаний, не стали понижать того в классе, а, наоборот, протолкнули вверх, назначив сразу средним серафимом. Ангелом-надзирателем (ещё не созидателем, но уже и не исполнителем). Правда, с Земли отозвали и посадили следить за самопополняющимся архивом, где бедняга до сих пор и прозябает. Ясное дело, в полном-то отсутствии натурального и свежего женского тепла. Микеланджело-роденовской эстетикой бесконечно счастлив, как известно, не будешь.

Вполне объяснимо, почему они с Предо и поныне в несколько натянутых отношениях.

Однако и сам Предо, подняв личный класс с искусителя до хранителя низшей ступени, оказался в ситуации мало завидной. После бурной деятельности на прежней должности он многие столетия вынужден был оберегать ничем, кроме пищи (увы, не духовной) не интересующихся крестьян, скучных ремесленников и скуповатых торговцев. Порой ему казалось, что, оставшись в искусителях, он принёс бы Высшим Сферам пользы много и много больше, чем предостерегая от несвоевременной гибели или полной деградации своих кой в чём замечательных, однако абсолютно пустых, как ноль в системе координат, подопечных.

Но однажды наступило знаменательное летнее утро 1848 года по принятому на Земле счислению. Умер от излияния желчи очередной клиент — старый ростовщик из Цюриха. И Предо немедленно пришла секретная молния из Отдела попечений. С рекомендацией принять под опеку только что народившуюся душу юного француза. Спорить и что-то выпрашивать у кураторов было бессмысленно. В Высших Сферах издревле имелись свои методы распределения хранителей. Да и перечить руководству — всё одно, что вычерпывать ведром океан.

Вынув из ящика с рабочим инструментом дежурную погремушку, Предо закутался в новый плащ-невидимку и, в который раз вздохнув, без охоты полетел на первую встречу.

Младенец, которому от роду-то было не больше пяти часов, мирно спал в болтающейся на легком сквозняке плетёной люльке, подвешенной за тонкие верёвки к потолочной балке. Покачав головой и поцокав языком, Предо первым делом поправил в комнате климат, плотно прикрыв оконные створки. Потом достал из-за пазухи заранее приготовленные стропы и укрепил ими хлипкий подвесной механизм колыбели. Но, спускаясь из-под потолка, нечаянно качнул люльку. Распелёнатый мальчуган, чей сладкий сон оказался нарушенным столь бесцеремонным образом, распахнул ярко-синие глазёнки, облил их сиянием невидимого, но, тем не менее, умилившегося хранителя своего и пустил озорную струйку прямо на голубенькое одеяльце, аккуратно свёрнутое у него в ногах.

Предо, живущий за плечами совсем неинтересных людей второе тысячелетие, даже не сразу поверил собственным глазам — из-под «живой кисти» малыша на одеяле вырисовывалась неведомая сказочная птица… Ну ладно, ведомая. И вовсе не сказочная. Обычная курица. Пусть и с чуть великоватым клювом.

Хм, а это может быть забавным!

Ангел, откинув с головы скрывающий лик капюшон, склонился над колыбелью и, не совсем отдавая отчёта своим действиям, звонко чмокнул мальца в крохотный лоб. Тот улыбнулся — честное слово! — и, пустив ещё одну струйку, «вывел» рядом с курицей «автограф» в виде крохотного солнышка.

— Э, братец! Да ты у нас будешь великим художником, — рассмеялся Предо.

Если бы в комнате в тот момент находился кто-то ещё, и если б ему дано было увидеть высшее существо в человеческом облике, он вряд ли поверил бы собственным глазам. А коль поверил, только б рассмеялся в ответ. Нет, ну скажите, откуда в семье особо ничем не примечательных обывателей взяться художнику? Да ещё и великому. Но мы то с вами прекрасно знаем, чего стоит поцелуй ангела и сколь весомо его напутственное слово, не правда ли?

Изобразив свою первую картину, и сам новорождённый, конечно же, не мог предположить, что не минует сотни лет, а весь мир будет восторгаться удивительными красочными полотнами. И не найдётся в живом культурном слое ни единого человека, кто б ни разу в жизни не слышал имени Поля Гогена…

Да. Начальство дерзкий поцелуй элементарно прошляпило. И за Гогена Предо получил повышение. Теперь он числился в документах Высших Сфер «серебряным а.-х. второго класса» и прикреплялся исключительно к перспективным душам.

После физической смерти тела великого французского живописца, он какое-то время вполне успешно опекал одну ставшую впоследствии знаменитой детскую писательницу. Из Швеции, кажется. А может, из Финляндии. Откуда-то с севера, в общем. В нашем рассказе это не важно. После её ухода в Сверкающее Небытие был направлен в Советский Союз — страну, провозгласившую себя свободной от влияния Высших Сфер (ох, наивные!). В город Ленинград. Здесь только-только воодушевилась следующая подопечная. Некто Маша Гуляева.

Каково же было изумление серебряного а.-х., когда он с первого взгляда узнал в этом крохотном комочке родную праправнучку того самого человека, благодаря поискам и терзаниям которого его собственные крылья поменяли цвет на более благородный. Это ж надо — из нескольких миллиардов человек, да даже из сотен тысяч «перспектов», как официально называлась клиентура серебряных а.-х., Предо попал именно к ней. К той, память о чьём предке до сих пор вызывала в чистой ангельской душе тихую светлую радость. Впрочем, не только.

Дело в том, что упрямый Поль после окончания своего земного срока наотрез отказался перейти в Небытие, упросив оставить его на поселение в укромном уголке любимой планеты. В Высших Сферах — и это тоже удивительно — просьбу освободившегося от тяжести плоти художника отчего-то не сочли излишней. Более того, поручили духовному наставнику — Предо — создать для бывшего своего подопечного скромный островок из неразумных душ окаменевших кораллов и заселить его вольными мыслями на тему живой природы.

Осмелев, поражённый редким милосердием начальства ангел пошёл ещё дальше. Отдарился любимчику бесконечным рулоном холста, бездонной банкой грунта, шикарным набором нестираемых кистей и коробочкой самовозобновляющихся красок.

В общем, Гоген был теперь обеспечен любимой работой на любую вечность. Пока самому не надоест. Естественно, в мир людей выход ему закрыли наглухо. Но Предо и тут смог найти брешь в Высокой инструкции, пробив узенький, а потому совсем незаметный с высокодуховных вершин, тоннель в человеческие сновидения. В вещие, конечно же…

Впрочем, на Земле оставались дела и более важные. Не у Поля, а у Предо, само собой.

Тридцать лет назад крохотная Маша Гуляева несколько озадачила хранителя, давно ставшего многоопытным. С рождения по внешнему виду и блеску бусинок-глазок ничего — ничего! — не читалось. Какие, скажите, открыть в такой особе таланты? А какие, наоборот, пригасить?

Да уж, перспект оказался не из податливых. Чтобы развить будущий гений, приходилось наблюдать за ним по несколько часов в день.

Когда девчонке исполнилось года четыре, Предо, заметив, как шкодница кривляется перед зеркалом, подселил в голову её мамаши мысль о театральной студии. Но кроху занятия по актёрскому мастерству увлекли на неделю. Нет, стишки с табуретки рассказывать, конечно же, здорово. Но их же надо сперва выучить. А это долго и неинтересно. И вообще, лучше уж танцевать в красивом платьице. И обязательно на сцене. Танцевать? Хм… Может, балет — это как раз то, что нужно?

Но и затея с балетом провалилась. Получалось-то всё более чем прилично, вот только «как это скучно»…

И так со всем остальным.

Школьные годы прошли в безуспешных поисках: бесконечная смена кружков и спортивных секций — музыкалка и фотостудия, горные лыжи и фигурное катание… А уроки! По рисованию тройка. Химия и математика — ни в зуб ногой, физика, биология — сплошные проблемы и вопросы. Литература и языки, правда, поддавались изучению вполне сносно, но и в прочитанных школьных сочинениях, увы, почерка будущих ни Достоевского, ни Ахматовой, как внимательно Предо ни вглядывался, не просматривалось.

Правда, в пятнадцать лет Маша серьёзно увлеклась механикой, и ангел уже потирал руки, представляя подопечную лет через десять-пятнадцать этакой новой Теслой. Но и сей талант дальше скрупулезного изучения автоузлов и агрегатов перенёсся на утилитарную сторону души. Перспект опять сменил ориентиры, поступив (зачем???) на филологический факультет.

А из Высших Сфер в голову Предо била одна гневная молния за другой. Серебряные крылья начали чесаться и кровоточить эфиром. В общем, нервы стали, как говорят люди (бессознательно упоминая конкурирующее ведомство), ни к чёрту.

Подыскав Маше после выпуска её из университета более или менее сносную нейтральную работу и более-менее приемлемого временного мужа, Предо на три года засел в собственной библиотеке непонятых и потому невостребованных рукописей. И кое в чём таки преуспел.

Отыскав с помощью раритетного каталога Сфер некоего ангела-содержателя (некогда «предварителя» — разведчика духовных свойств больших и малых народов. «Должность упразднена») по имени А.Н.Бывший, живущего среди людей категории Б.О.М.Ж. и увлекающегося карикатурой, он упросил деда сваять какую-нибудь дураковатую, но весёлую историю про своих поднадзорных. Тот через месяц принёс комикс, основанный на реальных событиях из жизни одного бывшего банковского кассира. Так появилась на свет упомянутая в начале нашего повествования замечательная рисованная история — «Война в офисе, или Кто ударил шефа карьерной лестницей?»

Остальное было делом техники.

Итак, воображение перспекта наконец-то пробудилось. А дальше — и это знает любой ангел-хранитель — талант сам вырвется наружу. Не удержишь. Следует лишь изредка направлять в нужном направлении и корректировать формы выражения. Для этого, в основном, и придуманы те же сновидения…

Однако в последнее время в Машиной жизни начали происходить события, неуклонно стремящиеся к некой тёмной черте. С ними, как чувствовал Предо, самостоятельно она, лишь отыскивая в повседневной рутине туманные ангельские знаки, справиться навряд ли сможет.

Да. В Петербурге объявился Ферериус. Тот самый «исправленный чёрт» из Мерцающей Бездны. А ныне серафим, ангел-надзиратель по делам раскрывающихся талантов и непризнанных гениев. В клубе хранителей, в котором состоял и Предо, поговаривали, что Ферериус был несколько тысяч лет назад приглашён на стажировку в Высшие Сферы по обмену. Несчастный же Атоний, легендарный серафим-созидатель, основатель древней Египетской цивилизации, спустился на такую же учёбу в Низы. И благополучно пропал. Без вести. Как только закончил лечение покалеченных в раскалённых песках крыл…

Исчез ли Атоний сам, или ему кто-то ненавязчиво помог, но факт остается фактом — старшего демона Ферериуса, знаменитого разрушителя Вавилонской башни, оставили в Верхах в должности среднего серафима до возвращения исчезнувшего Атония. С тех пор прошло больше трёх тысяч земных лет, но робкие хранители всех классов по привычке продолжали дрожать перед грозным уроженцем относительно дружественных Запредельно-Глубинных Террас.

Предо слыл хранителем не робкого десятка, но и он ощущал нехорошее беспокойство. Каждым серебряным пёрышком кровоточащих крыл чувствовал, что суровый «никому не ясно кто» — переквалифицировавшийся демон — прибыл в российскую северную столицу по делам, каким-то неведомым образом связанным с судьбою только становящейся на путь истинный своей подопечной. Маши Гуляевой (временно — Терпиловой).

И Предо, подчиняясь врождённому инстинкту сохранения духовных ценностей, был сейчас рядом с оберегаемым перспектом, изо всех сил стараясь держать крыла по ветру.

13-я глава

Мессии — красного вина!

Ни черта не понимающий Терпилов стоял возле своего подъезда и рассматривал необычную и странную, золочёную фольгой визитную карточку с приятными на ощупь красными тиснёными буквами:

ЗАО с ограниченной ответственностью «Высшие Сферы Плюс»

ФЕРДИНАНД ФЕРЕРС

творческий директор

Ни адреса фирмы, ни телефона, ни имэйла на визитке не было. А уж форма собственности предприятия — ЗАО с ограниченной ответственностью! Вы о таких слышали? Нда… Тем не менее даже сама картонка подсознательно вызывала нешуточное доверие. Такое, какого не вызывают иные личности.

Вадим спрятал карточку в бумажник и вошёл в парадную.

— Добрый вечер, Вадим Эдуардович, — приветствовала его улыбчивая бабушка-консьержка.

— И вам добрый, Клавдия Андреевна, — машинально кивнул Терпилов. — Всё спокойно?

— Скажете тоже, будто бывает иначе, — кокетливо обиделась старуха. — У нас, как в аптеке, милостивый государь. Всегда спокойно…

Терпилов поднимался в лифте и размышлял о глупой бабкиной оговорке.

Как в аптеке? Разве там спокойно? Нет, что-то она путает… Обычно говорят: спокойно, как… в крепости? Вроде. Или в танке. В церкви? Нет? А что же в аптеке? Чёрт! Вот задала задачку, дура старая. Ну это ж надо… В аптеке-то что? Как, то есть?

Войдя в квартиру, не успокоился. Наоборот. Натурально озверел. Схватил со стены трубку радиотелефона и набрал номер Самарина.

— Да? — оборвал первый же гудок бодрый голос бывшего компаньона.

— Виталя, скажи мне, будь другом, как в аптеке? — с ходу, даже не поздоровавшись, спросил Терпилов.

— Не понял, — замялся Самарин. — В какой аптеке, Вадим?

— Ну, ещё говорят, — раздражаясь всё сильнее, пытался объяснить Терпилов, — гы-гы, как в аптеке.

— Гы-гы? Ты, Вадь, случайно головой не ударился? — насторожился Виталий. — Или стресс бухлом снимаешь?

— Слушай, ты! — вышел из себя Терпилов. — Я обычный вопрос задал: в аптеке как бывает?

— Не ори на меня, — спокойно ответил Виталий. — Ты мне больше не партёр. И пить давай завязывай… Нет, ты, Вадька, точно слетел с катушек.

И бросил трубку. Но знакомое слово резануло слух. Точно! Точно, как в аптеке! А вовсе не спокойно. Идиотка тупая!

Вполне довольный собой, Терпилов вернул трубку на место и, не снимая штиблет, прошёл в комнату. Направившись прямо к бару, вытащил початую бутылку водки, отвернул пробку и поднёс горлышко к залапанному фужеру.

Водка, свободно плескавшаяся в бутылке, в бокал литься не желала.

— Чёрт тебя побери! — выругался Вадим, ногтями вытащил из горлышка пластиковый дозатор и сделал ещё одну попытку.

Безрезультатно. Словно на пути жидкости застряла невидимая преграда.

Терпилов схватил штопор и сунул его в горлышко… Нет там ни хрена, никакой прозрачной фиговины, которая может мешать. Что за… Почему ж не льется-то?

И тут в мозгу пронеслась последняя реплика Ферерса, брошенная им из окна автомобиля. Когда тот уже разворачивался во дворе:

— И Фатим Этуартофич, отна маленькая просьпа: прекратите, наконец, пить фотку! Остафте её сфоим путущим апостолам. Помните, таракой мой, мессии претпочитают фино. Та, та, исключительно красное фино!

И роскошный серебристый «диабло» с грохотом скрылся во тьме…

Кто ж ты на самом-то деле такой, чёрт бы тебя побрал?!

Терпилов взял из бара пузырь бордо, вырвал штопором пробку и прямо в пальто уселся в кресло.

— Будем здоровы, Ваше Преосвященство! — мрачно провозгласил он и припал к бутылке.

Терпкое вино хлынуло в пустой желудок…

* * *

Фердинанд Ферерс в других обстоятельствах вызвал бы своими поступками и разговорами только презрительные насмешки, подобные тем, что навевают искушённому скептику фокусы сценических лохотронщиков. Но то ли Терпилов настолько отчаялся, что был готов принять помощь от первого встречного, то ли последние неудачи и вправду пошкрябали коготками его залитые дурманом извилины, но плешивый латыш расположил к себе чуть не мгновенно.

Не без удовольствия усевшись в пассажирское кресло подкатившего «ламборгини», бывший «парагваец» встретился взглядом с водителем — улыбчивым, но очень маленьким человечком средних лет. Да… Ну и видон. Лысый толстый карлик с белоснежной фарфоровой улыбкой и огромным золотым кольцом в левом ухе. Растянутый зелёный свитер, протёртые чуть не до дыр голубые джины… И такая машина! Впрочем, мало ли на свете эксцентричных миллионеров?

— Мы разве знакомы? — осторожно поинтересовался Вадим.

— Косфенно, Фатим Этуартофич, только косфенно! — ещё шире заулыбался толстячок. Водительское кресло было вплотную придвинуто к рулю, чтобы тот мог видеть дорогу и доставать ногами до педалей. — Я тафний трук коспотина Фан Тер Каца. Фы, ефо, натеюсь, ещё помните?

— Каца? — в глазах Терпилова блеснул недобрый огонёк. — Этого, пожалуй, забудешь! Знакомство с Ван Дер Кацем будет мне аукаться до конца дней.

— Ой, — вздохнул толстяк, — не нато на нефо опишаться. Он ше не снал фсех тонкостей фашефо писнеса. Кстати, Самуил Моисеефич опеспокоен фашими трутностями и котоф понести некоторые упытки, чтопы…

— Спасибо, конечно, — кивнул Вадим и взялся за ручку, чтобы выйти, — но передайте господину Кацу, что вопрос уже решён. Всего наилучшего.

Терпилов вылез из машины, считая разговор оконченным, однако карлик выпрыгнул следом. Резко. И это с таким животом?

— Прошу фас, потоштите, — встревожено крикнул он откуда-то из-за капота. — Я моку фам помочь!

— И чем же вы мне можете помочь? — язвительно прищурился Вадим.

— Ну, начнем с малофо. Фернём фам телефон, — вновь заулыбался владелец «ламборгини». — Итите са мной.

Карлик ловко перепрыгнул доходившее ему почти до подбородка металлическое ограждение и резво взбежал на ступеньки лавчонки, куда пятнадцать минут назад Терпилов отнёс сотовый.

— Пыстрее, Фатим Этуартофич! — крикнул он, держась за ручку входной двери. — Фы ше снаете, что фремя — теньки.

Терпилов нехотя поплелся за неугомонным уродцем. Интересно глянуть на бесплатное представление.

Подойдя к самому окошку, откуда красными прыщами сверкал мерзкий профиль юного барыги, карлик жёстко потребовал:

— Фосьмите сфои четыре тысячи, и ферните телефон этому коспотину!

Скупщик лишь рассмеялся.

— Не четыре, а восемь, — весело ответил он. — Са четыре покупать, са фосемь продавать. Ферштейн, дядя?

— Ферштейн, — спокойно ответил толстячок и, вытащив из-за ремня прятавшийся под длинным свитером огромный револьвер, навел его на голову парня. — А теперь ферштейн? Пери теньги и тафай телефон.

Но наглец только загоготал ещё громче.

— Да ты чё, лилипут, пугать? Меня? Ща звякну кой-кому… Убери-ка свою игруху, и пшёл отседова, стуча копытами. Раз-два, раз-два. Это, дядя, я прошу по-хорошему…

Но договорить парень не успел. Потому что в ту самую секунду грохнул выстрел. Вадим собственными глазами видел, как разлетелись стекло, голова скупщика, и вся стена за дёрнувшейся спиной бедолаги покрылась кровавыми ошметками.

— Путет тепе наука! — погрозил пальцем обезглавленному трупу сумасшедший малышок. — Какой я тепе тятя?!

— Вы что?! — завопил Вадим, борясь с приступом тошноты. — Вы ж его убили!

— Что фы! — рассмеялся карлик. — Просто немношко поучил фешлифости! Фот, клятите!

Терпилов не мог поверить глазам своим. Как на видеомонтаже при обратном и замедленном воспроизведении разрушенный череп барыги из осколков, кровавых соплей и остатков мозга складывался, словно пазл. Превращался в голову. Последним штрихом стала пуля, вылетевшая из вновь обретшего форму лба прыщавого типа и, покручиваясь вокруг своей оси, влетела в длинный ствол «миротворца». Психованный толстячок спрятал револьвер за ремень под свитер и, как ни в чём не бывало, строго обратился к вполне ожившему, но сильно погрустневшему скупщику:

— Так на чём мы останофились?

— Вот ваш телефон, — уныло ответил тот и положил на прилавок терпиловскую трубку. — В другой раз взял бы с вас четыре тысячи, но теперь достаточно и двух. Сами понимаете, издержки бизнеса…

Вадим окаменел.

Его привело в себя настойчивое подёргивание — за руку теребил всё тот же странный карлик. Да, весьма странный. И при том, как оказалось, весьма же решительный.

— Фосьмите уше сфою трупку, Фатим Этуардович, — подмигнув, произнёс он. — И пойтемте-ка попыстрее. А то ещё остались кой-какие нерешенные тела.

— Тела? — недоумённо переспросил Терпилов, на автомате пряча в карман вновь обретённый телефон.

— Тела, тела, — кивнул жизнерадостный толстячок. — Скорее ше!

Они выбрались на улицу и, обойдя ограждение, расселись в автомобиле. Вадим первых минут пять совершенно не слушал, о чём говорил непредсказуемый тип. Он всё ещё переваривал в мозгу увиденное. Но, мало-помалу, безостановочная болтовня незнакомца вернула его на землю. Заметив, что Терпилов обратился во внимание, карлик предложил:

— Сикару хотите?

— Ну… если можно, — неуверенно промямлил Вадим.

— Конечно, мошно! — импульсивно воскликнул толстяк, сняв обе руки с руля и потянулся прямо через терпиловские колени к бардачку.

При этом машина неслась по городу со скоростью не меньше ста двадцати километров в час и, странное дело (Терпилов мог поклясться собственной жизнью), сама, ловко маневрируя, обгоняла плетущихся на «разрешёнке» попутчиков.

— Вот, тершите, — наконец толстяк слез с Вадимовых колен и протянул ему гигантскую «Гавану». — Откусите попку супами, щипчики я кута-то сатефал.

— Да, конечно, — нервно согласился Терпилов и, выполнив необходимые манипуляции, выпустил изо рта терпкую ароматную струйку дыма.

Стало полегче. Нет, полегче — не то слово. Стало совсем хорошо.

— Прафта, префосхотные?! — поинтересовался карлик.

Вадим, в блаженстве опустив веки, кивнул. Молча.

— Мне их целую коропку потарил сам Фитель, — похвалился карлик. — Кстати, я ше не претстафился. Фертинант Ферерс, претприниматель ис Рики, Латфия. К фашим услукам.

— Вадим Терпилов, никто из Петербурга, Россия, — открыл глаза опечалившийся вновь Терпилов.

— Ну, ну, ну! Фатим Этуартофич! — воскликнул Ферерс. — Никокта не отчаифайтесь. Фаше полошение скоро налатится… Если фы примете моё претлошение.

— Вы хотите мне что-то предложить? Через Каца? — повернулся к латышу Вадим.

— Ой, сапутем уше оп этом турацком Каце, — поморщившись, отмахнулся Ферерс. — Такой фопрос: как фы относитесь к почти пескраничной фласти?

— К власти? — насторожился Терпилов. В вопросе таился подвох. — А как к ней можно относиться?

— Та фы успокойтесь, Фатим Этуартофич! — похлопал его по колену толстяк. — Я ш не претлакаю фам сферкнуть фашефо Преситента. Фы о масонах что-нипуть снаете?…

* * *

Ферерс предлагал дело. Как он поведал, пока «диабло» крутился по городу, один крупный транснациональный холдинг, занимающийся системами водоснабжения, как то бурением скважин, прокладкой магистральных водопроводов, мелиорацией, промышленными фильтрами и производством всех видов сантехники, заинтересован в создании глобальной организации типа «Вольных каменщиков». Естественно, по своему профилю.

В тайную организацию, а она обязательно должна быть не на виду, следует привлечь ведущих политиков, крупных предпринимателей, известных артистов и прочих влиятельных и просто перспективных людей. Так как сам холдинг вырос из небольшой латвийской фирмы (об этом мало кто знает, и лучше, чтоб так и оставалось), директорат в нем, соответственно, составляют выходцы из крошечной балтийской республики. Они, стремительно ворвавшись на мировой рынок со своими инновациями, без особого труда обзавелись хорошими связями в европейских и американских правящих кругах.

Но особый интерес у холдинга вызывает Россия, которая, как известно, богатейшая хранительница запасов мировой пресной воды. А Санкт-Петербург (мало того, что он буквально построен на воде) — самый, пожалуй, быстроразвивающийся российский город и, что немаловажно, родина действующего Президента. Соответственно, потоки инвестиций, направленные сюда из-за границы вызовут только положительную реакцию на всех уровнях.

Естественно, открывать в Питере представительство обычной, хоть и очень крупной, водопроводной компании не очень-то солидно. Нет, как говорится, «изюминки». Неизбежно начнутся трения с налоговыми органами, конкурентами, всякими госнахлебниками, которых в России, как, впрочем, и везде в цивилизованном мире — предостаточно. В общем, если идти обычным путём — посаженное семечко, как его не поливай («простите са калампур»), не даст ожидаемых всходов.

Совет директоров холдинга долго думал, каким образом захватить огромный российский водопроводный рынок, и, наконец, родилась одна простенькая («но кениальная») идея.

Русские, как известно, считают себя избранной нацией. Приближённой к Богу… Меньше пафоса? Хорошо. Скажем, не сильно удалённой. Так вот, русские гордятся своей неслыханной духовностью и попутно обожают всякие мистические тайные общества. В своё время, например, здесь здорово развернулись масоны, в чьи тайные Ложи рукопологались чуть не самодержцы. Сейчас у «Вольных каменщиков» совсем не то влияние, а достойной альтернативы им пока нет. Может, и захотели бы сильные мира сего объединиться под крылом какого-нибудь тайного всемогущего ордена, да где его взять?

Вот тут-то и появляется на арене наш водопроводный холдинг («конечно ше, о нём на каштом уклу кричать фофсе не опясательно») с неограниченным (!) финансированием, и из сверкающего небытия выходит на арену мощная тайная организация под названием… Ну, скажем, «Независимые водопроводчики». Звучит?

Вадим Эдуардович Терпилов (по прописанной в дипломе специальности — инженер магистральных водопроводов, кандидат технических наук), о былых успехах которого на почве предпринимательства скромные (но всемогущие) латыши неплохо информированы (плюс получены прекрасные рекомендации от господ Сэмюэла Ван Дер Каца из Нидерландов и Ниньо Пуэблоса из Эквадора), приглашается в создаваемое секретное общество на должность оргдиректора по России. А впоследствии, когда организация заработает в полную силу, можно карьерно вырасти до Председателя центральной Ложи. Или даже до Лорда-гроссмейстера всего Ордена.

Короче, если в двух словах (как это себе представлял Терпилов), то в Питере прямо сейчас является на свет некая новая религия («Мошно и так скасать», — рассмеялся Ферерс), а сам Вадим приходит к страждущим массам этаким… новым мессией?

* * *

На прощание латыш объяснил кровавый фокус в лавке скупщика сложной гипнотической техникой, вручил Терпилову визитную карточку без координат и дал неделю сроку на принятие решения.

Сейчас, сидя в кресле и попивая из бутылки бордо, Вадим, чьё душевное состояние начало возвращаться в норму, а мозг заработал как механизм швейцарских часов, готов был дать немедленное согласие. На «должность мессии», естественно. Не меньше. Но, вот беда, удивительный Ферерс не оставил координат для связи.

Из кармана запиликала «Валькириями» чудесно возвращенная мобилка. Номер звонившего определился, но был незнаком. Судя по код-префиксу, другая страна. Какая? Уж не Голландия ли? Немного посомневавшись, Терпилов нажал «ответить», поднёс трубку к уху и немедленно услышал знакомый акцент:

— Фатим Этуартофич, я отщень рат, что фы с нами! Очень! Начинаем ф понетельник. Мошете получить афанс. Он в фашей парсетке.

Сказал это и отключился.

Полагая фразу про аванс шуткой, будущий Лорд-гроссмейстер, тем не менее, не без труда выкарабкался из глубокого с кресла и прошёл в холл. Взяв с перчаточной полки сумочку, расстегнул замок и…

На грязный затоптанный пол вывалилась толстенная пачка стодолларовых купюр.

Глава четырнадцатая

Перекрёсток Третьей Вечности

На рынок Предо собирался давно, но всё никак не мог вырваться.

Дело в том, что на поход нужно время, которого хронически не хватает. А сия замечательная торговая площадка находится ни где-нибудь, а на самом Перекрёстке Третьей Вечности, куда ведёт множество дорог и тропинок из подконтрольных Сферам миров. И добираться туда обычными способами — с помощью крыл или пассажирской молнии — не представляется возможным. Никто ж не знает, где дрейфующий Перекрёсток окажется на этот раз.

Незримая, но невероятно надёжная Стена, возведённая неизвестно кем в незапамятные времена — когда ещё не было ни Высших Сфер, ни Мерцающей Бездны — тянулась через Вселенную на квадриллионы световых лет в обе стороны и уходила ввысь до Высочайшей Резиденции и вглубь до самых Нижних Террас. И руководству обоих Ведомств не очень-то нравилось, что на нейтральной территории существует некое отнюдь не бедное и вовсе не захудалое торговое предприятие, где их собственные сотрудники могут запросто встречаться друг с другом без разрешения и присмотра Всевидящих Владык. Более того, на рынке с давних времён процветает оголтелое пиратство. Здесь можно купить абсолютно всё — от поддельных ангельских крыл до вполне работоспособных пылающих трезубцев.

Торговый Перекрёсток курсировал по Стене, казалось, совершенно хаотично и за две с небольшим тысячи лет своего существования так ни разу и не попался на глаза ни одному спецпатрулю. Ни Владыке Мрака, ни Его Светлейшеству не было доподлинно известно, кто этой Вечностью управляет и как туда стекается такое дикое количество подопечных и Сверху, и Снизу.

Точно не знал этого и Предо. Впрочем, его мало интересовала сама загадка происхождения и управления анархической Вечности. Гораздо больше интеллектуала привлекали редкости (и связанная с ними радость познания), которых не найдёшь ни в одном земном музее, ни даже в огромном всевмещающем архиве Высших Сфер.

С Земли на Перекрёсток Третьей Вечности можно было проникнуть из нескольких мест, укромных и тщательно скрываемых от посторонних. Предо последние сто лет по привычке пользовался ближайшим, о котором узнал от упоминавшегося выше А.Н.Бывшего, ангела-содержателя, с коим уже давно поддерживал вполне приятельские отношения. Итак, на рынок можно было попасть, забравшись (да, да! Крыла здесь не слушались своего хозяина) почти на самую вершину пика Коммунизма, который, как известно человеку в географии подкованному, находится в горной системе Памир. Близ верхней точки горы неизвестными был устроен телепорт, надёжно спрятанный не только от Всевидящих обоих Главных Миров, но и от глаз альпинистов и прочих любителей экстремальных приключений.

Можно было, конечно, воспользоваться входом через Марианский жёлоб — гораздо легче свободно погружаться на дно, нежели карабкаться в выси, но Предо, как и остальные ангелы, сильно не любил мрачных глубин, оставляя их в распоряжении коллег из Низов.

Прилетев сегодня к подножию упомянутого пика, Предо удивился царящей здесь непривычной тишине. Обычно по пятницам на тропе к памирскому порталу скапливались толпы хранителей, искусителей и даже содержателей всех рангов, но сегодня за исключением нескольких одиноких попутчиков, приветствовавших вновь прибывшего лёгкими кивками, никого не наблюдалось.

— Все забились в норы, ждут очередной гекатомбы, — пояснил старый хромой содержатель. — Не почувствовали в воздухе запаха серы?

— Да нет, — пожал плечами Предо.

— Вот и я не чувствую, — грустно улыбнулся собеседник. — Наверное, последним пожаром нюх отшибло.

Предо не стал продолжать разговор — чем-то его дед насторожил (уж не шпион ли?), — а пошёл прямиком к тропе и начал быстро взбираться наверх. Раньше на эту процедуру уходило по полсуток, но теперь, зная каждый выступ, каждую расщелину, он продвигался невероятно быстро, и — не прошло полутора часов — стоял у входа в глубокую тёмную пещеру. Осветив дорогу антикварным ацетиленовым фонариком, хранитель прищурился, шагнул в телепорт и оказался возле неприметной двери склада на краю центральной и самой шумной рыночной площади.

В этот раз Перекрёсток Третьей Вечности, традиционно располагающийся на бескрайнем, скользящем по Стене балконе, курсировал где-то в генквадрате им. Кассиопеи. О местоположении свидетельствовали необычайно близкие — и оттого необычайно же яркие — звёзды, отражающиеся от прозрачной Нерушимой Преграды огромной буквой «W».

На рынке ходила своя валюта. Запрещённая в обеих Сферах, но вполне доступная каждому продавцу и покупателю. Средством обращения служили материализованные в обычную для денег форму алчные мысли любых планетных аборигенов. Изредка встречались, конечно, нечистые на руку фальшивобонисты, но разве проницательный ангел или демон не отличит мысль человека от изощрённой фантазии сородича? Тем не менее мошенников, коль их удавалось сцапать с поличным, навсегда отлучали от торгового Перекрёстка, клеймя несмываемым спецпозорраствором, на который реагировали лишь телепорты, ставя на пути благоухающего запредельно-грязными помыслами непроходимый барьер.

Предо достал из внутреннего кармана пухлый бумажник и, пересчитав наличность, направился прямиком к книжным развалам. Сегодня ему повезло — знакомый букинист специально для постоянного покупателя отложил рукопись неизвестной повести Кафки и пару весёлых эссе под старость выжившего из ума чудака Макиавелли.

— Заходите через месяцок, — заговорщически подмигнул продавец. — Должны поступить самые ранние вирши Нерона.

— Нет уж, спасибо, — улыбнулся в ответ Предо. — Произведений этого автора в моей библиотеке предостаточно. Сам могу продать.

— Так приносите! — обрадовался букинист. — На что-нибудь поменяем. Зачем тратить драгоценные мысли, если есть ненужный товар?

— Я подумаю, — кивнул Предо и отправился в сторону рядов провизоров и знахарей.

Уже будучи в непосредственной близости от медиков, ангел услышал оклик.

— Предо, дорогой мой! — громко позвали откуда-то справа знакомым до боли голосом.

Он остановился и в недоумении обернулся. Обычно на открытых пространствах Перекрёстка не обращались друг к другу по имени. Якобы конспирировались, хоть почти все друг дружку и знали. Что поделать, традиция.

— Сюда смотрите, молодой ангел! — из-за импровизированного прилавка (обыкновенного складного столика), уставленного грубой работы деревянными чашками, ему приветственно махал рукой косматый пожилой серафим, поблёскивая в лучах солнц Кассиопеи всеми шестью крылами.

— Люпио? Вы? — у Предо брови полезли вверх. От изумления.

— Прошу вас, только без имён, — жалобно пробормотал непоследовательный знакомец.

— Но… Что вы-то здесь делаете? — продолжал недоумевать Предо.

— Как что? — хитро сощурился дед. — Да то же, что и все. Торгую. Смотрите, какая прелесть! Межу прочим, сам их мастерю.

Люпио поднял с прилавка одну из дурацких чашек и, улыбнувшись, погладил её рукой.

— Значит, у вас теперь новое хобби, — понял Предо. — Мастерите посуду?

— Посуду! — с негодованием фыркнул ангел-надзиратель. — Да что вы понимаете в артефактах?! Скажет тоже, посуду. Это, между прочим, священные граали.

— И они дарят людям бессмертие? — недоверчиво пробормотал Предо, взяв одну из чашек со столика. — Простите, но верится с трудом.

Люпио погрустнел.

— Вот… И вы туда же, — жалобно пробормотал он, но тут же рассмеялся. — Впрочем, вы правы — это просто посуда. Мои граали никому бессмертия не дают, но зато прекрасно превращают воду в вино. Вот, глядите!

Серафим достал из-за широкого пояса плоскую фляжку и протянул её озадаченному Предо.

— Попробуйте! — властно потребовал старик.

Предо отхлебнул глоточек.

— Всё шутите? Это ж обычная вода, — недоверчиво проговорил он.

— Именно, дорогой мой, именно! — воскликнул архивариус и плеснул в первую попавшуюся под руку чашу из фляги. — А теперь?

Предо хлебнул снова и застыл в недоумении.

— О-о, — улыбнулся он. — Если не ошибаюсь, бургундское? Урожая 1576 года? Моё любимое вино. Но скажите, милый Лю…

— Прошу вас, без имён, — взмолился стрик.

— Простите, — осёкся Предо. — Скажите же, как вам пришло в голову создать такое чудо?

Люпио грустно вздохнул.

— Каждый чувствует вкус своего любимого вина. Лично я с недавних времён предпочитаю мадеру из подвалов Массандры… Эх… Почти безвылазное сидение в этих проклятых архивах ещё и не на такое надоумит, — проговорил он. — Всё от скуки, милый мой мальчик. От скуки.

— Извините меня, — печально произнёс Предо. — Я знаю, что бесконечно виноват перед вами, но тогда был так молод и честолюбив, что…

— Не корите себя, дорогой мой, — перебил его серафим. — Я всё прекрасно понимаю. Вы ни в чём не виноваты… Ведь за вашей на первый взгляд безобидной шалостью стояло лицо куда более могущественное и нестерпимо гадкое, верно?

— Это вы о Ферериусе?

— Без имён, дорогой мой, ну прошу вас, — взмолился архивариус, сложив на груди руки. — Сколько ж раз вам повторять? Впрочем, его всё равно здесь нет. Этот негодяй скорее съест собственный хвост, чем пожалует на Перекрёсток.

— С чего вы решили? — изумился Предо.

— А знаете что? — Люпио обошёл прилавок и вплотную приблизился к хранителю. — Я сейчас соберу товар, и мы с вами посетим одно тихое заведение. Его хозяин — мой давний приятель. Он запрёт за нами, и я вам расскажу кое-что… Идёт?

— Договорились, — кивнул Предо. — Только я быстренько слетаю к провизорам, куплю баночку природно-никотиновой мази с Бета-кайфа. Запасы закончились, а у меня…

— …крыла кровоточат, — искренне посочувствовал старик. — Та же проблема. Нервы. Плюньте на мазь, возьмите лучше мгновенные компрессы. Они продаются в третьей лавке слева по среднему ряду. Эти примочки гораздо удобнее и не оставляют жирных следов на плаще. Но, увы, стоят на семьдесят мыслей дороже. С другой стороны, это всё равно очень выгодно. Учитывая факт, что банки мази хватает на пять лет, а упаковки компрессов на целых десять.

— Благодарю вас, — улыбнулся Предо. — Где встречаемся?

— Давайте здесь же, — предложил Люпио. — Боюсь, что быстро упаковаться мне не удастся. Вы представляете, торчу на рынке четвёртую пятницу и до сих пор не продал ни одного грааля! Может, хоть вы возьмёте, а? Совсем недорого. А я ещё скидочку сделаю… Всего-то тридцать три мысли, зато прекрасная вещь на всю жизнь. Ну что?

Предо не смог удержаться от смеха, но бумажник достал.

— Возьмите сто мыслей и дайте мне три, — протянул он новенькую хрустящую купюру неудачливому продавцу.

— Три?! — тот, похоже, не верил собственному слуху. — Друзьям на сувениры? Ай-да, Пре… Впрочем, да. Без имён.

Люпио настолько растрогался неслыханной щедростью первого покупателя, что завернул в яркую упаковку не три, а четыре деревяшки.

— Одна в подарок, — просиял он. — И не спорьте со мной, лучше идите за своими компрессами.

Тихое заведение оказалось вполне приличной маленькой корчмой, спрятавшейся за дальними торговыми рядами. Оно почти прилипло к самой Стене. В пустом зальчике на четыре столика посетителей не было, поэтому Люпио не стал беспокоить хозяина, мирно спавшего на поставленных в ряд пяти табуретах прямо за невысокой стойкой. Предо тоже постеснялся разглядывать отдыхавшего, лежащего к нему спиной. Заметил только, что одет он так себе, ни крыл, ни хвоста не имеет, зато обладает отполированной временем блестящей плешью среди кустистых неровно остриженных чёрных с проседью волос. На кого ж он смахивает-то? Впрочем, не важно. Подобный типаж — не редкость.

Серафим втащил в помещение гигантских размеров сумку типа «мечта мародёра», в которую уместились не только его многочисленные поделки, но и складной столик-прилавок. Задвинув багаж в угол, запер за собою входную дверь на тяжёлый засов и указал Предо на угловой столик.

— Вы располагайтесь, а я похлопочу насчёт обеда, — сказал и скрылся в служебном помещении.

Не успел Предо устроиться, как из арки, куда только что прошёл старик, выплыли по воздуху шкворчащий растопленным салом обжаренный на вертеле поросёнок, устрашающего вида копченая рыба-меч на длинном серебряном блюде, парящий печным дымком высокий каравай и глубокая фарфоровая плошка с каким-то необычным на вид и запах гарниром.

— Сепейский рис. Здешний мыслеповар его превосходно готовит, — объяснил повеселевший от одного только вида яств измученный провальной торговлей ангел-надзиратель. — Давайте говорить потише, я не хочу, чтоб мы помешали хозяину. Он в последнее время очень много работает, поэтому и спит, когда только выдаётся свободная минутка. Вы, Предо, не волнуйтесь, он в курсе, что я сегодня обедаю здесь. Наличные за стол мы оставим… Если только он к тому времени не проснётся.

Предо глянул в сторону мирно посапывающего трактирщика. Пожалуй, над ним хоть из пушки стреляй, и тогда ноль результата.

— Запивать будете бургундским? — улыбнулся Люпио. — Или закажем местного? Я б не рекомендовал…

— У меня есть земной коньяк, — перебил серафима Предо, доставая из-за пазухи бездонную бутылку. — Не желаете?

— О, Всевышний! — воскликнул старик. — У вас нескончаемая ёмкость такой замечательной амброзии, а я, дурень, пристал к вам со своими идиотскими граалями. Простите великодушно!

— Да что вы, Люпио, — Предо почувствовал себя крайне неловко, и, чтобы хоть как-то исправиться, предложил: — Давайте-ка я вам её подарю.

Серафим наморщил лоб — было видно, как в душе старика борются чувства, — но всё же отрицательно покачал головой.

— Нет, дорогой Предо, — печально проговорил он. — Такой сувенир в Высших Сферах не останется незамеченным. Увы. Начнутся нежелательные расспросы, выяснения отношений, а там уж и до моего хобби доберутся. Пожалуй, я от подарка откажусь, но, если вы не против, то сегодняшний обед мы запьём этим превосходным французским напитком.

— Армянским, — поправил Предо.

— Как? — удивился Люпио. — Теперь коньяк делают а Армении? Простите, но я думал…

— С некоторых пор выдерживают, — вновь перебил его Предо. — И, поверьте мне, превосходный. Тамошние погреба содержит наш общий старинный знакомый. Он и продал мне эту ёмкость.

— Вы говорите загадками, — ответил архивариус, отрезая сочный кусок от поросячьей шеи. — Заинтриговали. Кто?

— Лозолио. Вы его должны помнить, — сказал Предо, сооружая гигантский бутерброд с рыбой.

— Пройдоха Лозолио теперь обитает в Армении? Но простите, он же курил в старом добром Риме превосходное кьянти, которое… не помню кто из цезарей предпочитал даже фалернскому. Всевышний наш, как всё стремительно меняется. А я по сей день дышу пылью в архивах Сфер. Эх, дорогой Предо, понимали бы вы, как хорошо на Земле… Какие там женщины! И зачем вы только связались с этим негодяем Ферериусом? Ох, мальчик мой, пойти на поводу у этакого подонка…

Серафим тяжело вздохнул, разлил коньяк по рюмочкам и быстренько осушил свою. Посидев пару минут с закрытыми глазами, резко встрепенулся.

— Кстати! Я ж за тем вас сюда и позвал. Мне кажется, лично вас это касается тоже. Кушайте, дорогой мой, а я вам нечто поведаю. Договорились?

— Касается меня? Что ж. Как вам будет угодно, уважаемый Люпио, — кивнул Предо.

— Значит, договорились. Прекрасно. Итак, вы конечно же в курсе, что Ферериус не урождённый ангел. Очень давно, когда Сферы решили, наконец, что сотрудничество гораздо продуктивнее бесконечной вражды, он первой ласточкой прибыл к нам по дипломатическому обмену…

Предо в общих чертах знал историю Ферериуса, но, не желая обижать старика, решил выслушать его рассказ, не перебивая. Плюс, Люпио несравненно лучше его самого владел фактическим материалом, так как во времена начала описываемых событий уже во всю трудился на благо Высших Сфер и земного населения в должности золотого а.-х. Наш же нынешний хранитель второго класса тогда ещё даже не явился из Сверкающего Небытия.

Итак…

Ферериус не был урождённым ангелом. Очень давно, когда Верх и Низ решили, наконец, что взаимовыгодное сотрудничество гораздо продуктивнее бесконечной вражды, он первой ласточкой прибыл в Высшие Сферы по дипломатическому обмену. В Мерцающую Бездну (таково официальное название Низших Сфер) с той же целью спустился один из самых заслуженных серафимов-созидателей — легендарный основатель Египетской цивилизации и покровитель Атлантиды — сверкающий Атоний.

Демона-разрушителя Ферериуса в Высших Сферах прекрасно знали по мастерски осуществлённой авантюре со строительством Вавилонской Башни. Дело в том, что тот, заранее зная результат, подвиг глупые, находящиеся в самом зародыше развития земные народы, воздвигнуть совместными усилиями величайший небоскрёб высотой со знаменитую Стену. Да, да! С целью достигнуть Резиденции Всевышнего. Чем закончилась печальная история, все прекрасно знают, поэтому пересказывать общеизвестные факты смысла нет. Скажем только, что именно благодаря Ферериусу мы, люди Земли, вынуждены тратить бесконечные часы на изучение иностранных языков. Хорошее лекарство от скуки, не правда ли?

Вполне естественно, что демон, прибывший со вполне мирной миссией, не вызывал особых подозрений у ангелов. Но лишь до тех пор, пока не кончился срок его трёхлетней командировки. Ферериус уже паковал вещи, чтобы отправиться восвояси, когда из Бездны пришла молния с информацией, что Атоний якобы исчез оттуда в неизвестном направлении. Мол, во все концы Вселенной разосланы патрули демонов с единственной целью — отыскать заслуженного серафима. Но мероприятия пока не дают никакого результата.

Высшие Сферы, зная врождённое коварство обитателей Мерцающей Бездны, не особо верили их словам, но, чтобы не портить только что установившихся более или менее приличных отношений, ограничились заявлением, что демон Ферериус до возвращения Атония останется у них заложником. Так сказать — гарантом безопасности пропавшего серафима. В Низах согласились, и вопрос был на какое-то время исчерпан.

Оставаясь Наверху Стены в плену, Ферериус, казалось, не очень-то и огорчился своей незавидной участи. Наоборот, пользуясь предоставленной ему относительной свободой в пределах Высших Сфер, он обошёл светлые уровни, посетил все управления и наладил дружественные контакты практически со всеми значительными ангельскими персонами, включая Самого, с которым раз в месяц они обязательно встречались за шахматным столиком.

Шли десятилетия, а об Атонии не было ни слуху, ни духу. Отношения между Сферами и Бездной сложились не сказать что дружеские, но вполне открытые и, скажем, умеренно-добрососедские. Миролюбивые, в общем. Был подписан знаменитый «Пакт о распределении грехов и грешников», разделивший области влияния бывших конкурентов в борьбе за души с относительно чётко прописанными определениями зон вмешательства и невмешательства. Ферериус за долгие годы, проведённые в Верхах, казалось, изменил не только свои низменные привычки, но и сам характер. Теперь он ничем не отличался от коренных ангелов. Если закрыть глаза и не смотреть на хвост, болтающийся позади него отвратительным рудиментом. И махнуть рукой на факт отсутствия крыл.

В Сферах зашуршали шепотки, что якобы от демона отказалась сама Бездна, и теперь на пути его рукоположения в ангельский сан ничего, кроме приёмного испытания, не стоит. Позднее часть слухов подтвердилась. По условиям вступительного экзамена Ферериусу было предложено организовать на Земле поход справедливых греков с целью взятия и уничтожения погрязшей в грехах Трои. Не всё тогда прошло гладко, но, в общем и целом, если не особо докапываться до проеденных ржой артефактов, бывший демон с заданием справился на вполне твёрдое «удовлетворительно».

Великолепный замысел с похищением Елены и дальнейшим отмщением подпортил некто «Перст Небес» Агамемнон, оказавшийся не в меру жестоким, неумеренно потребляющим спиртное и вообще скотоподобным субъектом. Но Сам Верховный, большой любитель шахматных стратегий, похоже, не обратил на сей «недочёт» особого внимания. Так бывший демон Ферериус стал ангелом-хранителем сразу почётного, второго класса и получил взамен безумно надоевшему всем (в том числе и ему) хвосту пару новеньких серебряных крыл.

За пять столетий рьяный неофит сделал на Земле и в Высших Сферах головокружительную карьеру, докарабкавшись до чина среднего серафима — ангела-надзирателя по делам волевого сопротивления низменным искушениям. И, как следовало ожидать, возглавил одноимённую комиссию, став самым молодым серафимом в истории Бытия. Именно Ферериус был куратором в группе Предо на курсах повышения квалификации ангелов-искусителей. Он же стал научным руководителем его дипломного проекта, о котором упоминалось выше.

Несмышлёному тогда искусителю Предо простили сожжённый Рим. Как оказалось, не держал на него зла и обиженный смешками в Сферах Люпио, тайный основатель Вечного Города, чьими усилиями не только засверкала слава императоров, но гораздо раньше были выкормлены сотворённой из собственного пера волчицей первых двое жителей.

Вообще, Люпио являлся одним из тех немногих ангелов, которые были решительно против возведения в сан бывшего демона. Уже тогда мудрый, опытный и от того не без скепсиса настроенный, золотой ангел-хранитель видел всю подноготную изменившегося поведения выскочки. Люпио открыто и не без оснований утверждал, что Ферериус ничуть не исправился. Наоборот, демон-разрушитель, посланный в Высшие Сферы с секретной шпионской миссией, вполне осознанно и намеренно ввёл всех в заблуждение относительно своей особы. Разве не ясно, что лучшего прикрытия для зла, чем ангельские крыла, придумать невозможно? И потом, где Атоний? Куда делся заслуженный серафим-созидатель? Неужели столь уважаемый и многоопытный ангел самого старшего ранга вот так запросто позволит себе пропасть без вести? Верится, да. Но с большим трудом.

За крамольные свои речи Люпио и поплатился, пав жертвой интриг (хоть и с повышением до надзирательской должности). От слепой руки ничего не подозревающего юного дурака Предо. Ну, и благодаря стараниям маячившей за спиной талантливого искусителя мрачный фигуры. Ферериуса…

Люпио, похоже, не добрался и до середины своего рассказа, когда его неожиданно прервал переставший посапывать хозяин корчмы. Проснувшись, гигантского роста старик поднялся на ноги, с шумом опрокинув один из табуретов. Сладко потянувшись, он взъерошил на голове кустистые поросли, и, приветливо помахав рукой посетителям, скрылся в арке, ведущей в служебные помещения.

Предо не поверил глазам.

— Люпио, милый мой серафим, — проговорил он, когда хозяин исчез из виду, — это ж мой приятель. А.Н.Бывший. Ничего не путаю?

— Значит вы, Предо, с ним уже знакомы? — улыбнулся Люпио. — Тем лучше, я насчёт вас не ошибся. А.Н.Бывший, как вы его назвали, с кем попало не водится.

— Да что вы говорите? — рассмеялся Предо. — Вообще-то А.Н.Бывший служит ангелом-содержателем в одном из петербургских приютов для бездомных, где как раз водится с кем-попало. Мы с ним частенько общаемся. Очень интересный собеседник. Душевный тип.

Люпио, словно ошпаренный, отдёрнул руку от рюмки.

— И А.Н.Бывший, — весело продолжал Предо, — рисует потрясающие комиксы с достаточно забавными историями, а ещё…

— А ещё этот душевный тип, как вы его назвали, — жёстко перебил архивариус, — вместо имени носит инициалы. Не заметили? Знаете, как расшифровывается аббревиатура А.Н.? Между прочим, вовсе не Аркадий Николаевич или Алексей Никитович какой-нибудь… А.Н. — если вам это интересно — Атоний Несгибаемый…

Серафим, пригубил коньяк и теперь, прищурившись, наблюдал за реакцией собеседника. Оставшись вполне довольный произведённым эффектом, он перегнулся через стол и заговорщически прошептал:

— Скажите честно, милый мой Предо, вы ведь этого даже не подозревали?

Глава пятнадцатая

Знание — сила?

Ближе к ночи заметно похолодало. Тучи разбежались, и снег из них перестал. Подмерзающая каша под ногами похрустывала раздавливаемыми тараканами. Ещё пара часов — и она превратится в ужасные надолбы, по которым без мук не пройти.

Маша поймала отцу такси, сама же решила прогуляться через мост пешком. Ей просто необходимо было в одиночестве переварить в мозгу все мысли о событиях уходящего дня.

«Живёшь вот так тридцать лет, — думала она, — и абсолютно ничего не меняется. Ждёшь каких-то подвижек, которые вот-вот должны произойти, а они всё не происходят. То молишься, то проклинаешь и себя, и небо, и свою бесцветную жизнь, растворяющуюся в бессмысленной пустоте, перестаёшь верить и даже надеяться на что-то… И вдруг бац! Буквально за один день летит к чёрту всё плохое, как будто бы злодейке Судьбе в компьютер попал вирус, который обвалил все её программы неудач, до сих пор работавшие настолько безотказно, насколько это в принципе возможно. И Предо… Отчего он явился только сейчас? Неужели, до этой недели я его совершенно не волновала? Или… Или у меня вообще не было до этого времени никакого ангела-хранителя? Интересно, а у каждого ли человека он есть? И, если да, то почему вокруг столько несчастных? Надо будет обязательно у него спросить. Сегодня же… Если придёт… Прилетит… Если…»

— Девушка, вас подбросить? — Маша за своими мыслями и не заметила, как чуть впереди остановилась машина, и водитель, худой длинноносый очкарик приблизительно её же возраста, выскочил на тротуар, стоял теперь, преградив дорогу.

— Спасибо, я почти дома, — ответила она и попыталась обойти навязчивого джентльмена.

— А почему вы в столь поздний час гуляете одна? — тот, похоже, вот так сразу сдаваться не собирался.

Но вёл себя не агрессивно. И то слава Богу.

— А кто вы, собственно, такой, чтобы задавать мне вопросы? — пошла в атаку именинница.

— Я? — ухмыльнулся длинноносый. — Может, я ваш ангел-хранитель?

Если до этой фразы откуда-то из глубины Машиной души и накатывал невысокими волнами лёгкий страх, то теперь неприятные позывы вечно лгущей интуиции прекратились. Мгновенно. Она резко остановилась перед навязчивым ухажёром и пронзительно посмотрела ему в глаза. А потом так расхохоталась, что очкарик невольно посторонился.

— Ты? — смеялась она. — Ты мой ангел-хранитель?

— А что? — промямлил парень.

— Ничего! Ты себя со спины-то видел? — Маша прошла мимо, задев его ногу ведром с розами.

— А при чём тут спина? — непонимающе спросил вдогонку очкарик.

— У ангелов крылья! — не оборачиваясь, ответила Маша и скрылась за поворотом. До дома оставалось идти минут пятнадцать, а часы, на которые она бросила мимолетный взгляд, показывали без пяти одиннадцать.

«У ангелов крылья, — повторила она про себя, — а у меня их нет. И я опаздываю на встречу с Предо. Хоть бы он дождался! Может, я зря так с этим? Подвёз бы, ничего страшного. На маньяка, вродь, не очень похож… Хотя… какой маньяк похож на маньяка?»

Маша улыбнулась. Сзади послышался глухой шум работающего двигателя. Она, не сбавляя темпа ходьбы, обернулась. Очкарик, сидевший за рулём старенького «жигулёнка», приветливо, словно старой знакомой, помахал ей рукой. Он теперь ехал следом, не решаясь обогнать. «Какой он, к чёрту, маньяк? Но номер надо запомнить».

— Ладно, ангел, — остановилась она и, дождавшись, пока автомобиль поравняется с ней, произнесла в открытое окно: — Так и быть, можешь меня подбросить.

Парень выскочил из машины и, быстро обежав капот, распахнул перед ней переднюю дверь.

— Парадная карета к вашим услугам, — понизив голос, торжественно произнёс он.

Устроившись на сиденье, Маша дождалась неожиданного кавалера, и, подражая ему интонацией, приказала:

— На Четырнадцатую линию, сэр.

— Слушаюсь, мадемуазель, — улыбнулся рыцарь, и «жигуль» понёсся по пустой улице.

Они не успели перекинуться и парой фраз, как машина притормозила у дома, где Маша снимала квартиру. Она распахнула дверь и, чуть не уронив злосчастное ведро, выкарабкалась наружу.

— Спасиб тебе, ангел! — крикнула Маша, собираясь скрыться в арке.

— Не за что! — прокричал в ответ очкарик. — Меня, кстати, Андреем зовут.

— А меня Наташей, — рассмеялась Маша и исчезла под кирпичным сводом.

«Ну и сволочь ты, Мария, — отругала она себя. — Выставила себя дурой, да ещё и соврала напоследок».

Отпирая дверь, бросила взгляд на часы. Без одной минуты. Не успев снять пальто, услышала из кухни знакомое «цок»…

* * *

Была у Перекрёстка Третьей Вечности одна особенность, как сейчас говорят — «фишка»: здешнее время летело в три раза быстрее земного и любого другого планетарного. Многие работники и посетители рынка не знали, с чем связано такое ускорение, но Предо догадывался, что на подобном объекте, постоянно дрейфующем в бескрайней Вселенной, неизбежно должны присутствовать кое-какие отклонения от континуума.

Не хотелось бы вдаваться в научные объяснения (тем более что они гораздо выше нашего собственного понимания), но, как известно — за всё хорошее приходится расплачиваться. И за необычные покупки на Перекрёстке всем приходилось платить не только алчными мыслями обитателей своих рабочих миров, но и безвозвратно потерянными часами.

Посему серебряный ангел, взглянув на ходики в тот момент, когда проснувшийся хозяин корчмы скрылся в заднем помещении, резко вскочил из-за стола.

— Дорогой Предо, вы так удивились открывшейся вам тайне? — до сих пор глупо улыбался не совсем трезвый Люпио.

— Да!.. То есть, нет… То есть… Время! Уже девять, а в одиннадцать мне обязательно надо быть в Петербурге. Простите, уважаемый Люпио, но надо срочно лететь, потому что от Памира…

— Не обломай крыл, торопыга, — раздался из-за спины густой бас содержателя питерской ночлежки.

Предо обернулся. На расстоянии вытянутой руки перед ним высилась громадная фигура знакомого старца. А.Н.Бывший был одет так же, как и всегда (за то время, пока Предо с ним поддерживал отношения) — кофейного цвета заношенный до дыр толстый свитер ручной вязки, поверх него видавший виды обшитый серым драпом каракулевый жилет мехом внутрь, засаленные ватные штаны и неизменные всесезонные валенки с чёрными блестящими сорок последнего размера галошами. Правда, выражение морщинистого, но всё ещё красивого лика сейчас резко изменилось. Лик этот, всегда добродушный и какой-то расслабленный, с тёплыми зелёными глазами и открытой улыбкой, показывающей собеседнику вставные железные зубы, теперь волнами источал нечеловеческое (простите за эпитет) напряжение.

— Из-за стены я слышал, Люпио, как ты говоришь нашему гостю всякие глупости, — прищурившись, произнёс А.Н. и покачал головой. — Ай, ай, ай… Мало того, что хранитель архива торгует на рынке поддельными святыми артефактами, так он ещё врёт что попало. Ты, Предо, не особенно верь россказням этого болтуна.

— Я… просто… — попытался возразить Люпио, но грозный корчмарь жестом приказал ему подняться.

— Мне кажется, ты тоже опаздываешь. В Сферы, — решительно проговорил он. — Всего наилучшего, ваша шестикрылая светлость. Выход найдёшь? Или выше зрачков шары залил?

— Я хоть сумку у тебя оставлю? — расстроился поднявшийся из-за стола несчастный серафим.

— Сумку оставь, — кивнул А.Н.Бывший.

— Счастливо вам, Предо. До свидания, А.Н., — пробормотал Люпио и, не без труда отодвинув засов, вывалился из корчмы.

Предо собрался было выскочить вслед за ним, но хозяин попридержал хранителя за локоть.

— Постой, парень. Не торопись, — сказал знакомый. — Я сейчас быстренько соберусь, и мы пойдём вместе. Тебе ж в Питер?

— Да, но… — хотел было оправдаться отсутствием времени Предо.

— Ну подожди ты, чудак, пару минут! Обещаю, никаких пиков Коммунизма. Двинем напрямую, — корчмарь достал из-за стойки огромный потёртый рюкзак и сложил туда остатки поросёнка, меч-рыбы и хлеба. — Своим отнесу. Вечно голодные.

— А рис? — указал Предо на огромную плошку.

— Ты издеваешься? — разразился громоподобным хохотом А.Н.Бывший. — Инопланетный рис в земной бомжатник! Да ты, чудак, плохо думаешь о моих подопечных. Может, они и бедные, и грязные, но, поверь, далеко не идиоты. Ну ты, Предо, даёшь. Нет, юноша, засыпаться на мелочи — непозволительная роскошь. Тем более теперь, когда грядут… Впрочем, и сам заболтался чего-то. Пошли.

Старик задвинул засов на входной двери, потом легко накинул огромный рюкзак на плечи и бодрой походкой направился к арке. Предо последовал за ним. Пройдя через пустую кухню, в которой на плите-мыслеповаре безо всякого присмотра готовилось ароматное варево, корчмарь распахнул низенькую дверь в тёмный чулан и поманил за собой приятеля. Ба! Личный телепорт.

— Отметь себе на всякий пожарный, мало ли, — вполголоса произнёс А.Н.Бывший. — Кнопка с номером тридцать три и литерой «Л». Запомнил?

— Да, — кивнул Предо. — Тридцать три «Л». И куда мы попадём?

На панели, освещённой изнутри красным, отполированной сталью поблёскивали бесконечные ряды пронумерованных клавиш, которых было, наверное, не меньше нескольких тысяч. Старый ангел не глядя ткнул в одну из них указательным пальцем, и попутчики в мгновение ока перенеслись в какой-то сырой тёмный подвал с высокими кирпичными сводами. Под самым потолком болталась одинокая пыльная лампочка.

— Милости прошу, — улыбнулся А.Н.Бывший. — Лиговские катакомбы. Легендарные и, по мнению многих, вообще не существующие. Прекрасное место для портала, не правда ли?

Предо не нашёлся, что и ответить. Он застыл с открытым ртом посреди помещения и нервно теребил пальцами упаковочную бумагу свёртка с граалями, что держал подмышкой.

— Ну что, на выход? — вывел его из состояния прострации ангел-содержатель.

— Пойдёмте, — кивнул Предо и, вприпрыжку поскакал по тоннелю рядом с быстро передвигавшимся гигантскими шагами бодрым старцем. — Послушайте, А.Н., — попытался он выяснить интересовавший его вопрос, — то, что рассказал про вас Люпио — правда?

— Враки, сказал же, — отмахнулся содержатель, не снижая темпа ходьбы.

— Но какой смысл ему лагать? Да ещё и в вашем присутствии? — не унимался хранитель.

— Вот у него и спросил бы, — отрезал старик. — Я-то тут при чём?

— Я б и спросил, но вы ж сами…

— Сам, сам, сам… — А.Н.Бывший остановился и, скинув с плеч рюкзак, уселся на него сверху. — Хорошо, Предо, если я тебе скажу, что всё правда, ты от меня отстанешь?

— Так значит всё-таки правда, — разулыбался Предо. — И про Атония, и про…

— Тшшш… — старик приложил палец к губам. — Никогда не произноси этого имени, понял? Ни в моём присутствии, ни в чьём-либо другом. Особенно на этой планете и в этом самом городе. Нечего ворошить пошлое. Да и снова опасно это ныне. Очень опасно.

— Но…

— И без всяких «но». Ты думаешь, я ради шутки устроил маскировку? Эх, Предо. Вновь затевается что-то страшное, а ты, балбес, интересуешься историей. Мне б твои заботы, — старик тяжело вздохнул. — Разве не чуешь, как с каждым днём всё сильнее и сильнее пахнет серой?

Предо шумно втянул носом воздух, но кроме запаха плесени ничего не почувствовал.

— Простите, нет, — покачал он головой.

— Срочно надо провериться, — цокнул языком А.Н.Бывший. — Ангел-хранитель, не предвидящей беды, мало на что годен. А знаешь, приходи-ка ты ко мне завтра в ночлежку, я тебя подлечу. И да… Остерегайся знакомого тебе Ф. Он уже в Петербурге… Ох, как мне это не нравится… Ладно, время. Пойдём.

— Значит, завтра, — кивнул Предо, но вдруг ему в голову пришла идея получше. — Слушайте, Бывший, прилетайте-ка лучше вы ко мне в башню. Там гораздо спокойнее. Знаете, где это?

— Знать-то я знаю, — кивнул содержатель, — но проблема в том, что нам по должности не положено крыл. Впрочем, пожалуй, ты прав — нельзя хорониться от всех тысячелетиями. Молнии-то на что?

— Я тоже так считаю, — повеселел Предо. — Прилетайте, а? Я вам свою библиотеку покажу. Интересные есть экземпляры. Вы ж постоянно читаете. Вот и возьмёте…

Они стояли уже у выхода. Сквозь щели в абы как сколоченной дощатой двери под звёздным небом поблёскивал ночным золотом новый купол собора. На Новодевичьем. А.Н.Бывший протянул Предо огромную ладонь.

— Договорились, Предо, — улыбнулся он, крепко пожимая хранителю руку. — Если меня не будет в одиннадцать по пулковскому, знай — что-то случилось. И срочно лети в Питер. Не застанешь в ночлежке, брошу там знак. Всё, до завтра.

И А.Н.Бывший, распахнув калитку полуразвалившегося сарайчика, быстро зашагал по тропе мимо старых, позеленевших от времени крестов и замшелых обелисков погоста.

Предо некоторое время смотрел ему вслед, потом поплотнее закутался в тонкий плащ и взмыл над городом. Люпио оказался прав — компресс действовал моментально. Раскинувшиеся над головой крыла, переставшие истекать эфиром, радостно ловили воздушные потоки и плавно несли своего хозяина над площадями и улицами, над храмами и заводами, над реками, подёрнутыми пока ещё тонюсенькой ледяной корочкой, и чёрными в ночи домами. Несли в сторону Васильевского острова, к окну той крохотной квартирки, где его с нетерпением ждали. Где он был по-настоящему нужен.

Нужен!

* * *

Цок. Из кухни.

Маша, оставив ведро в прихожей, бегом бросилась к Предо.

— Как здорово, что ты прилетел! — крикнула она и кинулась хранителю на шею. — Я так по тебе соскучилась. Ты просто не представляешь, сколько всего сегодня произошло…

— Во-первых, здравствуй, красавица, — произнёс хранитель, аккуратно снимая с шеи Машины тёплые руки. — Во-вторых, не стоит кидаться на ангела, словно он не ангел, а жених из подворотни, а в-третьих… С днём рождения, милая моя Машенька. Я приготовил тебе такой подарок, о котором ты мечтала всю жизнь. Угадаешь?

— Уррра! — закричала счастливая именинница. — И куда мы полетим?

— Да куда душа позовет… Но не слишком далеко, хорошо? — рассмеялся Предо и, развязав упаковку с граалями, протянул один из них Маше. — Этот сувенирчик, кстати, тоже тебе. Один приятель недавно увлёкся деревообработкой. Мастерит на досуге такие вот штуковины.

— Это что за народное творчество? — весело спросила Маша.

— Не торопи события, — загадочно ответил Предо и, взяв чашу из её рук, плеснул туда из чайника кипяченой воды. — На-ка, попробуй. Заодно и я узнаю получше твои гастрономические пристрастия.

Маша осторожно взяла грааль и сделала маленький глоточек. Раскрыв от изумления глаза, она припала к чаше и осушила её до дна.

— Восхитительно, — крякнула она от удовольствия, вытирая с верхней губы смешные розовые усики. — Я слыхала, что у некоторых получается обращать воду в вино, но чтобы в сливочно-земляничный коктейль? Вот так новость!

— Да уж, — улыбнулся в ответ Предо и почесал висок. — Честно говоря, я думал, что грааль способен только на традиционные напитки. Видать, здорово недооценивал.

— Грааль? — Маша с интересом посмотрела на деревянную чашку. — Это тот самый Священный Грааль?

— Что ты?! — воскликнул Предо. — Просто копия. К тому же, пиратская. Так что, красавица, увы, бессмертие тебе не грозит. А вот земляничным коктейлем ты теперь обеспечена на всю оставшуюся жизнь.

— Здорово! — искренне восхитилась Маша, но тут же, вспомнив вчерашний вечер, опечалилась. — Что у тебя с крыльями? Рана?

Предо, вздохнув, опустился на табурет.

— Значит, заметила? — спокойно произнёс он. — Ничего страшного. И, уверяю тебя, никаких ран. Просто лекарство кончилось. Но я сегодня пополнил запасы, так что теперь всё в порядке.

— Но они ж кровоточили, да?

— И что?

— Разве у ангелов есть кровь? — не унималась Маша.

— Конечно, — улыбнулся Предо. — Просто она другая, не такая как у вас. Ты, Машенька, интересный человечек. Неужели ты думаешь, что мы существуем как-то иначе? Безусловно, у ангелов больше возможностей — мы дольше живём, можем то, что не можете вы, но ведь и вы, люди, обладаете способностями, которые нам, небожителям, не даны.

— Например? — удивилась Маша.

— Да всё, что угодно! Мы не сочиняем поэм и не пишем картин, не придумываем музыку и не играем в театрах. Нет, есть и среди нас уникумы (Предо вспомнил комиксы, рисуемые А.Н.Бывшим), но в целом наше творчество примитивно. Истинные творцы — вы, люди. А мы лишь помогаем вам раскрыться… Надеюсь, понимаешь, о чём я?

— Вполне, — кивнула, пожав плечами, Маша. — Слушай, Предо, скажи мне, у каждого ли человека есть ангел-хранитель, и, если да, то почему вокруг столько несчастных?

Предо потянулся за пазуху и достал оттуда коньяк.

— Будешь? — спросил он, но Маша отрицательно покачала головой. — Ну и правильно. А я на твой вопрос без допинга ответить не смогу. Да и с ним, наверное, толково не получится.

Взяв с полочки маленькую рюмку, он наполнил её и резким движением опрокинул в горло. Смешно поморщившись, заговорил:

— Ангел-хранитель при рождении прикрепляется к каждому человеку. Но на каждого хранителя приходится по десять демонов. Плюс ангелы-искусители, которые частенько испытывают вас на прочность. Вопрос ведь не в том, как мы опекаем души своих подопечных, а в том, что предпочтут они сами… Мы просто хранители. Незримая и ненавязчивая стража. Своими рекомендациями (вы иногда зовете их знаками или знамениями) стараемся уберечь вас от напастей, но не имеем права вмешиваться в вашу Судьбу… Что я, кстати, ровно сейчас и делаю. Глупо. Наверху узнают, будет мне на орехи. Может, даже уволят, но…

— Как это — уволят?! — в негодовании воскликнула Маша. — А я? Что будет со мной?

— Другого прикрепят, — улыбнулся Предо. Но как-то невесело. — Место Света пусто не бывает.

— Какого ещё другого? Как прикрепят? Предо, солнце моё, очнись! Ты что, бельевая прищепка? Булавка? Знаешь, дорогой мой хранитель, теперь-то я вижу, что вы очень похожи на людей. Усталость, депрессии, неудачи… Так?

— Не буду говорить за всех, но в общем верно, — кивнул Предо. — И не надо на меня кричать, не я завёл этот дурацкий разговор. Ты хотела знать больше? Теперь знаешь. Счастливее ты стала от этого? Вижу, что нет. Мы не умеем врать людям, поэтому в следующий раз думай, какие задавать вопросы, хорошо? И не принимай меня за добрую фею или за Деда Мороза. Моя работа — не исполнять твои прихоти, а беречь душу и развивать талант. А уж какими способами я её выполняю, тебя должно касаться меньше всего. Прости за резкость.

— Да ничего, — во время этого монолога Маша буквально вжалась в стенку и боялась пошевелиться.

Такого Предо она ещё не видела.

— Извини, пожалуйста, — повторил он.

Сейчас ангел злился на себя за собственное же поведение. Сколько раз говорили на инструктаже в Высших Сферах: «Хранители, никаких эмоций! Они вас погубят». Правы были строгие надзиратели. Тысячу раз правы. Чувства губят ангелов. Но надо же как-то выходить из положения?

— Давай-ка, девочка моя, забудем этот разговор.

— Давай, — испуганно прошептала Маша.

— Машенька, ну что мне сделать, чтоб ты меня простила? — Предо не находил себе места.

— Налей мне земляничного коктейля и стань таким, как раньше. У тебя получится? — попыталась улыбнуться Маша. — А я перестану задавать дурацкие вопросы. Наверное, я серьёзно не права. Это ж ты меня охраняешь, а не наоборот… Кстати, ты перо вчера потерял, это ничего?

— Какое перо? — Предо не сразу сообразил, о чём идёт речь.

Наливая в грааль воду из чайника, он завидовал самому себе: это ж надо, как ему повезло с перспектом. Не всем попадаются подопечные с таким пониманием.

— Ну… маленькое такое, холодное, — попыталась как может объяснить Маша.

— Я его не терял, — сказал Предо. — Ты что-нибудь про амулеты слышала?

— Конечно, — Маша приходила в себя.

— Перо ангела — лучший оберег. Ты спрячь его в какую-нибудь маленькую коробочку и всегда носи с собой. Я ж не всегда рядом… А пёрышко, вот увидишь, поможет избежать многих неприятностей. Сделаешь?

— Обязательно, — ответила Маша. — Значит, всё-таки ты чуть-чуть добрая фея?

— Ну… — рассмеялся Предо, — если только самую малость. Так мы сегодня куда-нибудь летим?

— Летим? — переспросила Маша, но тут же вспомнила: — Летим, конечно! Посоветуешь, что мне надеть?

— Что хочешь, то и надевай. Я тебе замёрзнуть всё равно не дам, — сказал Предо и протянул грааль, наполненный водою. Пока — водою.

Она взяла, мелкими глотками выпила ледяной коктейль и почувствовала — вот удивительно — мощный прилив энергии. Горячей.

— Тогда к чёрту пальто! — крикнула Маша. — Полетели!

Предо поднялся с табурета, застегнул плащ, взмахнул руками, и за спиной его из ниоткуда словно выстрелили два огромных серебряных крыла, ослепивших Машу ярким неземным светом.

— Только в небе не чертыхайся, пожалуйста, — попросил он, — а то мы упадём.

— Я вообще… Вообще больше не буду, — смутилась Маша и прикрыла ладошкой рот.

Предо подошёл к Маше вплотную, осторожно, но крепко обхватил её за тонкую талию, и со звоном распахнувшееся от одного движения мощных крыл кухонное окно увлекло сосредоточившегося на предстоящем полёте хранителя и радостно вопящую именинницу в безграничное пространство ночи, мерцающее далёкими и оттого ещё более загадочными созвездиями.

Глава шестнадцатая

Знамение

Несмотря на то, что ангелы, в общем-то, умеют скрыть себя от глаз окружающих, тот незабываемый для нашей героини полёт не остался незамеченным. А всё опять из-за эмоций.

Маша ужасно хотела попасть на таинственный остров Пиа Пи'а, чтобы лично встретиться с Полем Гогеном. Предо замучился объяснять, что это невозможно. Он выдвигал свои аргументы, мол, во-первых, в той части мира сейчас день, и их обязательно заметят. Во-вторых, он с таким ценным пассажиром на руках никак не может воспользоваться молнией, потому что сильные электрические разряды ужасно вредны здоровью и целостности человеческого организма, а просто лететь на крыльях — уйдёт часов десять («что тоже нас не устраивает»). И, наконец, в-третьих, остров Пиа Пи'а недоступен взору живого человека, так как является всего лишь примитивным продуктом ангельского воображения.

Упрямая именинница в конце концов вынуждена была согласиться с неопровержимыми доводами, но не на шутку разволновавшийся Предо на какой-то миг потерял самоконтроль, а вместе с ним и защитное облако, делающее парочку невидимой для глаз обывателей и противовоздушных радаров. Этого мига вполне хватило, чтобы некоторые лица, страдающие от бессонницы, в связи с чем считающие звёзды, их нечаянно обнаружили.

И всё бы ничего, кабы в тот самый момент Предо с Машей находились над безлюдными болотами или лесами, но они в это время как раз вторглись в воздушное пространство славного города Луги. Бабулька богомолица, как раз выносившая в столь неурочный час помойное ведро, остановилась передохнуть и посмотрела вверх. Заметив дивную парочку, она всплеснула руками, выронила мусорную ношу и заголосила, перебудив весь двор:

— Батюшки-святы! Понеслась душа в Рай! На чистом ангеле Божие! Люди, проснитесь, это знамение! Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…

Из форточек высунулись заспанные лица, начали было шипеть и орать на бабку, но, обратив взор в направлении дрожащего указующего перста её, замирали от удивления и испуга, сменявшихся мгновениями позже на бурные проявления восторга.

Предо, обычно прятавший на время полёта вечно сдуваемую ветром шляпу в карман, в ярком сиянии серебряных крыл своих выглядел сейчас ожившей иконой: тонкий плащ модного кроя с большого расстояния вполне можно было принять за классический балахон, а иссиня-чёрные длинные кудри светились под луною небесным золотом. И невероятно счастливая Маша, раскинувшая в его объятиях руки в стороны, вполне могла сойти за отходящую в мир иной душу юной праведницы.

Не удивительно, что мужик с четвёртого этажа, наблюдая дивную эту картину, поддержал бабку.

— Народ, типа ж во грехе живём! — исступлённо взвыл он. — Покайтесь Господу! И возведём всем миром храм в нашем квартале! Аминь?

— Воистину! Воистину аминь! — раздалось из окон нестройное, но светлое и радостное…

Живи мы, к примеру, веке в шестнадцатом, когда за неимением телевизора люди частенько глазели на небо и видели на его фоне беспечных крылатых иномирцев, ничего бы, наверное, не произошло. Но в двадцать первом столетии такое равнодушное отношение к редким чудесам, как сейчас говорят, не проканает. Увы.

Уже следующим утром все центральные телеканалы крутили десятисекундный любительский ролик, снятый на камеру мобильного телефона (хорошо, что качество не позволяло идентифицировать ни Машу, ни самого Предо), а одна популярная газета — жёлтый рупор России — возвестила жирным заголовком на первой полосе: «Быстрее кайтесь! Грядёт второе пришествие!». В другой газете на развороте появилась менее броская, но всё ж заметная статья: «Ангел повелел выстроить в Луге новую церковь».

Измученная бессонницей несчастная провинциальная бабка в один день стала мировой знаменитостью. Кое-кто из служителей культа даже заикался о причислении её (естественно, после смерти) к сонму Святых…

Но, как это частенько в наше неспокойное и переменчивое время случается, через неделю шумиха поутихла, а через месяц почти никто о ней не вспоминал. Строительство храма в переулке имени сержанта Бычкова было отложено за неимением средств на неопределённый срок, «второй визит на Землю воскресшего Сына Божия» опять перенесли до худших времён, а бабулька, в чьей святости первыми же усомнились склочные соседи, продолжила свои ночные вылазки на ближайшую контейнерную площадку (но парящих ангелов, как в небо ни всматривалась, больше не наблюдала).

Люди по своей натуре непостоянны, к тому же падки до новых и новых сенсаций. Однако высшие существа Главных Миров умеют поставить галочку там, где следует.

И, конечно же, о глупом поступке Предо стало известно А.Н.Бывшему, который в силу своего характера следил за похождениями юного своего визави. Не пропустил новости и некий латвийскому коммерсант Ферерс (он же экстравагантный американский миллиардер Ферер, он же ангел-надзиратель, уполномоченный Высших Сфер некто Ферериус).

Старик содержатель, гостивший на следующий день у Предо, отчитал того, как мальчишку, но после долго смеялся. А вот иностранный предприниматель с удивительным проворством нашёл доморощенного видеолюбителя и за баснословные деньги таки выкупил у него злополучный мобильный телефон, который спрятал в одном из бесчисленных своих тайников где-то в центре Сахары. «Так, на фсякий случай».

Понятно, что Предо о последующих манипуляциях бывшего дипломного руководителя не думал, иначе он ни за что на свете не согласился бы катать свою подопечную по небесам обетованным. Но, как говорится, что сделано, то сделано.

Многоопытный А.Н.Бывший предупреждал серебряного, что при работе в одном городе, их встреча с Ферериусом неизбежна, поэтому старался хранителя к неминуемому рандеву подготовить. Первым делом он тонким длинным пинцетом вытащил у Предо через ноздрю огромный ком окаменелой сажи, оставшийся у того со времён римского пожара и мешавший ощущать тревожные запахи. Потом старик-содержатель поведал некоторые факты из жизни и деятельности бывшего демона, о которых речь пойдёт чуточку ниже. И, наконец, посоветовал напрямую общаться с Машей только в исключительных случаях. Мол, иначе точно беды не миновать. Неужели Предо жаждет собственного увольнения и желает очаровательной и талантливой своей подопечной нового наставника, которым может оказаться кто угодно (да ещё и с сильной рекомендацией Ферериуса, в область чьих интересов с открытием выставки девчонка неизменно попадает)?

Естественно, хранитель не хотел ни того, ни другого и через несколько дней вынужден был серьёзно с Машей объясниться. Впрочем, она всё прекрасно поняла и дуться не стала (чего Предо боялся больше объяснения с самим Всевышним).

Маша некоторое время была дико занята переездом в новую квартиру, переговорами с иностранными издателями, устроенными предприимчивыми Фредериком Ферером и Антоном Мамаевым, а также своим новым увлечением. Дело в том, что в свете последних событий наша художница решила бросить «заниматься ерундой», как она теперь называла свои комикс-экзерсисы, и всерьёз подумывала о большой живописи, о которой раньше мечтать не смела. Теперь же, став знаменитостью, пусть не с громким, но с именем, Мария Гуляева (она всё-таки вернула свою девичью фамилию и даже успела до Нового года поменять паспорт) чуть не каждую неделю наведывалась в художественный салон, где закупала холсты, подрамники, кисти, краски и прочую неизменную атрибутику истинного живописца. Отсутствием вдохновения она никогда не страдала, но сейчас сюжеты будущих картин буквально рвались из её головы — только успевай набрасывать эскизы.

Предо с высоты собственного положения как мог помогал её таланту: ненавязчиво сводил с интересными и полезными людьми, берёг от мошенников, скупавших по дешёвке полотна молодых талантливых художников, незаметно вносил в контракты невидимые на первый взгляд, но необходимые в спорных случаях правки.

Занялся хранитель и собственными делами: привел в порядок и систематизировал разросшуюся до размеров публичной домашнюю библиотеку непонятого и невостребованных рукописей, вставил в пустой оконный проём «найденный» на стройке подопечными А.Н.Бывшего пластиковый стеклопакет, сделал в башне необходимый косметический ремонт и вывел надоедливых чёрных скорпионов, коих в количестве двухсот пятидесяти шести без малого тысяч особей презентовал корчмарю с Перекрёстка для приготовления изысканных азиатских блюд.

Терпилов, явившийся к Маше на следующие утро после дня рождения и презентовавший без ненужной помпы бабочку-брошь, исчез из её поля зрения. Поговаривали, что он, потеряв банановый бизнес, подался в то ли партийные, то ли общественные деятели, и теперь носится по городу, сколачивая группу единомышленников. Что, мол, удивительно, работа на новом поприще ведётся Вадимом Эдуардовичем вполне успешно плюс приносит неплохой доход, позволивший сменить антикварный «мерседес» на такой же, но ещё более антикварный. И достроить дом-дворец с двумя бассейнами (летним и зимним) где-то в ближнем пригороде. Кажется, в Порошкино. Не суть важно.

Карина Зацепина продала доставшийся ей банановый бизнес москвичам, а надоевший ликёро-водочный завод каким-то то ли немцам, то ли шведам. Сама же, очно познакомившись с господином Самуилом Ван Дер Кацем и поддавшись силе его обаяния, не на шутку увлеклась кактусами, устроив со свойственным её натуре размахом предновогоднюю рекламную кампанию под лозунгами «Зимой и летом одним цветом», «Продвинутый петербуржец предпочитает ёлке кактус» и «Хочется так, что не колется».

Любвеобильный Карлсон попытался остепениться и сделал предложение рыжей красотке Леночке, той самой победительнице конкурса стилистов, и, получив (пусть не сразу) согласие, повёз невесту в предсвадебное путешествие на белоснежном океанском лайнере.

Гениальный модельер Флоров выпустил к Новому году потрясающую коллекцию верхней одежды, вызвавшую в гламурном мире тысячи ахов и прочих восторженных вздохов.

Ангел-содержатель А.Н.Бывший подвиг своих несчастных подопечных организовать биржу труда для бездомных, и, как это часто бывает, получил огромную моральную поддержку градоначальства и ни копейки бюджетных денег, но почему-то совершенно не расстроился. Видать, иного и не ожидал.

Валя Подзорная, выручив какой-то баснословный гонорар за иллюстрации к юбилейному изданию прославленного русского классика, уехала на пару недель в Амстердам, познакомилась там с неким Бо, датчанином и убеждённым анархистом, и, должно быть, обкурившись дивными травами, эмигрировала в его компании в «вольный град Христианию».

Антон Мамаев через Ферера сделал на рисунках Маши неплохой бизнес с американцами и теперь подыскивал для своей галереи более просторное помещение в центре.

Сам же Ферер, развив бурную деятельность на ниве продвижения нового авангардного искусства, дней через десять из Петербурга нежданно исчез. В то же самое время неизвестно откуда явился в Питер некий латвийский предприниматель-водопроводчик Ферерс. И никому бы в голову не пришло связать между собой такую рокировку, если б через некоторое время в северной российской столице (а позже и в стране, больше — в мире!) не начали происходить поистине удивительные события невиданного доселе размаха…

Вторая часть

Вся соль Земли

Глава семнадцатая

Бунатарь

Отчасти Люпио был прав, когда говорил, что Ферериус — законспирировавшийся демон. Но только отчасти.

Попав в Высшие Сферы на совершенно законных основаниях — по дипломатическому обмену — демон-разрушитель проникся идеями Верхнего Мира. И весьма. Отираясь в заоблачной среде, вдруг неожиданно понял, какую злую шутку сыграла с ним всесильная госпожа Судьба, отправив поистине ангельскую душу на грязные работы в штат Повелителя Мерцающей Бездны. Ну конечно, он же должен был явиться на Свет из Сверкающего Небытия! А вовсе не во Мглу из Туманного Ничто. Там, в распределителе сверхдуш, просто перепутали. Он, Ферериус, чья тонкой организации интеллигентная сущность буквально трепещет от Великого Созидательного Эксперимента, кого кидает в жар от творящейся в подопечных мирах несправедливости, вынужден влачить за собой жалкий постыдный хвост вместо того, чтобы парить над Землёй или какой другой планетой на сияющих под солнцами крылах. Ужасно!

Следует отдать справедливость, именно Ферериус, заручившись поддержкой влиятельного в Верхах ангела-созидателя Атония, первым внёс на Правление Бездны предложение об установлении дипломатических связей с непримиримым досель врагом. На успех особо не рассчитывал, и тем больше было его удивление, когда Владыка с ним совершенно неожиданно согласился. И немедленно вступил с Всевышним в переговоры. Обеим Сферам и самим порядком поднадоела бесконечная вялотекущая междоусобица, поэтому все сразу ухватились за конец ниточки, протянутый Снизу, и постарались размотать весь клубок противоречий до конца.

Ферериус и Атоний, чьими стараниями был достигнут пусть пока хрупкий, но мир, выросли в глазах своих коллег неимоверно. Ещё бы — больше не станут гореть в планетных атмосферах сбитые ангелы, не рассыплется безнаказанно на ледяные осколки ни один мелкий демон. Да здравствует жизнь. Жизнь!

По соглашению сторон Атония с Ферериусом было предложено сроком на три года отправить в чуждые им Миры с целью обмена опытом. Мол, понаблюдаете за работой смежных служб, а заодно поправите здоровье. Дело в том, что Атоний, находясь несколько тысячелетий под палящим африканским солнцем, практически лишился четырёх из шести серафимовых крыл. Помочь ему могли только серные ванны, которых, как известно, в Высших Сферах нет, а земные отвратительно сбалансированы и не даруют ничего, кроме кратковременного облегчения.

Ферериус, в свою очередь, страдал частым отсутствием голоса — последствием крикового стресса, полученного во время организации деятельности бригад североатлантических гастарбайтеров на строительстве Вавилонской Башни. Ангельские доктора, известные своим хирургическим мастерством, с радостью вызвались демону помочь.

В те далёкие времена Атоний с Ферериусом были ни сказать чтоб в особо дружеских, но во вполне приятельских отношениях. Ещё до установления Великого Мира, они частенько встречались на Земле, где оба работали на благо своих Ведомств, и постепенно холодная безмолвная вражда между ними переросла в некое подобие тайного сотрудничества. Именно Ферериус надоумил Атония ввести в Египте необходимый тогда культ многобожия и передовую рабовладельческую систему, стоявшую гораздо выше примитивных первобытнообщинных отношений. Серафим, в свою очередь, вдохновил демона собственным примером — устроенным им строительством пирамид. На что? Да на сооружение знаменитого месопотамского суперзиккурата. Кроме того, выведенная Атонием в свободное от созидательных трудов время знаменитая порода мау, чей взгляд буквально завораживал всё ещё диковатых аборигенов Земли, подвигла Ферериуса на изобретение женской декоративной косметики. За что разрушитель и получил первую Премию Бездны, торжественно вручающуюся самим Повелителем Мрака «за инновации в области растления нравов и совращения» раз в шестьсот шестьдесят шесть лет.

Часто встречаясь на Земле, Атоний с Ферериусом подолгу беседовали на глобальные темы. Иногда делились накопленными знаниями, опекали одних и тех же фараонов и правителей (естественно, каждый со своих позиций) и, в конце концов, добились того, что способные земляне начали прогрессировать бурными темпами. Вместе с развитием самих людей, стали во благо Высших Сфер процветать и искусства, повышающие духовность, а в угоду Мерцающей Бездне стремительно множились пороки, эту самую духовность искореняющие. В общем, все были довольны.

Вот именно тогда Ферериус с Атонием и пришли к выводу, что сотрудничество между их Мирами гораздо предпочтительнее застарелой и абсолютно непродуктивной вражды. Ведь цель-то у них по большому счёту одна — привлечь на свою сторону как можно больше душ. А чем качественнее обращённая к себе душа, тем лучше. Кого приятнее видеть в воспитанниках — неотёсанного дебила с каменным молотком, запивающего сырую плоть вчерашней сожительницы её же прокисшей кровью, или опрятного философа со свитком папируса подмышкой, предпочитающего вкушать без меры мудрое книжное слово (и одновременно благородное вино)?

И всё шло просто прекрасно, пока приятели не были отозваны с Земли в отпуск, а каждому в своём Мире сообщили о решении — отправить в командировку прямо в стан к новому союзнику. Ферериус, как говорилось выше, воспринял новость с большим энтузиазмом и пошёл быстренько паковать чемоданы. Но Атоний не спешил плясать от восторга. Одно дело сотрудничать в общей сфере влияния и совсем другое — пасть прямо в бездонный колодец вчерашнего недруга. Он как мог выдвигал Всевышнему и Совету Ангелов свои аргументы против поспешных действий, но начальство, постановив однажды, своё мнение менять не собиралось ни под каким предлогом.

— Атоний, да что вы так переживаете! — говорил Высокосферный куратор серафима. — Это ж всего-то на три года. Отдохнёте от забот, подлечитесь, а заодно и разузнаете что у них там к чему. По возвращении мы оставим вас на командной работе. В Сферах.

— А кто, простите, будет заканчивать строительство Атлантической цивилизации? — резонно возражал серафим.

— Египет и Междуречье — ваши несомненные заслуги, — отвечали ему. — Но с Атлантидой возникли проблемы. Проект признан бесперспективным, так как сконструирован на неустойчивой тектонической платформе и потому вскоре погибнет. Решено контингент хранителей и содержателей оттуда вывести, оставив цивилизацию новому союзнику.

— Бездне? — негодовал Атоний. — А люди?! Как быть с людьми бесперспективного проекта? Если вы уверены, что материк обречён, надо срочно начинать эвакуацию.

— Простите, Атоний, но это невозможно, — слышалось в ответ. — Гибель Атлантиды — один из пунктов договора о Великом Мире.

Атоний негодовал, рвал на себе одежду, кричал на кураторов и Самого Всевышнего, но такое поведение заслуженного серафима объяснили всего лишь нервным истощением. Успокаивали, сочувственно похлопывая по плечу…

В конце концов, обмен дипломатами-стажёрами состоялся. То, что получил в результате Ферериус, вы уже знаете. Но как обстояло дело с Атонием? Куда он пропал без вести? Неужели зловредные демоны его подчинили? Или вообще уничтожили?

Нет, нет и нет.

Предо, принимая в своей резиденции А.Н.Бывшего, узнал от него ещё вот о чём.

Атоний, спустившийся на самые нижние террасы Мерцающей Бездны был принят Повелителем и Конгломератом Демонов. Радушно и с самым искренним расположением. Надо отдать Нижним должное. Если они и имели в мыслях некие недобрые намерения, то осуществлять их в отношении высокопоставленного дипломата уж точно не собирались.

Повелитель Бездны лично устроил знаменитому серафиму обширную многодневную экскурсионную программу, постаравшись утаить, может, лишь самое малое, о котором полагается знать далеко не каждому обладателю хвоста. Атоний с удовольствием внимал преподносимой ему информации. Чему-то ужасаясь, от чего-то отвращаясь, а некоторыми явлениями чистосердечно восхищаясь. В частности, ему невероятно понравилось Чистилище, якобы совместно управляемое Верхом и Низом, но по традиции находящееся на стопроцентном балансе Мрака. Вопреки расхожим мнениям, что души грешников якобы медленно прожариваются в печах и нехотя варятся в котлах с кипящей смолой, ничего подобного серафим тут не увидел. Наоборот, грешные души работали в поте лица — кто-то занимался ремонтом ангельских крыл (и этим неслыханно одухотворялся), другие, содрогаясь от перманентного праведного ужаса, ковали и полировали пылающие трезубцы, третьи целыми днями сидели друг напротив друга и говорили ласковые слова, вырабатывая в себе навыки терпения, милосердия и сочувствия… Идиллическую картину портила лишь огромная ржавая клетка в самом дальнем углу безразмерного помещения. Из неё то и дело раздавались дикие крики и жалобные стоны.

— А там-то у вас кто? — интересовался у Повелителя Атоний.

— Там, дорогой мой серафим, содержатся неисправимые души, прошедшие все возможные курсы терапии, — спокойно отвечал тот. — Понимаете, демонам, как, наверное, и ангелам хронически не хватает креативно мыслящих. Посему в некоторых случаях сотрудники оказываются элементарно бессильны. В клеть, как в последнюю инстанцию возможного просветления, мы помещаем души отпетых негодяев. В общество себе же подобных. Уж если к ним и там не приходят благие откровения, то они просто выкидываются в Туманное Ничто.

— Как интересно… — пробормотал поражённый Атоний. — Значит, остальные, как я вас понял, идут в Сверкающее Небытие?

— Совершенно точно, — кивнул Повелитель Бездны.

— Постойте, но тогда наших подопечных выходит из Чистилища гораздо больше? — улыбнулся серафим.

— К счастью, почти поровну, — печально вздохнул Владыка Мрака. — Мне бы конечно хотелось, чтобы клетка наполнялась быстрее, но увы… Природная честность и обязательства перед союзниками не дают демонам права заниматься мошенничеством. И потом, всё равно любой обман рано или поздно раскрывается. Вам ли этого не знать?

— Да, да… — согласился Атоний. — Вы, Владыка, анге… чертовски правы. Каюсь, что был о вас худшего мнения.

— Да перестаньте! — рассмеялся Мрачный Повелитель. — Нет ни добра, ни зла, ни хорошего, ни плохого. Всё относительно в наших Мирах. Постоянство нисколько не лучше переменчивости, а духовное без материального — прах. Всем, уважаемый Атоний, всем ангелам и всем демонам неизвестно кто запудрил мозги, внушив, что они непримиримые враги. Мы с Всевышним, к сожалению, не последняя инстанция. Вселенная бесконечна и буквально соткана из противоречий, из вечного столкновения противоположностей. Это нормально, когда две такие силы как Высшие Сферы и Мерцающая Бездна вполне определённо разграничивают области влияний. Мы должны сотрудничать, а не враждовать. И пусть вас порой не устраивают наши методы, но спросите — устраивают ли меня ваши? И я отвечу…

— Нет!

— Верно, уважаемый Атоний. Я отвечу — нет! А почему? — Владыка поднял вверх узловатый палец.

— Почему? — улыбнувшись, эхом отозвался серафим.

— Потому что на свете кроме великолепных картин, завораживающей музыки и невероятно интересных книг есть ещё прелестные девушки, превосходное вино, восхитительные побоища и, наконец, обычная спортивная рыбалка, которая, между прочим, ни что иное, как умерщвление одного вида другим ради забавы.

— Да вы философ! — звонко рассмеялся Атоний.

— А вы? Вы не философ? — ответил смехом же Повелитель. — Скажите откровенно, как вам в голову пришло строить в Египте гробницу на одного — я говорю про пирамиду — и гробить при этом тысячи других? С такой извращённой фантазией, дорогой мой серафим, вам место по правую руку от меня, а не от Всевышнего. Вы сами-то так не считаете?

Атоний опустил глаза. Владыка Мрака несомненно обладал ярким и живым умом, он так повернул ракурс светлых деяний, что сейчас казался на сто процентов правым. Серафим именно таких виражей и боялся, когда узнал о командировке в Бездну. Страшиться неправедных демонов с их мелкими пакостями — ерунда. Гораздо опаснее подобные разговоры…

— Я с вами полностью согласен, Повелитель, — попытался он прекратить спор, грозящий стать бесконечным. — Всё относительно. Даже цели, преследуемые нами, однозначно характеризовать нельзя. Давайте ж не будем ссориться, а оставим всё на традиционных позициях. Вы как на это смотрите?

— Нормально, — пожал плечами Владыка Мрака. — Просто я безумно люблю всех обращать в свою веру, — и его демонический смех разнёсся под сводами эхом. — Впрочем, полагаю, на этом моя экскурсия, устроенная специально для вас, заканчивается. Вы вольны, уважаемый Атоний, в моей вотчине совать ваш длинный ангельский нос куда угодно и делать что угодно. Обещаю, никаких препятствий чинить вам никто не станет. А захотите пообщаться, всегда милости прошу в мои палаты.

— Благодарю, Владыка, — поклонился Атоний.

— И вам всех благ, — подмигнул Повелитель и немедленно покинул серафима, оставив того в сомнениях.

В сомнениях!

«Вот оно! — думал Атоний. — Вот то самое золотое зерно искушений. Теперь ясно, откуда растут корни неверия. Если красноречие Владыки Мрака заставляет сомневаться даже опытного серафима, то как просто убить примитивную веру слабого человеческого духа. Ясно одно — три года здесь делать нечего. Пора домой».

Но просто так из Бездны до конца командировки не уйти. Атоний отдавал себе отчёт в том, что за ним если и не следят, то присматривают. Это уж точно. Начав лечебные процедуры в знаменитых серных ваннах, серафим не переставал обдумывать планы побега, которые при детализации начинали зиять чёрными дырами несовершенства. И камнем преткновения являлся вовсе не Владыка со своими многочисленными слугами, а совсем наоборот, Всевышний, который при досрочном явлении дипломата, мог жутко рассердиться и в порыве гнева обратить какую-нибудь ни в чём неповинную планету в океан или ледяную глыбу. Такое уже не раз случалось. Атоний же, истинный человеколюбец, позволить страдать кому-то за свои необдуманные поступки не отважился.

Долгих два года он провёл во мраке, научившись получать удовольствие от познания чуждого. Но вместе с удовольствиями приходил страх — а что, если он однажды не устоит от искушения? Ведь Повелитель спит и видит, как приводит новообращенца к тёмной присяге. Сомнения и порождённое ими уныние стали неизменными спутниками заслуженного ангела. Он молился, но не слышал отзыва, страдал, но все вокруг лишь равнодушно пожимали плечами…

И вот тогда-то явилась спасительная мысль. Помнится, Владыка говорил, что он сам и Всевышний не являются последними инстанциями. Якобы есть некая третья сила, стоящая за спинами обоих и вершащая истинный суд. Но где отыскать её? Вселенная ж бесконечна…

Часы бежали за часами, складываясь в дни, недели, месяцы. Атоний сидел в своей временной резиденции и пытался открыть чудовищную тайну. Посещая дворец Повелителя, он старался разговорить и его на интересующую тему, но беседы лишь плавно перетекали на демоническую теорию относительности. Владыка или вправду ничего не знал, или успешно прятался за маской неведения. И только однажды он вскользь упомянул нечто новое, что режущим плоть осколком засело в измученных думами мозгах серафима.

— Безусловно, уважаемый Атоний, вы правы — Вселенная действительно бесконечна, — сказал тогда он в пылу очередного спора. — А не приходило ли вам в голову, что на свете есть ещё нечто более бескрайнее?

— Вы имеете в виду время? — насторожился серафим.

— Время? — удивился Повелитель Бездны. — Пожалуй, хоть оно и вполне обратимо. Но не о времени я толкую, когда идёт речь о пространстве. Я говорю о Стене.

— О Стене? — изумился Атоний. — Но почему? Ведь Стену воздвигли в давние времена Вы и Всевышний и, насколько я знаю, пределы ей есть. Во всяком случае, верхний.

— Да что вы говорите? — рассмеялся Владыка Мрака. — Нет. Никто её из нас не создавал и нет у ней никаких пределов. Да, мы, демоны, живём Внизу, а вы Наверху, но это ничего не значит. Наши нижние террасы — далеко не дно. Вслушайтесь, как зовется мой мир — Бездна… Даже я не спускался ниже, чем кончаются глубочайшие из моих владений, потому что это просто бессмысленно. Дна нет. И вы, ангелы, обитатели точно таких же уступов в Стене, только находящихся несколько выше… Я элементарно не поверю, если некто скажет мне, что достиг самых верхних пределов… Знаете, Атоний, доподлинно мне неизвестно, но порой чудится, что сама Стена — это и есть начало миров. Некий стержень, на который подобно кускам мяса на вертеле, нанизаны сами Вселенные… Вы ж далеко не глупы и потому не станете утверждать, что наша Вселенная единственная в своём роде… Хотя, может ошибаюсь я сам. Но и корень относительности кроется не за Стеной, а в ней самой. Не находите?…

Развивая эту гипотезу, Атоний пришёл к выводу, что Владыка, скорее всего, прав. Древний миф о Стене, как о разделе между Бездной и Сферами рухнул в мозгу ангела. Стена… Если в ней кроется корень относительности, то почему бы ей не быть той самой таинственной Третьей Силой? Точнее, первой. Исходной.

Помнится, ещё в юности, когда Атоний был беззаботным ангелом-искусителем, они с приятелями частенько летали к Стене и, прижавшись к упругой прозрачной преграде, наблюдали за далёкими, лежащими вне пределов понимания хаотично мечущимися в пространстве галактиками. А что, если это не галактики, а иные Вселенные? И ещё… Всем ангелам очень нравилось одна особенность Преграды — стоило пнуть её или с размаху ударить кулаком, как Стена неминуемо давала «сдачи», отбрасывая восторженно хохочущих обидчиков мощным толчком. Словно представляла собой туго натянутый на раму кусок прочнейшей ткани.

Нет, она вовсе на не распята на раме. Просто она… Живая?

Чтобы подтвердить или опровергнуть безумное предположение, Атоний пошёл к Великой Преграде и, достигнув, прижался к той всем телом.

— Ответь мне, — прошептал он в самую Стену и ласково погладил её рукой. — Ну, пожалуйста, ответь.

Он мог поклясться, что Преграда начала слабо пульсировать и отдавать поверившему в её душу серафиму некие токи. О, чудо! Атоний почувствовал себя в тот момент таким сильным и мудрым, как никогда в жизни. И в то же время беззащитным и наивным, словно только что вылупившийся из яйца птенец. Безусловно, Стена была живой. Она словно хотела что-то сказать новообращённому, но тот, как ни старался, разобрать слов не мог… Что она говорит?

Позже, недели две или три спустя, серафима посетила неожиданная идея. Он вдруг понял, что покинув террасы Бездны, ни за что не вернётся в Высшие Сферы, где, в сущности, точно так же, как и здесь, в Нижнем Мире. Только как бы в зеркальном отражении. Тут и там всё относительно. То, что добро для одних — зло для других… Атоний же, искушённый в земных упражнениях и небесных знаниях, хотел чего-то нового. Устав от добродетельной Вечности Всевышнего, он не смог принять интригующую, но в целом понятную Вечность Владыки. Великий Созидательный Эксперимент, начатый в незапамятные времена самой Стеной, должен получить развитие. И Атоний теперь знал, чего хочет — он жаждет сотворения третьего абсолюта. Мира, совершенного по сути…

А через несколько дней в Сферы из Бездны прилетела экспресс-молния с вестью об исчезновении серафима. Ещё спустя пару-тройку столетий в обоих Мирах начали распространяться удивительные слухи о дрейфующем по Стене Перекрёстке. О некоей Третьей Вечности, в блуждающем мире которой якобы нет ничего невозможного.

Встревоженные завибрировавшим устройством своих Миров Всевышний и Предводитель посылали на поиски загадочной силы патруль за патрулём, но никто определённых координат таинственного Перекрёстка так и не выяснил.

Или выяснил. Но Руководству предпочёл не докладывать. Почему? Нашёл свою выгоду? Хм… Интересное предположение.

Глава восемнадцатая

Накануне

Ферериус не шпионил на Мерцающую Бездну. Отнюдь. Все последние тысячелетия, что состоял в штате ангелов, он пытался честно выполнять свою работу. Но демонический хвост, вопреки давним утверждениям врачевателей из Сфер, не отваливался. Даже не усыхал. Тяжёлые ж крыла, наоборот, никак не хотели приживаться и со спины постоянно спадали.

За многие века такого кошмарного существования бывший демон измучился вконец. Сами подумайте, приятно ли постоянно прятать постыдный рудимент в штанах, а крылья подвязывать верёвками или укреплять липкой лентой. Многочисленные хирургические операции по удалению первого и укреплению вторых приносили облегчение века на два-три, не больше. Ни лекари, ни сам Ферериус не могли отыскать причин ужасного поведения несносного организма. Всевышний предлагал задуматься — мол, не поторопился ли ты, уважаемый, примкнуть к нашему Миру? Но ретивый серафим всеми своими помыслами доказывал профпригодность и если имел нарекания по службе, то мелкие. Как правило — методологические.

Например, в конце первого — начале второго тысячелетий земной новой эры рьяный ангел-надзиратель стал инициатором крестовых походов. Цель-то была возвышенной — вырвать останки земных реликвий Христа из лап «неверных» сарацинов, но вот средства, с помощью которых этой цели Ферериус пытался достигнуть, доставили Всевышнему немало печальных минут. Благородные крестоносцы гибли сами и убивали других, грабили иноверцев, насиловали их жён и дочерей, за что отнюдь не снискали всеобщей любви не только в Палестине исторической, но и в собственных, своих палестинах. В конце концов, предприятие, ранее казавшееся перспективным, Высшим постановлением пришлось закрыть, а Ферериус получил первый выговор от Совета Ангелов. Но отчаялся совсем ненадолго. Всевышний относился к нему по-прежнему тепло, а от ошибок, как говорится, никто не застрахован.

Решив исправиться и доказать свою состоятельность, бывший демон взялся за работу с удвоенной энергией. Дело в том, что как только прекратились крестовые походы, в Европе откуда ни возьмись, начала с безумной скоростью плодиться нечисть. Ведьмы. Ферериус, возглавлявший в то время департамент чистоты нравов, естественно, примириться с таким положением вещей не мог. Да и не хотел. Под видом странствующего монаха он втёрся в доверие к парочке наиболее истых «братьев своих» — неким Инститорису и Шпренгеру — и обличая современное падение нравов и деградацию морали, подвиг этих умников на активные действия. Он и не предполагал, что те дойдут до самого Папы и, выдавая сомнительные ферериусовы аргументы за свои наблюдения, убедят того вступить в бескомпромиссную борьбу с раздутой слухами напастью. Печально известный «Malleus maleficarum» наделал в своё время много шума, вооружив доморощенных охотников на ведьм крайне полезными практическими рекомендациями. За несколько веков подонками было уничтожено столько ни в чём неповинных женщин, что даже сам Ферериус содрогнулся от результатов им же затеянного предприятия. На этот раз, понимал он, простым выговором не отделаться. И точно, впавший в гнев Всевышний отстранил его от «нравственных» проектов и перевёл в комитет по делам гениев и перспективных талантов на должность по надзору за непризнанными. Мол, этих-то никакими благими намерениями точно не изживёшь.

Но и тут Ферериус отличился, добиваясь признания собственного и подопечных. С какого-то перепугу неудержимый ангел-надзиратель решил вдруг, что художник должен быть голодным. Или просто несчастным. Например, если б тот же Рембрандт бедствовал, он выложился б куда полнее и достиг высот гения Да Винчи. А так, вместо того, чтобы совершенствовать идею, зажравшийся и обласканный земной властью портретист пошёл по пути наименьшего сопротивления — прогрессии мыслей предпочёл форму. Упаковку, иными словами… Итак, что же мы получили от благонамеренного серафима? Бетховен, заболев оспой, оглох; Пушкина, вместо того чтобы просто ранить и заставить задуматься о вечных истинах, сразили наповал; Ван Гог сошёл с ума; Бунин и Эйнштейн были вынуждены навсегда покинуть родину… Стоит ли оглашать весь список? Все триста сорок страниц, исписанных убористым почерком секретаря Высшего Совета?

Сам Владыка Мрака, встретившийся однажды с Ферериусом на Земле, восхищённо заметил, что он в полном восторге от подобных «ангельских» методов. Мол, в последнее время тот приносит Бездне куда больше пользы, чем раньше в ипостаси демона. Разве сравнится разрушение Вавилонской башни или появление декоративной косметики с грандиозной охотой на ведьм и методичным избиением младенцев? То есть, несчастных талантов. Не суть, впрочем. Те ж, как дети малые. «Если надумаешь вернуться в Низы, дружище, мы тебя примем с распростёртыми объятиями. Должность старшего разорителя всё ещё вакантна»…

После того разговора до Ферериуса начало, наконец, доходить, почему не отваливается проклятый хвост и не приживаются злосчастные крылья. Цели — да! Но способы их достижения…

Хорошо, что Всевышний не особо злился. Должно быть, старику и самому нравилась формулировочка. «Художник должен страдать». Иначе б точно изгнал.

Ферериус понимал, что и на нынешнем своём поприще он уже не раз прокололся, и надо решать кардинально — или просить нового места в Сферах (разумеется, сначала хорошенько просчитать возможные варианты последствий) или действительно скидывать эти ужасные крыла и срочно срываться на поклон к Владыке. Второе после веков мучений и лёгкостью осуществления привлекало несколько больше, но благоприобретённый серафим не привык сдаваться без боя. Он сам себе дал последний шанс: или в результате воплощения вынашиваемой идеи он таки станет полноценным ангелом, или… Впрочем, мысли об «или» отгонялись мысленной же метлой. На этот-то раз всё должно получиться.

Всевышний и Совет Ангелов не стали возражать, когда Ферериус озвучил собственный проект учреждения департамента земных природных ресурсов. Основным доводом в его пользу стало изложение того факта, что люди совсем озверели и тратят невосполнимые ископаемые богатства с такой лёгкостью, что планета буквально задыхается от выхлопов и выбросов. Он же предлагает лишить Бездну любимой нефтегазовой игрушки, переключив внимание землян на то, чего с избытком хватит всем — на воду. Серафимы долго совещались, но речь, превосходно подготовленная одним из природоохранных гениев (пока ещё Ферериус состоял в должности покровителя оных), произвела-таки впечатление на Совет. Конечно же, все земные ресурсы решили прожектёру сразу не отдавать, решив на начальном этапе ограничиться упомянутой водой.

Итак, ангел-надзиратель Ферериус назначался с текущего момента руководителем вновь созданного сектора земных водных ресурсов и наделялся соответствующими полномочиями. Хитрый серафим знал, что традиционалист Всевышний и закосневшие в давным-давно установленных самим себе рамках старые ангелы Совета в глубине души приветствуют новые идеи, но со свойственной им ответственностью предпочитают не просто красивые слова, а хорошо продуманные выкладки. Сам Ферериус составить их — эти самые выкладки, — естественно, не мог. Посему предварив коронное выступление, собрал на Земле большую группу специалистов из числа аборигенов. Именно благодаря их дружной работе он праздновал сегодня пусть маленькую, но победу.

Вечером после Совета серафим лежал в своей комнате с прозрачным потолком и мечтал, глядя на звёзды, как через несколько столетий или даже десятилетий человек станет по-настоящему счастливым. Электростанции, работающие на воде, автомобили и самолёты с экологически-чистыми водяными двигателями, зеленеющие поля и цветущие сады на месте нынешних пустынь, опреснённый мировой океан…

Если до того самого дня на Земле пахло серой не слишком сильно — неприятный запах могли учуять лишь самые чувствительные носы ангелов и демонов, то сейчас непривычное изменение инертных ароматов начинали ощущать и люди. В первую очередь — химики.

Так как век человека короток, никто, разумеется, не помнит, какое временами стояло на планете зловоние в столетия прошедшие. И, главное, с чем оно было связано. Плюс — хорошо отбивает интуицию загазованная атмосфера, пересыщенная промышленными выбросами. Люди, конечно, и не могли предположить, что на их головы вот-вот обрушится новая напасть, но Предводитель Бездны, отдыхавший как раз на одном затерянном в Тихом океане островке, повёл носом… и остался вполне доволен. «Грядёт очередная гекатомба, — радостно подумал он. — Ай-да Ферериус! Ты просто воплощённый дьявол какой-то! Глядишь, такими темпами и я скоро останусь не у дел. Нет, ну каков мерзавец, а?!»

Ангел-содержатель А.Н.Быший, чинивший в тот же самый момент старый меховой жилет, отложил своё занятие и, вытащив из-под продавленной металлической койки старый рюкзак, вышел из ночлежки. Он быстрым шагом направился в сторону Новодевичьего кладбища. А серебряный а.-х. второго класса Предо, отдыхавшей в башне Великой Китайской стены, захлопнул недавно переплетённую военную рукопись Сергея Михалкова и, стремглав выскочив на воздух, немедленно вызвал грозу…

* * *

Антикварные стенные часы, доставшиеся в наследство от удивительной прапрабабки, пробили одиннадцать, и в тот же момент из-за кухонной ширмы по всей студии разнеслось усиленное акустикой и хорошо знакомое, пусть ставшее таким редким — «цок».

Маша, читавшая биографию Поля Гогена, отложила книгу, спрыгнула с тахты, сунула ноги в мягкие тапочки и чуть не бегом бросилась через всю квартиру.

— Предо! — радостно воскликнула она, очутившись на кухне. — Как же я по тебе соскучилась! Ты чего так долго не показывался?

— Во-первых, снова здравствуй, красавица, — улыбнулся Предо.

— Привет! — Маша наклонилась к сидящему в кресле хранителю и звонко чмокнула его в щёку. — А во-вторых?

— А во-вторых, я прекрасно знаю, что всё у тебя хорошо, — проговорил ангел. — Мы ж договорились без крайней надобности не встречаться. Забыла?

— Нет, конечно! — воскликнула Маша. — Коньяка выпьешь?

Предо недоуменно округлил глаза.

— Вообще-то это моя реплика, — с напускной сердитостью проговорил он.

— Ну, если твоя, тогда тебе и карты в руки. Наливай! — скомандовала Маша, достав из стенного шкафчика две крохотные рюмки и маленькую бутылочку.

— А что, повод есть? — делая вид, что не знает, поинтересовался Предо, откупоривая бутылку.

— Ещё какой! — рассмеялась Маша. — Представляешь, мне сегодня сделали предложение и я…

— …его приняла, — закончил ангел.

— Нет, ну что ты! — возмутилась Маша. — Я ж приличная девушка. Но обещала подумать.

— Ах ты, зараза такая. Мучаешь, значит, парня? — улыбнулся Предо.

— Ага, — Маша хитро прищурилась и втянула голову в плечи. — Я противная. И вообще, мучиться будет он. Когда на мне женится. Пока сам не знает, какое сокровище собирается взять.

Оба весело рассмеялись.

Вообще, дела у Маши поправились кардинально. Начиная с памятного тридцатого дня рождения, со времени которого пролетело уже почти полгода, она каждое утро просыпалась в замечательном настроении. Картины, которые девушка начала писать не так давно, пользовались в определённых кругах успехом. И спросом. Антон Мамаев, арендовавший новое помещение, на первую устроенную там выставку взял сразу пять Машиных работ, которые вызвали неподдельный интерес не только у ценителей, но и у специалистов. Был, правда, один критик — некто по фамилии Засланский, — который таки опорожнил ложку дёгтя в бочонок мёда. Мол, «настоящая живопись и мазня так называемой художницы Гуляевой находятся в той же степени родства, что великий автор „Илиады“ и откровенно тупой персонаж анимационного сериала „Симпсоны“». Но Маша на Засланского не обиделась, во-первых, зная его сволочную натуру и привычку всех ругать, а во-вторых, искренне обожая Гомеров. Обоих.

Дурацкие рисунки для оздоровительных книжек и осточертевшие политкарикатуры нашу художницу больше не интересовали, комиксы, принёсшие определённую известность (спасибо Родине) и неплохой доход (мерси душке Фереру), её тоже больше не занимали. Теперь Маша всерьёз увлеклась пейзажами. Сначала она писала эскизы, сидя на любимом подоконнике своей квартиры-студии, из окон которой открывался чудесный вид на Неву, сфинксов и архитектурный шедевр Кокоринова. Потом стала выбираться в город, отыскивая реальные сюжеты. А через пару месяцев, рассматривая наброски, она не без удивления отметила, что на собственных рисунках изображены только острова в разных видах. Она писала на Петроградском и Заячьем, на Екатерингофе и на Ваське, Аптекарском, Крестовском, Елагином, Каменном и даже на крошечном Бычьем острове. В конце апреля, когда началась навигация, Маша первым делом отправилась на знаменитый Валаам. Оттуда поплыла на Коневец, а вернувшись в Петербург, в тот же день запрягла Андрея на его драндулете в поездку на Котлин.

Её манера письма наивно и непринужденно сочетала в себе реалистические детали и авангардный сумбур; мягкие природные тона, свойственные северу, неожиданно взрывались буйством красок, присущих личному настроению. Не только критик Засланский, а довольно многие ругали начинающую художницу. Впрочем, многие и хвалили. Готовых работ было всего с десяток, и все они без труда нашли покупателей. Но эскизы и рисунки! Их за полгода скопилось столько, что просторная студия на Английской превратилась в подобие заваленного хламом сарая.

Но главным было вовсе не это. Маша, которая, разумеется, слышала о любви от подруг, видела её в кино и читала в книгах, сама, как оказалось, до сего момента ни разу по-настоящему не влюблялась. Бывшее замужество, естественно, не в счёт.

Она и предположить не могла, что ещё раз встретит того смешного длинноносого парня в очках, который так навязчиво пытался подвезти её до дома в памятный ноябрьский вечер. Маша даже имени его не помнила, когда однажды, возвращаясь от родителей, за её спиной раздался окрик:

— Наташа!

Естественно, на чужое имя она даже не обернулась, хотя голос и показался ей смутно знакомым. Продолжая идти своим путём по пустой ночной улице, она, услышав приближающиеся сзади быстрые шаги, вздрогнула, напряглась и прибавила ходу.

— Наташ, ну не убегай ты от меня, — из-за спины выскочила знакомая фигура.

— Ох, ты. Ангел! — обрадовалась уже не на шутку перепуганная Маша.

— Он самый, — задыхаясь после бега, ответил очкарик и улыбнулся, оскалив чуть неровные зубы. — Что ж ты летишь-то как птица феникс? Еле догнал, чесслово.

— Как кто? — тихонько рассмеялась Маша.

— Как феникс, — подмигнул «ангел». — Птица такая, которая, когда ей всё вокруг надоедает, сгорает, а потом…

— Да знаю я, кто такие фениксы, — перебила его Маша. — Только при чём тут я?

— В общем-то, ни при чём, — чуть смутившись, пожал плечами парень. — Так, присказка. Слушай, я чего кричал-то — может, тебя подбросить? Я как раз на Ваську еду. Ну, решайся, Наталья. А то как-то совсем не жарко. Брр.

Маше стало стыдно. Теперь она видела, да и знала по прошлому разу, что парень-то, в принципе, неплохой. Не красавец, конечно. Но не всем же быть Делонами, правда?

— Уговорил, поехали, — решилась Маша. — Только мне теперь не на Васильевский. Я на Английскую набережную перебралась.

— Какая разница, это ж по пути, — искренне обрадовался длинноносый. — Такой холодильник. Пойдём скорее в машину.

— Пошли, — просто согласилась Маша. — Слушай, ангел…

— Вообще-то я Андрей, — напомнил очкарик, — не помнишь? Ну и ладно.

— Прости, я действительно забыла твоё имя, — не стала лукавить девушка. — А я и не Наташа вовсе.

— А кто? — Андрей даже остановился.

— Мария. Я в прошлый раз тебе соврала, — призналась Маша.

— И это вполне нормально, — ответил парень. — Все люди иногда врут, но не все в этом признаются.

— Да ладно, все! — возмутилась Маша. — Я, например, никогда и никого не обманываю.

— Ой! — громко расхохотался Андрей, открывая перед ней дверь машины.

Маша поняла, какую только что сморозила глупость и густо покраснела.

— Слушай, ты такая классная, — искренне признался парень. — И смешная. Всю жизнь мечтал познакомиться с подобной девушкой, но до конца не верил, что они где-нибудь водятся.

От этих слов нашей измученной одиночеством героине стало теплее. Маша ещё раз взглянула на Андрея, с лица которого не сходила добрая, как у её отца, улыбка и вдруг неожиданно поняла, что сама тоже всю жизнь хотела встретить именно такого мужчину. Просто никогда об этом раньше не думала…

Они начали видеться. Сначала раз в неделю, по воскресеньям. Андрей был страшно занят, хоть никогда и не говорил где и кем работает. Частенько он выглядел капитально измученным. Да и сама Маша не страдала от безделья.

Потом «воскресники» дополнились вечерами вторников и четвергов. А последнее время они встречались практически ежедневно, постоянно выбираясь в кино и театры, на выставки или просто гуляли… Весна — прекрасное время, которое так жалко просиживать под потолками.

Андрей жил в собственной квартирке на Васильевском. Точно в такой же, какую ещё совсем недавно арендовала и Маша. Главное место в его доме занимал старый компьютер с громоздким монитором. Оказалось, что он пишет сценарии для ментовских и любовных сериалов, а свободное время, что ещё было до знакомства с Машей, посвящает сочинению коротких весёлых рассказов, которые, правда, никто не печатает.

Вообще, они были здорово похожи. И характерами, и интересами. Но при этом на всё имели каждый своё мнение, которые без боя менять не собирались. Возможно, это и помогало им сблизиться.

И вот сегодня Андрей наконец-то сделал Маше предложение, которого она последнее время ожидала. Хоть и с двойственным чувством. Страх перед семейной жизнью, оставшийся после жизни с Терпиловым, мешал ей насладиться в полной мере собственными ощущениями, добавляя в вино любви каплю горечи от будущих неприятностей. От возможных, естественно…

— Да не переживай ты, красавица, — говорил сейчас Предо. — Всё у вас будет в порядке. Я его на детекторе проверил.

— На каком ещё детекторе? — не поняла Маша.

— На ангельском барометре потенциальной вшивости, — хихикнул хранитель. — Ты, Мария, всё время забываешь, кто я. Порой у меня складывается впечатление, что ты считаешь меня просто хорошим другом.

— А разве это плохо? — изумилась Маша.

— Нет, наверное, но всё-таки… Понимаешь… То, как ты относишься ко мне, постоянно заставляет задумываться — чего стою я как ангел-хранитель? — серьёзно проговорил Предо. — Может, я занимаю не своё место? Ты, Маш, видела другого ангела, который бы вот так, запросто приходил к своей подопечной, пил с ней коньяк, шутил, дарил поддельные граали с земляничным коктейлем или катал на себе над ночным городом?

— Всё здорово, но суть же не в этом! — воскликнула Маша. — Главное то, что ты есть, ты настоящий и ты можешь позаботиться обо мне как никто другой. Предо, это ты вернул мне веру в себя. Разве не это главное? Да, другие ангелы, которых, кстати, я никогда не видела, и никто, наверное, не видел — обычные сторонние наблюдатели, простые рекомендатели, сводящие своими заумными предостережениями людей с ума. Или натурально в могилу. Ты, Предо, к себе просто несправедлив. И вообще, перестань напрашиваться на комплименты. Может, хоть капельку выпьешь?

— Погоди ты, — остановил её хранитель. — Спасибо тебе, конечно, за добрые слова, но я совсем забыл, зачем вообще явился нынче в твой дом.

— И зачем ты нынче явился в мой дом? — произнесла Маша, копируя интонацию Предо.

— А вот зачем, — произнёс ангел и достал из внутреннего кармана пожелтевший от времени картонный прямоугольник. — Узнаёшь?

— Кажется, да, — кивнула Маша, взглянув на фото. — Это Фред Ферер? Тот эксцентричный американский миллионер, что купил мои дурацкие комиксы. С ним что-то случилось?

В её глазах мелькнул тревожный блеск.

— Нет, Маш. К сожалению (да простит меня Всевышний), с этим, как ты говоришь, эксцентричным миллионером всё в полном порядке. Твой знакомый Фред Ферер — один очень опасный субъект из моего мира.

Маша собралась что-то уточнить, но Предо остановил её жестом.

— Ни о чём не спрашивай, — произнёс он. — То, что я могу сказать — скажу. Остальное, извини, останется тайной. Так вот, этот субъект… Он вовсе не американец, а очень влиятельный ангел, который по чину гораздо выше меня. Я, как это печально и в то же время глупо ни прозвучит, уберечь тебя от него не смогу. Если сама не постараешься и мне не поможешь. Доподлинно не знаю, входишь ли ты в сферу его интересов, дай-то Бог, чтобы нет, но внутреннее чутье подсказывает мне, что подобный заворот вполне возможен… А теперь хорошенько запомни — коль рядом с тобою вновь появится известный тебе Фред Ферер или кто-то другой, совсем на него непохожий, но с именем, начинающимся на «Ф» и фамилией с корнем «ферер» (например, Ферерс, Ферерсон, Сферерский и прочее), постарайся любым способом, только без грубости, от отношений с ним отказаться. И, это уж обязательно, никаких дел с ним не вести. Повторю ещё раз. Запомни: от любого Ферера беги прочь. Поняла?

— Да, — кивнула Маша.

— И ещё, — продолжил Предо. — То перо… Ты знаешь, о чём я говорю. Пусть оно всегда будет при тебе. С тобой. Ясно? Даже когда спишь, клади его под подушку. Сон для ангелов не барьер. Договорились?

— Да, договорились, но…

— Тебя что-то смущает? — Предо вскинул брови.

— Но ты говоришь, что он — ангел, а разве вы…

— Да, самый настоящий ангел, — кивнул Предо. — Но не совсем обычный. Большего, извини, сказать не имею права. Главное, помни про «эф-эф» и про перо. И, смотри, Андрею ни слова. Кстати, у тебя есть знакомые, деятельность которых связана с водой?

— С водой? — улыбнулась Маша.

— С водой, с водой, — совершенно серьёзно подтвердил Предо. — Не знаю, как точнее выразиться… Ну те, которые разливают газировку, работают в системах водоснабжения, строят мосты и дамбы, плавают на кораблях… Или водопроводчики какие-нибудь? Кто угодно.

— Так Терпилов, — улыбнулась Маша. — Он по институтской специальности инженер-водопроводчик. Или что-то в этом роде. Подходит под описание?

— Терпилов?! — Предо аж присвистнул. — Ух, ты! Слушай-ка, красавица, его-то берегись в первую очередь. Хорошо?

— Да в последнее время Вадя и не заходит, — пожала плечами Маша. — Он и адреса-то не знает.

— Адрес, милая моя Маша, нынче не проблема. Тебе ли этого не ведать?

Часы пробили полночь.

— Ладно, красавица, мне пора, — сказал Предо и поднялся с кресла. — Отвернёшься?

— Уже? — опечалилась Маша. — Может, на посошок?

— Нет, девочка, сегодня без «посошков», — ангел подошёл к Маше и тепло обнял её. — Если что, вызывай. Номер знаешь, пароль помнишь. Счастья тебе. И не мучай парня. Скажи ему «да». Раскаиваться точно не будешь.

Предо распахнул окно и, сняв шляпу, небрежно затолкал её в бездонный карман плаща. Потом взмахнул руками, раскрыл крыла и в мгновение ока исчез. Только звон стёкол захлопнувшегося окна возвестил о том, что хранитель покинул квартиру.

— Цок! — громко крикнула Маша в форточку.

— Цок! — раздалось ответное из чёрной глубины небес.

Глава девятнадцатая

Сестра № 325

Разбудил телефон. Звонила Карина.

— Цыпа, я не понял! Ты ещё дрыхнешь? — возмущенно крикнула она в трубку. — Ты что, забыла?

— А сколько времени? — пробормотала спросонок Маша, которая не могла вот так сразу подняться с постели, поэтому и держала телефон на столике рядом с тахтой.

— И она ещё спрашивает! Полдесятого уже.

— Полдесятого? — зевнула Маша. — Ну и чего ты раскричалась? Мы ж договорились на одиннадцать. Тут ехать-то двадцать минут.

— Не знаю, сколько тут ехать, но я стою перед твоей парадной, киса, так что быстренько напомни мне код, — потребовала Карина.

— Тринадцать-семьдесят восемь, — снова зевнула Маша и разлепила, наконец, веки.

— Всё. Через двадцать секунд буду. Открывай, — и телефон затих.

Маша нехотя поставила ноги на пол и принялась взглядом искать халат. Голова раскалывалась. «Господи, на кой я вчера так напилась? Может, хоть ты мне ответишь?»

После того, как улетел Предо, она зачем-то взяла с собой в спальню почти полную бутылочку коньяка и, лёжа с книгой, попивала его прямо из горлышка. «Ну ты и алкашка, Мария!» — отругала она себя, увидев на туалетном столике пустую посудинку. А рядом с ней и скомканное кимоно. Из прихожей раздался настойчивый звонок в дверь.

— Иду! — крикнула Маша.

Голова отозвалась болью.

Маша дрожащими руками расправила халат, накинула его на себя и, завязав кривым узлом пояс, поплелась в холл.

— Ну и видон у тебя, цыпа! — рассмеялась вошедшая подруга. — Ты чего, бухала всю ночь?

— Вроде того, — кивнула Маша, мельком взглянув на себя в зеркало. Нда… — Слушай, будь другом, свари кофе. А я в душ слажу.

— Давай, курица, — хмыкнула Зацепина. — Фу-у, ну и грязища у тебя. Я не разуваюсь. Ты чего, подруга, бомжуешь?

Маша не ответила. Она действительно не убиралась целый месяц, поэтому возражать не стала. Да и сил не было. Поплелась в ванную, на ходу осматривая пол в поисках шлёпанцев. «Чёрт, да куда они подевались?»

Пятиминутный контрастный душ помог. Голова ещё болела, но в целом состояние почти поправилось. Взяв с полки чистый халат, Маша оделась, причесала волосы и вышла в спальню. Заправляя постель, подняла подушку и обнаружила под ней злосчастные тапки. «Нет, ты точно становишься алкоголичкой. Дурдом какой-то» — с досадой отругала себя Маша и сбросила находку на пол.

— Эй, ты там ещё живая? — послышалось с кухни.

— До конца не уверена, — пробормотала Маша и, сунув ноги в найденные шлёпанцы, поплелась на запах свежесваренного кофе.

— Пей, давай. И понеслась, — торопила её Карина. — Десять доходит, а нам в одиннадцать надо быть в Ленэкспо.

— Успеем, — поморщилась Маша от нового приступа головной боли. — У тебя анальгина нет?

— Башка болит? — посочувствовала Зацепина. — Есть немножко «цитрамона». Будешь?

Карина взяла с подоконника свой клатч и, вытащив крохотную блестящую фляжку, плеснула несколько капель содержимого прямо в Машину чашку.

— Что это, коньяк? — поморщилась та.

— Лучше, — ответила подруга. — Чача на кавказских травах. Карлсон настаивает.

— На чём он настаивает? — не поняла Маша.

— Совсем дурак, да? — Карина постучала костяшками пальцев по лбу. — Говорю ж, на травах.

— А, ты в этом смысле, — дошло, наконец, до Маши. — И что, поможет?

— Попробуй. Заодно и узнаешь, — сказала Карина.

Помогло. Добавка вкуса кофе, конечно же, не улучшила, но голова болеть почти перестала. И настроение немного поднялось. Допив «коктейль», Маша пошла одеваться. Зацепина осталась на кухне доедать бутерброд.

— Слушай, Манька, — крикнула она из-за ширмы. — Ты, вообще, знаешь, чем занимается теперь твой бывший?

— Мне это совсем не интересно, — громко ответила Маша. — Даже слышать о нём не хочу!

— А зря, — сказала Карина, пережевывая колбасу. — Он, между прочим, стал большой шишкой.

— Кто, Терпилов? — рассмеялась из-за перегородки Маша.

— Не смейся, подруга, — серьёзно ответила Зацепина. — Ты про «Международный водный альянс» что-нибудь слышала?

— Это те кретины, что налимов в Финском заливе разводят? — уточнила Маша.

— И вовсе мы не кретины, — обиделась Карина. — А налим — это так. Возможный побочный результат деятельности. Кстати, он живёт только в очень чистой воде. Ты в курсе?

Маша появилась на кухне в том самом элегантном костюме от Флорова и, прислонившись плечом к стенке, пристально посмотрела на подругу.

— Так, Зацепина, я не поняла? — нахмурилась она.

— Что ты не поняла? — повернулась к ней Карина, намазывая джемом очередной ломоть булки.

— Мне не ясно, кто это «мы»?

— Мы… — подруга улыбнулась какой-то робкой, совсем не свойственной её натуре улыбкой. — Мы… это мы.

— Какой, к чёрту, «водный альянс», Тыква? У тебя ж кактусы! И при чём здесь «большая шишка» Терпилов? Ну-ка отвечай. Немедленно, — потребовала Маша и скрестила на груди руки.

— Кактусы-шмактусы, твоють. Какие мы грозные! — попыталась взять прежний тон Карина.

Но получилось как-то не совсем искренне. Зацепина это поняла и сразу же отвернулась к окну. Маша услышала тихий всхлип.

— Тыква, ты чего? Плачешь? — в это Маша просто не могла поверить.

Подошла к подруге, взяла её за плечи, и, склонившись, чмокнула в макушку.

— Слушай, перестань, а? — попросила она. — Лучше рассказывай, что случилось. Вместе что-нибудь да придумаем. Ок?

— Ок, — кивнула Зацепина и снова всхлипнула. — Эх, Машка, напиться бы в говно, а потом утопиться… Так ведь эти гады не дадут. Всю воду выкачают. Сволочи! Проклятые сволочи. Такое впечатление, что они этой водой реально управляют… Жмут, поганцы, свои проклятые кнопочки…

Карина залилась слезами. Теперь она даже не пыталась сдерживаться, и громкие всхлипы эхом разносились по квартире. Размокшая тушь чёрными ручейками потекла по щекам к подбородку и закапала траурными кляксами на белоснежный воротничок блузки.

Обескураженная Маша сперва застыла, но быстро взяла себя в руки. Намочила чистое полотенце и теперь пыталась хоть как-то остановить истерику, вытирая подруге лицо и ласково приговаривая:

— Ну не надо, Тыквочка… Успокойся… Они сволочи, знаю я… Но мы ж их победим, верно?

— Аг-га… победишь их… — промямлила Зацепина, впрочем, в голосе звякнули знакомые нотки. — Машка, Машка… Прицепову братву мне, что ли, напрячь? Поубивают ведь всех… У-ух, всем тыквы раскрою!

— Конечно раскроишь! — обрадовалась Маша знакомым словам. — Только сперва расскажи мне, дорогая, что происходит. Хорошо?

— Хорошо, цыпа, — улыбнулась сквозь подсыхающие слёзы Карина. — Сначала умоюсь, ладно?

Она встала со стула и, подойдя к раковине, открыла воду.

— Иди в ванную! — вскрикнула Маша. — Здесь даже мыла приличного нет.

— Плевать, — фыркнула Зацепина и намылила лицо хозяйственным. — Красоту, мать, ничем не испортишь.

— Это уж точно, — улыбнулась довольная переменами в поведении подруги Маша.

Карина, вытерев насухо лицо, достала из сумочки косметичку, уселась на прежнее место и принялась наводить макияж.

— Нормальная кофточка есть? — спросила она теперь уже абсолютно деловым тоном.

— Конечно, — ответила Маша.

— Тащи её сюда, а то с моей-то, видишь?

Маша вышла в холл и через минуту вернулась с новенькой ни разу не надёванной блузкой.

— Держи, — протянула она плечики, когда Зацепина покончила с макияжем.

— Ага, пасиб, — поблагодарила Карина и, скинув жакет прямо на кресло, быстренько переоделась. — Слушай, мы уже конкретно опаздываем. Ты сама-то готова?

— Готова, — кивнула Маша.

— Тогда ноги в руки и поскакали, — скомандовала Тыква. — Что успею, расскажу по дороге. Остальное обсудим вечерком. Ты, надеюсь, помнишь, что вы с Андрюхой ночуете у меня?

— Естественно, — ответила Маша. — Приедем часов в девять. У него сегодня какое-то мероприятие, и раньше он просто не выберется.

— Я и сама раньше не появлюсь, — сказала Карина, когда они уже выходили из подъезда.

Под зазеленевшей, наконец, липой ждал знакомый жёлтый «лотос», сверкающий свежей полировкой под ярким майским солнцем.

— Всё-таки классная у тебя тачка, — с чуть слышной ноткой зависти проговорила Маша. — Да, Терпилов, назвав её произведением искусства, был в чём-то прав.

— Хочешь, подарю? — совершенно серьёзно предложила Зацепина. — Мне Карлсон на день рождения новый «астон» обещал. Как у последнего Бонда.

— Ну…

— Короче, сегодня же вечером и заберёте, — тоном, не терпящим возражений, произнесла Карина. — Будет вам подарок на свадьбу. Стыдно, киса, громыхать на ржавом ведре, которое твой Андрепоня называет автомобилем. До моей днюхи всего неделя. Покатаюсь пока на «старухе».

«Старухой» Зацепина называла «импрезу», которую из-за неукротимого норова немного побаивалась. Поэтому и брала из гаража не часто.

— Поведёшь? — предложила Карина.

— Не-а, — отрицательно помотала головой Маша. — Я ж хлебнула. Да у меня и прав нет.

— Но водить-то ты умеешь?

— Умею, конечно. Отец ещё в школе научил, — ответила Маша.

— О правах, цыпа, не беспокойся. Получишь вместе с автомобилем, — ухмыльнулась Карина и уселась за руль. — Только паспортные данные мне черкнуть не забудь. Эх, куда б мы делись без коррупции?

— Тыква! — возмутилась Маша, усаживаясь рядом.

— А чего? — похлопала ресницами Карина. — Я как все. Ты мне лучше скажи, когда свадьба?

— Не знаю, — пожала плечами Маша. — Андрей только вчера предложение сделал.

— Только вчера? — искренне удивилась Зацепина. — Вот мерзавец! Шутка.

— А я ещё не ответила, — робко улыбнулась Маша.

— Гуляева, ты реальная дура, — сказала Карина. — Дают — бери, бьют — беги. Встреть я такого парня, я б сама ему предложение сделала. Подобных мужиков один на миллион.

— Каких-таких — подобных?

— Чего пристала? Не знаю, — возмутилась Зацепина, выруливая из-под арки на Галерную. — Но интуитивно чувствую. Короче, ты сегодня же согласишься, ясно?

— Ещё б не ясно, — засмеялась Маша. — С тобой, пожалуй, поспоришь! Да и «лотосы» на дороге не валяются.

— Нет, ты точно дура.

— Дура, дура, — продолжала смеяться Маша. — Давай-ка, подруга, вернёмся к больному вопросу. Что у тебя там с Терпиловим происходит?

— С Терпиловым лично — ничего, — произнесла Карина. — А вот с его «Международным водным альянсом», будь он неладен, проблемы серьёзные. Они меня, Машка, отымели по полной программе. Будь я мужиком, так бы сейчас выматерилась! У-ух… Короче, слушай.

Как мы уже упоминали, Карина Зацепина, продав банановый бизнес москвичам, а ликёро-водочный — иностранцам, серьёзно занялась кактусами. Ещё до Нового года она по приглашению Самуила Ван Дер Каца побывала в Нидерландах, где имела возможность лично понаблюдать за всем процессом производства колючего товара. Огромные парники, оборудованные новейшими поливочными и климатическими системами, мощные автомобили-доставщики с вентилируемыми спецфургонами, курсирующие по всем странам Европы, великолепные суда с чудесно приспособленными под перевозку живых цветов трюмами… Кактусовая империя Каца поражала не только размерами, но и счастливыми лицами гастарбайтеров, которых из экономии нанимал старый еврей, но которые, тем не менее, жили в благоустроенных домах, построенных на средства фирмы, и ездили на добротных автомобилях.

Но больше всего Карину поразили сами растения. Такого количества видов, форм и цветов она не видела даже в профессиональных каталогах, которые выписала ещё перед поездкой. Сам Ван Дер Кац, несмотря на солидный возраст выглядел, великолепно. Одышкой не страдал, пил вино умеренно, не курил, незаметно (только не для Карины) лапал сексапильную секретаршу, при этом с перспективным партнёром из России был галантен и в меру искренен. Зацепина, как в своё время и Терпилов, не смогла не попасть под обаяние замечательного старика, который не только знал всё о кактусах, но и к людям относился по-человечески. С лёгкостью согласившись принять из России девяносто процентов уже поставленных растений и обменять их на другие сорта пусть себе и в убыток, он, более того, если Карина Ашотовна, конечно, согласится, брал на себя половину расходов по обустройству парников и наладке службы доставки в самой стране безрадостного детства. И ещё, Кац обещал предоставить Зацепиной полную свободу действий, обязуясь не давить на неё авторитетом, ограничиваясь лишь необходимыми рекомендациями. В собственную прибыль сам же предложил оставлять вполне приемлемый процент. И Карина была сражена. Наповал.

Вернувшись на родину, Зацепина взялась за дело споро, благо средств от продажи завода и своевременного вспомоществования голландца на обустройство арендованных в пригороде Петербурга парников и организацию автопарка со спецтехникой хватало. С излишком. Предновогодняя рекламная кампания тоже принесла плоды. Самарин, оставшийся «нопом» у Карины, не успевал принимать заказы, шедшие из Москвы и Нижнего, из Воронежа и Ростова, из Екатеринбурга, Казани и даже из далёкого Новосибирска. Ещё недавно «бедные» колючки «текилового» сорта агавы сейчас разлетались по городам и весям с такой скоростью, что «кактусовая принцесса» вынуждена была отменить реэкспорт в Нидерланды.

Самуил Моисеевич, приехавший в Санкт-Петербург к Новому году, по настойчивой просьбе Зацепиной вынужден был поселиться в её репинском особняке, где прекрасно провёл целую неделю (уж кто-кто, а Карина-то об этом позаботиться смогла) и возвращался к месту постоянного обитания с плохо скрываемой грустью.

Перспективный бизнес в России растёт быстро. Уже через три месяца Зацепина с Кацем начали подумывать о выкупе арендованных парников и солидного земельного участка вокруг них с целью расширения полезных площадей. Сотни видов колючих плодов международной дружбы разъезжались и разлетались почти во все уголки страны, зачаровывая видом нежных своих мясистых тел новых владельцев. Кактус входил в дом россиянина полноправным членом семьи, радуя его глаз формами, а перенапряженный мозг поглощением вредных электромагнитных импульсов, исходящих от компьютеров, радиотелефонов и прочих микроволновок. И жить бы Карине да радоваться, если б на горизонте не замаячила мрачная тень одной не очень доброй организации. «Международного водного альянса».

Сначала в зацепинский офис без предварительного звонка явились двое бесцветных типов в серых неброских костюмах и предложили стать членом их тайного общества, которое сейчас набирает силу, привлекая в свои ряды крупнейших политиков и бизнесменов. Вели они себя нагло, словно представители известных органов в вагончике среднеазиатских рабочих.

— Не советуем вам отклонять наше великодушное предложение, — говорил с нехорошей ноткой в голосе один из «водяных», как их мысленно окрестила Зацепина. — Через пару месяцев вы сами к нам придёте, но тогда мы сто раз подумаем, взять ли вас под защиту.

Второй мерзко подхихикивал.

— А что, если я откажусь? — решительно отвечала Карина.

— Рано или поздно у вас начнутся перебои с водоснабжением, — говорил первый «водяной». — Вы ж прекрасно понимаете, что кактусы без полива не проживут и месяца. Поправьте меня, если ошибаюсь. И потом, ну разве вам не приятно находиться в одной компании с… — бесцветный перечислил ряд громких фамилий.

— Пожалуй, — кивнула Зацепина, на которую имена таки произвели впечатление. — Но скажите, как вы их к себе заманили?

— У нас разные методы, — нагнал туману второй «водяной». — Но многие нас поддерживают вполне добровольно. Наш шеф обладает здравым умом и непревзойдённым красноречием.

Теперь мерзко подсмеивался первый. Карина, которую такое поведение незваных гостей ужасно раздражало, старалась, тем не менее, сдерживаться. Но после ответа, вытолкала наглецов в шею.

— Так кто, говорите, ваш шеф? — спросила она.

— Вы с ним немного знакомы, Карина Ашотовна, — ухмыльнулся один из «водяных». — Его фамилия… Терпилов. Вадим Эдуардович.

Карина почувствовала, как от этих слов у неё всё поплыло перед глазами. Не помня себя от ярости, она закричала так, что за её спиной задрожали оконные стёкла:

— Пошли вон отсюда, дегенераты! И передайте своему влиятельному шефу, что если он ещё раз сюда пришлет кого-то или, не дай Бог, явится сам, то будет говорить с не менее влиятельным господином Калашниковым. Вы поняли меня, засранцы?

— Мы прекрасно поняли вашу позицию, госпожа Зацепина, — «водяные» поднялись со стульев. — Не пришлось бы вам пожалеть…

— Вон!

Но, как это ни прискорбно сообщать, «водяные» оказались правы. Через месяц в парниках действительно начались перебои с водой. Технический директор, обратившийся в водоканал, был перенаправлен в некий «Международный водный альянс», который с некоторого времени, как оказалось, курирует в городе и области всё, что так или иначе связано с водоснабжением.

И, как выяснилось позже, не только с ним. Неизвестно откуда возникший альянс обладал поистине безграничными возможностями — он подмял под себя водоснабжение, розлив минеральных вод и безалкогольных (алкогольных, кстати, тоже) напитков, системы канализации и водоочистки, строительство кронштадтской дамбы, порты, службы пассажирских и грузовых водных перевозок и даже несколько частных яхт-клубов. Этот молодой монстр с непомерными аппетитами поглощал абсолютно всех, кто так или иначе лежал в сферах его интересов. Неизвестно, кто стоял за организацией (ясно, что Терпилов был лишь зиц-председателем), но с ней начали считаться (и даже вступать в её ряды) такие люди, от упоминания одних имён которых сам воздух начинал трепетать.

Карина погрузилась в глубокую депрессию. Неделю горстями ела какие-то ужасные таблетки, запивая их вином. Потом, однако, взяла себя в руки. Предварительно записавшись по без труда найденному номеру, отправилась на деловую встречу с Терпиловым.

Вадим, вопреки мрачным ожиданиям, принял её радушно. Во всяком случае, внешне. Без следов былых обид. Он усадил Зацепину в глубокое мягкое кресло и напоил превосходным чаем. Рассказав о том, что «Международный водный альянс» — организация, в общем-то, тайная и некоммерческая, предназначенная наподобие масонских Лож исключительно для избранных, она, тем не менее, своей основной задачей ставит вполне конкретную цель. Дело в том, что Земля в настоящий момент начинает испытывать энергетический кризис, сопровождаемый глобальной экологической катастрофой, вызванной загрязнением атмосферы. Альянс, в чьей сфере влияния скоро окажутся все мировые водные ресурсы, занимается научно-технической подготовкой к переходу на безопасные источники энергии, а именно — на водные.

— Вот увидите, Карина Ашотовна, — говорил Терпилов, — скоро все автомобили будут ездить на воде. Реки и озёра, а впоследствии и моря с океанами, мы очистим. Не удивляйтесь, если однажды в новостях вы увидите, как какой-нибудь рыбак поймает в Финском заливе налима. И разве вам самой не хочется, чтобы глядя в Неву, вы видели дно, а не плывущие по течению фекалии? И воду из рек спокойно б пили, не боясь кишечных инфекций и отравления тяжёлыми металлами.

— Пить из Невы? — не смогла сдержаться Карина и громко рассмеялась.

— Не верите? — улыбнулся Вадим. — Совершенно зря. Кстати, почему вы не хотите вступить в наш клуб?

— Вадим Эдуардович, но я ж не связана с водой. Какой вам интерес от моих кактусов? — вопросом на вопрос ответила Зацепина.

— Кактусов… — задумчиво пробормотал Терпилов, впрочем, тут же опомнился. — Кактусы нам действительно не нужны. Но они являются частью мировой экосистемы… Не буду юлить — нам нужны не растения, а вы лично. Вы ж, Карина Ашотовна, не последний человек в этом городе. И кто его знает, может мы и станем друг другу когда-нибудь полезны? И потом, чего вы боитесь? Я ж не прошу с вас вступительных взносов… Наоборот, участвуя в альянсе, вы можете сойтись на короткой ноге с людьми, которые могут вам действительно понадобиться. Сбережёте нервы, которые, как известно, не восстанавливаются, и деньги, выброшенные бы иначе на ветер. В смысле, на взятки. Разве это плохо?

— Красиво говорите, Вадим Эдуардович, — искренне восхитилась Карина. — Но скажите, зачем вы отключаете водоснабжение моих парников? Это смахивает на дешёвый шантаж. Не находите?

— Я? — удивился Терпилов. — Я вас отключаю? Не говорите глупостей, Карина. Зачем же мне вас лишать воды? Впрочем, сейчас всё выясню.

Он нажал кнопку селектора и приказал секретарше:

— Юля, быстренько соедините меня с начальником водоканала…

И в течение минуты вопрос был решен. Карина, услышав каким тоном вчерашний «банановладелец» разговаривает со всемогущим водоснабженцем, не верила своим ушам. Круто! Реально круто. Впрочем, чего она теряет, вступив в альянс? Да ничего! Терпилов, безусловно, прав.

— Я согласна, Вадим, вступить в вашу организацию, — произнесла она, когда тот положил трубку на аппарат.

— Вот и славно, — улыбнулся Терпилов, протянув визитку. — Тогда мы вас ждём завтра в пять вот по этому адресу.

Зацепина не поверила своим глазам.

— Но это ж психушка! — возмутилась она. — Знаете, мне ваши шуточки…

— Это не шуточки, Карина Ашотовна, — весело подмигнул Терпилов, встав из-за стола, — а необходимая конспирация. Я ж говорил вам, что «Международный водный альянс» — тайное общество. Ну скажите, кому в голову придёт искать дебилов среди нас? То есть, нас среди дебилов? Приезжайте завтра в пять, всё сами увидите. Поверьте мне, не пожалеете.

— Хорошо, — ответила Зацепина, выбираясь из глубокого кресла. — Я приеду.

— Вот и прекрасно, — протянул руку Терпилов. — Всего наилучшего.

— До свидания, — Карина пожала руку и вышла из кабинета.

Стоянка возле печально известной лечебницы на набережной Пряжки была до отказу забита дорогими иномарками. «Прекрасно законспирировались», — улыбнулась про себя Карина, втискивая свой маленький «лотос» между устрашающим красным «хаммером» и серебристым «ламборгини».

У проходной встречали. Сам Терпилов и крошечного роста лысый толстый мужичонка с большущим золотым кольцом в левом ухе. Высокий стройный Вадим, облачившийся в сшитый по фигуре зауженный смокинг, выглядел торжественно и для своих лет превосходно. Карлик же, напротив, производил впечатление отталкивающее. Словно пациент вышеупомянутого заведения. Протёртые чуть не до дыр голубые джины, длинный растянутый зелёный свитер и, в довершение, немытые, наверное, с осени, дешёвые кроссовки из оранжевого кожзаменителя.

— Познакомьтесь, Карина Ашотовна, — представил лилипута Терпилов, — наш зарубежный партнёр — Фердинанд Ферерс.

— Очень приятно, — пробормотала Зацепина и с отвращением протянула лысому руку.

Тот, на секунду прикоснувшись к ней своими липкими холодными губами (отчего Карину бросило в дрожь), легко поклонился и весело произнёс:

— Фсаименно! Мой трук кофорил о фас мноко тёплых слоф!

— Неужели? — Зацепина перевела взгляд на Терпилова, но тот ответил лишь дежурной улыбкой.

— Та, та, кофорил, — кивнул Ферерс, — я точно помню! Ну что, итёмте? Пора инаукурироваться?

— Что, простите, делать? — не поняла Карина.

Терпилов попытался объяснить:

— У нас каждый новый член общества проходит обряд посвящения. Простите, что не предупредил вас заранее, но таков обычай.

— Я уважаю обычаи, — ответила Карина, когда они миновали проходную и вышли прямо на лужайку, по которой в одиночку и парами прогуливались не буйные пациенты лечебницы.

— А я уфажаю лютей, которые уфажают опычаи! — рассмеялся нелепый толстячок, гордо вышагивающий впереди.

Карине очень хотелось сильно его пнуть, чтобы тот мячиком проскакал по поляне. Но она постаралась переключить внимание на что-нибудь другое и обратила внимание на двух старушек во фланелевых халатах, указывающих кривыми артритными пальцами на шагающую троицу.

— Смотри, Клава, — громко говорила одна, — опять этот смешной чёртик появился.

— Это не чёртик, — мотала головой Клава. — Это ангел. Гляди, Тосечка, какие у него крылья за спиной.

— Крылья-то крыльями, — не соглашалась первая бабка, — а ты хвоста не видишь? Разве есть у ангелов хвосты?

— Цыц, туры старые! — прикрикнул на них Ферерс, и старухи, прикрыв ладошками морщинистые лица, умолкли. — Фот кретинки! Фсекта опсыфаются!

— Сочувствую, — сказала Карина, хотя ни капельки не сочувствовала, а, наоборот, думала, что так ему и надо.

Карлик ей определённо очень не нравился. За напускным добродушием скрывалась какая-то бешеная злость на всё и вся, готовая выплеснуться безудержным яростным потоком на каждого, кто находился поблизости. Зацепину от собственных мыслей передёрнуло.

— Что с вами? — обратил внимание на эту судорогу Вадим.

— Да так, волнуюсь перед посвящением, — тихо проговорила Карина…

Но инаугурация прошла быстро и даже весело. Карина, облачённая в длинную ультрамариновую мантию, взошла на подиум актового зала, прочитала по бумажке невнятную клятву, ни одного слова из которой потом даже не могла припомнить. Потом разулась, встала в эмалированный тазик босыми ногами, и Терпилов вылил туда целый кувшин холодной воды. Ферерс, забравшись на табурет, повесил Зацепиной на шею маленький обрезок трубы белого металла на серебряной цепочке и произнёс несколько слов на непонятном языке.

Все зааплодировали, а Вадим, проводив обувшуюся Карину на пустое, специально приготовленное для неё место в первом ряду, взобрался за кафедру и, призвав зал к тишине, провозгласил:

— Сегодня «Международный водный альянс» принял в свои ряды сестру номер триста двадцать пять, отметив её стихией воды и почётным «Орденом серебряного шланга», который, мы надеемся, она будет носить с гордостью…

Карина сидела и, поворачивая голову то направо, то налево, краем уха слушала бред Терпилова, которому, похоже, собравшиеся не особо и внимали. Всё происходившее напоминало какую-то дурацкую игру, тем более, что присутствующие, отмеченные «серебряными шлангами» перемигивались и перешёптывались. В барбиобразной даме справа, которая дружески похлопала новообращённую по руке, Зацепина узнала известную телеведущую из Москвы. Серьёзный мужчина слева оказался тем самым ярким политиком, коего Карина всегда любила за присущие только ему в среде госмужей некий внутренний «драйв» и открытую бесшабашность.

«Господи, — думала она, — неужели все эти люди ведутся на болтовню о пользе чистой воды и вреде грязной нефти? В жизни бы не поверила, если б своими глазами не увидела. Или они так же, как я сама пришли сюда в поисках новых связей и избавления от ненужных проблем? Ладно — я, но чем Терпилов этих-то зацепил?»

Между тем из-за кафедры слышались бредни про опреснение мирового океана до уровня чистейшего родника, про самолёты, парящие над планетой на силе водяной тяги и про Сахару, на месте которой через каких-то десять-пятнадцать лет благодаря постройке великой Байкало-африканской водопроводной магистрали расцветут бурными джунглями абрикосы, ананасы и помидоры сорта «дамский пальчик в бычьем сердце»…

Первые три раза Карина появлялась на еженедельные собрания в приподнятом настроении. На Пряжке она перезнакомилась с кучей нужных людей. Эти связи обеспечивали её рекламой по льготным ценам, разметали в щепки бюрократические заборы, постоянно выраставшие на пути бизнеследи, расширили рынок сбыта кактусов до ближайшего зарубежья. А то, что втирали с кафедры сумасшедшие Терпилов с Ферерсом, её не особо интересовало. Точнее, никак.

Но через месяц дело приняло иной оборот. Сестра № 325 была назначена куратором великой стройки «Байкало-африканской водной магистрали» и ей требовалось на следующий же день в обязательном порядке отправиться в Иркутск, чтобы разрезать красную ленточку… Карина, до сих пор пребывавшая в приподнято-благодушном состоянии, не верила собственным ушам. Подойдя после собрания к Терпилову, она попыталась высказать своё «фи», что, мол, никуда не поедет, но через пять минут зазвонил сотовый и замученный голос техдиректора с фирмы сообщил, что опять отключили воду. А ещё через пару минут гувернантка сына, живущая в репинском доме, испуганно прокричала в трубку, что Финский залив вышел из берегов и затопил весь её участок, да так, что Сашенька чуть не утонул. Спасибо, охранник оказался поблизости и вытащил ребёнка из сошедшего с ума моря.

Господи, неужели они и наводнениями управляют? Жуть какая…

На следующий день рейсом авиакомпании «Чистые воды» Карина Ашотовна Зацепина отправилась в Иркутск на открытие стройки века.

Дальше — хуже. Ей чуть не каждую неделю приходилось летать по делам альянса то к партнёрам в Ливию и Мали, то в Центрально-Африканскую республику, то в Среднюю Азию или Китай — договариваться о предоставлении рабочей силы. Если она пыталась заикнуться об отказе, немедленно что-то случалось — то водопровод дома прорвёт, то теплицы затопит…

И так «шуршали» все «братья и сёстры». Одни чистили Неву, другие разводили налимов в акватории Финского залива, третьи изобретали водяные двигатели для автомобилей. Альянс, чья деятельность получала мощную поддержку на самом высоком уровне, а финансовые возможности казались поистине безграничными, стал грозной и вполне реальной силой.

Конечно же, те сумасшедшие проекты, что осуществлялись под его эгидой, были делом перспективным и для России вполне выгодным, но население потихоньку начинало роптать. Засуетились не только нефтяники с газовиками, почувствовавшие скорое разорение, но и экологи, которые опасались, что уникальное сибирское озеро из-за проклятого трубопровода полностью выкачают и при том без пользы — африканские пески способны лишь испарять, но сделать из них сад — чистой воды утопия (простите за неуместный каламбур).

Карина, забросившая к собственному неудовольствию любимые кактусы, вынуждена была под давлением гнусных шантажистов из альянса пахать на них. И пахать даром. Что тоже не радовало. Но как вырваться из проклятых сетей «Международного водного альянса», не представляла.

В день, когда Тыква появилась у Маши и там разревелась, в Ленэкспо должна была открыться грандиозная выставка «Колючий ласковый мир», устроенная совместными усилиями Самуила Ван Дер Каца и её собственными. Карина возлагала на мероприятия определённые надежды, потому что не столько ждала чуда, сколько верила в титанический ум своего голландского партнёра, с которым серьёзно собиралась свои проблемы обсудить. Но она не знала, как к нему подступиться со своими глупыми на первый взгляд просьбами и поэтому очень хотела, чтобы рядом был близкий человек. Брат после круиза вновь завис в Лондоне, а кроме него и Маши Гуляевой, как это ни прискорбно звучит, Карина никому не доверяла. Так, чтобы безоговорочно…

Глава двадцатая

Мечта, ради которой…

В любой истории рано или поздно наступает момент, когда приходится связывать обрывки нитей, которые пока ещё висят на разных крючках или просто прилипли к пушистой накидке вашего любимого кресла. Кто-то врёт, как он на прошлой неделе пил водку с вечно живым Майклом Джексоном или минувшим летом в какой-нибудь Анталье крутил курортный роман с Анжелиной Джоли, уставшей от отношений с Брэдом Питтом. Другой, чтобы устроиться на престижную работу, сочиняет «абсолютно правдивую» автобиографию. Третий, попивая ром с колой, в очередной раз переписывает историю второй мировой. Все они должны помнить, что оставив без внимания один завалящий кончик, кто-то дотошный обязательно за него потянет, размотает весь клубок несоответствий и сделает определённые выводы. И далеко не пользу рассказчика, между прочим.

Мы же с Машей, сидя в это солнечное зимнее утро на уютной кухонке небольшой квартиры в не совсем обычной пятиэтажке, некогда переделанной из бывшей казармы руками мастеровитых бездельников, за свою репутацию нисколько не беспокоимся, потому что — можете нам и не верить, — но всё в этой истории от начала до конца истинная правда. А тот, кто говорит правду, не нуждается в одобрении или порицании, потому и не старается, чтоб все концы истории были обязательно подобраны и связаны. И если даже в нашем рассказе останутся какие-то несоответствия, знайте, что вызваны они не жалкими потугами что-то домыслить, а исключительно некоторыми провалами в разрозненных сведениях несовершенных источников, как то: повествованиях отдельных действующих лиц или сторонних наблюдателей, чудом сохранившихся газетных заметках того времени и официальных документах, которые, увы, тоже не всегда в полной мере отражают действительность.

Естественно, все герои нашей истории за исключением Ферериуса и Вадима Эдуардовича Терпилова сами поведали о своих действиях (а также мыслях и чувствах). Двое же названных оказались вне пределов досягаемости, поэтому сведения о первом мы вынуждены черпать из протоколов допросов оного в объединённой комиссии обеих Сфер, любезно предоставленных нам господином Люпио, а душу и помыслы второго нам раскрыл бывший ангел-хранитель третьего класса — некий Соро, который с некоторых пор отстранён от должности, заменён и потому бездельничает, подторговывая на рынке Перекрёстка Третьей Вечности контрафактными эротическими журналами на языках пушту, урду и суахили.

Впрочем, те оправдания, что выжаты мною «через конкретное не хочу» в начале настоящей главы, вложены в записываемую историю исключительно по просьбе Маши Гуляевой, которая не желает и слышать о том, что после вынесения её на суд многоуважаемого читателя, некоторые истые доброжелатели примутся обвинять нас в подтасовке фактов или просто во лжи. Лично мне всё равно. Потому как жил и пока ещё живу не в среде основных персонажей, а в многочисленной когорте случайных свидетелей. Ну, да. Каюсь. Один славный малый похлопотал в известном Ведомстве, чтобы память об описываемых событиях, которую у всех прочих подобных не без вмешательства тех же грозных сил попросту отшибло, мне, на первый взгляд — лишнему, любезно сохранили.

Впрочем, полагаю, что извинений и объяснений вполне достаточно.

Пора продолжить рассказ, не правда ли?

Пожалуй. Итак…

* * *

Итак, Ферериус не без удовольствия развернул на Земле бурную деятельность по воплощению в жизнь грандиозного проекта. Он на свой страх и риск начал работать «с водой» ещё задолго до упомянутого выше Совета Ангелов, и к моменту одобрения в Высших Сферах тайное общество «Международный водный альянс» уже вовсю набирало обороты, а с ними и сторонников. И осуществляло некоторые перспективные задумки. Например, взялось за строительство Байкало-африканской водопроводной магистрали (один прожжённый журналюга, известный всем острослов, сократил название объекта до аббревиатуры «БАМ-2» и предложил известному же телеканалу открыть реалити-шоу с участием настоящих бетонщиков, сварщиков и прочих трубопрокладчиков). Ещё одно мероприятие альянса наделало вообще неслыханного шума. Началась принудительная очистка Невско-Балтийской акватории.

К началу мая, то есть, ко времени согласования Ферериусом с серафимами Совета своих добрых помыслов, «водяные», как их вслед за Кариной (но независимо от неё) нарекли в народе, добились определённых положительных (и, конечно же, отрицательных — куда без них?) результатов. Магистральный водопровод Байкал-Сахара строился сразу на сорока участках невиданными темпами — в день сдавалось по пятьдесят километров готовых линий, идущих не только от чудесного озера, но и от истоков великих сибирских рек — Амура, Лены, Енисея и Оби с Иртышом. С такой скоростью старт мелиорации великой африканской пустыни мог начаться через каких-то пару лет, и злые языки без устали твердили, что Сахару превратят в бескрайнее болото. Зато Сибирь в любой точке можно будет запросто срисовывать для фантиков конфет «Каракум».

Северная столица вообще закипела. То есть, забурлила. Вешними водами. И, заметьте, чистейшими.

Первыми почувствовали разницу вездесущие рыболовы. Все центральные каналы обошёл репортаж, в котором показали некоего рыбака-любителя Фирса Фереряйского, который, стоя по колено в воде Финского залива, позировал на фоне кронштадтского Чумного форта с трепыхающимся в руке только что выловленным налимом. Но этот факт оказался сущей ерундой по сравнению с тем, что ко Дню Победы загаженный до уровня приладожской топи канал Грибоедова, был торжественно открыт для питьевого пользования. Сам главный санитарный врач России на глазах у многочисленных собравшихся зачерпнул из него в прозрачный высокий бокал воды и с нескрываемым наслаждением осушил сию чашу до дна.

— Немного огурчиком отдаёт, — улыбнулся он и тут же пояснил в микрофон: — Это из-за корюшки. Но, уверяю вас, через месяц вы не ощутите вообще никакого привкуса. На здоровье!

Из грузовиков вынесли множество коробок с пластиковыми стаканами и, предварительно попросив не кидать использованную посуду под ноги и в канал, предложили отведать грибоедовской водицы любому желающему. Странно, но вода действительно оказалась очень чистой и вполне пригодной к употреблению — никто на следующий день не мучился животом, а некий накануне ещё гладкоголовый, что девичье колено, дядька похвалялся перед телекамерами пробивающимся из лысины пушком. Слух о чуде мгновенно разнёсся по всему миру. Петербург, и так не страдающий от нехватки туристов, наводнили толпы паломников, которые прямо с вокзалов и из аэропортов неслись к каналу Грибоедова и, на ходу стаскивая одежду, плюхались в прозрачную холодную ещё воду прямо с высоких набережных, одетых в гранит, давеча выскобленный до природной сути своей.

В то же самое время рыболовы, таскавшие раньше из Невы, с Фонтанки и Обводного всякую мелкую рыбёшку на корм кошкам, начали потихоньку вылавливать оттуда же изумительную радужную форель. А на пляже у Петропавловки, откуда ни возьмись, появился громадный двухсоткилограммовый сом, который чуть не утащил в омут раннего купальщика. Слава Богу, всё обошлось. Подоспели оперативные спасатели, вытягивавшие поблизости с помощью автолебёдки невод, полный расплодившейся в условиях заметно улучшившейся водной экологии корюшки.

* * *

Но радость Ферериуса казалась ему несовершенной. Увы.

Её, эту радость, омрачало «наличие и присутствие» некой Марии Гуляевой. Да, да. Как ни странно это прозвучит, но скромная художница, которая и сама-то интересовалась мало чем, кроме творчества, неожиданно для себя очутилась в эпицентре разворачивающейся драмы.

Вадим Терпилов и Карина Зацепина сами по себе не особо интересовали бывшего демона. Они были лишь ключиками, с помощью которых крылато-хвостатый прожектёр пытался открыть ту самую дверь, за которой начинался путь в мечту.

Мы как-то, помнится, уже упоминали, что в силу странных обстоятельств и по удивительной прихоти Судьбы Маша оказалась не просто подающим надежды живописцем, но и прямым потомком гениального художника и полинезийской «королевишны», некогда привезённой в Петербург славным капитаном Артуром Гуляевым. Традиционная живопись (пусть даже не без новомодных веяний и тенденций) Ферериусу в последнее время откровенно наскучила — ох уж все эти каноны! Теперь он увлёкся «картинами в движении». В реальном. Но не кинематографом, нет. Комиксами. И, но это уже высший пилотаж, перформансами. В Фигерасе, в каталонском музее Дали, где ангел-надзиратель в облике эксцентричного американца Фреда Ферера некогда отдавался новому хобби — развлекал не слишком требовательную публику собственными сюрреалистическими постановками, он впервые и увидел юную тогда Машу, которой родители на совершеннолетие презентовали недельный тур в Барселону, и которая, вместо того, чтобы преспокойно валяться на пляжах и клубиться в дискозалах, носилась, словно угорелая, по музеям, вернисажам, да и просто улицам, восхищаясь живописью, скульптурой и знаменитыми архитектурными шедеврами замечательного Гауди.

Серафим редко всматривался в лица собственных поклонников. Они были не особо интересны. Раскрасневшиеся и какие-то туповатые, вечно что-то жующие. Неэстетичные, в общем. Но при явлении юной дивы впал в экстаз. Нет, вовсе не из-за её странной красоты, которую тогда ещё, по правде сказать, Маша и подчеркнуть-то толком не могла. Точнее, не толком, а никак. Просто бывший демон разглядел в глубине её бездонных синих глаз необузданную дикую силу легендарных тихоокеанских обитателей. Невидимых оку простого смертного жителей затерянных островов — некоего грозного племени чернокрылых анархистов, покинувших Высшие Сферы на заре Бытия. И по сей день не признающих прогресса.

Эти странные ангелы, облюбовавшие земную атмосферу, обладали редкими знаниями, благодаря которым управляли помыслами живущих с ними по соседству людей. Но даже не это главное. Любая человеческая мысль — вовсе не тайна для выходца из Сфер. Изюминка в том, что анархисты поднаторели в управлении стихиями. Всеми. И делали это легко. Если желали, конечно. Коль обратить в воду камень — никакая не проблема, что ж говорить о самой воде?

У Ферериуса, как и у любого другого самопровозглашённого гения (не важно, из какой он среды), был один пунктик. Серафим мечтал об опреснении мирового океана.

Но, как и любой другой эгоцентрик, он особо даже не задумывался, какие последствия для планеты сулит воплощение подобной мечты. Даже став истинным ангелом, избавиться от демонической частицы натуры никак не удавалось.

Больше всего на свете Ферериус любил море. Земное море. Но больше всего на том же свете он боялся обычной соли. Просто ненавидел её всеми фибрами своей неспокойной души. Вот такой вот парадокс.

В незапамятные времена, в те самые, когда Ферериус ещё служил Мерцающей Бездне, на соляную неприязнь он вовсе не жаловался. Именно тогда он на всю жизнь и влюбился в земной океан. Мог нырять и плескаться в солёных водах до бесконечности. Весело гонялся за китами и дельфинами, швырял в глупых бакланов шершавыми морскими звездами, седлал тигровых акул и гигантских кальмаров, готовил вкуснейший суп из морских черепах…

Но Владыка Мрака, осерчавший на отступника за переход в стан пусть ныне и латентного, но всё ж противника, от всей своей чёрной души проклял его. Обернув неиссякаемый источник счастья источником же, но мук. Не воды лишил, нет. Это было б слишком жестоко даже по демоническим меркам. Проклял солью, во гневе рассыпав её по следам бывшего помощника.

Позже, когда Ферериус устроил веселуху с крестовыми походами и охотой на ведьм, Повелитель Бездны совершенно искренне порывался отменить проклятые наветы, но, увы, не смог вспомнить всех слов, произнесённых в приступе неконтролируемой ярости. Однако совсем безучастным не остался. Сказал таки, Темнейший, на одном из редких нынче рандеву, что «соляную проблему» решить можно. Мол, есть на земле некие анархисты, что не ставят ни в какой авторитет ни Свет, ни Мглу. Они не признают цивилизационного развития, но настолько искушены в природе и душ, и земного Бытия, что вылечат от любой напасти запросто. Есть, правда, одно «но». Чернокрылые твари знать не хотят ни демонов, ни ангелов. Могут не только покалечить, явись к ним кто из потусторонних, но и убить.

— И что же, никак к ним не подобраться? — огорчился тогда Ферериус.

— Почему — никак, — ухмыльнулся Повелитель. — Варианты всегда есть. Самый доступный — через человека, которому анархисты оказывают покровительство. Чистая человеческая душа — их тотем. Главный и единственный. Если подопечному угрожает опасность, чернокрылые сделают всё. Про шантаж слыхал? Вот только не покоробит ли низость намерений ангельскую твою сущность? Останься ты демоном, то и…

Но договорить Владыка Мрака не успел. Ферериус настолько обрадовался совету, что взмахнул крылами и, кинув на прощание:

— Премного благодарен, Повелитель, — скрылся с глаз долой…

Задачка, которую серафим на радостях посчитал пустяковой, оказалась на деле далеко не из лёгких.

Только не надо думать, что обезумевший от якобы найденного решения Ферериус не пытался воздействовать на полинезийских аборигенов. Конечно же, первым делом он, ощущая незримую поддержку Верхов, пошёл напролом. Но истинные хозяева островов на своей территории оказались настолько сильны, что беспечный серафим после вторжения в ауру их смуглых подопечных попал в такое мощное торнадо, что кувыркался в нём добрых полгода, пока в полном изнеможении не пал на севере канадской провинции Саскачеван близ городка Ураниум-Сити. Да ещё и собственный дух потом правил не одно десятилетие.

Тогда-то в воспаленном мозгу и зародилась мысль, что должны быть среди людей островитяне, перебравшиеся на материки, но не лишившиеся покровительства отступников. Однако те, кого Ферериус отыскивал в Евразии и Америке, или жили в иной вере (и были чернокрылым теперь безразличны), или погрязли в пороках, или, почувствовав вторжение в суть души своей, немедленно обвешивались амулетами, истово взывая к священным силам предков. Которые — «силы предков» — и являлись. Со скоростью курьерской молнии. И грозили разнести пока ещё ангельскую плоть обращённого демона на мириады атомов.

В общем, нужен был кто-то родом из людей-островитян, какой-нибудь несведущий потомок, кто не просто начхал на Свет и Мглу, но при этом и даже не догадывается о своей тонкой, но прочной связи с грозным миром антипрогрессоров.

Вот таким-то человеком (единственным на весь белый свет, кстати. Из найденных, конечно) и оказалась Маша Гуляева. Студентка из российского Петербурга. Единственная праправнучка некоей Ваиру Мати. Той самой беспечной туземки, что не без помощи Ферериуса была в своё время похищена с островов одним благодарным морячком в подарок собственному спасителю. Ну и нравы!

Нет, нет и нет. Чтобы взять в оборот саму дикарку, не могло быть и речи. Королевская дочь, а как же. Немытая принцесса… Мытая, не мытая, а к таким особям у чернокрылых, понятное дело, отношение особое. И тут уж никакой разницы, приставлен к ним штатный хранитель из Сфер, или спасение души обеспечивается добровольным волонтёром из островной крылатой общины. Но Ваиру Мати к моменту похищения была беременна от одного сбежавшего «на дальние природы» гения, и это вдохновляло… До поры, до времени. Младенец родился слабеньким. И приёмному отцу пришлось его быстренько окрестить. Ох… Но ведь лет через двадцать-тридцать внуки пойдут? Да. Появился один… Ах, какая кровь! Но тоже — типичный не жилец. Однако и этого выходили. И тоже крестили… Они что, сговорились?

Следующих поколений Ферериусу ждать надоело. Ясно же, что будет всё то же самое. Вздохнув тяжело, отступился. И вот сюрприз!

Передовых взглядов Предо никогда не делал различий по религиозным признакам в среде опекаемых им объектов, поэтому ему и в голову не приходило надоумить Машиных родителей причислить дочь к приверженцами любого Храма, как поступают иные, более мудрые хранители. Сферы в последние столетия тоже уделяли внимания обрядовой стороне не особо, предпочитая, чтобы аборигены хотя бы просто не забывали о душе. Иначе Культ Бездумного Потребления, не так давно провозглашённый Мерцающей Бездной в непрекращающейся ни на минуту конкурентной борьбе за души со Светлыми Началами, мог вызвать элементарный дисбаланс в пользу Нижнего ведомства. Чего Всевышний допустить, конечно же, не мог.

В общем, обстоятельства для Ферериуса после встречи его с Машей складывались вроде б и неплохо. Но проникнуть сквозь её душу в святая святых чернокрылых анархистов никак не получалось. И всё благодаря каким-то нелепым недоразумениям. То эта взбалмошная особа, видите ли, начинает смотреть исключительно заказные сновидения, и её ангел-хранитель не покидает её ни на секунду. То вдруг грезит далёкими островами, при одной мысли о которых вокруг её души защитным частоколом вырастают когорты вооруженных отступников. То появляется в личной системе духовных ценностей непреодолимой силы амулет из Верхнего Мира. Просто напасть какая-то…

Ферериус даже в холодный Петербург перебрался и завёл с Машей — на её первой выставке (которую сам и устроил) — личное знакомство. Уже казалось, что островные анархисты вот-вот выстроятся по стойке смирно и начнут слушать его команды, как эта несносная девчонка взяла и переехала на квартиру покойной прапрабабки. Которая, в свою очередь (вот старая ведьма!), успела-таки наложить на жильё непреодолимый завет против несанкционированного проникновения. Можно было, конечно, подкараулить дурочку в какой-нибудь тёмной подворотне… Но это уж, простите великодушно, совсем ни в какие ворота. Не ангельские методы!

В общем, кошмар! Легче было пуститься на поиски иного объекта. Нет, ну есть же где-нибудь кто-то ещё? Должен быть. Сто процентов. В той же Австралии, куда ещё не совался. Но Маша подобно солёным водам ранее и сама теперь стала для Ферериуса этаким пунктиком. И тоже, правда, не подозревая, причиняла одним своим видом нешуточные душевные страдания.

Вот и приходилось ради исполнения собственной мечты заниматься всякими глупостями. То умасливать бывшего мужа, то воздействовать на слабохарактерную мать, то изничтожать нервную систему лучшей подруги… Нет, есть ещё козырь. Старый знакомец. Неосмотрительный а.-х. второго класса. Да, Предо. Видеозапись с глупейшим поступком которого спрятана в электронных мозгах мобильного телефона, а тот, в свою очередь, в надёжном месте. Но это уж совсем на крайний случай… Ох, как всё непросто. Этот серебряный постоянно трётся на Перекрёстке Третьей Вечности, и, возможно, лично знаком с его создателем. Всесильным Атонием.

Как вы думаете, кому нужны такие враги? Во-во, вопрос риторический. Стена в покровителях — это посерьёзнее каких-то островных анархистов. Даже не посерьёзнее. А серьёзно. Очень.

Эх, на Землю б его. Да без крыл…

Глава двадцать первая

Верю!

Всё последнее время Атоний и не думал ни от кого прятаться. Ни на Перекрёстке, ни где ещё. Таки сдержал странное обещание, данное Люпио ещё на заре современной земной цивилизации, и стал ангелом-содержателем ночлежки для бездомных.

В своё время, когда заблудший во внутренних исканиях серафим сбежал из Мерцающей Бездны, решив не возвращаться в Высшие Сферы, он, не зная, что предпринять, некоторое время скитался по отдалённым безжизненным планетам. Чтобы не попасться демоническим и ангельским патрулям, которые неоднократно наблюдал из временных убежищ, укрывался в ядовитых атмосферах газовых гигантов и холодных пещерах астероидов. Но такая жизнь ужасно наскучила. Что не удивительно.

Когда количество поисковых экспедиций здорово сократилось, а периодичность их дежурных облётов откатилась до установленной для мирного времени нормы, Атоний, здорово обессилевший от голода и жажды, потихоньку перебрался на Землю, которую неплохо знал. Поселившись в малодоступной пещере на северном склоне Везувия, он наладил тайную связь с любимым своим учеником и приятелем. С неким Люпио, золотым ангелом-хранителем первого класса, опекающем сразу двух не слишком-то, честно говоря, адекватных градостроителей, пытающихся на берегу Тибра собственными лишь силами возвести новую столицу просвещённого мира. И это, невзирая на далеко недружественные насмешки бескультурных соплеменников, с удовольствием закусывающих недозрелые абрикосы сырой рыбой. Фу, какая гадость!

Пока ещё не достигшего полного расцвета лет золотого молодчика тоже забавляла кипучая деятельность неутомимых энтузиастов, но он таки относился к ним искренне и по-доброму, всеми способами внушая диковатым родичам не обижать собственных подопечных без веских причин. А если не трудно, иногда и помогать им стройматериалами, грубой физической силой и пусть не деликатесной, но богатой витаминами и фосфором пищей.

Очень кстати поселившийся по-соседству Атоний, имевший за плечами громадный опыт в возведении столиц просвещённых миров, незаметно взял бразды правления в свои руки. Да. Именно. Повезло, что ангелы-надзиратели рядом не крутились, а на Люпио, он это точно знал, можно было положиться. Почти как на самого себя. Мало-помалу, Рим был построен, один из подопечных аккуратненько и без шума прикончил другого (исключительно во благо прогресса), и ангел-хранитель, облегчённо вздохнув (питомец-то остался всего один), принял участие в ответной помощи учителю. Пора уж было и ему начать строить грандиозные планы на будущее.

Котелок у Люпио варил превосходно, да и мыслил золотой а.-х. вполне неординарно (вспомнить того же фараона Эхнатона, бывшего подопечного Люпио и одновременно опередившего время ярого приверженца монотеистических культов), поэтому серафим доверился собственному ученику безоговорочно. Вместе они и разработали концепцию дрейфующей Третьей Вечности, которая должна была стать свободомыслящим Перекрёстком Миров, отстранённым от политических и идеологических противоречий бессмертных Верха и Низа. Оставалось самое трудное — добиться поддержки Стены и найти верных союзников. Всё-таки сконструировать и воплотить обитаемую Сферу — это вам не Чичен-Ицу из «лего» собрать. Вдвоём тяжко.

Друзья разделились. Атоний взял на себя переговоры с Великой Преградой, а Люпио серьёзно озадачился поисками не слишком болтливых и, главное, трудолюбивых единомышленников.

На выпущенные хранителем по ветру заговорённые шепотки вскоре откликнулось несколько десятков мелких ангелов-ренегатов и демонов-отступников. Но работа предстояла титаническая, и сил явно не хватало. Тогда-то Люпио и вспомнил о тех, с кем связываться не решались ни праведные жители Высших Сфер, ни гордые обитатели Мерцающей Бездны. Он ещё в юности слышал от заслуженного серафима якобы легенду о засевших на дальних земных островах чёрных ангелах, не признающих ни общепринятой морали, ни демонического права на покровительство порокам. На всякий случай отправившись на поиски, Люпио не ведал, найдёт ли таинственных духов, или это и впрямь сказка. А если нет, станут ли те соратниками или врагами. Всё-таки лишаться ни свободы, ни жизни совсем не хотелось. Пусть даже из благородных побуждений. Впрочем, если б речь шла не о долге вежливости великому учителю, той экспедиции вообще б не состоялось.

Но, прочёсывая вторую неделю территорию, на которой и должны бы жить страшные создания, заглядывая во все ущелья и жёрла вулканов, спускаясь к самым корням коралловых рифов, Люпио никого подходящего под описание так и не нашёл. Наоборот, безлюдные тогда архипелаги буквально кишели отдыхающими из Высших и Низших Сфер, и никто на странствующего золотого хранителя ровным счётом не обращал никакого внимания. Должно быть, обычные враки, отчаявшись, думал тогда Люпио и уже собирался возвращаться восвояси, когда сделал последний привал на узком берегу торчащей из океана антрацитовой скалы. Песок под ногами в ярком свете солнца тоже сверкал чёрным. Необычная расцветка для кварца, не находите? Или это вообще не кварц? Скала-то похожа на вулкан. Точно. Вулкан и есть. Тогда ничего удивительного.

Соорудив некое подобие шалаша из разбросанных по кромке небольшого, но буйно разросшегося тропического леса сухих пальмовых веток, Люпио нарвал полную суму экзотических фруктов. Отужинав, завалился спать. Путь до Рима предстоял не близкий, а искусством управлять пассажирскими молниями чересчур осторожный хранитель так до конца и не овладел. Посему старался путешествовать традиционным способом.

Продрых довольно долго. Умаялся, понятное дело. Выбрался из шалаша лишь к следующему полудню. Позавтракав запасёнными вчера плодами, закопал оставшиеся от них косточки в чёрный песок, разобрал ненужное больше жилище и, перекинув пустую суму через плечо, встал у самой кромки воды и расправил отдохнувшие крыла. Он уже готов был взмыть в заоблачные выси, когда почувствовал плечом холодное прикосновение ангельских пальцев. Всевышний, кого сюда-то занесло? Таити им мало? Ну, Фиджи ж есть, в самом-то деле! Туамоту… Какого света небесного?

Раздосадованный совсем нежелательным сейчас предстоящим общением, Люпио сложил крыла и, напустив на лик дежурную улыбку, медленно обернулся.

Вся узкая полоска берега, все ветви деревьев, все уступы на крутых склонах скалы были усыпаны смуглыми ангелами. Высокими, крепкими, мускулистыми. И чернокрылыми. Они стояли с непроницаемыми ликами, покачиваясь в такт слышной только себе, наверное, музыке. И смотрели на него. На Люпио. Пристально. Так, что каждое пёрышко золотых крыл его задрожало и опустилось. Сердце ушло в пятки, а сознание рвануло в Высшие Сферы…

Очнулся он во мраке, разрываемом лишь синим пламенем неземного костра. Осторожно поднял голову. Затем сел. Огляделся. Пещера? Постойте, но здесь не было никаких пещер! Он же трижды облетел островок, заглядывая во все уголки. Стараясь не издать ни звука, Люпио поднялся на ноги и, вжимаясь в стену, начал медленно продвигаться к выходу. Нет уж, лучше обойдёмся совсем безо всяких союзничков. Воспоминание о чернокрылых не вызвало ничего, кроме приступа дикого страха.

Он уже достиг было света и собрался рвануть на молнии — можно в экстренном случае и принципами поступиться, — но в тот же миг проём заслонили две высокие тени.

— Я ж говорю тебе, Ваиру, он здесь по моему поручению, — услышал Люпио знакомый голос.

И тело его обмякло.

Успокоился. Почти.

— Но Атоний, как решился ты послать сюда незнакомого нам ангела без завета? — второй говорил без ярости, и это тоже обнадёживало.

— Да как-то из головы вылетело, что вы до сих пор следуете старым традициями, — отвечал серафим. — Всё ж меняется. Мы, как помирились с Бездной, строгие заветы отменили. Кого теперь опасаться?

— Да, да, да… — пробормотал абориген. — Времена меняются, и это ужасно. Но ещё хуже, что мы меняемся вместе с ними.

«А чего в этом плохого? — подумал про себя Люпио. — Прогресс — двигатель любой цивилизации».

— Постой, Ваиру, но где он? — воскликнул Атоний, подойдя к костру. — Ты ж сказал, что вы оставили его…

— Здесь я, — подал голос Люпио, отрываясь от стены.

— Дружище! — радостно воскликнул серафим, делая шаг навстречу. — Заставил ты меня поволноваться… Знакомься, Ваиру, мой ученик. Хранитель Люпио.

Атоний взял хозяина за плечо.

— Добро пожаловать, хранитель Люпио, — мрачно кивнул тот. — Тебе здорово повезло, что мы неплохо знакомы с твоим учителем. Иначе…

— Не пугай парня, — перебил его серафим. — Вы и так, я гляжу, из него почти всю душу вынули.

— Некоторые и без души неплохо живут, — грубо усмехнулся Ваиру. — Впрочем, как тебе будет угодно. Летите с миром. И всем будет лучше, если сюда никогда не возвратитесь.

— А как же… — начал было Атоний, но чёрный его оборвал на полуслове.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Если бы моя помощь тебе требовалась здесь, на Земле, я б ещё подумал. Ради былых времён. Но к Стене мой народ не вернётся. Табу.

— Что ж, счастливо вам оставаться, — кивнул Атоний. — Не покройтесь плесенью.

— И вам попутного ветра, — ответил островитянин.

После чего отвернулся и пошёл вглубь пещеры.

Люпио с Атонием вышли на приступок, вызвали молнию и через пару минут стояли у подножия Везувия…

— Зря ты мне не сказал о своей экспедиции, — говорил вечером Атоний за чашечкой волчьего молока. — Они нам не помощники. Сам теперь убедился, не так ли?

— Так, — согласился Люпио, который без дрожи и вспоминать не мог последнее своё приключение. — А этот Ваиру… Кто он?

— Ваиру? — переспросил Атоний. — С ним мы знакомы со времён обращения Нила. Раньше, помнится, великая водная артерия текла к экватору… Да, бед творила… Как вспомню… А я… Я был молод. Как ты сейчас. И Всевышний определил меня к нему в ученики.

— Нил тёк в другую сторону? — Люпио не верил своим ушам.

— А что тебя удивляет? — улыбнулся Атоний.

— Так значит…

— Да, никто не совершенен, — задумчиво прошептал Атоний. — Создатель — не исключение, увы. Но ведь на то и нужны созидатели, верно? — Раньше здесь, на Земле, был вообще сплошной океан… Мало кто об этом помнит, конечно… А знаешь, брат Люпио, — неожиданно встрепенулся серафим, — я ведь получил разрешение! Боле того, заручился её поддержкой. Стена сама всё устроит. Спасибо тебе огромное, но тех, кого ты успел завербовать, можно отпустить с миром. Хотя… Нам же нужны жители?

— Конечно, нужны! — весело откликнулся Люпио, но тут же осёкся: — Только… Только ты не обижайся на меня, хорошо?

— А почему я должен обижаться? Да ещё и на тебя, верный друг мой? — не понял серафим.

— Не знаю, как и сказать… — промямлил хранитель.

— Говори, как есть, — попросил его Атоний. — Не стесняйся. Ты что же, собираешься остаться на Земле?

— В общем, да. Ты верно понял, — внутренне содрогаясь, ответил Люпио. — Не гневайся, учитель, но мне так интересно, что тут происходит. Нет, вовсе не из-за Сфер! Понимаешь, люди… Они, как бы это сказать…

— Они всё время придумывают что-то новое, — печально улыбнулся старый серафим. — Я знаю, милый мой Люпио. Знаю. Потому и сам их очень люблю.

— Правда? — выдавил из себя сквозь подступивший к горлу комок растроганный Люпио.

— Правда, — эхом отозвался Атоний. — И на тебя ни в коем случае не сержусь… Знаешь, до твоего появления у меня вообще не было друзей. Всю жизнь я строил, строил, строил… Моря и горы, цивилизации и города, судьбы, карьеру… И строя всё это дорос, наконец, до высших серафимов… А что в результате имею? Совет Ангелов, отправляя меня в Бездну, даже не поинтересовался, нужно ли мне это? Хочу ли я жить Внизу? Владыка Мрака тоже вербовал примкнуть к сонму хвостатых. Демагог старый… Да, во многом и Всевышний, и Повелитель правы. Худой мир лучше доброй ссоры. И всё в нашей Вселенной относительно. Те же демоны — это лишь тёмное отражение нас самих. Ангелов. Но в старых Сферах всё чёрно-белое. Всё! И они мне надоели… Даже маленькие глупые люди легко делают свою планету яркой, потому что не признают застоя. Зло, добро… Какая разница? Нужно ли продолжать верить в идею, если та умерла? Может, лучше устроить перемену? А? Лучше, Люпио. Каждым пером своих радужных крыл чувствую, что лучше. И мне это нравится. Очень.

— Ну, не знаю, — лишь пожал плечами хранитель.

— И я не знаю. Многого! — с горечью воскликнул вчерашний серафим. — Но верю в одно — нельзя научить тем же добру и злу, просто сидя на Стене или под Нею. Храня и наблюдая. Нельзя! Я так до конца и не уверен, что у меня получится, но сделаю всё возможное, чтобы создать Третью Вечность. Абсолютную, но в то же время лишённую абсолюта. Неизменную, но постоянно меняющуюся. Нет, она не станет совершенством, но будет хотя бы стремиться к нему… Ну, а не выйдет, попомни моё слово, вернусь на Землю и устроюсь простым содержателем. В низшее людское сословие. Почему? Да потому что опекать души рабов и отверженных в тысячу раз приятнее и много важнее, чем выкорчёвывать целые миры даже за самую правильную и чистую идею. Вот почему…

Атоний поднялся с камня, на котором только что сидел, швырнул пустую чашу из-под молока в стену и вышел из пещеры наружу. Следом на воздух выбрался и Люпио.

Они долго стояли на широкой площадке, заканчивающейся страшным обрывом, и молча смотрели вдаль на отражающиеся в спокойном море яркие звёзды.

— Я немного завидую тебе, ученик, — прошептал Атоний, разорвав тишину шелестом речи. — Твоему рвению, твоей вере, твоей молодости и твоим наивным мечтам. Дострой свой Рим, а потом прославь его на весь мир. Уверен — всё у тебя получится… А старого Ваиру мне жаль.

— Почему? — удивился Люпио. — Мне показалось, что его народ вполне самодостаточен.

— Самодостаточен, — помолчав несколько секунд, согласился серафим-отступник. — Но с его силами и бесценными знаниями старик мог бы перевернуть Вселенную, а он вместо этого спрятался на затерянном островке… Знаешь, дружище, если б Ваиру только захотел, то создал бы совершенную Третью Вечность. Не то, что собираюсь сделать я… Всё-таки опыт — великая штука… Последнее время всё чаще и чаще об этом думаю. И сомневаюсь, верное ли дело я затеял? И, если да, то кому оно кроме меня самого нужно? Сомневаюсь… Даже ты, мой единственный друг, предпочёл Землю… Безумно хочется, чтоб в тебя просто верили. Безумно!

— Я верю в тебя, — Люпио положил руку Атонию на плечо. — Когда-нибудь и я состарюсь. Век ангела долог, но не бесконечен, тебе ли этого не знать? И тоже, наверное, захочу воплотить свою вечность. Но сперва вспомню тебя. Поднимусь на твой Перекрёсток Миров, найду там какую-нибудь тихую корчму поприличней, усядусь в уголок и с удовольствием подниму бокал доброго вина за воплощённые другом мечты. Да, за них. Времена ж меняются, как сказал сегодня утром твой старый знакомый. И, если не брать в расчёт негатив дряхлого ворчуна, то…

— Мы меняемся вместе с ними, — улыбнулся успокоившийся Атоний. — Спасибо тебе.

А потом, презрев об осторожностми, раскинул ослепительные крыла, взмыл в небо и громко крикнул:

— Не грусти, дружище! Пусть даже ничего у меня и не выйдет, но ведь попробовать всё равно стоит! Не так ли?

— Конечно! — громко ответил Люпио. — И знай, что я в тебя искренне верю! Слышишь? Верю!

Глава двадцать вторая

Битва

Ван Дер Кац, на ум и предприимчивость которого Карина Зацепина возлагала большие надежды, и сам нынче выглядел чуть лучше неё самой. В беседе между партнёрами выяснилось, что в Европе с кактусовым бизнесом проблем сейчас нисколько не меньше, нежели в России. Самуил Моисеевич, которому так же, как и Карине, настойчиво предлагала «взаимовыгодное» сотрудничество некая тайная организация, на угрозы шантажистов не поддался. Наоборот, подключил все мыслимые и немыслимые связи и вышел на некое хорошо законспирированное содружество выходцев с Ближнего Востока, которое за вполне умеренную плату бралось обеспечить полную безопасность растений и самого «садовника».

На протяжении двух месяцев такое сотрудничество казалось вполне удачным вариантом, но потом всё полетело в тартарары. Случилось это, когда в офис цветовода явились два убитых горем араба и сообщили, что не смогут дальше выполнять условия контракта, потому как их движение обезглавлено — все руководители организации в течение последних недель неожиданно погибли. Один (прекрасный, кстати, пловец) утонул в море, нелепо упав с катера, другого выловили из чистейшего бассейна с лёгкими, забитыми илом, а самого главного утащила в океан прямо с лучшего из канарских пляжей невероятным образом выбравшаяся на берег акула. Выходцы с востока полагали, что подверглись нападению со стороны какой-то мощной мистической силы, пагубному влиянию которой тщетно пытались противопоставить силу же, но всего лишь собственного гордого духа и, попутно, скорострельного оружия. Ими и оградить от новой напасти многих европейских и американских бизнесменов, не пожелавших иметь с шантажистами никаких дел. Они бы порекомендовали Кацу обратиться к русским нефтегазовым магнатам, которые пока ещё на плаву, только интуитивно чувствуют, что независимое положение отмороженных северных коллег сохранится не слишком надолго.

А пару дней назад Самуил Моисеевич получил письмо от родной сестры, проживающей в Израиле, из которого заключил, что или старая Мойра наконец-то окончательно выжила из ума, или же рассудком тронулся весь цивилизованный мир. В письме между прочим сообщалось, что некие то ли китайцы, то ли японцы без чьего-либо согласия установили на берегах Мёртвого моря мощные опреснители и скоро-таки примутся за во всех отношениях неприятное выпаривание уникального реликтового водоема.

Сам Кац, вознамерившись отправиться в Россию на выставку, собирался там почеломкаться с руководством одного солидного концерна, но заметивши по прибытии из окна автомобиля безумные толпы паломников, наливающих страждущие организмы водами из канала Грибоедова, потерял последнюю надежду. И досюда добрались, подонки!

Вечером того дня, когда в Ленэкспо состоялось открытие выставки «Колючий ласковый мир», в репинском доме Зацепиной за столом собралась маленькая и не слишком весёлая компания — сама Карина, Самуил Моисеевич плюс только что присоединившиеся к ним Маша с Андреем. Включённый телевизор транслировал последние известия, которые и раньше-то редко сообщали что-то хорошее, теперь же недвусмысленно обещали погрузить в глубокую депрессию новыми своими репортажами остающуюся пока в здравом уме часть народонаселения.

— По пути строительства Байкало-африканской водопроводной магистрали растут новые населённые пункты. Под Красноярском строители заложили посёлок Харбиновка, а в двадцати километрах от Самары быстро обрастает инфраструктурой комфортабельный Новый Ташкент… — бодро вещала с экрана «сестра» Карины по «Международному водному альянсу».

— Послушайте, их кто-нибудь, наконец, остановит?! — нервно возопил Кац.

— Тише ты, — шикнули на него остальные.

Телеведущая тем временем выбрасывала в эфир самые последние новости:

— Как мы сообщали двумя часами ранее, на гениального немецкого ученого, изобретателя водяного автомобильного двигателя, господина Фрица фон Ферергоффа, сегодня днём после презентации на совете директоров компании «Даймлер-Грэйтволл» было совершено покушение. Выскочившие из припаркованного у входа в офис фургона автоматчики буквально изрешетили гениального физика. В германской полиции полагают, что это дело рук…

— Ну наконец-то! — снова не выдержал Самуил Моисеевич.

— Тшшш… — опять зашипели вокруг.

Комментатор продолжала:

— …спешим вас обрадовать — изобретатель жив и после сложнейшей операции, во время которой из его тела было извлечено около двух десятков пуль, уже самостоятельно передвигается по коридорам клиники…

— Да что за мать вашу? — всердцах прошептала Карина, схватила пульт и вырубила ящик. — Нет, братцы, тут дело нечисто. Не верю я, что альянсом управляет твой бывший, цыпа. Ты только посмотри — они за каких-то полгода опутали своими сетями весь мир. Я соглашусь, что Терпилов — неплохой бизнесмен. Ему вполне удавалось снабжать Питер бананами. Но опреснить Мёртвое море, вычистить канал Грибоедова и построить водопровод от Байкала до Сахары… Извините!

Изголодавшийся за день Андрей, с аппетитом поглощавший жареного лосося, прожевал очередной кусок и заметил:

— Знаете, что за мероприятие было у меня сегодня?

— Ну и что за мероприятие было у тебя сегодня? — скопировала его интонацию Маша, отхлебнув из бокала белого вина.

— На Ленфильм приходили эти чудики из водяного альянса, навязывались финансировать сериал про строительство как раз байкальского водопровода. Не представляете, сколько бабла предлагают!

— Сколько? — Карина отложила вилку.

— Полмиллиарда! — произнёс Андрей, выдержав паузу. — Баксов. Нам с товарищем предложили написать сценарий первых эпизодов.

— И вы? — воскликнули все хором.

— Мы, подумав и посовещавшись, решили отказаться, — пробубнил Машин жених, переключившись с рыбы на курицу. — Денег-то предлагают немерено, слов нет. Но о какой интриге на производстве может идти речь? Кто сейчас будет смотреть на душевные терзания китайских трубопроводчиков или на вколачивание свай в основание Нового Ташкента? Не представляю, ребят. Нет, можно было взять время на подумать. Авось, пришло бы озарение. Чем больше размышляю, тем сильнее убеждаюсь, что зря, наверное, поторопились с ответом.

— Не зря, Андрюша, не зря! — воскликнул эмоциональный Ван Дер Кац. — Не поддавайтесь всеобщему сумасшествию, останьтесь разумным человеком. Пишите про своих романтических мамаш-одиночек и сентиментальных ментов. А к водяным, прошу вас, не лезьте.

— Да я и не лезу, — ответил Андрей, внимательно осматривая интерьер гостиной. — Это они проникают во все щели. Ей Богу, как вода! Стоит оставить кран неплотно завёрнутым, через час затопишь соседей… Эх, Машка! А согласись я на сценарий, мы б такой же дом через годик-другой отгрохали. Ну, как у Карины.

— А ну-ка перестань завидовать! — грозно цыкнула Маша.

— Да я не завидую, а мечтаю, — шмыгнул носом Андрей и впился зубами в бутерброд.

— Дом, молодёжь, дело наживное, — вздохнув, произнёс Самуил Моисеевич, — а совесть — качество врождённое. Я и сам, признаться, никогда не верил ни в Бога, ни в чёрта. Но сейчас мне кажется, что и тот, и другой от нашей бедной планеты просто отвернулись. Вот ты, Машенька, как человек искусства, которого всеобязательно должно посещать высшие откровения, ответь старому еврею на простяцкий вопрос — может ли сие водяное безобразие, которое творится вокруг, быть Божьих рук делом?

— Полагаю, что вряд ли, — улыбнулась Маша.

— А почему нет? — не унимался Кац. — Он же, как говорят теологи, самолично сотворил Землю. А теперь, судя по всему, собирается её разрушить к чертям собачьим. Эх, как писал бессмертный Николай Васильевич, чем тебя породил, тем и убью.

— Я тебя породил, я и убью, — улыбнувшись, поправил Андрей.

— Что? — встрепенулся голландец.

— Вы неверно процитировали Гоголя, — пояснил сценарист.

— Не важно, Андрюша, как я его цитирую, — отмахнулся Кац. — Главное, вы уловили саму суть мысли. Или не уловили?

— Уловили, Самуил Моисеевич, уловили, — успокоила его Маша. — Но мне кажется, не стоит торопиться с выводами, и, тем более, паниковать. Давайте вспомним, сколько раз только за последнее десятилетие человек ожидал конца света? И всегда всё, хоть порою и не без жертв, но оборачивалось более или менее благополучно. И дураку ясно, что качать байкальскую воду в Африку — отчаянная глупость и, одновременно, чья-то блажь. В Африке и своих озёр предостаточно. Просто кто-то, как не раз уже бывало, решил на этом мыльном пузыре хорошо подзаработать. Я, например, больше чем уверена, что никакой стройки там не ведётся, а огромные деньги, идущие на наем иностранных рабочих, закупку стройматериалов и техники, оседают в чьих-то бездонных карманах. Вы ведь только слышали об этой чёртовой магистрали из новостей, читали про неё в газетах, а своими глазами кто-нибудь это всё видел?

— Я, Машуля, если ты помнишь, летала на открытие, — подала реплику Карина.

— Тыква, но презентация — это же спектакль! Тебе ль не знать? — воскликнула Маша. — И все твои китайско-африканские командировки — лишь часть спланированной акции. Главные водяные, кем бы они ни были, пудрят всем мозги. И, в первую очередь, они дурачат вас, своих карманных «братьев» и «сестёр». Вот увидишь, вся эта афера скоро лопнет. Ох, чувствую, много тогда голов полетит. В том числе и Вадькина.

— Ну, не знаю, — покачал головой Кац. — Может ты, Мария, и права, но мне отчего-то кажется, что сейчас всё по-настоящему. Допустим, что стройка действительно липовая, но как ты объяснишь питьевую воду в некогда грязнющем ленинградском канале? А начавшееся опреснение Мёртвого моря? Акул, разгуливающих по канарским пляжам и форель в Неве? Тех же налимов, что плещутся в маркизовой луже?

Маша не нашлась, что ответить и только пожала плечами.

— Вот то-то и оно, — тяжело вздохнул голландец. — Давайте-ка лучше переменим тему, а то наша дружеская вечеринка грозит превратиться в поминки по здравомыслию.

— Давайте, — радостно поддержала партнёра Карина. — А то я с вами чуть со скуки не сдохла. Машка, ты сказала Андрюхе «да»?

Андрей перестал жевать и с любопытством уставился на хозяйку дома, потом перевёл взгляд на Машу. Та покраснела и смущенно опустила глаза.

— Вот ведь ворона, — засмеялась Тыква. — Говори немедленно, а то в сарай спать пойдёшь.

— И по какому поводу у нас разборочка? — влез с вопросом впервые улыбнувшийся за весь вечер Самуил Моисеевич. — А-а! Я, кажется, понимаю.

— Да, — прошептала Маша.

— Не слышу! — взревела Тыква.

— Андрей, — Маша оторвала глаза от тарелки и повернулась к теперь уже не потенциальному, а просто жениху. — Я говорю тебе — да.

Теперь покраснел парень. Перевёл взгляд на потолок и невпопад ответил:

— Спасибо.

— Да не за что! — рассмеялась Маша.

* * *

Обитатели одной из петербургских ночлежек стекались к месту своего обитания. Каждый нёс с собой пачку обычной поваренной соли. А то и две или даже больше. Все недоумевали, зачем понадобилось столько «белой смерти» Антон Николаичу? Но просьбы старика всегда выполнялись беспрекословно, словно те были приказами.

Тем временем сам «Антон Николаич» незаметно выскользнул из-за двери ветхого сарайчика на Новодевичьем кладбище, скрывающей тайный вход в Лиговские катакомбы, и сейчас бодрой походкой вышагивал в своих неизменных валенках о блестящих галошах по Московскому проспекту в сторону Обводного канала. За спиной болтался в такт ходьбе всё тот же огромный перештопанный рюкзак, до отказу набитый деревянными чашками грубой работы. Если бы кто-то из немногочисленных в сей поздний час прохожих не шарахнулся от старого бомжа в сторону, а, преодолев брезгливость, взглянул тому в глаза, он бы, наверное, понял — никакой это не бездомный. И он — этот тщательно маскирующийся тип — однозначно замыслил нечто грандиозное.

Да, ангел-содержатель (в переводе на общечеловеческий — домовой) был полон сегодня такой решимости, какой не исполнялся, должно быть, со времён созидания и заселения Перекрёстка Третьей Вечности. Но Бывший также прекрасно отдавал себе отчёт в том, что после обращения мудрейшего Ваиру в тики и похорон его окаменелого праха на острове-погосте Тики Оа, здесь, на Земле, на сильного союзника расчитывать не приходится. Посему готовился к встрече с Ферериусом в гордом одиночестве.

Сейчас скромный содержатель А.Н. вновь ощущал себя могущественным серафимом Атонием, отцом Великого Египта и великой же, но безвременно канувшей в чёрные воды леты Атлантиды, покровителем зелёного Вавилона и золотого Рима. Основателем самой Вечности. Третьей и, на сегодняшний день, последней. На этот раз Бывший не посвятил в свои замыслы никого. Ни старого болтуна Люпио, у которого он наиподлейшим образом стащил все получудесные граали, ни романтичного книгочея Предо, умницы, но слабака, как все хранители его класса.

А.Н.Бывший вышел на тропу войны. Своей войны. И вовсе не желал того, чтобы в случае собственного поражения пострадал кто-то из дорогих ему существ. Нет. Ни к Всевышнему, ни к Повелителю он тоже не обратился. А ведь думал об этом. Думал…

В прошлые времена, когда Атоний лишь создал Перекрёсток Третьей Вечности, он искренне верил, что новая Сфера станет если и не идеальной, то будет точно лишена абсолютистских идей и Верха, и Низа. Да, Стена помогла со строительством. Но она по-своему поняла концепцию, предложенную оступником. Слишком по-своему. И превратила мечту, идеал, в необозримое меркантильное пространство. Да, да, в торговое. И при том, как и задумывалось, не лишённое ни чистой морали, ни грязных помыслов… Мечтатель потерпел крах вместе со своими мечтами. Он проиграл самому себе. О, Всевышний! Ну скажи мне, разве обычный рынок может быть моделью нового, невиданного мира? Иль ответь ты, Владыка: неужели это совершенство? Простой рынок…

Так точно. Альтернативой Сферам стал просторный бескрайний базар, населённый отщепенцами всех мастей. О, что вы! Не отщепенцами, а независимыми мыслителями. Свободолюбивыми революционерами. Нда… Кошмар.

Честного покупателя обманывает мошенник-продавец, того, в свою очередь, «шкурят» всевозможные самоорганизовавшиеся инспекции, а ловкие воришки, вовсе не признавая никаких авторитетов, уделяют капельку внимания всем. Всем без разбору. Хорошенькая альтернативка Высокой морали и Низменным инстинктам, ничего не скажешь. Страсти кипят, музы трагедий гуляют под руку с музами же, но комедий — и бессмертное горе разорения, и дурно попахивающая радость быстрого неправедного обогащения… Толстеющие пачки жалких по сути, но умело материализованных и признанных валютой алчных мыслей планетных аборигенов подмяли под себя идеалы. Новая модель мира? Ну-ну.

И как жалок стал он сам, превратившись из некогда практически всемогущего серафима-созидателя в простого директора.

Директор рынка.

Истина всегда где-то рядом. Но кто её знает? Кто? Может, и прав был тот наивный, распятый жестокосердными трусами вдохновитель человечества, утверждавший, что истина — это любовь? Нет?

Ангелы могут научить любви кого угодно. Но, вот парадокс, сами почти никогда не испытывают этого чувства. Не положено. Больше — вмешивать в служебные обязанности серьёзные чувства запрещено Высокой инструкцией.

Пару десятилетий назад Атоний наконец признался себе, что потерпел сокрушительное поражение. И смело доложил об этом самой Стене. Великая Преграда ответом не удостоила. Что ж, она имеет полное право молчать.

Атоний же, следуя давнему обещанию, данному дорогому другу, начал ежедневно спускаться на Землю, где принял под опеку тех, от кого давно отвернулись прочие ангелы. Нынешние его подопечные — спившиеся и грязные, лишившиеся нормального жилья, друзей и любимых, обреченные на голод, холод и скитания — как никто другой нуждались в поддержке.

Назвавшийся себе же в наказание А.Н.Бывшим, Атоний более не скрывался ни от чьего взора за хитрыми маскирующими приспособлениями. Он самолично организовал приют, двери которого с первого дня были открыты всем нуждающимся. «Антон Николаич», ставший для бездомных отцом и братом, бессменным старостой (и, порой, собутыльником — чего уж греха таить?), пользовался в этой среде непререкаемым авторитетом.

И теперь, обдумав все за и против и таки решившись на схватку с Ферериусом, он, ни минуты не сомневаясь в исполнении, просил сам. Пусть и о пустяковой услуге.

— Принесите-ка мне, ребятушки, соли. Кто сколько сможет.

Взамен же… Нет, не взамен! В благодарность… Или просто так, от чистого сердца, он нёс им с Перекрёстка мешок пиратских «священных граалей», наструганных из липовых и сосновых болванок от нечего делать архивариусом Высших Сфер.

«Коль суждено кому сдохнуть под забором, пусть хоть умрет без боли. Без душевной, — рассуждал Атоний. — Вряд ли вода их обратится в компот из сухофруктов… Впрочем, надежда умирает последней. А вдруг кому повезёт? Вдруг вернётся этот кто-то к жизни? К нормальной…»

Смертельную схватку по обоюдному согласию решили провести в час пополуночи на арене автовского цирка. При пустых трибунах. Заранее оговорили оружие. Ферериус, как и ожидалось, остановился на классике. Выбрал то, чем владел когда-то мастерски — огненный трезубец. Атоний поклялся Перекрёстком не использовать ничего, кроме поваренной соли. Доспехов условились не надевать, химзащитой и огнеупорными материями не пользоваться.

Честно говоря, бывший серафим-созидатель вовсе не хотел убивать серафима нынешнего. Да вот тот ни в какую не соглашался прекратить свою отвратительную деятельность. Нет, ну это ж настоящее безумство — избавить Землю от соли. Тебе не нравится, хорошо. Но у других ты спросил? Дай людям выбор, Ферериус! Самой Земле дай. Это ж богатство планеты!

Но мерзавец и слышать ничего не хотел. Совсем слетел с катушек на своём идефиксе.

Честно сказать, Ферериус отчаянно боялся всё ещё крепкого своего соперника, пусть тот был далеко не молод и не так силен, как во времена оны. Да, успокаивал себя — без крыл же! И на Земле. Ну, здоров и опытен. Ну, могуч. Но победить-то его вполне по силам. И сделать это нужно. Необходимо! Иначе далеко идущие планы обрушатся подобно лавине в горах. Бывший созидатель ни за что не отступится. Обязательно что-нибудь придумает, чтоб помешать. Напакостит, будьте уверены. Как только старик понять не может элементарного — всеобщее счастье уже не за горами! Да, да, общечеловеческое! Ведь соль — это, по большому, что такое? Хлорид натрия. Белая смерть. Артриты, инфаркты, камни в почках, наконец. Да какой планете нужно такое богатство? Земля потерпит. Может, в будущем даже спасибо скажет. Тут полно и другой дряни. Взять ту же воду, например. Минеральную… Минеральную воду? Ай, ну вас — совсем запутали!

Ферериус от страха даже попытался преждевременный удар нанести. В спину. Или ниже пояса. Тут уж как кому угодно. Послал Всевышнему шифрованную молнию. Мол, дескать, неожиданно отыскался один тип, что некогда пропал без вести. Надо принять меры. Да вот только оказалось, что Высшие Сферы в курсе. Более того, давно наблюдают за своим бывшим товарищем. Всевышний порою даже посмеивается, глядя на дела Атония, но не встревает. Иногда тихо наблюдать полезнее. И интереснее, а как же?

— Мне жутко любопытно, — говорил Глава Высших Сфер, — чем вообще закончится вся эта эпопея с Перекрёстком и его не слишком дальновидным хозяином. Я пока не вижу поводов мешать Атонию. Ферериус, мальчик мой, нерушимое право на духовные искания имеет каждый ангел. Пусть оно и негласное, но опубликовано в Секретном Высшем Уложении за пунктом номер тридцать три. Главное, чтоб наш бывший коллега не натворил бед. Утешает, что он хоть и сбился с пути истинного, душ калечить не станет. Характером не таков. И ты пока не беспокойся.

— Спасибо, я понял, — поспешно согласился тогда серафим-надзиратель, стараясь как можно скорее прекратить ставший неприятным разговор.

Повелитель Бездны — о, проклятье! — оказался солидарен с Всевышним. Правда, этот, предвидя, чем может закончится вооруженный конфликт, презентовал (тихо, без помпы) бывшему слуге новенький огненный трезубец. И, подмигнув, вложил в ладонь крохотную чёрную баночку.

— Одна из последних разработок моих мрачных лабораторий. Сделали специально для тебя, — сказал он весело. — И по моему личному заказу. Цени, Фер.

— Что это? — искренне удивился Ферериус.

— Солеотталкивающая мазь, — ответил Владыка. — Не ощущается ангелами ни на вкус, ни на запах, ни даже интуитивно. Намажешься ею за час до побоища, и никакая «белая смерть» тебе не страшна…

Ферериус, втирая в чуть обрюзгшее, но всё ещё невероятно сильное тело своё чудесный препарат, чувствовал, что ангельские крыла, так и не прижившиеся за десятки веков, сейчас отвалятся окончательно. Но теперь ему было уже всё равно.

«Зря я корил Судьбу за несправедливость, — думал он. — Кем родился, тем и живи. С собственной природой не поспоришь. Ангела из меня, как ни старался, не получилось, так что придётся возвращаться во Мрак. Конечно, не слишком-то хочется терпеть постоянные издёвки Владыки, но за предательство всегда приходится платить. И не единожды. Ничего, Фер, переживёшь. Главное, быстренько закончить опреснение океана, а там хоть трава не расти… Пока Всевышний меня остановит, минует не одно столетие. Так и раньше бывало. Ныне ж старик стал совсем тяжёлым на подъём. А Повелитель мешать не станет. Не в его интересах»…

Старенький «зил», гружённый солью, за рулём которого сидел Атоний, и серебристая «ламборгини» Ферериуса подкатили к цирку одновременно. Выйдя из машины, ангел-содержатель отпер замок универсальной отмычкой, открыл служебные ворота, и автомобили проехали внутрь.

Первым делом на срок до рассвета заговорили дремлющего за столом сторожа. Потом, пройдя на арену, обнажили, как было условленно, торсы (дабы показать на телах своих отсутствие лат), и, приготовив оружие, включили освещение.

Бывшие приятели под глухой рык разбуженных в дальних помещениях хищников встали в позицию. Друг против друга. Атоний, превосходящий противника и ростом, и статью, держал в руках по пачке соли, но всё ещё надеялся, что можно избежать кровопролития. Ферериус, перекидывая из одной руки в другую пылающий трезубец, смотрел на грозного соперника с плохо скрываемой злобой. Вперемешку со страхом.

— Послушай, дружище, — крикнул Атоний, — завязывай-ка ты свои водные процедуры, и разойдёмся с миром! Мы ж с тобой когда-то очень неплохо ладили. Помнишь?

— Боишься! — прошипел в ответ Ферериус. — Нет уж, дружище. Не я затеял эту войну. Так что, давай-ка доведём дело до конца. Нам с тобою на одной планете становится тесно.

— Хорошо, давай доведём до конца, — вздохнув, проговорил Атоний. — Одна просьба: если победишь, не трогай девчонку Предо. Она, я так понимаю, теперь тебе ни к чему? Ты ж океан-то решил опреснить, верно?

— Ничего обещать не могу, — снова зашипел Ферериус, с яростью вонзая огненное оружие в сырые опилки арены. — Девчонка — дело принципа. И не имеет значения, удастся мне воплотить мои замыслы или нет. С ней я всё равно разберусь.

— Что ж, по-хорошему не договорились, — покачал головой Атоний и, размахнувшись, швырнул в оппонента первую пачку соли.

Тот, не ожидая столь скорого перехода от слов к делу, увернуться не успел и принял первый же удар собственной грудью. Картонный, наполненный смертельными кристаллами кирпич с оглушительным треском взорвался и разлетелся по арене на мириады крошечных звёзд. Последовавший немедленно второй снаряд угодил в голову.

Боль от сокрушительных ударов была несусветная, но мазь из Бездны пришлась кстати. Ожогов не чувствовалось.

Сквозь клубившуюся над площадкой белую пыль, Ферериус, довольно быстро придя в себя, с трудом разглядел очертания Атония. Тот готовился к новым броскам. Дабы не искушать Провидение, озверевший солененавистник с боевым кличем кинулся на врага, потрясая трезубцем. Однако содержатель, обладающий несмотря на возраст прекрасной реакцией, таки успел увернуться. Бывший демон рухнул прямо на гору соляных пачек, вываленных из самосвала возле выхода на арену. И в спину ему тут же последовало два новых удара.

— Что же ты сник? — раздался насмешливый голос Атония. — Вставай и дерись, как настоящий демон!

Сейчас, после второй порции снарядов противника, Ферериус ощутил, что мазь не так и хороша, как сулил Владыка. Выбившийся из штанины хвост начал гореть. Да и спину ожгло. Пусть, не сильно. Начальник ангельского сектора водных ресурсов Земли отпрянул от соляной кучи и, нагнувшись, ухватился за ручку пылающего трезубца, под которым уже тлели быстро подсыхающие опилки циркового помоста.

Теперь Ферериус старался действовать осторожнее. Во всяком случае, вопить и бросаться на противника в открытую он больше не пытался. Наоборот, приготовившись к контратаке, включил интуицию.

Смена тактики дала результат — несколько пачек не достигли цели, разорвавшись где-то на трибунах. Но Атоний, глаза которого теперь искрили воинственными огоньками, духом не пал. Даже концентрации внимания не потерял. Спокойно готовился к новому залпу.

«Надо дождаться, когда его карманы опустеют, а самому держаться возле кучи, — прикидывал варианты Ферериус. — Оставшись без оружия, Атоний попытается прорвать оборону. Вот тут-то я его и…»

Но мечты. Ах, эти мечты!

Атоний, ватные штаны которого были вовсе без карманов, с лёгкостью вызывал пачки соли по воздуху, нанося врагу с каждым удачным броском всё более сильные ожоги. «Еще полсотни кирпичей, — вполне справедливо полагал Бывший, — и от психопата останется мокрая лужа».

Ферериус наконец заметил, что противник потихоньку впадает в эйфорию, и решился на отчаянный шаг. Он больше не старался обойти Атония справа или слева. И, тем более, не лез напролом. Собравшись с последними силами и используя единственный, наверное, шанс, Ферериус тщательно прицелился в широкую грудь старого серафима и, призвав на помощь все потусторониие силы, пустил трезубец со скоростью молнии.

Всё, что произошло дальше, прокрутилось перед глазами «психопата», как в замедленной съёмке. Поражённый в грудь Атоний с хлынувшими из трёх глубоких ран струями синего пламени упал на колени. Шесть радужных крыл его, непонятным образом вырвавшиеся из-за мгновение назад голой ещё спины, вспыхнули прощальным огнем и…

Прямо посреди арены из ниоткуда вырос гигантский каменный истукан. Тики. Как две капли воды похожий на неживых собратьев своих с далёкого острова-погоста.

Сам же Ферериус, обессиленный смертельной схваткой, с трудом отхаркался соляными сгустками и рухнул на пропитавшиеся ядом опилки лицом вниз. Лишился сознания…

Пару часов спустя, уже сидя в автомобиле, он вспоминал, что будто бы слышал витавшие в воздухе последние слова древнего своего приятеля. Атония Несгибаемого. Которого отчего-то стало теперь нестерпимо жаль. Как и тех славных времён, когда они проживали по соседству и в относительном согласии.

— Прошу тебя, демон, оставь ты девчонку! На кой она тебе?

— Прости меня, дружище, но, скорее всего, нет. Обещать могу лишь одно: я подумаю, — прошептал он в пустоту и, сомкнув тяжёлые веки, отпустил руль.

А потом рванул рычаг передачи, бросил сцепление и вдавил педаль газа. До упора…

Глава двадцать третья

Инв. Но 143/1916

Терпилов, начав сотрудничество с Фересом, развернул бурную деятельность по созданию и организации работы «Международного водного альянса». Но, видать, не рассчитал сил. Устал. Сломался. Сейчас, спустя полгода, Вадим ушёл в запой. В недельный и беспробудный.

Тех огромных денег, что платили ему до сих пор неведомые иностранцы (он по-прежнему знал лишь одного из них — малоприятного карлика) хватило бы, наверное, чтоб прикупить на досуге какое-нибудь небольшое и не слишком развитое африканское государство. Чтоб жить там со спокойной совестью в окружении милых подхалимов и безотказных красавиц. Но деятельность альянса не прекращалась ни на день. А мерзкий Фердинанд, который и слышать ничего не желал об отставке или хотя бы отпуске первого своего помощника, закручивал гайки всё туже. И запросто воплощал в жизнь такие безумные прожекты, что у любого нормального человека волосы дыбом вставали от одних известий о них.

Бывший бананоторговец, человек по натуре, в общем-то, практичный и рассудительный, никак не мог взять в толк, зачем таинственным заграничным спонсорам потребовался хотя б тот же магистральный водопровод на Сахару. Нет, ну даже не самому умному ребёнку ясно, что затея эта — глупейшая шалость. И при том невероятно дорогая. Разве ж он когда-либо окупится? Коль речь о простом отмывании огромных денег, то существуют способы и поэффективней…

Да и чёрт с ним, с трубопроводом. Мёртвое море-то зачем обессоливать? Даже разговоры об этом — бред сумасшедшего. Мало вам бесчисленных степных озёр? В том же Казахстане, например. Отчего бы там не развлечься? И дешевле, и резонанса меньше. Не находите?

Помнится, раньше, когда Вадим слышал из уст злобного недомерка речи про тотальное опреснение мирового океана, он не принимал их всерьёз, полагая, что Ферерс или так своеобразно шутит, или же просто болен на всю голову. Бабки платит, и ладно. Пусть болтает, что угодно.

Но нынче Терпилов уже ничему не удивлялся.

Прикажет, сволочь, опреснять с океан — придётся опреснять океан. Ёпрст!

Единственное, что Вадиму в работе альянса действительно нравилось, так это активные мероприятия в Невской акватории. Нет, ну приятно же, чёрт побери, смотреть в прозрачные воды городских рек и каналов! А выйти с удочкой вечерком на Смоленку и запросто наловить на ужин немного лосося? Кайф, других слов не найти. Да в жаркий июльский день, гуляя по центру города, выпить пару стаканчиков ключевой воды прямо из Карповки или Крюкова канала? Чудо ж!

Надо и в Москве подобную операцию провернуть. И в Европе, где реки загажены поболее нашего. Взять хотя б Дунай. Или эту… как её? Майну. Ну, ту, что под Франкфуртом.

Фердинанд Ферерс, вначале показавшийся находящемуся на грани отчаяния Терпилову чуть не ангелом-избавителем, со временем открыл своё истинное лицо. Личину! Грубый и безмерно честолюбивый, не считающийся ни с чьими интересами, истеричный, не принимающий отказа ни в какой форме… Да уж, начальничек. Но самое странное — на кой карлик скрывает от него, первого своего помощника, имена тех, кто стоит за его спиной? Может, это и не прибалты никакие? А когтистая лапа ЦРУ? Шестипалая рука Массада? Ми-шесть?

Осенью, когда в порт Приморск прибыл пароход с кактусами, нанёсший «Парагваю» смертельный «удар торпедами», Вадим больше всего на свете жаждал мести. Зацепиной. Да, Карина взяла все его долги на себя, но вместе с ними оттяпала и любимое детище. Сейчас-то она на крючке, понятное дело. И летит по любой прихоти туда, куда её пнешь. Как расчудесная птица ёж. Но почему это совсем не радует?

А Мону в суматохе вообще проворонил. Собралась замуж, коза. Что ж, живём, как говорится, в свободной стране… Ха, в свободной! И что она нашла в этом тощем борзописце? Ни кожи, ни рожи. Ни бабла. И одет, как чмо. Вечно в своих этих протёртых джинах.

В протёртых. Да… А ведь и Ферерс одевается не лучше. За полгода ни разу не поменял прикид. На собраниях такая публика, а он в грязных кедах. В оранжевых! Сука, харизма у него! Отжал, тварь, дом. Живёт о двух бассейнах в Порошкино и в ус не дует. Выезжать-то когда-нибудь собирается? Нет, ясное дело, сам со своим гостеприимством виноват. Мол, нет проблем, шеф. Чувствуй себя, как дома. На кой ляд на гостиницу тратиться? Кто б знал…

Да и чёрт с ним, с домом. Но какого лешего, спрашивается, этот упырь вечно интересуется Моной? Как здоровье, как дела? Где бывает, с кем дружит? Что ест? Пьёт? Какую музыку предпочитает? Нда… Такой интерес дружеским участием к соратнику не назовешь. Здесь что-то иное. Он ведь и Зацепину, если люди не врут, насчёт Моны постоянно пытает. Прознал, тварь, что близкие подруги.

Пожалуй, надо Моне сообщить. По поводу этих дознаний.

Вадим потянулся к телефону и невзначай уронил бутылку бордо. Откупоренную. Из бликующей в свете люстры чёрной лужи, растёкшейся по паркету, вынырнул отвратительный маленький чёртик, который тут же состроил злобную рожицу. И погрозил кулачком.

Вадим, взяв из вазочки апельсин и бросил им в незванного гостя. Попал.

— Что, получил, ублюдок зелёный? — нетрезво ухмыльнулся он. — Вон, к Ферерсу проваливай. Нехрен тут.

Сцапав со столика мобилку, попытался найти номер в телефонной книжке. Чёрт, глаза совсем в кучу… Так… Номер Моны знает Зацепина… Знает? Сто пудов.

Наконец, получилось. Один гудок. Два. Три… Ответили после шестого. Но…

— Я тумаю, Фатим Этуартофич, фам не стоит никому сфонить, — донеслось из трубки. Лошитесь-ка лучше паиньки. Сафтра мноко рапоты.

— Ах ты, чёртов немец! — выругался Терпилов. — Я ж не тебе звонил…

Он уже собирался отключиться, но телефон через вдруг заработавшую громкую связь проорал:

— Если ты, сопака, посфонишь Сацепиной, не прошифешь и часа! Понял, урррот? — и закончил другим, вполне миролюбивым тоном: — Спокойной ночи, коспотин Лорт-кроссмейстер. Отпой.

Вадим в изумлении посмотрел на трубку, кивнул и сомкнул веки. Заснул. В кресле.

Ему опять ничего не снилось. Но чувство тревоги, залитое обильным количеством вина, на время отупило. Покинуло терзаемую демонами душу.

Свет в комнате погас. Сам…

* * *

Андрей, за весь вечер не выпивший ни капли спиртного, ночевать в Репино не остался. Вопреки ожиданиям Карины и самой Маши. Рассыпавшись в извинениях, сослался на то, что с раннего утра предстоит беготня по делам и, выстрелив на прощание пробитым глушителем, укатил восвояси. Самуил Моисеевич, чей организм не принимал полуночных гулянок, отправился спать ещё около одиннадцати. Карина, пытавшаяся весь вечер одарить потенциальных супругов обещанным «лотосом», жутко обиделась, когда Маша с Андреем от дорогого и несвоевременного подарка отказались. Надув губы, сидела теперь на балконе. С сигаретой. А ведь давно бросила. Чёртовы «водяные»!

— Слышь, Тыква, — появилась в дверях Маша, — что с тобой происходит? Прости, но не верю, что ты сердишься на меня за машину. Андрюха прав. Не в тему. Но если тебе будет приятно, считай, что принято. А вручение отложим до свадьбы, ок? Я пока на права выучусь.

— Да нет, цыпа, — вздохнула Карина, глубоко затянувшись. — Тут другое. Насчёт тачки я всё понимаю. Просто сделала вид… Я ж баба… Обычная баба… Машка, ну почему он смотрит на меня, как на мебель? Я что, хреново выгляжу?

— Кто? Андрей? — не поняла Маша.

— Да при чём тут твой Андрей! — отмахнулась Карина.

— Тыква… Да ты, мать, влюбилась, — Машины брови изогнулись дугами. — Твою ж дивизию! Весна, значит?

— Весна, цыпа, — опять вздохнула подруга. — Вечная, мля… Нет, ну скажи мне, киса — я что-то не так делаю? Между прочим, мне он давно нравится. И, при том, очень… Хрен знает, может, я и кактусами-то из-за него занялась. Типа общий бизнес. Семейный, мля… Чёрт, сама себя не узнаю. Размечталась, дура.

Маша встала за спиной Карины и положила ей руки на плечи.

— Забей, — негромко сказала она. — Мужик, слов нет, классный. Но он тебя в два раза старше. Мезальянс, Тыква. В койку прыгнете, а у него сердечко поношенное… Хрррясь.

— Типун тебе на язык. Сплюнь! — возмутилась Тыква.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — поплевала Маша через плечо. — Прости. Не подумала.

— Не подумала она… — ответила Карина. Уже более-менее спокойно. — Мезальянс… Смотри, как он выглядит. Лет на двадцать своих моложе. И потом, здоровый образ жизни… Нормальное у него сердечко. Я-то знаю.

— Откуда это ты знаешь? — изумилась Маша. — Ты ж мебель!

Она отпустила Каринины плечи и, взяв сигарету, устроилась в кресле напротив.

— Мебель мебелью, — улыбнулась Карина, — но и у меня глаза есть. Ты б его секретаршу, цыпа, видела. Поверь, старуха, импотенты таких кис в приёмных не держат… Но дело даже не в этом… С ним просто интересно. Он, Машка, вовсе не тупой садовник, которым иногда прикидывается. С десяток языков знает. Классику читает в оригинале. Как-то «Дон Кихота» мне цитировал. На испанском, представляешь? И Конфуция на японском.

— Может, на китайском? — вскинула брови Маша.

— Может, и на китайском. Не суть, — вновь вздохнула Карина. — Не о том речь… Слушай, неужели я совсем не интересую мужиков? В зеркало смотрюсь — вродь не уродина. Да и Карлсон говорит, что я красивая. Понятно, брат родной… Неужели только Прицеп смог по достоинству оценить такое сокровище? Скажи мне честно, Мария Борисовна — что со мной не так?

Карина затушила окурок и невесело улыбнулась. Достала из пачки новую сигарету. Маша пристально посмотрела подруге в глаза. Выдержав паузу, ответила:

— Ты, мать, просто сама мужиками не интересуешься. Вечно вся в делах, в заботах. Бизнес-леди… Вот и не замечаешь взглядов на себе. Обернись, подруга. Скинь шоры.

— Некогда мне на всех оборачиваться, — раздражённо ответила Тыква. — Ты мне лучше посоветуй, как дальше с Сэмом… Только надо б всё быстренько обтяпать. А то он через три дня в свою Голландию возвращается.

— Тыква! — рассмеялась Маша. — Ну ты вообще! Нашла советчицу! Откуда я-то знаю? С моим-то опытом. Насоветую сейчас, а ты вообще всё загубишь.

— Но Андрея ж ты чем-то увлекла? — не унималась Карина.

— Ничем я его не увлекала, — поморщилась Маша. — Он сам мной увлёкся… И познакомились-то как-то по-идиотски…

Издалека послышался свист и стук колёс поздней электрички.

— О! Идея! — хохотнула Карина. — Завтра оставлю машину, а сама поеду на общественном транспорте. Может, зацеплю кого-нибудь?

— Ты ж Каца только что хотела, — засмеялась Маша. — Передумала?

— Да это я так, — отмахнулась Карина, вставая с кресла. — Ладно, цыпа, пойдём спать. Поздно. Второй час уже.

— Пошли, — согласилась Маша и кинула недокуренную сигарету с балкона.

— Пепельница для кого? — возмутилась Карина, проводив взглядом огонек. — Пожар мне устроить хочешь?

— Извини, — шмыгнула носом Маша и театрально захлопала ресницами. — Я больше не буду.

— Смотри у меня, цыпа! — погрозила пальцем Тыква. — Будешь экологию мне разрушать, всю оставшуюся жизнь в Андрюхином ржавом ведре проведёшь.

— Договорились, — улыбнулась Маша, и, чмокнув Карину в щёку, пошла в гостевую спальню.

— Спокойной ночи! — крикнула вдогонку хозяйка.

— Спасибо. И тебе! — ответила гостья, прикрывая за собой дверь…

* * *

Сегодня фейерверков не было. На вершине единственной горы, возвышающейся над чёрным сейчас лесом, застыла полная луна. Большая и оранжевая. Пиа Пи'а спал.

Хозяин белой хижины, до того развалившийся в ротанговом кресле, увидел приближающуюся Машу. Поднялся на ноги и приветливо помахал рукой.

— Здравствуйте, Мари, — приветствовал он, когда та подошла чуть не вплотную. — Почему-то я знал, что вы явитесь ко мне именно сегодня.

— Добрый вечер, Поль, — улыбнувшись, ответила Маша. — Вы никогда не изменяете своим привычкам? Провожаете вечернюю зарю?

— Уже проводил, Мари. Зато встретил… — Гоген нежно обнял девушку за плечи и чуть прикоснулся губами к её макушке. — Сегодня вы мне нравитесь гораздо больше. Эта раскованная походка… Блеск в глазах… Откуда он? Впрочем, можете не отвечать. Я пока ещё не разучился чувствовать.

— Неужели? — обескуражено пробормотала Маша и осторожно высвободилась из его рук. — Но тогда как вы объясните, Поль, ваши слова о нашей любви? Те, что вы произнесли во время прошлой встречи?

— Простите меня великодушно, — склонил голову художник. — Просто вы до дрожи напоминаете мне ту, которую я любил всем сердцем… И потерял. Вы похожи, нет слов, но всё ж такие разные… Глаза. Ваши глаза, Мари, с глубиной, как океан. А её… Впрочем, не важно. И потом, имя. Её звали…

— Ваиру Мати? — перебила Маша, усаживаясь в кресло без приглашения. — Но вы предпочитали другое имя. Мари. Верно?

— Верно, — кивнул Гоген, но тут же опустился в соседнее кресло и расхохотался. — Предо! Ну конечно, вам рассказал Предо.

— И вовсе нет, — покачала головой Маша. — Просто я видела её портрет. Написанный вами, Поль. Он у меня… То есть, у неё дома.

Да, она произвела впечатление. Гоген сейчас настолько разволновался, что у него задрожали руки, а взгляд убежал прочь. Куда?

— У вас… У неё дома есть тот портрет? — надтреснутым голосом переспросил он.

— Да, Поль, — кивнула Маша. — Есть. Но, если позволите…

— Да, да, конечно. Любые вопросы! — не дал договорить художник.

— Он касается… — начала Маша, однако её снова перебили:

— Тех ваших смешных рисунков. Я понял. Вот вам мой совет, Мари. Перестаньте заниматься глупостями. Займитесь живописью. Руку вы набили прекрасно, идей тоже не занимать. Но главное — это талант. Я вижу его, поверьте.

— Спасибо, Поль, — смутилась Маша. — Но я вообще-то хотела спросить о другом.

— О чём же? — теперь удивился сам Гоген.

— О том, почему вы живёте здесь в полном одиночестве? Ведь та, которую вы до сих пор любите, ждёт с вами встречи. Знаю это точно. Отчего, Поль? — говорила Маша, стараясь выражаться как можно более деликатно.

Художник некоторое время сидел молча, глядя вдаль. Наконец, откликнулся:

— Не стану выпытывать, откуда вам это известно, Мари… Но мне кажется, что вы…

Гоген вдруг резко повернулся к Маше.

— Конечно же, вы правы, Мари! — воскликнул он. — Ох, какой я дурак! Ей же надо сообщить, что я здесь. На Пиа Пи'а. Откуда она знает, Боже? Но… как мне это сделать?

— Попробуйте через сон, — пожала плечами Маша. — В мои же сны вы являетесь. Почему бы не попробовать проникнуть к ней?

Гоген негромко рассмеялся. Подняв с песка маленький плоский камушек, с силой швырнул его в сторону океана. Тот не долетел, взорвав берег пыльным фонтанчиком.

— Я сказала что-то не то? — не поняла Маша.

— Извините, Мари, — всё ещё улыбался Гоген. — С вами всё гораздо проще. У нас на двоих один хранитель. Ваиру Мати — дикарка, не признающая традиций нашей цивилизации… Нет, есть одна мысль. Зреет…

— Какая ж? — спросила Маша.

— Видите ли, Мари, — проговорил Гоген. — Когда вы сказали, что я здесь в полном одиночестве, то были не правы. То есть, не совсем… Меня окружают удивительные существа. Они вроде тех же ангелов, только крылья… Чёрные, как варёная смола. Как уголь… С одним, кстати, я неплохо лажу. И кажется мне… Нет. Проще всё. Надо с ним посоветоваться. Так?

— Почему бы и нет? — пожала плечами Маша. — Где его можно отыскать?

— Достаточно позвать. Хотите? — неожиданно спросил Гоген и, не дожидаясь ответа, оглушительно свистнул.

Сначала Маша ничего не увидела, но, проследив за взглядом собеседника, поймала взглядом приближающуюся точку. На фоне луны. Точка сперва превратилась в подвижную кляксу, потом… в птицу? И, наконец, на берег приземлился высокий стройный юноша с крыльями. Очень красивый. Ангел? Как и Предо? Но крыла… Почему они чёрные?

— Здравствуй, Иуру, — поднялся ему навстречу Гоген. — Рад тебя видеть.

— Привет. Я услышал твой зов, — проговорил ангел чистым голосом. Но очень низким, почти басом. — Что-то случилось?

— Нет. Пока нет. Но я хотел бы… — начал Поль, однако Иуру поднёс палец к губам.

— Понял тебя… Ни слова больше, — прошептал он. — У нас же табу. Ты знаешь. Но повод прекрасен. Я оценил. И благодарю тебя за доверие.

Иуру взглянул на Машу, и его лик озарил неземной свет. Весело подмигнув ей, заговорщическим тоном прошептал:

— Не волнуйтесь более. Сделаю всё, как пожелаете. Единственное, о чём попрошу — никому ни слова. Берите необходимое и пойдёмте.

— А что нам необходимо? — растерялась Маша.

— Я знаю, — улыбнулся Поль. — То есть… Скажем, догадываюсь.

И скрылся в хижине. Минуту спустя вышел наружу, держа в руке небольшую корзину.

— Мы готовы, — сказал он. Потом посмотрел на Машу. — Готовы?

— Полагаю, да, — кивнула та.

— Потише, люди, — попросил Иуру. — Вы ж знаете, какой слух у моих родичей. Идём?

И первым пошёл в сторону леса.

Когда их скрыла густая листва настолько, что полоска берега не просматривалась, Иуру встал, как вкопанный. Но мгновение спустя обернулся.

— Дальше углубляться в джунгли нужды нет. Начинаем?

— Да, — в один голос ответили Маша и Поль.

— Отлично, — кивнул чернокрылый. — Но предупреждаю, что кой-кого придётся здорово побеспокоить. Впрочем, не пугайтесь.

Иуру склонился к самой земле и ухватился за край невидимого занавеса. Все мышцы его напряглись, зубы заскрежетали… И от усилий этих вверх пошло нечто, открывая взорам человеческих душ другое… нечто.

Маша содрогнулась. И в ужасе прижалась к плечу Поля…

* * *

Терпилов проснулся среди ночи. Но не от боли или сушняка. И не от накатившей было тошноты. От страха. Ему отчётливо привиделось, что какое-то трёхголовое крылатое чудовище рвёт ему мозг, лезет в подсознание и, раздвигая извилины серого вещества, просачивается в самую суть натуры. В такие глубины души, что меняется ощущение реальности. Меняется всё… И снаружи, и внутри.

Пытаясь перебороть сковавший члены ужас, Вадим трясущейся рукой потянулся к выключателю и смахнул со столика что-то твёрдое и холодное. И, судя по звуку падения, тяжёлое.

Выключателя на месте не оказалось. Как, впрочем, и самого торшера. Зато рука нащупала шершавую коробку. Спички? Каминные? Но откуда они взялись?

Чиркнув по шершавой грани коробки, Вадим в неярком свете затрепетавшего пламени разглядел валяющийся на грубом деревянном полу старинный керосиновый фонарь. Не без труда подняв его, дрожащими пальцами снял стеклянный кожух, зажёг новую спичку и запалил фитиль. Вернув стекло на место, собрал последние силы и поднялся на ноги. Осмотрелся.

Совсем рядом, справа, на уголке прибитой к стене незнакомой деревянной полочки с парой старинных переплётов, увидел медную плашку с гравировкой. Поднёс фонарь ближе. Прочёл.

«Тов-во Сокстъ и Сынъ. „Гермесъ“. Инв. Но 143/1916. Кап. Тулинъ А. А.»

И вдруг почувствовал, как пол уходит из-под ног. Нет, не от переизбытка в крови алкоголя. Голова была чистой, словно неделю и не пил… Качнуло саму комнату…

Комнату??? Чёрт!

С белых, крашеного металла стен на него из тонких дубовых рам укоризненно смотрели двое. Оба в дореволюционной, и, судя по кокардам с якорями, морской форме. Один был красив, но далеко не молод. Второй…

Вторым был он сам.

Глава двадцать четвёртая

Кому ты небезразлична…

Перед ними открылся мир неведомый и жуткий.

Меж нависающих с обеих сторон над головами красно-белых и колеблющихся, словно желе, стен вела вдаль подсвеченная снизу тропинка. По плавно изогнутым разнотолстым полупрозрачным трубам, выходивших из одних глубоких расщелин и прячущихся в другие, безостановочно циркулировала жидкость. Все оттенки красного. От тёмно-розового до коричнево-чёрного.

— Что же вы застыли? Идите, — подтолкнул их Иуру. — Я, наверное, слишком молод, чтобы знать, как доставить вас на место иным способом. Ну? Смелее!

— Но что это за… местность такая? — повернувшись к нему, спросила Маша. — Что нас здесь может ожидать?

— Как бы вам сказать? — на секунду замялся чернокрылый. — Скажем, это глубинная часть натуры. Единой, но разнесённой во времени… Даже не знаю, как и объяснить-то более доступно… В общем, что-то типа бессмертного разума. Объединённое человеческое подсознание ныне живущего во плоти и одновременно оставшегося лишь в воспоминаниях. Вы про вечное путешествие души слышали? Есть такие люди — индусы, так они издревле зовут его, кажется, последовательной реинкарнацией. Или как-то так.

— А! Это, кажется… — заговорил Гоген, но Иуру его тут же перебил.

Похоже, чернокрылый неплохо читал мысли, при этом вовсе не пытался скрыть свои навыки. Ни капельки не стеснялся.

— Всё правильно, — кивнул он. — Но пожалейте меня, пожалуйста. Ступайте уже. Думаете, держать душу раскрытой — лёгкая и приятная работа? Когда я подниму занавес во второй раз, пошлю за вами птицу. Вы её узнаете. Как увидите, немедленно возвращайтесь. Иначе останетесь здесь.

— Останемся здесь? — не поверила Маша.

— Скорее всего, навсегда, — совершенно серьёзно ответил Иуру. — Ну?

Маша, взяв Поля под свободную руку, решительно потащила его вперёд. Тотчас позади ухнуло. Упал отпущенный чернокрылым «занавес», погрузив всё во мрак. Но не в кромешный. Дорожка, достаточно широкая, чтобы по ней могли идти двое, продолжала испускать легкое голубоватое свечение. И глаза постепенно привыкли.

Первых шагов сто ничего нового путешественники не видели, но потом от главного пути в стороны побежали тонкие ручейки освещённых же тропок. Некоторые скрывались за пульсирующими стенами, другие заканчивались буквально через пару метров дверьми из разных материалов. Железными, деревянными, бамбуковыми. Или просто полотняными портьерами. Сверху над странными входами были неизменно прибиты медные таблички. Где-то сверкающие свежей полировкой, другие — позеленевшие от времени и оттого почти не читаемые.

— Смотрите, Поль, — то и дело восторженно шептала Маша. — Здесь написано «Бананы». Какая прелесть! Ой, а тут «Порошкино. Дача»…

Чем дальше продвигались, тем меньше оставалось сомнений, в чью душу они так беспардонно влезли. Но когда Маша совсем рядом с обочиной увидела чёрную кровоточащую дыру под надписью «Мона», сердце её застучало так громко, что, казалось, от эха рухнут аморфные своды.

— Бедный Терпилов… — со вздохом произнесла она.

— Кто такой Терпилов? — поинтересовался Гоген.

— Да так, — нехотя ответила Маша. — Впрочем, если интересно, бывший муж.

— Странно, — задумчиво произнёс Гоген. — Нет, Иуру говорил что-то о временной связи… А вам не любопытно, Мари, кем был раньше этот ваш Терпилов?

— Если честно, не особо, — пожала плечами Маша.

— А мне даже очень, — пробормотал Поль. — Но давайте-ка двигаться побыстрее. Боюсь, времени у нас не слишком много.

— Согласна, — кивнула Маша.

Они ускорили шаг. Последние «терпиловские пещеры» прятались под вывесками «Агава», «Зацепина» и «Чёртово бордо». Дальше тропа круто забирала вправо, и «заголовки» поменялись. Теперь «неактуальных» стало значительно больше. Должно быть, тут хранились архивы души времён давно истлевшего тела.

О том, что тот — бывший — владелец разума думал по-русски, свидетельствовали вполне внятные надписи. Хоть они и резали глаз обилием ятей и прочих еров, без подсказчиков было ясно, что человек связан с мореплаваньем. «Курс», «Торосы», «Бомбей», «Мартиника», «Шлюзы», «Доки»…

Машу осенило.

Боже! Неужели Вадим был тем самым капитаном Гуляевым? Из семейной легенды? И снова ей стало нехорошо. Правда, ненадолго. До двери под вывеской «Артуръ Фаддеевичъ».

Ф-фу. Пронесло. Почему-то совсем не хотелось знать о такой реинкарнации. Артур Фаддеевич и Вадим…

Но следующая дверь — «Мари Гуляева» — вновь всколыхнула неприятное чувство. Впрочем, там же был ещё один. Как его? Тулин? С какой бы стати Гуляев стал озаглавливать одно из помещений собственным именем? Вон, даже самовлюбленный прыщ думает о чём угодно, но только…

— Всё потеряно! — гневный голос Поля прервал размышления. — Она обвенчалась с этим вероломным негодяем!

— Нет, — спокойно ответила Маша. — Не обвенчалась. Этот, как вы говорите, вероломный негодяй хотел отвезти её к вам. Обратно. Но не успел. Умер… И прошу вас, Поль, давайте не будем столь скоры на оценки и на расправу. Поверьте, вы много не знаете.

— Простите, Мари, — опустил плечи Гоген. — Вы просто не представляете, как я по ней тоскую… Вы не знаете…

— Может, хватит ныть, а? Лучше дверь откройте… дедушка, — устало попросила Маша.

Чего угодно ожидала она увидеть внутри. Далёкий тропический берег, каюту корабля, дальний морской порт… Но то, что оказалось за дверью на самом деле, изумило её по-настоящему. Даже не удивило. Шокировало.

— Вы так смотрите, как будто раньше здесь уже бывали. Мари? — отозвался Поль, заметив её реакцию.

— А? Что? — не сразу поняла Маша.

Наконец, пришла в себя.

— Да, — не стала отрицать она. — И не раз. Только не раньше, а позже.

— То есть, как это — позже? — не понял Поль, но ответа не дождался, потому что в этот самый момент увидел её.

На Машиной любимой тахте, лёжа на животе, спала незнакомая женщина. Её длинные чёрные волосы разметались по подушке, а по рукам, свободно раскинутым в стороны, то и дело пробегали нервные импульсы. И губы подрагивали. Женщина смотрела сон.

И Маше отчего-то захотелось, чтоб тот был приятным. Очень захотелось. До боли в висках.

— Мари! — громко воскликнул Гоген и, взбежав по ступенькам подиума, упал перед тахтой на колени. — Моя Мари, я нашёл… Проснись же… Пробудись, прошу тебя!

— Она не проснётся, — прозвучал откуда-то издали голос Иуру.

Но сам чернокрылый не показался.

— Она не проснётся, — эхом отозвался Гоген. — Но… почему?

— Какая вам разница, Поль? — окликнула его Маша. — Может, в этот момент мы ей снимся? Или она нам? В конце концов, вы — художник. Не гадайте. Помните, зачем мы здесь?

— Помню? Я?

Похоже, он совсем обезумел. И обо всём позабыл.

— Нас привели сюда, чтоб оставить ей весточку. Послание, — сказала Маша. — Так оставляйте ж, чего вы ждёте? Она сама вас найдёт!

Гоген оторвал голову от перины и повернулся к Маше.

— Вы не понимаете, Мари — тихо произнёс он. — Я… Я искал её всю жизнь… и даже дольше. Как объяснить вам, что я должен её разбудить? Иначе…

— Боже мой! Вам же сказали, что она не проснётся, — подошла к нему Маша и уселась рядышком на ступеньку. — Сказали?

— Да, — кивнул тот. — И что теперь делать?

Она помолчала, рассматривая интерьер собственной студии. Всё так. Да. Так… Но чего-то будто бы не хватает… Ох ты…

— То, что умеете, Поль! — воскликнула она и, вскочив на ноги, сбежала вниз.

Схватила брошенную у входа корзинку.

— Пишите картину, Поль! Нарисуйте ей остров. Свой Пиа Пи'а. И оставьте какие-нибудь координаты. По почерку она всё поймёт… Ну? Время, мсье Гоген!

— Но где я его напишу, Мари? Здесь нет ни одного чистого холста? — в недоумении смотрел на Машу живописец.

— Вам, Поль, для картины обязательно нужен холст? — пришло время удивляться Маше. — Вам? Я всегда полагала, что настоящий художник создаст шедевр и на песке. Пальцем. Ошибалась? Краски у вас с собой, мсье Гоген. Кисти тоже. Посмотрите на эту стену!

Маша похлопала ладошкой по белой штукатурке.

— Этого мало? Не подойдёт?

— Вы гений, Мари, — вздохнув, произнёс Поль. — Вы — чудо, посланное мне Провидением.

Гоген оторвался от тахты, спрыгнул с подиума и выхватил у Маши из рук корзинку. Но вдруг замер. Опустил руки.

— А не легче ли просто написать письмо? — спросил он, переводя взгляд со стены на Машу.

— Легче, — кивнула та. — Но письмо ваша Мари может принять за глупый и неуместный розыгрыш. Разве она умеет читать по-французски?

Только сейчас до Маши дошло, что они общаются с Гогеном на одном языке. И прекрасно друг друга понимают. Насколько Маша помнила из прочитанной недавно биографии художника, русским тот тоже не владел. Но и она знала из французского лишь «тет-а-тет», «ранде ву» да «фуа-гра»… Но как тогда? Как?

— Не думай о всяких глупостях, — вновь раздался издали голос Иуру. — Чего не бывает во снах?

Маша улыбнулась. И правда. Чего не бывает? С другой стороны, оставленное во сне послание…

— Я что сказал? — устало произнёс далёкий чернокрылый кудесник. — НЕ забивай голову ерундой. И давайте быстрее! Как дети малые, честное слово! То один, то другой…

— Всё б ничего, но я не владею техникой альсекко, — задумчиво произнёс Гоген.

— Значит, настало время овладеть, — улыбнувшись, ответила Маша. — Начинайте, иначе я сделаю всё сама. И вам потом будет совестно. Сбегайте-ка лучше на кухню, принесите воды.

— Воды? — удивился Гоген. — Вы хотите пить?

— Нет, — сказала Маша, — я хочу развести ваши краски.

— Мари! — наконец рассмеялся Поль. — Я пишу маслом. Мои краски не надо разводить водой. Их достаточно просто смешивать!

— Тогда чего вы ждёте? За дело, — скомандовала Маша и протянула маэстро кисти. — Представьте, что перед вами загрунтованный холст… А я понаблюдаю. Внимательно. Давно мечтала получить мастер-класс у настоящего, признанного живописца. Дадите?

— Буду счастлив, — кивнул Гоген.

Похоже, идея с видом на Пиа Пи'а ему теперь нравилась без оговорок.

— И простите меня за глупость, Мари. Когда человек в отчаянии, он туго соображает. А я…

— Вы получили главное, Поль, — беспардонно перебила его Маша. — Вам дали шанс.

Пока живописец готовил краски и кисти, она сходила в холл за венским стулом. Полагая, что работа предстоит долгая, Маша решила, что удобнее будет наблюдать за ней сидя, а не лезть под руку. Да и вряд ли Гогену нравится, когда под руку лезет кто-то, кто отвлекает от дела.

Вопреки ожиданиям, Поль, работая в новой для себя технике, действовал мастерски. Решительно. Точно. Он сводил краски прямо на полу и, отбросив кисти, наносил их на штукатурку с помощью куска оборванной гардины, намотанной на руку. Широкими мазками. Обалдеть!

— Так скорее, — пояснил он на ходу. — Качество, конечно, пострадает. Но деваться некуда, время слишком быстро уходит.

— Похоже на то, — согласилась Маша, услышав издали птичий крик.

Иуру послал чайку? Или это с улицы? Нет, показалось…

Картина готова была за пару часов. Вот так? Нет, скажите! Так рождаются истинные шедевры?

Нарисованный океан, играющий всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками в лучах заходящего солнца, словно нёс свои медленные волны к явившимся из-под кисти маэстро размытым очертаниям берега. Серо-жёлтая полоса пляжа, усыпанная валунами и громадными раковинами, сливалась с другой — зелёной и живой. Тропический лес. Розовый пеликан, дремлющий на остром камне, опустил клюв к самой воде …

— Оставьте какие-нибудь координаты, — подала голос Маша, когда рисунок показался ей завершенным (еще бы, она ж каждый день на него глядела. Там. У себя дома).

— Ваиру Мати — дитя природы, — ответил Гоген. — Вряд ли она знает систему европейских исчислений.

— Но в таком случае как она найдёт вас? — изумилась Маша.

— Найдёт, — уверенно произнёс Поль. — Она найдёт. Вот по этому знаку.

И он слева-снизу под островом — как бы чуть вдалеке — провёл небольшую чёрную линию. Отошёл на три шага. Вернулся. И поставил под чертой три галочки.

— Что это за клинопись? — засмеялась Маша.

— Так туземцы графически обозначают Таити, — ответил Гоген. — Он в какой-то сотне миль от Пиа Пи'а на юго-запад… А чуть в стороне — скрытые Острова, на которых гнездятся чернокрылые ангелы. Редкие европейцы, случайно кого-нибудь из них заметившие, принимают за вестника смерти. Ах, суеверные глупцы… Ну какие они вестники? Вон, вспомните хотя б того же Иуру.

— Я его и забыть-то ещё не успела, — улыбнулась Маша.

Художник закрывал тубы с красками и укладывал их в корзину. Сверху кинул испачканные куски бывшей шторы и положил на них связку кистей.

— Ну, всё. Готово, — улыбнулся он Маше, распрямив плечи. — Как думаете, Мари, она поймёт?

— Надеюсь, — сказала та, но увидев, как Поль переменился в лице, сразу исправилась: — Конечно, поймёт! Вы ж координаты оставили.

Но не выдержала. Рассмеялась.

Гоген вернулся к тахте. Сев на краешек, нежно погладил спящую женщину по волосам.

— Посмотрите, Мари, — обратился он к Маше. — Я нисколько не ошибся, говоря, что вы с ней очень похожи. Может ли такое быть?

— Ох, может быть ещё и не такое, — только вздохнула Маша.

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь постучали.

— Это птица, — произнесли оба в один голос.

И точно. За дверью на светящемся полу переминался с лапы на лапу большой чернокрылый альбатрос с серебряным клювом.

— Вам пора, — произнес он голосом Иуру и, шумно взмахнув крыльями, скрылся с глаз долой.

Гоген на пару секунд обернувшись к спящей возлюбленной, вышел вслед за Машей и тихонечко прикрыл за собой дверь.

— Спасибо вам, Мари, — кивнул он. — За всё.

В уголках глаз его дрожали маленькие прозрачные слезинки…

Теперь Маша не вертелась по сторонам. Она, как, должно быть, и Поль думала о спящей женщине, оставшейся в той самой студии на Английской набережной. И искренне надеялась, что Ваиру Мати расшифрует послание.

— Во время нашей прошлой встречи, Мари, вы упомянули, что Предо оставил вам перо, — неожиданно произнёс Гоген.

— Разве? — удивилась Маша. — И что?

Нет, возможно, она и в самом деле об этом говорила, но какое это имеет значение сейчас?

— Вы его сожгли? Боже, Мари! Неужели вы забыли, что я просил… — и вдруг Гоген резко замолчал. Словно язык проглотил.

Перед ними прямо из воздуха соткался некто ужасный. Очень высокий и невероятно бледный. Гладко выбритый череп обтягивала почти прозрачная кожа, сквозь которую проступали напряженные синие жилки. Старый и грязный, размохрившийся снизу зелёный свитер скрывал до середины бедра тощие ноги, затянутые в узкие, протёртые до дыр голубые джины.

— В этом нет больше надобности, мсье Гоген, — произнёс неприятный тип. — Я имею ввиду упомянутое вами сожжение.

У Маши похолодело внутри.

— В любом случае, спасибо вам, легковерный чудак, — оскалился лысый.

— Кто вы такой? — вздрогнул живописец. — Мы знакомы? Не припомню…

— Ну и не надо, — перебив его, отмахнулся незнакомец. — Мы с вами встречались лишь однажды. Притом, очень давно. Да, это я надоумил вас сжечь перо, подаренное хранителем. Если б вы его не тронули, Ваиру Мати никогда бы не покинула остров. Эх, жаль я не смог заполучить её душу! Ну, ничего. Ведь есть ещё внучка!

— О чём вы? Какая внучка? Что вы сделали? Кого надоумили? — Поль решительно ничего не понимал. — Объяснитесь, мсье!

— Перед вами? В своём ли вы уме, гениус-гогениус? — неприятно хохотнул незнакомец. — Лично вас я более не задерживаю. Помните: истинный художник должен страдать? Вот и страдайте. Всего наилучшего.

Лысый сошёл с тропинки, пропуская Поля. Машу же, которая последовала было за своим спутником, крепко ухватил за локоть.

— А к тебе, милочка, у меня есть небольшое дельце.

— Немедленно отпустите девушку! — крикнул Поль, обернувшись.

— Ой, ступай уже, мучайся спокойненько… — вздохнул лысый. — Сказал же — не задерживаю. Что не ясно?

Он с силой ударил Гогена в грудь огромным кулаком. И тот, оторвав ноги от земли, пулей понесся в сторону выхода.

— Лети, милейший, на свой сказочный остров! — крикнул грубиян вдогонку. — И можешь передать чернокрылым, что Ферериус имеет к ним парочку вопросов!

Маша не испугалась. Наоборот. Разозлилась.

— Да по какому праву вы… Кто вы вообще такой?! — задыхаясь от гнева закричала она, пытаясь вырваться из клешней хама.

— Я кто такой? — снова загоготал отвратительный тип. — Я твой самый страшный кошмар, детка. Кажется, так говорят в ваших бездарных кинофильмах? Я — Ферериус!

Лысый, не отпуская руку девушки, развязно отвесил шутовской поклон и, сощурив бесцветные глаза, зловеще прошептал:

— А вот кто ты на самом деле такая и кому ты небезразлична, мы в ближайшее время постараемся выяснить.

Маша почувствовала, как сознание покидает её. Последним предметом, что она увидела, была безупречно отполированная вывеска. Над узенькой прозрачной дверцей.

«Международный водный альянс. Гроссмейстерская»…

Глава двадцать пятая

В лабиринтах чужой души

Ферериус мчался по ночному городу в свою резиденцию. В Порошкино. Он не касался руля, не открывал глаз, лишь держал ногу на педали газа. Демоническая машина сама находила дорогу. Не останавливаясь на перекрёстках даже на красный свет, никого и не думая пропускать, серебристый «диабло» спровоцировал за эти полчаса не одну аварию, но ни разу даже не притормозил.

Над Петербургом зависло зловонное сероводородное облако. И оно увеличивалось. Ширилось. Расползалось во все стороны медленно, но верно.

Грозный демон-разрушитель Ферериус — всё ангельское, накопленное им почти за три тысячелетия в эту ночь осыпалось с натуры, словно с плеч та соль, что так и не смогла сегодня пробить невидимой брони, презентованной Владыкой Мрака — испытывал противоречивые чувства. Удовлетворение от победы в бою с сильнейшим противником, какого только можно было встретить на просторах Вселенной, неожиданно сменялось воспоминаниями о былых совместных мероприятиях…

Торжество и радость. Боль и грусть.

Страх перед небезболезненными нравоучениями Всевышнего отступал за ширму мечтаний о грядущих и бесчисленных милостях Повелителя. Крыла, более не мешавшиеся за спиной, сдались. Так до конца и не приросшие, отвалились окончательно. Зато проклятый хвост жил сейчас, казалось, собственной жизнью. То высовывался в открытое окно, подставляя обуглившиеся соляные раны холодному ветру, то вдруг начинал ласково поглаживать хозяина по голове. Словно приговаривал, поганец: «Я теперь с тобою навсегда, милый мой Фер. Не прячь меня больше. Вместе мы расправимся со всеми нашими врагами…»

Лёжа в огромной ванне с проточной водой на втором этаже терпиловского особняка, Ферериус медленно приходил в себя. Последние крупинки «белой смерти» растворялись и уносились по трубам. Вместе с ними таяла и та нерешительность, слабость, которую навеяло пусть небесприятственными, но всего лишь воспоминаниями о трудах в древних цивилизациях. Нет, девчонку, подопечную Предо, он, конечно же, не оставит. Ни за какие посулы. Любое начинание след доводить до конца. До логического завершения.

Да, запасной вариант. Ох уж эта дурацкая затея с опреснением. Нет, ну кто за язык потянул? На мировой океан пасть раскрыть…

Ферериус прекрасно понимал, что выкрикнув однажды в запале на собрании ложи «Международного водного альянса» глупый лозунг, тем самым подписался под неким обязательством. И его теперь след выполнять. Любой ценой. Иначе просто не поймут. Ни Сверху, ни Снизу.

Эх, если бы дело касалось парочки внутренних морей, такой проблемы не возникло б. Ну, сколько на них надо? Сто лет? Двести? Это разве срок? Но весь океан! Чёрт!

Чёрт! Чёрт!! Чёрт!!!

Проклятый Атоний знал, что подобная задачка не по силам ни одному демону. Даже такому могущественному, как Ферериус. Потому и просил только о девчонке…

Что же сделать? Как выйти из положения с честью? Ведь теперь не просто засмеют…

Эх, Атоний… Разобравшись с тобою, самому оказаться в рядах отверженных… Неужели придётся, как некогда и тебе, искать поддержки у Великой Преграды? Создать Четвёртую Вечность? У тебя, серафим, хоть идея была. Пусть и несовершенная… Скажи мне, друг бывший, с чем подобраться к Стене? С пресным океаном? Чушь какая-то, право слово…

Но что это? Кто там ещё?

Ферериус встрепенулся. Почувствовал, что мысли вассала вышли из-под контроля.

Остатки человечности под влиянием алкогольных паров? Интересно… Этот дурак Терпилов собирается предупредить девчонку. Надо же! Посмотреть что ль, развлечься? Нет, пожалуй. Сейчас это вовсе не в тему. Нужно просто ему помешать.

Проникнув небольшим усилием воли в телефонные соты, Ферериус запросто блокировал посланный недальновидным Лорд-гроссмейстером сигнал. Ответил голосом своего персонажа:

— Я тумаю, Фатим Этуартофич, фам не стоит никому сфонить. Лошитесь-ка лучше паиньки. Сафтра мноко рапоты.

— Ах ты, чёртов немец! — выругался в микрофон Терпилов. — Я ж не тебе звонил!

Ферериуса такая реакция не столь позабавила, сколько разозлила. Он послал импульс на включение громкой связи и прикрикнул:

— Если ты, сопака, посфонишь Сацепиной, не прошифешь и часа! Понял, урррот? — однако закончил реплику другим, вполне миролюбивым тоном: — Спокойной ночи, коспотин Лорт-кроссмейстер. Отпой.

Коль не совсем из ума выжил, пойдёт спать. А нет, попрощаемся. Торжественные похороны, все дела… Надоел своим нытьем, честное слово!

Выбравшись из ванны, Ферериус накинул на плечи мягкий махровый халат и, пройдя в кабинет, уселся за письменный стол. В задумчивости включил настольную лампу.

Что? Что делать с океаном? Если эта стихия не особо подвластна ни Всевышнему, ни Повелителю Мрака, есть лишь один вариант. На неё можно воздействовать через Стену… Но как быть, коль природа земных вод вообще анархична по сути? Её примитивная конструкция просто не способна подчиняться высокой организации сверхмысли. О какой иерархии может идти речь?

Впрочем, в первом случае — со Стеной — шансов точно нет. Но во втором… Анархична! Чёрт! Чернокрылые отшельники! С затерянных островов… И опять все ниточки сходятся на Предовой девчонке. Да ещё и Предо… Кабы чёртов ангелок невзначай не влез. Ох уж эти эмоциональные натуры! Все беды от них. Есть, конечно, чем шантажнуть — про запись полёта-то он не знает. Эксперты в Высших Сферах сидят первоклассные. Да и Ангельский Совет решение вынесет известное…

Да вот только шантажировать ангелов — дело опасное. Можно серьёзную беду накликать. И в Высшие Сферы путь без крыл заказан. Если только под конвоем…

Вновь пошёл тревожный сигнал. И вновь от Терпилова.

Вот ведь настырный! Нет, всё-таки пора его отправлять на покой. А гроссмейстером станет у нас… у нас станет… Хм… Почему бы и нет? Двадцать первый век на земном календаре. Феминизм расцвёл буйным цветом. Мрак ликует. И Сферы, пока не разобрались, в чём подвох, смотрят на этот феномен благосклонно. Воспользоваться моментом? Безусловно! Леди Кактус, как вы смотрите на такое предложение?

Ферериус наконец-то улыбнулся собственным мыслям.

И всё-таки ты гений, старик. Нахватался за века от своих подопечных. Ну и правильно. Надо брать лучшее. Отнимать силой. И пользовать по полной программе…

Но тревога звучала всё сильнее.

Ох, Вадим Эдуардович. Да что там у тебя происходит-то?

Ферериус включил телефон и поднёс его к уху.

Всё тихо. Похоже, этот пьяница сам не ведает, что творит. Или кто-то его решил попользовать? Втёмную? Похоже на то. Вопрос — кто? Не Предо, это точно. С его-то высокоморальными принципами… Так, откуда пробивается сигнал? Что?! Ох вы мои хорошие… Ну наконец-то!

Поверить в такую удачу было просто невозможно.

Это невероятно! В душу Терпилова, сделав временный разрыв, беспардонно лезли с тех самых островов, чернокрылых обитателей которых он не первый век пытался подключить к осуществлению своих планов. И лез-то кто! Предова дурочка (без его, естественно, санкции). А в помощничках молодой безмозглый дикарь. Из отступников. А ещё говорят, что одним выстрелом двух зайцев не убить. Двух? Всё стадо ушастых одним залпом, не хочешь? Одной гранатой, Фер! Действуем? Ха!

Радостно потрясая кулаками, Ферериус вскочил из-за стола. Чем-чем, а искусством рвать души он, помнится, некогда владел очень неплохо. Что ж, крыл более нет, лик вновь обратился в личину. Пришла пора и потерянные навыки восстанавливать. Тем более, что отсюда, из дома, принадлежащего взломанной душе, проникнуть в неё гораздо проще, нежели с дальних рубежей…

Пробиваться пришлось с помощью обиженного зелёного чёртика, которого нетрезвый Вадик сгоряча обидел. Дурак! Разве ж можно так с мелкими демонами? Они ж самые вредные. Отомстят при первой возможности!

Крохотный пакостник с радостью расковырял незаметный проход в пустом чёрном сне природы пьяного угара. И тут же сдулся от одного лишь ферериусова взгляда. Выполнил поставленную задачу, и молодец. Проваливай, упырёнок!

О, Сферы, видели б вы, что творится в некоторых душах ваших подопечных! Только не входите через парадный подъезд. Загляните с чёрного хода.

Ферериус сильно не маскировался. Зачем? Он быстро пробирался по синим дорожкам, держа направление по запаху. Справа и слева то и дело мелькали двери терзаний. И заброшенных, и вполне свежих. «Новый велик» и «Бананы», «Аккордеон» и «Кропоткин», «Агава» и «Мона», «Парагвай» и «Аптека»…

Кажется, всё прошерстил. Интервентов нигде не было. Но запах-то, пусть и тонкий, не развеялся. Ты здесь, голубонька? Здесь, знеаю. Куда ж ты спряталась-то? Уж не скрылась ли за какой-нибудь дверью старых воплощений души? Хотя, какой смысл? Бывшего муженька с ума свести хочешь? Что ж, воистину похвально. Да только зачем тебе это?

Ау-у, выходи!

Часа через два напряженных и безрезультатных поисков Ферериус настолько умаялся, что решил отдохнуть. Где б это сделать с комфортом? И так, чтоб рядом с центральной магистралью. Ведь пойдёт же она обратно! Ох… Дверь из бронированного стекла. «Международный водный альянс»… Гроссмейстерская? Однако, Вадим Эдуардович.

Впрочем, то, что надо. Лучшее место для засады…

Внутри помещения царил полный сумбур. Очищенный канал Грибоедова, в котором весело плескались налимы и форели, был заключён в толстенную стеклянную трубу с броской надписью готическим почему-то шрифтом — «Байкало-африканская водопроводная магистраль». Прозрачная вода, в свою очередь, текла по спускающейся вниз гигантской спирали к хорошо знакомому жёлтому корпусу на Пряжке и уходила под самый его фундамент. Над крышей психушки висела тяжёлая денежная туча, то и дело проливающаяся золотым дождём на голову величественному бронзовому памятнику самому Терпилову…

Демон разулыбался.

Ну и фантазия у тебя, Вадик. Да я со своими мечтами по сравнению с тобой просто лишён воображения. Может, ну его, этот феминизм? Оставим всё, как есть, а?

Ферериус не смог сдержаться. Усевшись в глубокое кожаное кресло под вывеской «Гроссмейстер. Президент. Бог», расхохотался. Впрочем, утих довольно быстро. Чистейшие грибоедовские воды, журчащие в трубе, настраивали на спокойный лад и в то же время не давали забыть о цели визита.

Жди, дружище… Поглядывай сквозь дверь и слушай. Не может же она вечно тут торчать. Сон, если только он не летаргический, быстротечен. Жди…

Демон точно не знал, сколько времени просидел неподвижно, но когда знакомый запах усилился, а откуда-то издали донеслись негромкие голоса, встрепенулся. Она не одна? С чернокрылым? Чёрт!

Но спутник оказался не ангелом, а типом совершенно безвредным. Плюс — хорошо знакомым, пусть и подзабытым. Странно, что он не получил после смерти нового воплощения. Однако, чего не бывает? Может, ждёт ещё своей очереди. Или Чистилище вновь закрыли на санобработку. Да какая разница?

Ферериус, решительно вскочив с кресла, распахнул тяжёлую дверь и, выйдя наружу, перегородил своей фигурой магистральную тропу.

— Вы его сожгли? Боже, Мари! — вполне эмоционально говорил давно покойный живописец. — Неужели вы забыли, что я просил…

И вдруг осёкся. Смолк, заметив живую преграду. Словно язык проглотил.

— В этом нет больше надобности, мсье Гоген, — ухмыльнувшись, взял слово Ферериус. — Я имею ввиду упомянутое вами сожжение. В любом случае, спасибо вам, легковерный чудак…

Глава двадцать шестая

Будь!

Петербург выдавал миру одну сенсацию за другой.

Кое-кто ещё помнил ночной полёт ангела над Лугой, многие до сих пор находились под впечатлением замечательной водоочистной кампании, благодаря которой в Финском заливе, в Неве и прочих реках и каналах завелись «чистоплотные» рыбы. Но «целебно-питьевой» канал Грибоедова не оставил равнодушным уже никого.

Крупнейшие мировые информагентства, спешно открывающие представительства в российской северной столице, вооружали сотрудников спутниковыми средствами связи и первоклассным видеооборудованием.

Ни для кого не секрет, что у репортёров просто какой-то феноменальный — натурально собачий — нюх на сенсации. Посему и простые горожане, видя повышенный интерес к своему перенаселённому пункту со стороны средств массовой информации, постоянно находились в тревожном ожидании. Одновременно жаждали сногсшибательных новостей и мечтали — на подсознательном, правда, уровне, — чтоб те поскорее прекратились. Может, хватит уже?

Нет. Не хватит. Наступившее утро выдало на гора сразу две суперновости.

Первое сообщение пришло от руководства цирка в Автово, где сторож, делая утренний обход, обнаружил арену в безобразном состоянии. Неизвестные хулиганы повсюду рассыпали соль, смешав её со свежими опилками арены. Плюс к тому — в белой пыли оказались почти все трибуны. Да ещё и, похоже, пожар намеревались устроить. Иначе откуда столько подпалин?

Но главное — посреди арены высился шестиметровый каменный истукан с острова Пасхи, неясно с чьей помощью и вообще как сюда попавший. Высокие цирковые ворота, безусловно, могли принять такого «гостя», но его вес, который, должно быть, не меньше тридцати (а то и всех семидесяти) тонн, и отсутствие колеи, оставленной тягачом, полностью исключали подобную возможность. Да и сам сторож божился, что не прикорнул за всю ночь ни на минуту. Ничего не видел, ничего не слышал и потому легко согласился пройти тест на «полиграфе». Прошёл. И, как показал прибор, старик не солгал.

Для приведения зрелищного учреждения в порядок был кинут клич в среду добровольческих масс, что приглашались сегодня же в любое удобное время с вёдрами, губками и щётками. Истукана срочным решением городского комитета по культуре было приказано из цирка изъять и доставить на площадь к Алексеевскому равелину Петропавловской крепости. Многоуважаемый директор Государственного Эрмитажа недвусмысленно намекал, что там ему не место. Мол, есть и более подходящие варианты — например, внутренний дворик Зимнего Дворца, — но остался на собрании в одиночестве. Мол, да, общечеловеческое достояние. Но надо ж ещё подумать об архитектурной совместимости. А надо?

Спонсоры транспортировки отыскались на удивление быстро, но технических исполнителей, готовых «сей же момент и без потерь» не нашлось. За исключением единственного, зато какого — «Международного водного альянса»! Похоже, сия вездесущая организация собирается в обозримом будущем полностью прибрать культурную столицу к своим чисто вымытым рукам. Да и шутники поговаривали, что недалёк день референдума на тему очередного переименования Петрограда — Ленинграда — Санкт-Петербурга. Теперь в Стакан-Петербург…

С десяти часов по пулковскому времени весь любопытствующий мир наблюдал в прямом эфире за демонтажом полосатого сине-белого купола автовского цирка. После, когда подготовительные работы были закончены, над ареной завис устрашающего вида краснозвёздный тяжеловес о двух винтах, который не без труда, но таки оторвал от земли закреплённое на тросах первобытное каменное изваяние, поднял его в небо — не слишком, правда, высоко — и, натужно поскрипывая креплениями, понёс над освобождённым от автомобилей проспектом Стачек в сторону городского центра.

Вся процедура от начала разбора купола до установки удивительной статуи на зелёной площади заняла часов пять…

А к вечеру в эфир прорвались и другие — гораздо более тревожные — сообщения.

Грянула новая сенсация, легко отодвинувшая «автовского истукана» чуть в сторону.

Дело в том, что профессиональные экологи, берущие ежедневные атмосферные пробы, обнаружили в небе приблизительно в пяти километрах над городом необычно плотное сероводородное облако, с каждым часом разрастающееся во все стороны на полтора-два километра, что грозит обернуться в ближайшие дни величайшей природной (или всё-таки техногенной?) катастрофой. Скорость вымещения «полезных» газов из воздуха такова, что если не начать принимать срочных мер по ликвидации ядовитой тучи, в ближайшие дни она накроет собой Таллинн, Москву и Стокгольм. А потом и Мурманск с Кировом. Что станет с астматиками и аллергиками? А как быть с бесценным здоровьем подрастающего поколения? И потом, сама Россия может пасть в мировых природоохранных рейтингах ниже навсегда отравленной Японии. А это уже не просто катастрофа, а настоящее бедствие государственного значения.

Влиятельный столичный мэр, выступивший в ночном прямом эфире, предложил северным соседям помочь метеоартиллерией. Не на шутку обеспокоенные потомки викингов начли в срочном порядке сборы и подготовку к отправке в Петербург гуманитарной помощи — баллоны с газами-абсорбентами, кои следует распылять над сероводородным исчадием, после чего спокойно ждать полного его всасывания. Предприимчивые коммерсанты с берегов Вятки и хибинских озёр предложили снабдить каждого петербуржца и жителя Ленинградской области уникальными антикислотными зонтами, разработанными «в области секретных военно-космических изысканий». Не совсем безвозмездно, конечно. Но кто обещал земной рай на халяву?

* * *

Предо, проведший бессонную ночь в приснопамятной корчме на Перекрёстке — в ставших за последнее время традиционными беседах с Люпио, — вернулся на Землю далеко за полдень. Через памирский портал. Он хотел сразу отправиться домой, однако мерзкий аромат серы, вполне терпимый ещё вечером, сейчас, казалось, собирается вытеснить из воздуха сам кислород. Но хуже всего, что зловоние сочилось с северо-запада. Из-за Урала.

Ощущая каждым пёрышком крыл беду, ангел немедленно вызвал грозовые облака и, дождавшись первой же молнии, очертя голову рванул на ней в Петербург.

Маши дома не оказалось. Забытое в суете серебряное перо, заключённое в старую пудреницу, лежало на кухонном столе.

Сквозь открытую форточку раздавался отдалённый гул. Решив разузнать, в чём дело, хранитель выглянул в окно и увидел сквозь пыльные стёкла, как над далёкой Петропавловской крепостью завис в воздухе гигантский вертолёт с покачивающимся на тросах прахом мёртвого серафима.

Мёртвый серафим?! В Питере?

Если б кто-то из людей наткнулся на окаменевшего домового, он поставил бы его в сервант за стекло. Или выкинул в мусоропровод. За ненужностью. Погибший на Земле хранитель при условии кристальной прижизненной честности мог вполне себе претендовать на тумбу в Летнем саду. Великим же истуканом мог обернуться только очень старый заслуженный ангел высочайшего ранга. Из тех, что стояли у истоков планетарной цивилизации. Из легендарных созидателей, оставшихся здесь, на обустроенной ими планете, Предо лично знал лишь Атония. Остальные или давным-давно канули в Изначальную Пустоту, или вернулись Наверх. Чтоб остатки собственной вечности протирать парадные балахоны в Совете Ангелов.

Атоний!

Но почему он, чувствуя близость собственного Исхода, не отправился на Тики Оа. На остров Пасхи, как зовут его люди. Ведь они все так делают со времён сотворения мира. Что ему помешало? Нет… Не может быть! Хотя…

И без того холодная ангельская кровь заструилась в жилах, покалывая члены мельчайшими льдинками… Произошло убийство. И только одна мразь на всей Земле отважилась бы на такое чудовищное преступление.

Ферериус.

Предо, собрав волю в кулак, завернулся в плащ и невидимый вылетел в окно. Он, напрочь позабыв об исчезновении подопечной, устремился в ночлежку, где последние годы мучился разочарованный неудачными поисками неведомой истины А.Н. Если только Бывший не совсем лишился рассудка, то должен был оставить послание…

Приют, обычно пустовавший в это время суток, сегодня кишел вусмерть пьяными бездомными. Самые крепкие пока ещё держались на ногах. Одни громко, но нескладно распевали застольные песни или барабанили грязными кулаками по загаженному столу и лицам оппонентов. Остальные дрыхли в разных позах и в тех местах, куда уложило их настигшее беспамятство.

Да, пробраться к уголку содержателя и никого не потревожить оказалось задачей не из лёгких.

Сидевший на смятой, но не расправленной постели Бывшего плюгавенький мужичонка посмотрел на прилично одетого Предо с угрюмой тоской, но голос всё же подал:

— Ты к Николаичу?

Предо кивнул.

— А он сегодня не ночевал. Вот! — дядька поднял руку с предметом, который хранитель тотчас узнал. — Подарил нам вчера волшебные стопари, заставил нагрузить самосвал солью и куда-то на нём укатил. На ночь глядя.

— Во сколько? — спросил Предо, стараясь не показывать волнения.

— Ты что, туг на ухо? Я ж сказал — на ночь глядя, — повторил мужик. — Часов, господин хороший, у нас тут не водится. Шёл бы отседова, а то вирус какой подхватишь… Мы ж… того… скоты грязные. Приличные люди нас… нами… это… стесняются.

— Ничего, — произнёс Предо. — Я не стесняюсь. И вирусов не боюсь. С вашим Николаичем мы давно дружим. Послушайте-ка, любезный…

— Н-н-да? — поднял мутные глаза мужик.

— С Антон Николаичем произошла беда. Похоже, он погиб.

— Х-х-то? Николаич? — рассмеялся пьяный. — Да ты гонишь, кучерявый! Николаич, если хочешь знать, ангел! А оне, между прочим, не сгиба… не погибаются. Сечёшь?

Мужик положил грааль на кровать и, прищурившись, пристально посмотрел на Предо.

— Э-э, брат, — вымолвил он через несколько секунд, — да ты тоже, я смотрю, не из наших.

— Не из каких ваших? — не понял Предо. — Не из бомжей что ль?

— Да ну тебя… Не из человеческих, — пояснил мужик. — У людей крылья не растут. А у тя, как у Николаича. Только два, а не шесть. Слышь, так ты этот? Педро?

— Предо, — поправил ошарашенный хранитель. — А вы что, видите крыла?

— Кто — мы? — переспросил пьяный. — А, ну да. Только ты тсс… Никому не говори, а то в дурдом заберут. Ладно? Эээ… Тут Николаич тебе… вам, Педро, вот это просил… передать. Если только вы… ты — в натуре, Педро. Он так и сказал: Отдай, Михалыч, другу Педре. Ты его, брат Михалыч, легко узнаешь… Интеллигентный. В шляпе… Вот я и вижу, что ты… вы в шляпе. В интеллигентной… На!

Мужик, вытащивший во время сбивчивого своего монолога из нагрудного кармана порванной рубахи листок, сложенный вчетверо, протянул его трясущейся рукой ангелу.

Принимая записку, Предо лишь коснулся руки пьяного, и тот мгновенно протрезвел. Сначала Михалыч с неподдельным удивлением огляделся по сторонам, потом хриплым надтреснутым голосом произнёс:

— Где это я?

— Как где? В ночлежке, — ответил Предо, разворачивая послание.

— А что я тут делаю? — задал второй вопрос Михалыч.

— Живёте вы тут, — с улыбкой посмотрел на него хранитель.

— Я тут что делаю? Живу? Да вы, гражданин, с издеваетесь, — презрительно отозвался мужчина, встал с койки и, осторожно переступая через валяющиеся в проходах похрапывающие тела, двинулся к выходу. — У меня, уважаемый, семья в Астрахани. И работа, между прочим, хорошая… Живу я тут! И это он мне говорит, шутник. Я, может, к приятелю забежал на минуточку. К Антон Николаичу. Жаль только, не застал…

Мужчина дойдя до двери, вдруг нерешительно остановился и повернулся к Предо, до сих пор находившемуся в личном уголке содержателя.

— Эй! — позвал мужик.

— Да? — поднял голову Предо, оторвав взгляд от письма.

— Вы б, гражданин, не знаю как вас по отчеству, посоветовали что, а? Я сюда, в Петербург, в командировку приехал, а меня на вокзале какие-то жулики обули. Ещё и по башке тюкнули…

— И давно это случилось? — заинтересовался Предо.

— Дык, нет. В апреле. Вот, смотрите, — мужик так же осторожно вернулся к хранителю и, достав из кармана засаленных брюк грязный полиэтиленовый пакет, вынул ветхую бумагу.

Ба! Командировочное удостоверение.

Предо пристально вгляделся в слова и аж присвистнул.

— Павел Михайлович Странник… ага… повышение квалификации… место… рыбокомбинат… 17 апреля 1998 года?

— Да, точно! — радостно подтвердил мужчина.

— Посидите-ка здесь, пожалуйста, — попросил его хранитель. — Подождите меня. Я выйду. Буквально на пять минут.

Не до конца ещё очнувшийся Странник в нерешительности уселся на койку содержателя и ещё раз удивлённо осмотрелся по сторонам. Предо, который теперь точно знал, что делать, выбрался в пустынный дворик и, вложив пальцы в рот, резко выдохнул, выдав вместо обычного свиста соловьиную трель, только очень громкую. Пред ним немедленно вырос заспанный хранитель третьего класса. Рыжий, щекастый, одетый в мятые фланелевые штаны и фланелевую ж ковбойку без двух пуговиц на выпирающем животе.

— Представьтесь, хранитель, — негромко, но твёрдо потребовал Предо.

— Хорто, — сладко зевая, ответил разбуженный. — Бронзовый класс.

— Прекрасно, уважаемый Хорто, — стальные нотки в голосе Предо заставили лентяя подобрать живот. — Констатирую факт: вы не выполняете своих прямых обязанностей. Даю вам земные сутки на исправление ситуации, после чего молнирую в Сферы. Ничего не изменится, предстанете перед Советом, который и решит вашу участь. Время пошло. Всё ясно?

— Так точно! — попытался вытянулся по стойке нерадивый хранитель, при этом жалобно залепетал: — Может, не надо в Сферы, а? Обещаю вам, я всё сделаю. Увлёкся, понимаете… Всё не я. Всё он, компьютер… Такие уж там игры, понимаете… Не оторваться… Но больше ни-ни! Ну простите, а?

— Всевышний простит, — отрезал Предо. — Если не исправитесь. Ну? Чего ждём?

Честно говоря, он и сам от себя был сейчас не в восторге. Но давать спуску этому бездельнику? Ещё чего!

Не прошло минуты, из ночлежки сквозь храп и замолкающие песни раздалось бодрое:

— Павел Михайлович, дорогой мой! Вот вы где! А я вас который год повсюду ищу. Пойдёмте-ка, милый друг. Пойдёмте. В пятьдесят четвёртом отделении ваш паспорт лежит. В сейфе. Его Риммочка, кассирша с Московского вокзала, принесла…

Устроившись в кресле на кухне Машиной квартиры, Предо в который раз перечитывал послание, написанное крупным размашистым почерком великого серафима и переданное ему через «ясновидца» Странника.

«Предо, если ты читаешь эту писульку, значит меня больше нет.

Сильно не отчаивайся — всё поправимо. Хоть и небезболезненно. Увы.

Но сперва о другом.

Попечение Перекрёстка я завещал Люпио. Он давно собирался смыться из архива. Торгаши предупреждены, посему больших проблем у болтуна не возникнет. К тебе просьба. Проследи, чтоб старый оболтус не бежал из Сфер, а официально подал в отставку. Я переговорил со Всевышним. Он отнёсся с пониманием и ничего против не имеет. Пусть уж лучше Третья Вечность легализуется и примкнёт к Верхам, нежели загниёт в побеждающем ныне Мраке.

Пару слов о ночлежке. Натрави на моих бедолаг их хранителей. Последних припугни. Знаю, ты сумеешь. Прекрасно понимаю, что на это уйдёт достаточно много времени. Но лучше закончить то, что начал я. Чем забыть. Согласен? Если кто-нибудь из „бронзовых“ поведёт себя неразумно, сдай его в Сферы, а сам обратись к Люпио. Он частенько околачивается на известных тебе курсах. Халтурит с лекциями по Египту и Риму. Надеюсь, поможет найти и прикрепить к заблудшей душе „железного“ практиканта. Всё лучше, чем никого.

Дальше. Мой прах сам знаешь куда доставить. Ведь знаешь? Выполни, если сможешь. Негоже ему оставаться здесь. Но это, скорее, дружеская просьба, а не поручение. Посему — как получится.

А вот теперь о главном.

Береги свою Машу. Слышишь? Береги зорко, тщательно, не оставляй без внимания ни на секунду. У известного тебе Ф. на её счёт какие-то грандиозние, при том тёмные планы, связанные с чернокрылыми островитянами. Коль надумаешь обратиться к отшельникам напрямую, вот тебе завет: „Наш рай — Земля“. Запомни. Явишься без завета, погибнешь. Не от жестокости. Просто у них табу.

P.S. И ещё. Коль не останется иного выхода, запали их. Знаешь, о чём я говорю. Всегда действовало безотказно. Полагаю, поможет и теперь. Не дай Всевышний, конечно.

А сейчас сожги это письмо. Пепел съешь. Так надо.

Пусть времена меняются. И пусть мы меняемся вместе с ними. Но кое-что незримое остаётся. Навсегда. Уж я-то знаю.

P.P.S. БУДЬ!

Даже там остаюсь твоим другом,

Бывший (А. Н.)»

Глава двадцать седьмая

Раздрай

Машу поместили в больницу под постоянное наблюдение. Но доктора, не скрывая собственного бессилия, лишь разводили руки, в который раз повторяя родителям, жениху и подруге, что летаргический сон — явление загадочное и необъяснимое. И да — это не кома. Когда (об «если» старались молчать) девушка проснётся, одному Всевышнему известно.

Впрочем, и Всевышний был не в курсе насчёт появления новой пациентки. Гуляевой. Иначе б он поприжал хвост. Кое-кому.

Тем временем сам «кое-кто» пребывал в делах и заботах. Мало того, что душа девчонки, запертая в самой роскошной пещере души же, но Вадимовой, вела себя как пленённая нацистами белорусская партизанка, так ещё и внутри «Международного водного альянса» возникали опасные тенденции. Никто не хотел работать.

Ферериус допустил роковую ошибку, решив, что Вадим Эдуардович с его меркантильным энтузиазмом — фигура легко и просто заменимая. Передав ещё до начала экстренного заседания Ложи поврежденного рассудком Лорда-гроссмейстера из актового зала в приёмный покой этого же заведения, Фердинанд Ферерс тенью выскользнул за ворота и укрылся от любопытных взглядов редких прохожих за тонированными стёклами автомобиля.

Незапланированные хлопоты по освобождению цирковой арены от истукана и начало работы над проблемой ликвидации разрастающейся экологической катастрофы большинство «водяных» здорово вымотали. «Братья» и «сёстры» из столицы вообще не явились. Элементарно не успели собраться.

Наполовину пустой зал в отсутствие руководства гудел негромко и как-то лениво, но всё ж раздражённо. «Латыш», просидевший в машине с полчаса, наконец, выбрался наружу. Теперь он нервно прохаживался перед проходной в ожидании госпожи Зацепиной. Выхода нет — теперь она точно займет терпиловское место. Кто ж знал, что Вадик окажется таким слабаком?

Но Карина, весь день посвятившая устройству впавшей в летаргию подруги в клинику при институте мозга, имела свои планы на день. Машке всё равно сейчас больше ничем не помочь, а «перспектива личной жизни» скоро собирается отчалить к себе домой. В Голландию. И плевать на шантажистов. Пусть разоряют, если им так хочется. В шалаше, между прочим, тоже рай. Доказано вождём мировой революции.

Сын с гувернанткой отправлены к любимой тётке в Ереван, дом и бизнес застрахованы на все случаи жизни, альянс оповещён через коллегу — ту самую барбиобразную телекомментаторшу с центрального ТВ. Мол, Карина Ашотовна Ложу покидает навсегда, угроз больше не боится, а всем остающимся желает пить воду исключительно мелкими глотками или через трубочку, дабы не утонуть в стакане. В конце концов, сколько можно дрожать?

Ферериус, однако, не был бы демоном, если б не ожидал подвоха со стороны далеко не ручной Тыквы. Но он даже не думал, что подножку ему подставят в такой напряженный момент. Эх, вернуть бы послушного Вадим Эдуардыча! Да Терпилов, конкретно повредившийся рассудком, то плакал о Родине, захваченной большевистскими ордами, то свистал всех наверх, то кидался воображаемыми бананами. А пожилую колченогую медсестру, вколовшую ему успокоительное, назвал Моной Лизой, предложил руку, сердце и почётное место рядом с собой в имении Порошкино Маркизской губернии. Короче, был безнадёжным.

Меряя пространство шагами, Ферерс дождался звонка. Телеведущая «сестра» из Москвы с печалью в голосе сообщила, что «уволилась» Зацепина.

Что ж, месть будет жестокой, но попозже. Ныне есть дела и поважнее.

Вернувшись в актовый зал и взобравшись за кафедру, карлик призвал аудиторию к порядку:

— Братья и сёстры! — торжественно начал он, совершенно забыв про «прибалтийский» акцент. — С прискорбием сообщаю, что уважаемый всеми нами Лорд-гроссмейстер слегка занедужил. Поэтому на время его… эээ… болезни председательствовать в Ложе стану я сам. Во-первых, хочу поблагодарить вас за оперативную работу по изъятию каменного идола из цирка в Автово и переносу его на Заячий остров. Во-вторых, довожу до сведения, что работы на Байкало-африканской водопроводной магистрали временно приостанавливаются до назначения нового куратора стройки.

— А что со старым? — раздался женский голос из зала.

— Как раз с этим вопросом нам и предстоит сейчас разобраться, — ответил Ферерс. — Дело в том, уважаемые братья и сёстры, что наша организация глубоко законспирирована. Все вы при инаугурации произносили клятву, в которой одним из пунктов провозглашена омерта…

— Что возглашено? — подал голос бугай из первого ряда.

— Обет молчания, — терпеливо пояснил Ферерс. — Наши тайны никому не станут известны, иначе…

— Не продолжайте, — кивнул здоровяк. — И так ясно.

— Так вот… — карлик сделал многозначительную паузу. — Так вот, сестра номер триста двадцать пять нарушила торжественную клятву и пожелала выйти из «Международного водного альянса». Можем ли мы позволить ей это сделать безнаказанно?

Над залом повисла мрачная тишина.

— Я повторю вопрос, — грозно проговорил Ферерс. — Можем?

— Нет… Нет, наверное… Нет… Нет… А почему бы и нет? — раздались одинокие голоса.

— Вот! — председатель поднял над головой маленький кулачок и скроил страшную гримасу на смешном личике. — И я говорю — нет! Мстим?

— Мстим! — радостно зааплодировал всё тот же бугай.

Никто, впрочем, его не поддержал. А одна дама с галёрки, супруга влиятельного городского чиновника, нерешительно произнесла:

— Что же это получается, господа? Если я захочу уволиться, вы меня… пух-пух?

— Не пух-пух, а пиф-паф! — рассмеялся здоровяк, но вновь остался без поддержки аудитории.

— Ладно, — прервал назревавшую дискуссию Ферерс, — я вас понял. Вам, брат, — ткнул он пухлым пальчиком в громилу, — и вам, сестра, — обратился он к жене чиновника, — я поручаю деликатный вопрос. К ближайшему собранию досконально проработайте и вынесите свои обоснованные предложения. Всё, тема закрыта. Но в повестке дня остался ещё один важный вопрос. Все мы прекрасно знаем, что две недели назад начаты грандиозные мероприятия по опреснению Мёртвого моря. Так вот, могу вас порадовать — достигнуты первые успехи. Накануне выпущенные в водоем в качестве индикаторов морские рыбы прижились. В основном. А высаженные водолазами неделю назад водоросли стремительно прибавили в росте. Так говорят биологи.

— Слушайте, господин Ферерс, а нам-то какое дело до Мёртвого моря? — возмущенно воскликнул солидный мужчина из третьего ряда. — Из столицы давно просят, чтобы Яузу сделали питьевой. И в Москву-реку завезли осетрину.

— Не осетину, а осетров, — поправил Ферерс.

— Какая разница? — раздражительно заметил солидный. — Они говорят: мол, в Питере экология, а у нас до сих пор экскременты в Чистых прудах. Скоро, между прочим, открытие купального сезона. Что вы на это скажете?

— Москва у нас в планах на июнь, — миролюбиво заметил Ферерс, но его снова перебили:

— Значит, Москва на июнь, а Мёртвое море на сейчас? Знаете, уважаемый председатель, столичный мэр платит наличными, а Израиль — редиской. Совершенно безвкусной, кстати. Ответьте, какой нам интерес работать на Ближнем Востоке?

— Но это же эксперимент! — голос карлика сорвался на фальцет. — Как вы не понимаете, что для того, чтобы перейти к опреснению мирового океана, надо сначала…

— Опреснению океана? — звонко рассмеялась яркая смазливая девица в седьмом ряду. — Да вы, мужчина, в своём ли уме?

— Паа-праа-шшшу… — грозно начал Ферерс, но девица его запросто перекричала:

— Господа, и он нас ещё попрошает! Вы бы, Фердинанд, не знаю вашего уважаемого отчества, лучше б нормальными прóджектами занималися! Тем же водяным мотором для машин. А то на бензин столько бабла уходит! Кошмар! Правда, дорогие уважаемые господа? — обратилась она к залу.

Аудитория возбуждённо зашумела. Тут и там замелькали руки.

— Братья и сёстры, потише, пожалуйста, — «латыш» застучал кулаком по кафедре, призывая всех угомониться.

Но ему это удалось не сразу. Возбуждённые «водяные», почувствовав, что напряжение, обычно царившее здесь, благодаря развязной красотке спало, вовсю обсуждали «нужные» и «ненужные» затеи. Все кричали, смеялись, что-то друг другу доказывали, трясли кулаками, складывали ладошки лодочкой, вертели пальцами у висков. Ферерс, с тревогой наблюдавший за разгулом страстей, чувствовал, что если сейчас ничего не придумает, может потерять не только авторитет, но и само тайное общество, сколоченное стараниями бедного Вадика. Тут уж не до мести Зацепиной.

И он пошёл ва-банк:

— Братья и сёстры, хочу вам напомнить, что собрание не закончено. У меня есть для вас приятный сюрприз! Слышите?

Поймав на лету слово «сюрприз», все потихоньку смолкли и с интересом обратили жадные взгляды к кафедре. Ферерс, пока ещё сам не зная, какой «подарок» он приготовил членам общества, скрыл лицо под маской туповатой радости и начал импровизировать.

— Братья и сёстры! — повторил он и выдержал многозначительную паузу. — Наши зарубежные партнёры из… эээ… с Ближнего Востока в признательность за начатое опреснение Мёртвого моря… приобрели для нас… эээ… для вас…

«Что же они приобрели-то, поганцы чёртовы?» — напряженно думал демон.

— …для нас приобрели они… в признательность за нашу… эээ… — неожиданно голову посетила идея, — небольшой остров в Полинезии!

Дальше пошло легче. Да что — легче? Как нож сквозь масло.

— Каждому брату и каждой сестре бесплатно, заметьте, выделено на дорогущем, снова заметьте, побережье по целых шесть соток для строительства бунгал. Мягкий субэкваториальный климат и ласковое тёплое море, богатая экзотическая флора и яркая тропическая, но вполне безопасная фауна…

Ферериуса несло. И он это прекрасно понимал. Но видя раскрытые рты ошарашенных «сюрпризом» членов Ложи и их загоревшиеся глаза, остановиться уже не мог. Красочно расписывал изобретаемые по ходу речи заморские виды и неслыханные блага далёкой от цивилизации местности. Девственную природу, неземную прелесть туземок и первобытную стать миролюбивых дикарей, охлажденные пина-колада и дайкири, льющиеся из растущих на высоких пальмах кокосов прямо в подставляемые бокалы, и деликатесные кладки яиц морских черепах рядом с каждой кухней, аппетитных жирных тапиров, медленно поджаривающихся на вертелах над гейзерами… Самолёт, находящийся в собственности альянса, может отвезти всех туда хоть завтра. Причём, совершенно бесплатно… Да! Конечно! Можно и с семьями…

— …но сначала дела, уважаемые братья и сёстры, — наконец, тормознул совсем завравшийся Ферерс. — Надо как можно скорее покончить с проклятым Мёртвым морем и возобновить строительство трубопровода для быстрейшей выкачки Байкала в эту чёртову Сахару. Может, кто-нибудь добровольно хочет стать куратором? Проект века ж, господа!

Демон внимательно оглядел присутствующих. Волонтёров не нашлось.

— Что ж, не стану вас торопить, — миролюбиво произнёс он. — Подумайте до пятницы, когда состоится наше очередное сборище. Но если и тогда никто не захочет принять на себя ответственность, — голос демона звякнул металлом, — мне придётся задуматься о целесообразности дальнейшего существовании российского отделения «Международного водного альянса»… А вместе с ним и о тех благах, что мы предлагаем всем членам нашего Ордена… Господа, собрание закрыто. До встречи, господа. Думайте над морими словами!

«Нужные» люди, переполняемые противоречивыми чувствами, медленно подымались с кресел и заполняли собою проходы. Конечно же, никто из них не хотел взваливать на себя громадную ответственность, но все как один желали урвать свою долю тропической недвижимости. Демон, виртуозно сыграв на алчности, выкрутился. Сейчас он был в себе уверен. Оттяпать у аборигенов в случае успеха предприятия какой-нибудь завалящий островок? Да не вопрос! Решаемо. Но если «водяные» вновь начнут бунтовать против работы, альянс, уже не особо сейчас и нужный, можно запросто распустить.

Впрочем, нет. Придумывать нечто иное, чтоб отчитываться перед Всевышним? Или… Перед кем теперь отчитываться? Без крыл-то? Перед Владыкой?

Чем ближе Ферериус подъезжал к дому, тем сильнее портилось настроение. Кто он вообще такой? Ангел-ренегат или демон-одиночка? Без покровителя. И стоит ли затевать свару с чернокрылыми. Чёртов океан! Дёрнули ж за язык…

Может, достаточно снять «соляное» проклятие? А потом взять в руки хвост и бежать без оглядки — скрываться, прятаться ото всех? Годами, веками, тысячелетиями… Но куда бежать, где прятаться? Это ж поражение, Фер! Полное и безоговорочное. Сокрушительное. О Всевышний! Владыка, о! Представляю, как вы будете смеяться. Как все будут… Нет, лучше умереть в бою, чем от позора. Ох, Атоний, почему ж ты меня не прикончил, древний мой друг?

Да. Больше всего на свете Ферериус боялся, что его перестанут принимать всерьёз. Он готов был вытерпеть самые страшные муки физического наказания, но чтобы какой-нибудь мелкий ангел-искуситель ткнул в него пальцем и, ухмыльнувшись, сказал таким же соплякам: «Смотрите, это идёт тот самый неудачник, о котором нам рассказывали на курсах»… Нет, вытерпеть такое — выше любых сил.

«Не время отчаиваться, Фер, — подбадривал себя демон, лёжа в полюбившейся фарфоровой ванне терпиловского особняка. — Неплохие ж шансы, а? Девчонка-то в плену. В твоём собственном, между прочим. И ни одна чернокрылая тварь её оттуда не вытащит. Предо вообще не соперник. Фуфло серебряное. Чистоплюй. Интеллигент в шляпе… Да и строптивую девкину подругу надо б наказать. И не какой-нибудь „случайной автокатастрофой“, а показательно, с размахом. С творческим. С театральным? Нет, с голливудским! Чтоб весь мир содрогнулся от воплощения режиссёрского замысла… Ладно, это не к спеху. Всплывёт идейка, как с сегодняшним островом, тогда и… А пока надо подготовиться к встрече с отшельниками. Теперь-то они тебя не тронут… Наверное».

Но одно дело — решительность в мыслях. И совсем другое — готовность к действию. Ферериус чуть ни до потери сознания боялся грозных дикарей с островов. Но ещё больше он страшился в этом признаться. Себе.

Глава двадцать восьмая

Удивительный гость

Предо отыскал Машу быстро. Но как ни старался вывести её душу из глухих лабиринтов чужого подсознания, не смог. Похоже, и тут не обошлось без зловредного Ф.

Незримой тенью сопроводив тело несчастной подопечной в клинику, он, мысленными приказами приоткрывая нужные двери, помог Карине договориться и с врачами, и с сиделками. А когда всё более-менее устроилось, вызвал молнию и рванул на ней домой.

От усталости с ног валился. Но продремал лишь час, потом перешёл в библиотеку, уселся за письменный стол, некогда принадлежавший королеве Виктории, скинул с него всё лишнее прямо на пол и, уставившись в окно отсутствующим взглядом, попытался сконцентрироваться на проблеме.

К Ферериусу, ясное дело, на пьяной кобыле не подъедешь. Если тот смог одолеть самого Атония, сил сейчас у демона немерено. Пожаловаться Всевышнему? Можно, конечно. Но Старец слишком рассудителен и тяжёл на подъём. Пока Он соберёт Совет, пока тот будет обсуждать варианты, пройдёт не один год. А зарвавшийся демон натворит тех ещё бед. Да и Маша…

Посоветоваться с Люпио? Архивариус — серафим толковый, но в голове его полный сумбур. После долгих веков служебного одиночества в пыльных закромах, основатель Рима никак не может наговориться. Обратить болтуна во слух — вот настоящая задача. Да и отвлекать нового смотрящего за Перекрёстком как раз сейчас — элементарно немилосердно.

Обратиться к чернокрылым островитянам? Вряд ли они станут связываться с Ферериусом ради какой-то земной девушки. Был бы жив Ваиру, древний друг Атония, этот бы, возможно, и посодействовал. Но в том то и дело, что прах его уж триста лет на Тики Оа. Нда… Печально.

Кстати, надо ж перенести останки Атония. И заняться его бездельниками. О, Всевышний! Как это всё не вовремя. С другой стороны, последнее желание друга должно быть исполнено в любом случае.

Предо громко зевнул и потянулся. Ужасно хотелось спать, но сегодня позволить себе такую роскошь хранитель не мог. Накинув на плечи плащ и сняв с крючка шляпу, он спустился по скрипучей винтовой лестнице к воротам, отодвинул засов. Осторожно приоткрыв одну из створок, выглянул в щёлочку наружу. Туристических групп нет. Хорошо. Впрочем, время позднее. Ух ты! А это ещё кто?

Неподалёку, шагах в тридцати, прямо на земле сидел по-турецки странный субъект. Молодой. Смуглый. Крепкий. Из одежды лишь чёрная накидка, наброшенная на плечи. Какого он здесь, простите, Высшие Сферы, чёрта?!

Немного поколебавшись и решив, что истукан от Петропавловки в течение часа-другого точно никуда не денется, хранитель покинул башню и, не прикрываясь плащом, быстрым шагом двинулся в сторону сидящего. Тот же, когда до него оставалось не больше десяти шагов, неожиданно встрепенулся и резко вскочил на ноги. Предо стал, как вкопанный. О, Всевышний! Это ж чернокрылый. С чего б сам-то пожаловал?

Юный ангел, меж тем, тоже больше не двигался. Стоял столбом, не смея ни приблизиться, ни отскочить. Антрацитовые глаза его вовсе не сливались с окружающей мглой. Наоборот, мягко поблёскивали светлой неземной печалью. Что с ним?

Предо, миролюбиво улыбнувшись, приветливо помахал рукой. И предложил:

— Может, пройдём в дом? Надеюсь, вы не держите камня за пазухой? Эээ… Наша рай — Земля?

Чернокрылый несколько секунд переминался с ноги на ногу. Потом всё ж сдвинулся с места и не слишком решительно направился к хозяину. Остановившись шагах в трёх, робко улыбнулся и произнёс густым низким голосом. Почти басом.

— Наш рай — Земля… Вы Предо?

— Да, Предо, — кивнул тот. — Полагаю, у вас ко мне дело?

Юнец кивнул.

— Что ж, прошу внутрь, — пригласил хранитель, пропуская гостя вперёд.

Закрыв за собой ворота, Предо указал на лестницу.

— Поднимайтесь в апартаменты. Чаю? Вы зелёный с жасмином любите?

— С жасмином? — переспросил незнакомец. — Не знаю. Не пробовал.

— Вот заодно и попробуете, — сказал Предо, ступая вслед за гостем. — Слушайте, вы, наверное, замёрзли? Майские ночи в северном Китае вовсе не балуют бархатной прохладой. Холодища жуткая… Размер, смотрю, у нас приблизительно одинаковый. Дать вам одежду?

— Пожалуй, не откажусь, — чуть поколебавшись, кивнул чернокрылый, устраиваясь на троне Ивана Калиты под протянутым ему пледом.

— Отлично. Подберём что-нибудь, — улыбнулся Предо. — Но чуть попозже. Сейчас чай заварю. Кстати, есть клубничное варенье. Наверное, его вы тоже не знаете. Откуда на островах клубника?

— Клубника у нас с недавних пор есть, — негромко проговорил юноша. — Мне нравится.

— Вот и славно, — вновь улыбнулся хранитель.

Он заварил чай, который немедленно застил всё помещение жасминовым ароматом, потом выложил в вазочку варенье и придвинул к венскому столику второй трон, некогда украшавший рубиновый зал в Сарай-Бату. На него уселся сам.

Чернокрылый, залпом осушив чашку обжигающе-горячего чая, тут же налил ещё одну. Теперь пил мелкими глотками, зачерпывая ложечкой варенье. Оттаивал.

— Согрелись немножко? — скорее из вежливости поинтересовался Предо.

— Да, благодарю вас, — ответил тот. — Простите меня, уважаемый Предо. Я до сих пор не представился. Иуру, к вашим услугам.

— Очень приятно, Иуру — кивнул хранитель. — Может, пришло время рассказать, что привело вас в мою скромную обитель? Или сначала оденетесь?

— Ну… если можно, — немного смутился тот. — А то у вас действительно не жарко.

Вновь поднявшись с трона и подойдя к гардеробу, некогда принадлежавшему казнённому французскому королю, Предо достал новое бельё, носки, чёрную толстовку, коричневые парусиновые брюки — ни разу не ненадёванные, в которых собирался летать на субботники по профилактике защиты Земли от солнечных ветров, и такую же куртку. Протянув одежду гостю, деликатно покинул жилое помещение. «Надо на пять минут выйти в библиотеку, кое-что уточнить». Вернувшись, окинул довольным взглядом преобразившегося дикаря, но через секунду схватился ха голову. Обувь!

Теннисные туфли оказались тоже впору.

— Как мне вас благодарить, уважаемый Предо? — завязав шнурки на морские узлы, спросил Иуру. Совершенно искренне.

— Буду у вас на островах, прокатите на катамаране, — оскалился хранитель. — Шучу. Благодарность — это лишнее.

Иуру улыбнулся в ответ, подошёл к зеркалу времён Людовика XIV в отреставрированной бронзовой раме и внимательно рассмотрел собственное отражение.

— Очень хорошо, — наконец произнёс он. — Мне кажется, что в одежде я выгляжу гораздо приличнее. Или это я себе навыдумывал?

— У каждого народа свои традиции, — загадочно ответил Предо. — Увы, голышом в здешних широтах летать дискомфортно. И потом, вы б здорово выделялись из человеческой массы, что тоже, мягко говоря, нежелательно.

— Разве люди нас видят? — изумился Иуру.

— Кто как, — пожал плечами Предо. — Крыл, если мы не желаем, не замечают. Но сияющие лики и крыла приходится маскировать постоянно… Однако не вернуться ли нам к теме вашего визита? Ещё чайку?

— Можно, — кивнул Иуру, вновь усаживаясь за столик Елизаветы Петровны. — Тема нешуточная. Дело касается вашей подопечной… И моей тоже, пусть от другой общины. Вы понимаете, о ком речь. Ситуация сложная. Мария захвачена в плен известным вам Ф., который удерживает её…

Предо, слушая рассказ гостя, поймал себя на мысли, что и люди порой могут здорово огорошить рождённых в Высших Сферах.

Вот так сюрприз — второй хранитель! Кто б мог подумать? Но не грош ли нам цена, коль вдвоём не смогли уберечь душу девушки? Вдвоём! Это ж неслыханно!

И всё-таки Маша — необыкновенный человечек. Коль душа её, сама того не ведая, наводит дипломатический мост между двумя непримиримыми ангельскими сообществами, не желавшими даже знать друг друга на протяжении многих тысячелетий, то спасти её и вернуть в тело не искалеченной — не просто обязанность. Долг. Притом, священный. Который надо исполнить, чего бы это нам ни стоило.

Чего бы это ни стоило мне…

Глава двадцать девятая

Другие краски

Сейчас они с Иуру летели в безвоздушном пространстве, лишь подталкивая окаменелый прах Атония в нужном направлении. Чернокрылый сосредоточенно молчал, наблюдая за поведением то и дело проносящихся мимо метеоритов — если какой-нибудь мчался прямо в истукана, бесстрашно отбивал его ладонью. Не то что не боялся, даже не задумывался, насколько космические булыжники могут быть опасны.

Предо, отстранившись от происходящего вокруг, продумывал план действий.

Нет, в чужую душу не проникнуть. Терпилов — не его подопечный. И Вадимов хранитель упорно не выходит на связь. Нейтрализован Ферериусом? Скорее всего. Да и демон предпринял беспрецедентные меры безопасности, иначе чернокрылые давно б освободили Машу. Теперь же островитяне совсем сникли. Раздумывают над условиями ультиматума, выдвинутого им наглецом.

Да, да, именно ультиматума. Если верить словам Иуру, бывший председатель комитета по делам гениев чуть меньше суток назад лично посетил далёкий остров, и, не выказывая своим поведением никакого страха, поставил во имя освобождения опекаемой ангелами души два непреложных условия.

Во-первых, Ферериус требовал снять с него давнее проклятье солью, некогда наложенное разгневанным Повелителем Бездны. Ну, ладно. Чернокрылые, пусть нехотя, но это пожелание были готовы исполнить. Правда, за то, что непростая процедура не вызовет осложнений здоровью пациента, никто не ручался.

Второе. Зарвавшийся демон, почувствовавший, что отшельники дали слабину, высказал недвусмысленное пожелание, чтобы те стали кураторами (Временно. Естественно, временно!) некоей организации под названием «Международный водный альянс». Мол, надо быстренько начать опреснять мировой океан. А там посмотрим. Как пойдёт. Получится — продолжим, ничего не выйдет — закроем проект и спишем его в архив.

Кое-кто из стариков посмеялся над нелепой задачей, но Ферериус не отреагировал. Остался непреклонен. Хоть и пошёл на уступки, согласившись составить подробный поэтапный план предстоящих мероприятий. Пока ж серьёзного разговора не получится. Зачем? Как? Сроки? Если земным душам будет комфортнее жить в «пресных» условиях, то почему бы и нет? Но подобные проекты не на годы или века. Это ж многие тысячелетия!

И да. Душу девчонки Ферериус отпустит сразу, как только будет выполнено первое условие ультиматума. Ну, и подписан договор на выполнение второго. Кровью. Чьей? Неужели не понятно? Её, конечно же.

Это «и да», особенно пункт про подпись, у старейшин вызвало возмущение. А у кое-кого и гнев. Ангельскому слову не верить?! Это ни в какие ворота, уважаемый. Или вы освобождаете душу девочки после снятия с вас проклятья, или торгов не будет. Впрочем, если кровь Маша даст добровольно, деваться некуда…

А с океаном — задумка хорошая. То есть, нет. Не так. Океан, скорее всего, останется неизменным. Но с двумя-тремя десятками имеющихся или искусственно отгороженными впоследствии морями поработать можно. Посему, идея не такая уж и безумная, каковой видится на первый взгляд. Однако про кровь больше ни слова. Табу.

Ферериус, наверное, ликовал. Договориться с крылатыми анархистами, да ещё и на таких условиях! Это мощный прорыв.

Впрочем, кто его знает? Может, и остался недоволен. Совсем же с катушек слетел, заседая на Пряжке.

Иуру сказал, что сроку на подумать в ультиматуме отводилось ровно семь земных суток. Да, Ферериус дал неделю. После чего покинул остров. Исчез из поля зрения.

Чернокрылые хоть и сильно беспокоились за Машину бессмертную душу, принимать ультиматум вовсе не собирались. Ни в части снятия проклятия, ни, тем более, в разделе об опреснении океана. А что вели себя корректно, так то обычная ангельская этика. Плюс, надо было выторговать для себя время. Выторговали. Касательно дела освобождения пленницы назначили крайнего. Того самого недоумка, что глупо и неосмотрительно нарушил табу, отправив одну душу (слава Тики, про вторую — Гогена — никто не узнал), путешествовать по закоулкам другой. Быстренько провели обряд посвящения в личные хранители. И вот он, Иуру, здесь. С хранителем изначальным и главным. С Предо.

Если только услышав рассказ Иуру, Предо и решил, что между ангельскими ведомствами — Высшими Сферами и общиной чернокрылых — наконец-то началось наведение пусть хрупкого, но моста, то сейчас отчётливо понял, что здорово поторопился с выводами. Анархисты изящно выкрутились. Самоустранились, назначив козла отпущения. Может, и за дело. Но всё равно некрасиво. Хотя ловко. Этого не отнять.

В общем, рассчитывать можно только на себя. И «на того парня». На Иуру. Пусть он молод, но это даже хорошо. Не испорчен влиянием заведомо ложных идей. И вполне искренне верит в справедливость. Уже что-то…

* * *

Лететь на Тики Оа решили не через полюс. Над Азией. Так получалось не только интереснее, но и быстрее. Учитывая вращение Земли.

Скрупулезно рассчитали траекторию и высоту подъёма… Но прах Атония оказался настолько тяжёлым, что ещё не достигнув воздушного пространства Казахстана, Предо чувствовал — его руки сейчас вытянутся до самой земли.

Небо дрогнуло от раската грома, и вдалеке появились три мерцающие точки, стремительно приближающиеся со стороны Актобе.

— Что это?! — воскликнул изумлённый Иуру, державший Атония за каменные пятки.

— Перехватчики, — пробормотал Предо. — Будь они неладны.

— Но мы ж невидимы для радаров! — взволнованно отозвался чернокрылый.

— Нас-то они и не видят, — саркастически усмехнулся хранитель, — но старик на фоне безоблачного неба заметен вполне отчётливо.

— И что они с нами сделают? — продолжал доставать вопросами юноша.

— Что-что? Попытаются посадить, а если не получится…

— А если не получится? — эхом отозвался Иуру.

— Начнут пускать ракеты, — спокойно ответил Предо. — Класс «воздух-воздух». Слыхал?

— Ракетами сбивать! — со свистом выдохнул не на шутку перепуганный юнец. — Предо, давайте его бросим!

— Я тебе брошу! — резко ответил серебряный. — Забирай выше, парень!

— Зачем выше-то? — в непонятках пробасил Иуру.

— У самолётов есть потолок, — спокойно объяснял Предо. — Предельная высота. Поднимемся над атмосферой, там они нас не достанут. А пока на земле сообразят, что нас можно вести по спутникам, мы уже приземлимся. Что не ясно?

— Всё ясно, — отозвался чернокрылый.

— Тогда на «три» резко меняем курс, — предупредил старший. — Начинаю отсчёт. Раз… Два…

Сделав на «три» отчаянный рывок, ангелы подставили крылья мощному восходящему потоку и, балансируя истуканом, стремительно рванули в космос. Казахские перехватчики, бывшие уже у самой цели, с грохотом пронеслись под самыми их подошвами.

— Курс верх-верх-юг-юг-восток, — командовал Предо. — Поднимаемся на орбиту в сто двадцать пять тысяч метров.

— А как я узнаю, где нужная высота? — пытался перекричать ветер Иуру.

— Перестань задавать тупые вопросы и включи интуицию! — не выдержал уставший Предо. — Или просто слушай меня. Выйдем в невесомость, тормозну.

Тридцатитонный истукан не позволял взмыть в стратосферу без усилий, поэтому самолёты, то и дело снующие туда-сюда, не давали расслабиться ни на минуту. Но, в конце концов, и они исчезли из поля зрения, оставив внизу расползающиеся клубки инверсионных следов.

Последние километры до вхождения в зону невесомости оказались самыми трудными. Похоже, теперь не только Предо мучился от постоянных, сводивших спину и руки судорог, но и юный здоровяк Иуру начал сдавать. Застонал.

— Парень, потерпи ещё чуток, — ободрил его Предо. Он и сам не понял, когда перешёл с напарником на «ты». — Минуту продержись. Может, две. Зато потом почти час отдыхаем.

Чернокрылый, услышав про минуту-две, приободрился. Потянул с удвоенной силой. И, наконец, вот она. Невесомость. Теперь можно было расслабиться, лишь изредка подталкивая прах серафима в нужном направлении.

— А ты ничего так. Крепыш, — улыбнулся напарнику Предо, переворачиваясь на спину. — Спортом занимаешься?

— Плавать люблю, — засмущался юноша. — И косатками кидаться.

Предо рассмеялся.

— А им не больно? — спросил он.

— Кому? Косаткам? — улыбнулся Иуру. — Нет, что вы. Я ж не в небо. Так, запускаю над волнами. В бреющий. Смеются…

— Кто смеётся? — не понял Предо.

— Как кто? Косатки, — удивился Иуру. — Вы не знали, что у китообразных высокий коэффициент умственного развития? Они почти как люди…

— Только штанов не носят, — перебив напарника, вновь засмеялся Предо. — Слышал, конечно. Просто не предполагал, что кому-то может понравиться, когда им начнут швыряться. Тебе, кстати, сколько лет, дружище?

— Немного. Восемьсот тридцать пять, — ответил чернокрылый. — Я уже на Земле явился.

— На Земле? — Предо, казалось, не поверил. — Но как это возможно? Насколько я знаю, Сверкающее Небытие имеет лишь один выход. В Высшие Сферы.

— А я не из Сверкающего, — ответил Иуру. — У нас на островах своё Небытие. Пепельное. Поэтому и предки в своё время там осели.

— Своё Небытие? — ещё больше изумился Предо.

— Это ж общеизвестный факт, — теперь удивился юноша. — Вы не знали?

— Откуда? — пожал плечами Предо. — Меня к вам никто не приглашал… Так значит поэтому у вас крылья чёрного цвета? А я-то голову ломал!

— Поэтому, — согласился Иуру. — Мы являемся прямо из чёрной дыры, которую Стена создала без единого лучика света… Но нам всё равно.

— Стена создала? Ого! Хотя… Кто ещё? Понимаю, — вздохнул хранитель. Помолчал. Потом предупредил: — Ты, парень, старайся дышать пореже. Кислорода тут нет. Это, конечно, для нас не смертельно, но потом голова здорово трещит и лик блекнет. Да! Чаще оглядывайся. Метеоритов полно.

— Хорошо, — кивнул островитянин и, посмотрев вверх, мечтательно произнёс: — Красиво здесь… Звёзды такие, что хоть в руки бери.

— Светопреломление другое, — объяснил Предо. — Атмосферы-то нет… Ты мне лучше вот что скажи, стоит нам встречаться с Ферериусом или нет? Машу-то как думаешь спасать?

— Я? — вновь изумился Иуру. — Надеялся, что вы сами придумаете. А я уж помогу, чем смогу…

— Да-а, парень… — задумчиво проговорил Предо. — Стратег из тебя так себе. Ладно, будем действовать по обстоятельствам… О, смотри вниз! Индия!

Даже с такой высоты ангел разглядел сквозь облака блестящую ниточку Ганга и сверкающий миллионами огней «бриллиант» Нового Дели.

— А вон Агра, — указал на небольшое скопление белых точек серебряный, вспомнив дела давно минувших дней. — Ох, весело там когда-то было. Не то, что сейчас… Никаких тебе самолётов, ни телескопов. Из обсерваторий одни стоунхенджи с аркаимами. Летай, сколько хочешь и где попало. Кайф!

Замолчали. Задумались. Каждый о своём.

— Мы и сейчас не особо маскируемся, — подал голос Иуру через, наверное, полчаса. — У нас на островах людей мало. А в океане кому мы нужны? Скучно… Знаете, Предо, я, наверное, туда не вернусь. Там, конечно, тепло. И духовной пищи навалом… Но натурально с ума сходишь. От безделья. Наверное, поэтому я с Полем и подружился. Это ж вы ему островок соорудили?

— Угу, — отозвался тот. — Он до смерти физической оболочки был моим подопечным. А нынче мы просто в приятельских отношениях. Неординарная личность… Я раньше думал, что необычно яркие цвета на его полотнах — это художественное преувеличение. Гипербола. Но потом залез к нему в душу и глянул на мир его же глазами. Вы не поверите, Иуру! Гоген действительно рисует то, что видит. Вовсе ничего не приукрашивает.

— Я знаю, — кивнул чернокрылый. — У нас и самих такое же мироощущение. Вот ваш любимый Петербург показался мне серым.

Предо звонко рассмеялся.

— Ты же видел его только ночью! Посмотришь днём, впечатление изменится.

— Правда? — не поверил Иуру. — А у нас на островах и ночью краски ярки… Парадокс?

— Ладно, приятель, — не стал отвечать Предо, — оставь парадоксы на потом и берись-ка за нашу скорбную каменюку. Пора идти на снижение.

Ангелы с двух сторон ухватили истукана и осторожно, чтобы невзначай не уронить ценный груз, начали плавный спуск.

— Забирай чуть правее, — вновь командовал старший. — Ага, вот так… Держи ориентиром вон ту вершину… Да, да, эту самую… Ну что ж ты в штопор-то пошёл! Поток лови! Да не восходящий, чудак, нам же вниз…

Красноватого истукана Атония поставили недалече от Ваиру. Но не слишком рядом. Иначе на фоне десятиметрового чёрного гиганта тот бы просто потерялся. Отойдя на несколько метров, опустились на колени. Прочли заупокойные заветы. Вспомнили о Стене. Пожелали Новой Вечности.

— Что ж, мой старый друг, — негромко произнёс Предо, поднимаясь с колен, — вот и пришло время прощаться. Дела твои велики, и забыть тебя невозможно. Многого ты желал во имя духовного прогресса, и это похвально. Но совершенства нигде нет… Знаю, что наконец-то ты это понял. Иначе б не стал биться с демоном… Знаю… Покойся же с миром. Здесь, на Тики Оа. Всё, что завещал ты, будет исполнено. Прощай, Атоний Несгибаемый!

Закончив речь, серебряный вытер рукавом плаща выступившие слёзы, повернулся на каблуках к чернокрылому и, взяв того под локоток, повёл в сторону берега. Достигнув обрыва, отпустил.

— Вызовем молнию, — произнёс он. — Слава Всевышнему, налегке перемещаться гораздо проще.

— Согласен, — вздохнув, ответил здорово уставший Иуру.

И пару раз резко присел, разгоняя по телу кровь…

Глава тридцатая

Последнее желание

Маша уже почти неделю сидела в заточении, но до сих пор так толком и не понимала, чего от неё хочет Ферериус. Демон являлся каждый день в одно и то же время, но постоянно в разном обличье. То притворится эксцентричным меценатом Фредом Ферером, то жирным коротышкой Фердинандом, а то вдруг раскудрявится, надвинет на глаза чёрную шляпу, накинет на плечи серебряный плащ и щеголяет этаким Предо. Но до последней складки фальшивым.

Художницу поначалу здорово веселил такой маскарад, и она неизменно угадывала личность тюремщика. Фред пытался подкупить перспективами, смешной Фердинанд, раздувая пухлые щёчки, запугивал, а «Предо» читал нотации, взывал к состраданию, совести и… К целомудрию? Обещал вагон лучшего французского коньяка и тринадцать ночных полётов в сторону Луги. Являлся ещё некий рыжий шотландец по имени кажется Фергюс (фамилию Маша вообще не запомнила). Этот хотел взять душу обещанием мирового выставочного турне и должностью директора эдинбургской картинной галереи.

Взамен «все» просили лишь одного — крови. Нет, о жизни речь не шла. Нужно было всего лишь расстаться с тремя-четырьмя каплями. Можно даже из пальца. Но добровольно. Это имеет значение. Впрочем, какое — объяснить так и не потрудился.

Маша тоже пошла на принцип. Не говоришь? Ну и ладно. В таком случае хрен тебе, а не гемоглобин.

Ферериус держал девушку в той самой пещере Вадиковых душевных терзаний, что не слишком-то пряталась за прозрачной дверцей. «Международный водный альянс. Гроссмейстерская». Вход, удаляясь, блокировал снаружи тяжеленным ящиком с золотом. Не, не выбраться. Маша пыталась. Дверь тоже разбиваться не хотела. Бронированная, что ли?

Оставаясь на долгие часы в одиночестве, Маша, чтоб не сойти с ума от безделья, излазила буквально все уголки своей обширной камеры. Заглянула в каждую щёлочку. И постоянно думала. Размышляла…

Вадя просто больной. Всё готов превратить в деньги. И в золото. С чего бы это? Нет, он никогда не отличался особой щедростью, но сейчас перешёл все границы. Потому что разорился? Потерял банановый бизнес? Или есть ещё какая-то причина? Право, ну нельзя же до такой-то степени!

Фонтан этот чёртов, выкидывающий вверх попеременно то злато, то дензнаки. Постамент под памятником величию собственной алчности, сложенный из слитков. Даже стены дурдома оклеены «франклинками» в несколько слоёв. Нда… Любопытно было б заглянуть в пещеру под вывеской «Мона». Хотя, что там может быть интересного? С такой-то фантазией…

Среди воображаемых богатств было невероятно скучно. И тоскливо. Хоть завалящую тетрадку б нафантазировал. И огрызок карандаша. Золотой лаптоп есть, и можно было б от нечего делать пофотошопить, да клавиши единым монолитом. И дисплей из платины… Хоть бы уж Ферериус поскорее вернулся. Словом с живой душой перекинуться — ничтожная, но отрада. На безрыбье-то.

Может, дать ему крови? Отпустит?

Щаз! Объяснит цель — подумаем. Нет? Пусть сам берёт. Силой. Хоть почку вырезает. Никакой доброй воли. Фашист проклятый. Держит слабую женщину в камере, ещё и глумится. Вагон коньяка! Целомудрие ему подавай. Ф-фу…

Временами накатывали воспоминания о Гогене и о том, как он лихо накидывал пейзаж прямо на штукатурке. Иногда чудилось, что вот-вот раздастся знакомое «цок» и явится милый Предо. Он срубит острым мечом злодею Ферериусу его тупую башку, после чего обнимет Машу за талию и, расправив серебряные крыла, унесёт на Английскую. Или в Лугу. Порой откуда-то издали слышались крики Тыквы, мольбы отца, тихие ласковые слова Андрея…

Нет. Ферериус не сжалится. Предо не найдёт.

Чуда не случится…

* * *

В Санкт-Петербург пришло утро. Серое. Мрачное.

Нехотя просыпались люди.

Ушлые репортёры, вопиющие с телеэкранов и из динамиков радиодинамиков, разносили по миру весть об очередном похищении века. Мол, какие-то беспринципные мерзавцы наплевали на традиции культурной столицы и ночью бессовестно (и незаметно) умыкнули от Петропавловской крепости двухсоттоного (!) истукана.

Ядовитое облако тоже росло, расползалось. Теперь края его достигли Великого Новгорода, Петрозаводска и экологически безупречного Череповца, а чуть не завтра проклятая туча грозило накрыть своей мрачной тенью всю Эстонию и юг Финляндии.

Да и чёрт бы с ней, с катастрофой! Но стабильному поступательному развитию России таки грозит неминуемое понижение в рейтинговых таблицах. И рубль опять падает.

Градоначальство, дабы отрезать атмосферу от привычных химвыбросов, быстренько прикрыло все промышленные предприятия. Однако в народе всё громче перешёптывались, что ниточки к виновникам техногенного катаклизма ведут вовсе не на заводы, а в антикоррупционный комитет, запросто купленный алчным бизнесом.

А сероводородный смог… Что ему до домыслов? Висит себе. Пованивает…

В городе началась паника. Иностранцы, прерывая туры, срочно покидали северную столицу России. Иногородние граждане, приехавшие с целью «достопримечательности посмотреть и себя культурно явить», спешно запрыгивали в дополнительные поезда и валили прочь. Кто — в глушь, кто — к тётке, кто — в Саратов. Местные, особенно те немногие, что в своё время пережили страшную блокаду, пока сохраняли относительное спокойствие. Но и они предпочитали отсиживаться на дачах, спешно укрывая высаженную в грунт рассаду вовремя подоспевшей новинкой — «антихимической» плёнкой. Или разбредались по отдалённым турбазам Карельского перешейка.

Петербург стремительно пустел.

За последующие три дня сменилась и власть. Теперь она практически полностью перешла к повсеместно бесчинствующим мародёрам, коих не могла сдержать ни доблестная милиция, ни введённые в город войска. Если поначалу преступники громили лишь продуктовые супермаркеты, запасаясь солью, крупами и замороженными полуфабрикатами, то скоро подошла очередь промтоварных универмагов и даже торговых рядов с дорогими бутиками. Но и это ещё не беда. Отчаянным грабителям скоро наскучили магазины, и они перекинулись на дорогие квартиры в элитных домах. Чуть позже перестали брезговать и многоэтажками в спальных районах. И даже петроградскими коммуналками. Лишь студенческие общежития, чьи отважные и в иные времена безответственные обитатели заняли круговую оборону, пока сдерживали натиск агрессивных любителей наживы.

Действительные тайные члены Российской Ложи Ордена Независимых Водопроводчиков (она же — отделение международной организации «Международный водный альянс») временно забросили свои великие дела и трусливо спрятались за надёжными стенами психиатрической лечебницы, беззастенчиво выкинув бедных кретинов и шизофреников (в том числе и бывшего своего Лорд-гроссмейстера) на лужайку перед главным корпусом. Слава Богу, армия временами едина со своим несчастным народом. Солдаты Петербургского гарнизона, дабы оградить испуганных пациентов от возможных инфлюэнц, в срочном порядке устроили здесь палаточный городок. Оборудованный санчастью, полевой кухней и кабинками биотуалетов.

Главный «водяной» — некто Фердинанд Ферерс, подданный Латвийской Республики, вообще пропал из поля зрения. «Наверное, свинтил в свою Юрмалу, — говорили ни на шутку перепуганные, но всё ещё гордые „водяные“. — Ха! Спрятался! Да скоро наше питерское облачко всю вашу Прибалтику накроет. Большущим медным тазом! Вот тогда и посмотрим, сколько у вас останется сил на снос русских памятников»…

* * *

Предо не покинул пределов многострадального города. Он в компании верного Иуру изо дня в день прочёсывал кварталы в поисках Ферериуса, лишь на некоторое время возвращаясь в Лиговские катакомбы, где они теперь жили, чтоб быть поближе к порталу в Третью Вечность. Люпио, который благодаря хранителям был в курсе происходящего на Земле, активно включил свои каналы поиска натворившего бед демона. Но результат оставался нулевым. Да и юный островитянин несколько раз связывался с тихоокеанскими сородичами, но туда шантажист тоже более не являлся.

Выхода не было — пришлось обратиться за официальной помощью в Сферы. Посланные курьерские молнии разбежались по вселенским крылатым патрулям со скоростью света…

Ферериус как сквозь вечность канул.

Обеспокоенный делами на подконтрольной планете Всевышний, предварительно заручившийся поддержкой Владыки Мрака, на удивление быстро объявил бывшего серафима в розыск. Теперь уже в открытый. Информационные молнии с описанием трансфигуральных особенностей внешности и привычек преступника появились не только в обеих Сферах, но и на Перекрёстке. А также на обитаемых планетах и естественных спутниках.

На Землю хлынули бригады мелких демонов, вооруженных газотрансформаторными станциями. С единственной целью — очистить атмосферу планеты от сероводородной чумы, дабы борьба за души аборигенов вернулась в рамки относительно честной конкуренции. Однако задание оказалась не из лёгких. Полностью ликвидированное за два дня облако, потихоньку возрождалось. И вновь над Питером, который только-только начал приходить в себя.

Сидя вечером в «любезно не тронутой» мародёрами Машиной квартире, Предо с Иуру подбивали итоги мероприятий.

— Пока ноль, — констатировал факт серебряный. — Но, похоже, мы не с того начали. Надо вычислить эпицентр серного распространения. Полагаю, Ферериус находится точнёхонько под ним.

— Пожалуй, соглашусь с вами, — кивнул чернокрылый. — Таким образом, мы здорово сузим ареал поисков. Я по вашей рекомендации постоянно включаю ангельскую интуицию, и…

— И? — с интересом взглянул на него Предо.

— И она мне подсказывает, что шантажист совсем рядом.

— Тоже мне, новость. Хм! — презрительно хмыкнул старший хранитель. — Я и сам это чувствую.

— Нет! — воскликнул Иуру. — Когда я говорю «совсем рядом», я имею в виду вовсе не Землю. И даже не этот город, а конкретное место. Послушайте меня, Предо. Мне кажется, что Ф. скрывается чуть не в соседнем квартале.

Серебряный посмотрел на товарища с нескрываемым интересом.

— Допустим, — кивнул он. — Давай рассуждать логически.

Предо выглянул в окно, осмотрелся.

— Напротив Васильевский остров. У нас там… Нет, не подходит. Дальше. Справа — Адмиралтейство, Эрмитаж, Исаакий, Манеж и старые отели — Астория с Англетером… Тоже вряд ли. Глубже имеем здание главпочтамта, Дворец Труда, Новую Голландию и театр. А следом, если оставить в покое синагогу, офисные здания и жилые дома, начинаются верфи. Всё не то. Не думаю, что Ферериус будет прятаться на верфях. Не его стиль.

— Предо! — вдруг встрепенулся Иуру. — Я знаю, где он. Полетели скорее!

Чернокрылый сдвинул щеколды, распахнул окно и, не дожидаясь ответа наставника, выпорхнул наружу. Озадаченный серебряный последовал за ним.

Нагнав чернокрылого возле моста, крикнул:

— Не мечись! Давай вызовем грозу!

— Зачем? — повернув лик, сиятельно улыбнулся островитянин. — Мы почти на месте. Вверх посмотрите.

Предо задрал голову и уставился в небо. Облака… Разве за ними что-нибудь разглядишь? Хотя… Что это?

Где-то высоко-высоко, почти на границе стратосферы он вдруг отчётливо увидел крохотную воронку. Живую дыру. Та зависла почти над самыми их головами, источая зловоние. Да. Смрад шёл именно оттуда. В голове пронеслось одно лишь слово, которое вдруг оформилось. Стало чётким и ярким, развалилось в видении на стены, крышу, окна, двери…

— Пряжка, — произнёс Предо.

— Точно, — рассмеялся Иуру. — Я давно вижу это слово, но не понимаю, при чём здесь ремень. Так при чём?

— Это не ремень, — улыбнулся товарищу Предо. — Это река. На её берегу находится психиатрическая лечебница, куда поместили Терпилова, бывшего Машиного мужа. Наконец-то я понял, милый мой Иуру, где спрятался наш Ф. Он…

— …скрылся от всех за занавесом человеческой души? — чуть не присвистнул Иуру. — Ну, умелец! Это ж гениально, Предо!

— Гениально, — согласился серебряный. — Но знал бы ты, среди каких умов этот подлец тёрся последние века…

Вадим полулежал на траве возле одной из палаток. Ещё не убранных.

Узнав, что угроза заражения миновала, «водяные» разъехались по домам, и душевнобольных опять расселили по палатам. Но временные жилища, ожидая возможного возрождения старой напасти (или возникновения новой), руководство лечебницы возвращать военным не торопилось.

Ангелы приземлились за деревьями. Замаскировав крыла, они вышли на лужайку и уселись по обе стороны от больного.

— Вадим Эдуардович, — спокойно, без намёка на агрессию проговорил Предо, — как вы себя чувствуете?

— Я не Вадим Эдуардович, — негромко ответил Терпилов. — Александр Андреевич Тулин, господа. К вашим услугам. Засиделся на этом острове. Меж тем «Гермесу» пора в рейс. У матросов продовольствия на три дня и деньги давно на исходе. Как дотянуть до Бомбея? Как? Я вас спрашиваю. А Фердинанд молчит. Всё талдычит мне про какую-то девку. Какое мне до неё дело, когда кактусов целый вагон? И весь чёрный песок с Хива Оа вывезут на «Титанике». На прошлой же неделе. Тогда и Мари приплывала. Вот только Поля нигде нет… Лишь могила… Господа, мне надо ей помочь. Скажите, вы отыщете Поля?

— Тихо, тихо, тихо, — прошептал Предо и ласково погладил разволновавшегося Вадима по плечу. — Обязательно отыщем. И Мари поможем. Вы не волнуйтесь, Александр Андреевич. Хорошо?

— Хорошо, — вздохнув, ответил Терпилов.

Успокоился от ангельского прикосновения.

— Господин Тулин, а вы можете позвать к нам Ферериуса? — влез Иуру.

— Моя фамилия вовсе не Тулин. Я Вадим Эдуардович Терпилов, предприниматель из Эквадора, — повернувшись к нему, сказал больной. — Вы не представляете, уважаемый, сколько там бананов в горшочках! Маленьких, колючих… Вот что мне с ними делать? А туземку как вернуть? Вон, Ливерпуль на горизонте. И уголь плохой. Не горит совсем… Разорён… Разорён полностью… Без штанов… Будете пить воду из Грибоедова, не подавитесь налимом… Они юркие и скользкие, кишат в каждом стакане… И Байкал лить на Африку нельзя. Испарится…

Но вдруг бред прекратился. Голос сумасшедшего изменился. Словно звякнул металл.

— Значит так, Предо. Слушай меня внимательно, — приказал Вадим голосом, слышанным пусть очень давно, но вовсе не забытым.

— Здравствуйте, Ферериус, — отозвался хранитель. — Я весь внимание.

— Отлично, — ответил демон. — Сейчас я не выйду. И, как ты понимаешь, ни один патруль меня отсюда не вытащит, иначе девчонке кранты. Ты-то это знаешь, не так ли?

— И что же мне для вас сделать? — спокойно спросил Предо, придержав за руку вскочившего в ярости чернокрыло. Мол, спокойно. Всё под контролем.

— Завтра с утра собери моих «водяных», пригласи журналистов и, главное, отыщи Зацепину. Без четверти полдень всем кагалом явитесь на бастион Петропавловской крепости. К пушкам.

— Постойте, зачем…

— Не перебивай, — приказал Ферериус. — Я, преисполнившись благих намерений, надеялся до последнего, но нынче отчётливо понял, что мои замыслы — утопия, а земные дни сочтены. Может, и не только земные… — демон усмехнулся. — Поэтому завтра я собираюсь уйти. И уйти красиво. Надеюсь, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Предо. — Машу отпустите?

— Это зависит только от тебя, — отозвался Ферериус. — Выполнишь всё, как наказано, получишь свою девчонку в целости и сохранности. Нет? Тогда прости.

— Но Ферериус… — проговорил Предо. — Давайте всё решим сейчас. Вы освобождаете Машу, а я обещаю похлопотать за вас в Сферах. Пойдём на Совет вместе. Вам же нужен приличный адвокат? Я кое-что…

— Нет, Предо. Адвокат мне не нужен, — решительно ответил демон. — И в Сферы я не вернусь. Покойный Атоний был прав… Они несовершенны.

— А что совершенно?! — воскликнул, не выдержав, Предо. — Что? Ферериус, вы ж умный де… ан…

— Вот. Даже ты не знаешь, кто я, — устало ответил Ферериус. — Даже ты… В общем, понял. Надеюсь. Это моё последнее желание, Предо. Всё. Аудиенция закончена.

Терпилов закашлялся. Опираясь о землю, Вадим поднялся на ноги и, запахнув фланелевый халат, старческой походкой поковылял прочь. Через минуту скрылся за дверьми лечебного корпуса.

Хранители молча проводили его взглядами, после чего Иуру повернулся к Предо.

— Ну и что нам с вами теперь делать? — спросил он растерянно.

— Что? Исполнять последнее желание, — отозвался серебряный. — Чёрт! Как это всё печально…

Глава тридцать первая

Испуганное время

Всю ночь моросил противный осенний дождик, переросший ближе к утру в настоящий ливень, который вставал непроходимой стеной перед каждым безумцем, решившимся выбраться из дома. К десяти часам пополуночи Нева выплеснулась из берегов. Проспекты и улицы превратились в бурные потоки, а тупики и переулки — в заводи и небольшие речушки. Таврический сад возвышался над грязными водами зелёным архипелагом, Дворцовая площадь разлилась во всю свою акустическую ширь потешным прудом самодержавных времён. Васильевский остров и Петроградка безмолвно спорили с далёкой Венецией о количестве достопримечательностей, возведённых на воде…

Предо с Иуру, писавшие всю ночь приглашения «водяным», а потом разносившие их адресатам, сейчас, притворившись людьми, сидели в гостиной репинского особняка Зацепиной и пили любезно предложенный им кофе, ожидая, пока соберётся хозяйка.

Интересно, куда подевался её личный хранитель? Снова проделки Ферериуса?

— Не нравится мне его затея, — встревоженно говорил Предо. — Если б дело касалось кого-то другого, я б так не волновался. Но почему он Тыкву-то отдельным пунктом выделил?

— Я полагаю, — отвечал Иуру, — что в отношении этой дамы нашим отчаявшимся Ф. задумана особая пакость. Карина ж единственная, кто сама вышла из его проклятого альянса. Не испугалась мести, а это что-то да значит. Мне кажется, Ферериус не очень умеет прощать.

— Возможно, ты и прав, — согласился серебряный. — Но не привезти её мы не можем. Боюсь, у Маши и так не слишком много шансов.

— Немного? — изумился чернокрылый. — Но он же обещал!

Предо горько усмехнулся.

— Ты склонен верить всем обещаниям? Наивный.

В коридоре раздался приближающийся цокот каблучков.

— Ладно, будем импровизировать, — прошептал Предо, поднимаясь с дивана.

— Мальчики, я готова, — улыбнулась появившаяся в дверях Карина.

— Отлично выглядите, Карина Ашотовна, — оскалился Иуру. — Поехали? Только на нашей машине, хорошо? Боюсь, ваш автопарк для сегодняшних передвижений непригоден.

— Это уж точно, — вздохнул Предо.

Он выглянул через окно во двор, где мок под дождём огромный чёрный «хаммер» с синим маячком на крыше. Тот самый, что «какие-то отмороженные недоноски» увели ранним утром с одной дипломатической стоянки. Да, номера консульские. И государственные флажки, повисшие с обеих сторон от капота мокрыми тряпками.

Все трое спустились по лестнице, и Предо, раскрыв огромный серебристый зонт, протянул Карине руку.

— Разрешите?

— Конечно. Спасибо, — ответила та, забираясь под временное укрытие.

Они разместились сзади. За рулём устроился Иуру. Ещё час назад Предо убедился, что водит тот великолепно. Откуда такие навыки? Врождённые? Сам-то серебряный боялся человеческих транспортных средств не то что, как огня, но управлять ими теперь даже не учился. После того, как в шестнадцатом веке ненароком утопил испанский галеон. При попутном ветре…

«Хаммер» взревел и через плавно откатившиеся ворота «выплыл» на мерцающую в тусклом свете непогашенных фонарей реку Приморского шоссе.

— Юра, — окликнул товарища конспирирующийся Предо.

— Да, Пётр Харитоныч? — глянул в зеркало заднего вида чернокрылый.

— Времени у нас немного, всего полчаса, поэтому жми на газ активнее. Путь не близкий.

— Ничего. Успеем, — обернувшись, весело подмигнул Карине Иуру. — Пробок сегодня не предвидится. Позвоночником чувствую.

— Ты, чувствительный наш, вперёд смотри, — серьёзно ответил «Пётр Харитоныч».

Ехали молча. Даже радио не стали включать — последние новости вовсе не вызывали душевного подъёма, а музыкальный фон сегодня отчего-то не способствовал размышлениям…

Высокий и сильный автомобиль летел по залитой трассе со скоростью хорошего катера, обдавая придорожные деревья и заборы грязными волнами. Остановились всего раз — на переезде в Сестрорецке пропустили медленно ползущую в сторону Белоострова мокрую гусеницу электрички. Они б, наверное, обязательно опоздали. Но по традиции неравнодушный к ангелам Петербург дал «зелёную улицу» (хоть улицами городские магистрали назвать бы сейчас отважился только безумец).

Ровно без четверти двенадцать дипломатический «хаммер» въехал в открытые ворота Петропавловской крепости и свернул на боковую аллею. Длинная экскурсионная крыша бастионов пестрела плащами и зонтиками заранее подтянувшихся «водяных», чьи сумрачные лица сейчас вовсе не выражали радости по поводу буйства «подвластной» им стихии. Ближе к месту предстоящего события кишела чёрная безликая масса репортёров.

Миновав туристический подъём, устрашающего вида внедорожник подъехал прямо к лестнице на Нарышкин бастион. Полуденные пушки тут же. Иуру, выскочив из-за руля и распахнув пассажирскую дверь, помог Карине перепрыгнуть на не залитую ступеньку лестницы. Предо, вышедший с другой стороны, очутился чуть не по колени в воде.

— Пётр Харитоныч, футляр, — неслышно пошевелив губами, напомнил ему чернокрылый.

— Спасибо, Юра, — кивнул серебряный и, снова скрывшись в салоне, появился теперь с кофром, в каких музыканты-духовики переносят инструменты.

Спину словно прожгло.

Обратив взгляд на крышу бастиона, Предо заметил Терпилова. Тот, стоя под огромным белым зонтом рядом с флагшточной башенкой, был при параде. Идеально сшитый по фигуре фрак, белая сорочка, бабочка. Но взгляд пронзительный. Обжигающий. Нет, это вовсе не Вадим Эдуардович!

— Добрый день, Ферериус, — поздоровался хранитель, поднявшись на площадку.

— Кому добрый, а кому и последний, — недобро усмехнулся демон. — Молодец. Выполнил всё, как я и просил. Насчёт своей девчонки можешь не беспокоиться. Она в порядке. Забирай!

Ферериус сунул мизинец в Вадимово ухо и, повернув его штопором, со овратительным скрежетом вытянул наружу белёсый дымок, мгновенно растаявший под тяжёлыми струями воды. Предо закрыв глаза, проверил ощущения.

Что ж, демон не солгал. Душа вернулась в тело. Ох, Маша…

— Ну что, убедился? — спросил Ферериус.

— Да, всё в порядке, — кивнул Предо.

— Ну, тогда проваливай, — грубо приказал демон. — С тобой нам делить больше нечего.

«Терпилов» уже было отвернулся от ставшего неинтересным хранителя, но тот его окликнул:

— Подождите секунду. Ещё один вопрос… Можно?

— Что ещё? — нехотя откликнулся Ферериус, стоя к собеседнику спиной.

— Зацепина-то вам зачем?

— Зацепина? — переспросил демон. — Любопытствуешь, значит. Что ж, если к девчонке своей не сильно торопишься, можешь и остаться. Представление обещает быть запоминающимся. Перформансы любишь?

— Не знаю, — пожал плечами Предо. — Не видел.

— Серьёзно? — обернулся «Вадим Эдуардович» и вскинул в изумлении брови. — Ну, тогда тебе почётное место в первом ряду. Ох, смотрю, у тебя и труба с собою. Подыграешь?

— Видно будет, — ответил хранитель. — Пока даже не представляю, какая музыка должна звучать в вашей постановке.

— Что-нибудь из классики рока. Скажем… «Кто остановит дождь?» — немного подумав, произнёс Ферериус. Оскалился. — Партитуру найти?

— Спасибо, сам справлюсь, — пробурчал Предо.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами демон. Следующую реплику он произнёс деловым тоном: — Пора начинать. Время.

Ферериус отошёл к ближней пушке. Предо, встретившись глазами со стоящим поблизости Иуру, мысленно приказал тому спрятаться в «хаммере».

«Договаривались же! Забыл?»

«Может, я всё-таки останусь?»

«Нет. И это приказ. Выполнять!»

Чернокрылый, быстренько сбежал по лестнице и через секунду скрылся в салоне автомобиля. Слава Всевышнему!

Толпа «водяных» и корреспондентов безмолвствовала. Даже всякое движение прекратилось, лишь тут и там перемигивались красными огоньками работающие телекамеры. Они и люди внимательно наблюдали за тем, что происходит за решётчатым ограждением. А там происходило!

Двое дежурных бойцов сидели в отключке на снарядных ящиках. Ферериус в теле Терпилова, искоса бросив взгляд на куранты Петропавловского собора, вплотную приблизился к пушке, отбросил зонт и навалился грудью на жёрло ствола. Карина, до сих пор стоявшая чуть в сторонке тоже под зонтиком, только под красным, сейчас сложила его и бросила наземь. По-военному чеканя шаг, подошла к затвору. Ухватилась правой рукой за спусковой рычаг.

Что она делает?

— Карина! — в ужасе кринкул Предо. — Отставить!

— Она тебя не слышит, — повернув голову к хранителю, ответил «Вадим». — Простейший бытовой гипноз. Делов-то!

Большая стрелка курантов вышла на предпоследний дополуденный круг.

— Ферериус, не дурите! — нервно засмеялся Предо. — Неужели вы не знаете, что эти орудия заряжаются холостыми?

— Ой ли! Ты в этом уверен? — оскалился тот и кивнул подбородком на лежащий под ногами ящик. — Самые что ни на есть боевые. Доставлены час назад. Это вы не дурите, Предо. И когда, наконец, будет музыка? Ну? Расчехляйте свою трубу!

Лик хранителя утратил внутренний свет. От потрясения. Теперь-то стал ясен жуткий замысел обречённого мстителя. Понятен до конца.

Ровно в полдень и при сотнях свидетелей Карина Зацепина хладнокровно расстреляет из пушки Вадима Эдуардовича Терпилова. Лорда-гроссмейстера. Станет убийцей. Со всеми отягчающими обстоятельствами. Мало того, что присутствующая здесь пресса немедленно поднимет шумиху, так ещё и сама несчастная Тыква окажется в кандалах без всякой надежды на снисхождение суда. За лишение человека жизни с особой жестокостью. И за кощунство, проявленное в отношении культурного достояния… Петропавловка! Это ж сердце города!

О, Всевышний!

Предо занёс ногу, готовый перебраться через ограждение, но Ферериус его остановил, подняв над головой руку. С того самого терпиловского мизинца в сторону института мозга шла бесконечная еле заметная ниточка.

— Даже не пытайся мне помешать, Предо, — спокойно произнёс демон. — Как видишь, я подстраховался. Отпущу на артиллерийский залп. Но сейчас… Стоит легонечко потянуть её на себя, и ты никогда… В общем, понял, да? Лучше труби, ангел! Веселее! Ну? А я, пожалуй, начну отсчёт…

«Терпилов» посмотрев на башенные часы, скомандовал:

— Готовность — десять секунд!

— Десять секунд, — безучастно повторила Карина.

— Ферериус, не надо! — крикнул Предо. — Всё ещё можно решить без жертв!

— Пять секунд! — не обращая внимания на хранителя, считал Ферериус.

— Пять секунд, — эхом отозвалась Тыква.

— Четыре! — отсчитывал демон.

— Четыре…

Предо разомкнул щеколды кофра и, выхватив из футляра тонкий чёрный факел, вознёс его над головой.

Не успел Ферериус произнести «две!», ангел щёлкнул пальцами свободной руки, и в факел ударила крохотная курьерская молния, посланная из открытого окна консульского «хаммера» чутким товарищем. Навершие немедленно занялось ярким фосфорным огнем и…

Зеваки, как по команде, открыли рты, когда с плеч высокого незнакомца упал мокрый плащ, и за его спиной выросли два огромных, светящихся чистым серебром крыла. Те, в свою очередь, вспыхнули ослепительным белым пламенем, а со стороны орудий раздался демонический хохот, от которого в жилах застыла кровь…

И два громоподобных страшных слова:

— Поздно! Залп!

………………………

— Поздно, — тихо отозвалась безжизненным голосом Карина. — Залп…

Но приказ выполнить не успела. Потому что в это самое мгновение ливень резко прекратился, а из оставшихся на небе туч прямо на голову бедного Вадима Эдуардовича градом посыпались грохочущие электрические разряды. Жуткий, пробирающий до костей крик невыносимой боли, вырвавшийся из уст поверженного, пронзил пространство. Казалось, что само время на какие-то доли секунды застыло от ужаса…

Нет, не казалось. Время действительно застыло.

А потом взорвалось страшной ядерной вспышкой и стремительно понеслось в гигантскую золотую воронку, разверзшуюся над сгорающим ангелом…

Толпа «водяных» и репортёров безмолвно и не шевелясь смотрела на сноп белого огня. На тот самый, что безуспешно пытался потушить подобранным мокрым плащом смуглый парень в коричневой парусиновой курточке. Увы.

Поздно.

Залп…

Залп? Или это лишь гром уносящейся прочь грозы?

………………………

На крепость обрушилась тишина.

Карина, всё ещё державшаяся за ручку орудийного затвора, беззвучно плакала. И чёрные от потёкшей туши слёзы её, скатывающиеся по дрожащим щекам к подбородку, падали с него на пушку, ударяясь о холодный оружейный металл с усиленным кем-то набатным звоном. Или то начали бить полдень колокола Петропавловского собора?

Поседевший в один короткий миг Вадим Эдуардович Терпилов сидел на снарядном ящике. Ритмично покачивался в такт медному бою, обхватив руками бедную свою голову.

Налетевший вдруг порыв промозглого северного ветра унёс пепел. И белые пушистые хлопья снега, повалившие с бурых небес живой ватой, скрыли чёрные, пропитанные слезами небес бастионы от миллионов любопытных глаз чудом не сошедшего с ума гранитного мегаполиса.

На Землю вернулся ноябрь…

* * *

Сильно исхудавшая за последние дни Маша сидела на широком кухонном подоконнике в квартирке на Английской, зажав меж тонких белых пальцев тлеющую сигарету. Тупо глядя куда-то вдаль, она роняла пепел на невымытый пол и с цифровой методичностью длинных телефонных гудков тихо и как-то отстранённо повторяла бесконечное:

— Цок… цок… цок…

Цок…

Цок…

Цок…

Рядом, на обеденном столе валялась старая пудреница. Раскрытая. С её круглого рифленого дна мутно поблёскивало старой чешуйкой крохотное антрацитовое пёрышко…

Глава тридцать вторая

Найденный остров

Остался в прошлом страшный тысяча девятьсот шестнадцатый, миновал кошмарный семнадцатый, наступил многообещающий восемнадцатый год. А старенький «Гермес» до сих пор бороздил безбрежные просторы Тихого океана.

Пароходное товарищество «Сокст и Сын» успело перенести свою главную контору из Петрограда в Марсель, и теперь его многочисленные суда расползались по миру под гордо поднятыми флагами Третьей республики.

Опытному и заслуженному капитану Александру Андреевичу Тулину хозяева предлагали возглавить команду новенького, только что сошедшего со стапелей Портсмутской верфи, огромного транспорта «Освободитель», но старый морской волк отказался в пользу «Гермеса», который за три десятка лет стал ему по-настоящему родным родом. Удивлённые судовладельцы лишь пожали плечами и, не слишком долго просовещавшись, отправили пароход Тулина на обслуживание внутренних рейсов в дальние владения новой родины.

Сейчас «Гермес», доживающий последние свои месяцы, натужно пыхтел и поскрипывал оснасткой — шёл из Новой Каледонии к Маркизским островам с грузом чая и мануфактуры. В Атуоне, куда пароход намеревался прибыть буквально через три-четыре часа, команда должна была оставить часть тканей, пару ящиков чая и загрузить трюмы копрой. После чего пополнить запасы угля и продолжить рейс. Теперь в Папеэте. На Таити.

Александр Андреевич, не бывавший в этих водах чуть не два десятка лет, стоял на носу судна с непокрытой головой и с нескрываемым удовольствием подставлял седеющий ёжик лёгкому океанском бризу. Он полной грудью вдыхал чистый, не испорченный войной воздух. Бакланы и альбатросы, нарезающие круги над пароходиком, однозначно кричали о том, что суша совсем рядом. И словно в подтверждение, с мостика раздался громкий крик вахтенного:

— Земля! Вижу землю!

Поручив старшему помощнику проследить за выгрузкой-погрузкой, Тулин отправился в контору оформлять прибытие. Единственное окно маленького домика из серого сырцового кирпича, в котором и помещалось представительство товарищества, весело слепило глаза солнечными зайчиками, поэтому, когда капитан проник внутрь, некоторое время различал лишь контуры и силуэты.

Впрочем, особо и смотреть-то было здесь не на что. Прямо возле входа застыл массивный старый шкап европейской работы, рядом с ним жался в угол грузный квадратный сейф, а за невысокой конторкой, склонившись над бумагами, сидела женщина. Подняв голову на скрип открываемой двери, она несколько секунд молчала, словно собиралась с мыслями, но когда Тулин приветливо проговорил: «Бон жур, мадам», и, сняв форменную фуражку, отвесил лёгкий элегантный поклон, сомнения её рассеялись.

— Саша? — прошептала она. — Боже… Сашенька, это вы… Как рада я вас здесь видеть!

До сих пор не различая черт лица конторщицы, Александр Андреевич, тем не менее, голос узнал немедленно.

— Не может быть! — воскликнул он радостно. — Мари… Милая Мари, неужели это не сон?

Мари Гуляева поднялась из-за стола и, дёрнув шнурок, опустила полупрозрачные тростниковые жалюзи, чтобы яркое полуденное солнце не мешало им смотреть друг на дружку. Обогнув конторку, она кинулась к Тулину на грудь.

— Саша… — продолжала шептать она, — какой я была дурой, что покинула Петербург… Как мне всех вас не хватает… А Женя? Что с ним, Сашенька? Он… Он не погиб?

— Нет, Мари, — нежно погладил её по чёрным и всё таким же роскошным волосам Тулин. — С Эженом всё в порядке. В прошлом году пристроил его к Сокстам. Молодой, да ранний — ходит на «Юпитере» уже вторым помощником. Его судно, кстати, как раз сегодня должно отчалить из Нумеа курсом на Папеэте. И «Гермес» с Хива Оа идёт на Таити, так что мы с Женей через несколько дней точно увидимся. Я обязательно передам ему от вас весточку.

— Нет! — воскликнула Мари и резко отстранилась от капитана. — Я должна сама его увидеть и обо всем рассказать. Саша! Надеюсь, на вашем корабле найдётся маленькая каюта для одинокой женщины?

— Мари! — искренне обрадовался Тулин. — Как вам только в голову приходит задавать такие нелепые вопросы? Приму вас с радостью. Но на кого вы оставите контору?

— Сашенька, не беспокойтесь, — рассмеялась женщина. — Я здесь вовсе не главная.

— Ну, тогда всё в порядке, — улыбнулся Тулин, протягивая ей папку. — Надеюсь, бумаги-то вы мне оформить успеете?

— Александр Андреевич, вы меня обижаете, — смешно надула губки Мари и взяла из его рук документы. — Вы когда планируете возобновить рейс?

— Завтра после полудня, — ответил Тулин.

— Так скоро? — огорчилась Мари. — Что ж, придётся мне побегать.

— Собраться…

— Да нет, собирать-то особо нечего, — улыбнулась Гуляева. — Все мои пожитки уместятся в пару чемоданов. Просто я не хочу сюда возвращаться, поэтому надо привести замену.

— А это серьёзная проблема? — спросил капитан, усаживаясь на плетёный ротанговый стул.

— У товарищества всего одно требование, — пояснила Мари. — Конторщик должен знать французский и хотя бы немного говорить по-русски. А таких в Атуоне, да, боюсь и на всём Хива Оа раз, два и обчёлся. Впрочем, есть одна смышленая мадам. Попробую её уговорить.

— Мадам из местных? — поинтересовался Тулин.

— Можно сказать и так, — загадочно улыбнулась Гуляева, но, не выдержав, весело пояснила: — После того как вы меня увезли в Россию, Поль перебрался с Таити сюда, захватив с собой подружку… Мою дальнюю родственницу. Но что-то у них не сложилось, и она сбежала от него к осевшему тут русскому музыканту.

— Поль? — Тулин почесал затылок. — Это не тот ли художник? Но простите, мне казалось, его звали Эжен. Ну конечно! Эжен Анри! Покойный Артур Фаддеевич много о нём рассказывал. Да и Женя назван в его честь. Или я что-то путаю?

— Не путаете, Саша, — подтвердила Мари, не отрываясь от бумаг. — У французов в порядке вещей длинные имена. Вот и он. Эжен Анри Поль Гоген.

— Гоген? — позабыв о хороших манерах, присвистнул капитан. — Это не тот ли Поль Гоген, чьи полотна сейчас…

— Да. Он самый, — Мари подняла голову и печально улыбнулась. — Вы знаете… я не успела. Когда появилась на этом острове, его не было на свете уже десять лет… Он умер тут, на Хива Оа. Здесь же его и похоронили… Говорят, что до самой смерти Поль сидел на берегу и смотрел в сторону Таити, повторяя… Впрочем, кому это теперь кроме меня интересно?

В уголках глаз её показались слезинки. Но быстро достав из ридикюля платок, Мари промокнула их и вновь склонилась над столом. Тулину стало не по себе.

— Простите меня, если сможете… — прошептал он.

— Да что вы, Саша! — женщина подняла голову и открыто улыбнулась, показав белоснежные зубы. — Я злилась на вас лишь в первые месяцы и давным-давно простила. Знаете, Артур Фаддеевич частенько вслух размышлял о судьбе… Теперь-то я понимаю, что в главном он был прав. Не корите себя за юношескую шалость, Александр Андреевич. Вы ж не собирались продавать меня в рабство, а действовали исключительно из лучших побуждений… Во всяком случае, так вам тогда казалось. И потом… Вы столько сделали для нас с Женей, а Поль… Даже не представляю, что было бы, останься я с ним на Таити. Он казался очень интересным человеком, но у любого гения прескверный характер. Мне ж не было и восемнадцати. Юная дурочка! Влюбилась на всю жизнь… Знаете, Саша, я даже рада, что люблю его до сих пор таким, каким знала почти двадцать лет назад… И, в конце концов, есть плод нашей любви. Женя. Я скоро увижу его и уже никогда не покину.

Тулин улыбнулся.

— Эжен был в восторге, когда его перевели на тихоокеанские линии, — произнёс Алексанр Андреевич. — Он, поверьте мне, милая Мари, никогда не терял надежды разыскать вас. Да… Это судьба, что мы вновь встретились.

— Спасибо, Саша, — улыбнулась в ответ Гуляева. — Да. Судьба. Скажи мне тогда, что моим ангелом-хранителем и самым добрым другом станет человек, похитивший меня из дома, я б точно не поверила. Более того, швырнула бы в негодяя камень! Помните, какая я была дикая?

Мари звонко рассмеялась, и, стукнув по бумаге штампом, протянула папку Тулину.

— Держите ваши документы… Что ж, а теперь я с искренним сожалением вынуждена проститься с вами до завтра.

— Как удивительно, Мари… — задумчиво проговорил Александр Андреевич. — Я всё насчёт судьбы… Старичок «Гермес», на котором вас увезли с родины, доставит вас обратно. И тот самый Тулин, который посмел похитить прекрасную туземку, с превеликим удовольствием берёт на себя обязанность вернуть далёкому сказочному острову самое прекрасное его сокровище.

— Скажете тоже, сокровище, — сказала Мари, став серьёзной. — Посмотрите на меня, Саша. Через каких-то три года мне исполнится сорок. А ещё через несколько лет я буду совсем старая, жутко некрасивая и вообще никому не нужная. Даже тому самому сказочному, как вы говорите, острову, на который вы меня повезёте. Моей родиной давным-давно стал Петербург. Просто я этого ещё не сознавала, когда бежала оттуда, чтоб разыскать Поля. Сейчас я б с удовольствием вернулась обратно. Но, боюсь, ныне это невозможно. Такая творится жуть! А на Таити я плыву лишь с одной целью — очень хочу увидеться с Женей. Я соскучилась! Впрочем…

— Да, вам пора, Мари. — Тулин взял папку подмышку и, надев фуражку, поднялся со стула. — Завтра в полдень жду вас у причала. Надеюсь, «Гермес» вы узнаете? Старичок потерял немного лоска, но ещё пыхтит нам на радость.

— «Гермес» я узнаю в любом порту, — улыбнулась женщина. — Спасибо вам, милый Александр Андреевич. И до завтра.

— До свидания, Мари, — попрощался Тулин и, откланявшись, вышел из конторы…

Даже на таком потрёпанном океаном судёнышке, как «Гермес», ходу до Таити было чуть больше трёх суток. Погода стояла прекрасная, поэтому пароход покинул Атуону по расписанию. Тулин уступил свою каюту Мари. Сам же, захватив вахтенный журнал, дневник и карты, на время перебрался в один из шести пассажирских полулюксов. Кроме Гуляевой на Таити отправилась пара пожилых французов и вышедший в отставку британский полковник, оглядевшийся на Хива Оа и решивший, что такая глушь ему абсолютно не подходит. Слишком уж малочисленное и скучное здесь общество.

Тулин же, наблюдая за пассажирами, не без основания полагал, что сэр Джекоб, так звали отставника, имел несколько иную причину для смены места жительства. Неугомонный старикан оказывал такие знаки внимания Мари Гуляевой, что будь на её месте другая, более внимательная особа, та давно б ответила на притязания завидного холостяка. Или согласием, или десятком звонких пощёчин. Но Мари, казалось, полковника вовсе не замечала. Она, когда Тулин был не занят, общалась исключительно с ним, в другое же время стояла на палубе и, погрузившись в воспоминания и думы, глядела в океанскую даль, не обращая ровным счётом никакого внимания на вертевшегося поблизости рыцаря.

Французы большинство времени проводили в каюте. Мадам, плохо переносившая качку, постоянно лежала, а подкаблучник муж терпеливо внимал дурацким капризам и ставил супруге всевозможные компрессы. Вероятнее всего, бесполезные.

Столовались пассажиры вместе. К ним всегда присоединялись капитан со старпомом. Обеды и ужины проходили невероятно весело. Французы с моряками беззлобно посмеивались над настойчивыми, но, увы, тщетными ухаживаниями бравого полковника. Пожилой вояка, в свою очередь, раскатисто хохотал над манерными ужимками престарелой пары. А Мари с Тулиным не без интереса внимали жуткому вралю — старшему помощнику — любителю запрячь в лодку ездовых пингвинов и поохотиться с арбалетом на канадских бегемотов. Никто ни на кого, конечно же, не обижался. А превосходное вино и ставшие традиционными соревнования в изысканных тостах, неизменно дополнявшие каждое застолье, придавали трапезам старого европейского шарма.

После ужина, когда солнце уходило за горизонт, а на небо выплывал в звёздной свите яркий серп молодого месяца, все пассажиры, кроме Мари, разбредались по каютам, а капитан с помощником отправлялись делать обход. После него Тулин присоединялся к Гуляевой, и они, окутанные вечерней прохладой, стояли на носу «Гермеса» и предавались общим воспоминаниям. Порой грустным, иногда весёлым, но всегда очень приятным.

В последний вечер перед прибытием в порт Папеэте, когда был произнесён последний тост в честь гостеприимства капитана и выпит последний бокал вина, пассажиры разошлись. Мари Гуляева, как всегда стояла на носу парохода и, опустив веки, ловила лицом нежные брызги поднимающихся волн. Ещё недавно спокойный и по-настоящему тихий океан готовился, похоже, к небольшой взбучке.

Барометр не предвещал серьёзного шторма, но всё ж предупреждал — ветер может немного усилиться…

И, если б Мари не закрыла в тот момент глаз, трагедии можно было бы избежать.

Единственная, неизвестно откуда пришедшая волна, довольно высокая, накатившая на «Гермес» с носа и не причинившая пароходу никакого вреда, лишь вымыла палубу и через минуту скрылась далеко за кормой.

Мари даже не успела ничего сообразить, как оказалась в чёрных водах. От неожиданности и внезапно нахлынувшего ужаса она потеряла голос, поэтому даже крикнуть вслед уходящему судну не смогла.

Но вскоре душа успокоилась. Страх пропал. Мари повернулась на спину, вновь закрыла глаза и, покачиваясь на мягких волнах, погрузилась в себя. Сейчас она снова, как и сотни раз прежде, видела в грёзах своих тот крохотный островок, что нарисовал на стене её студии в далёком Петербурге удивительный Поль. Боже, он не смог покинуть её даже после смерти…

Меж тем, Александр Андреевич, заметив неладное, немедленно остановил машины. Но, стремглав бросившись на палубу, женщины нигде не нашёл. И матросы, обежавшие каюты и трюмы, доложили, что все люди, кроме единственной пассажирки, на своих местах. Спущенные на воду шлюпки до самого рассвета кружили по давно успокоившемуся океану. Моряки светили фонарями, кричали и прислушивались, пытаясь дозваться Мари, но безрезультатно. Увы.

Безрезультатно…

Её разбудило ослепительное солнце.

Ваиру Мати, уже почти совсем обсохшая, лежала на песчаном берегу. Должно быть, океан сжалился над ней и выпустил из своих цепких объятий. Усевшись на песок, женщина огляделась по сторонам и увидела невдалеке, перед лесом, маленькую белую хижину, укрытую сухими пальмовыми листьями. Рядом со входом пристроились два плётеных кресла.

«Если есть жильё, — улыбнулась она своим мыслям, — значит, есть и жители».

Поднявшись на ноги, Ваиру Мати, почти не обращая внимания на острые раковины под ногами, пошла к домику. А несколько секунд спустя тростниковая занавесь, заменявшая неведомому хозяину дверь, распахнулась. Наружу, сладко потягиваясь после пробуждения, выбрался обитатель. Немолодой, но ещё крепкий. В обмотанном вокруг бёдер холсте.

Ещё не успев опустить рук, он глянул в сторону приближающейся к нему гостьи. Который год ожидаемой, но всё равно нежданной. И так замер, боясь поверить собственным глазам.

Женщина, тоже узнав аборигена, в изумлении вскинула тонкие брови, негромко вскрикнула и, в испуге прижав руки ко рту, остановилась.

Так они и стояли, боясь пошевелиться. Словно застыли. Минуту. А может, две. Или три. Какая разница?

Но мираж не рассеялся. Не унёсся в небеса с порывом ветра.

И тогда они словно оттаяли. Одновременно оторвав от земли ноги, пошли друг дружке навстречу. Сперва не очень решительно. Медленно. Потом быстрее. И ещё быстрее, пока…

Если б в тот самый момент, когда мужчина и женщина прикоснулись друг к другу, они подняли глаза и вгляделись в небо, то заметили бы двух необычных, но вполне счастливых иномирцев, что лихо нарезали круги в какой-то полусотне метров прямо над их головами. Зрелого интеллигента в плаще и натянутой на уши шляпе (чтоб та элементарно не слетела с головы) — этот не без удовольствия подставлял под восходящие потоки огромные чёрные крылья. И смуглого юного красавчика в модной коричневой курточке — у паренька, вероятно, со вкусом был полный порядок, раз выбрал для декорирования собственного оперения чистое серебро…

Глава тридцать третья

Времена меняются. И мы меняемся вместе с ними

Утро началось необычно.

Всё дело в том, что дядя Миша, неизменно приветливый волосато-бородатый мужчина битловского возраста, живущий в студии этажом ниже подсадил Машу на своеобразный будильник. Каждое утро ровно в девять он заводил исключительно любимого «Сержанта». А когда тот минут через сорок скрывался за глухими и прочными стенами собственного клуба, снизу слышался неизменный хлопок входной двери и гулкие, медленно удаляющиеся по лестнице шаги — старый меломан отправлялся на работу. Трудился грузчиком в крохотном магазинчике на Лермонтовском. Как сам говорил, за идею рок-н-ролла и «халяльный» портвейн. Почему халяльный, а не халявный, было для всех загадкой. Но дядя Миша настаивал именно на такой трактовке. Да и пусть его! Тем более, с темой нашего повествования сей лингвистический казус никак не соотносится.

Сегодня же творилось что-то не то. А именно — «Перец» из винила даже головы не высунул. Вместо него снизу надрывно завывал Брайан Джонсон. Под жёстоко распиливаемые братьями Янгами гитарные рифы вопил на весь дом о некоем «Возвращении в чёрном». Ужас! Эх, дядь Миша, дядь Миша… Что теперь подумает о тебе, предателе, рассерженный Пол? А как ты — о, несчастный! — посмотришь в честные с поволокой глаза душке Ринго?

Муж с пятилетним Артом — сына решили назвать в честь легендарного предка — должны были вернуться из Вологды только завтра. Двумя неделями раньше мужики укатили на Андрюхину малую родину в гости к деду с бабкой. Поэтому Маша не дёргалась. Откровенно кайфовала, нежась в постели добрых полчаса после пробуждения. Потом ещё час лежала в ванне, катая по пенным горам одноглазую Атруркину уточку.

Да. Сегодня всё было по-другому.

И в электронном ящике вместо россыпи спама оказалось лишь два письма. Личных. Прочесть, что ли, оба? Сейчас?

Первое — ух ты! — от Фергюса Макферерли. Надо же, сам проявился! Уж как только Маша ни пыталась на него выйти. И через Родину, и через московских приятелей, и с ныне живущей в Копенгагене Трубой связывалась, и Карину напрягала — всё безрезультатно. А тут — на тебе! Знаменитый галерист и коллекционер просто взял и написал. Да ещё и извинялся за «возмошный ошипки». Мол, плохо владеет русским. Впрочем, смысл письма был ясен. Британец, как оказалось, неплохо знаком с давними, ещё «терпиловского» периода, комиксами госпожи Гуляевой. Но сейчас речь не об этом. Его галерея жаждет приобрести три полотна из новой серии «Онежские острова», фото с которых опубликованы на сайте господина Мамаева. Очень нравится неповторимый самобытный стиль русской художницы. И в то же время как бы слышатся отголоски постимпрессионизма (цитата: «Что-то такой в Ваш картины немножко уловимый гогеновский»).

Второе письмо, судя по времени доставки, пришло буквально полчаса назад от неизвестного адресата с ящика «bolshe@bomzhey.net». Было весьма лаконичным и гласило: «Привет, красавица. Сегодня в обычное время. Маршрут выбирай сама…» Дальше шёл набор бессвязных символов, сожравших концовку послания и подпись. Почта сглючила? Бывает.

Маша особо расстраиваться не стала, так как корреспондент или ошибся адресом, или просто хулиганил. Со времён исчезновения Предо никто её красавицей не называл. Даже любимый муж предпочитал пошловатое «красотка». Фу!

Предо… Что с тобой? Жив ли ты? Семь лет прошло, а от тебя ни слуху, ни духу.

Художница подняла глаза на висящий над компьютерным столиком нарисованный ею же портрет хранителя. Тот, написанный с любовью, стоял полубоком в обычной своей чуть сутуловатой позе. Держал руки в карманах серебристого плаща. На курчавой голове чёрная шляпа. Сложенные за спиной бликующие белым металлом крыла. Бездонные — но с хитринкой — небесно-голубые глаза…

Ох, Предо…

На протяжении последних лет Машу опекал новый хранитель — Иуру. Тот самый смуглый островитянин, что когда-то давным-давно открыл пред ней с Полем лабиринт терпиловской души. Только теперь он носил серебряные крыла, ликом чуть просветлел и являлся исключительно во снах. Изредка. Предупреждал о предстоящих трудностях и советовал, как их избежать. Или минимизировать потери. Пусть так. Всё лучше, чем ничего.

А Предо? Кто знает, что с ним? Если даже тогда он и не сгорел на крыше Нарышкина бастиона, то вместе с «нехорошим» временем, начавшимся через неделю после тридцатого Машиного дня рождения и длившимся целых полгода, его засосала разверзшаяся над городом чёрная дыра. Как раз после тех трагических событий и появился хранитель Иуру. Сам сказал (во сне, естественно), что острова — пройденный этап. И потом, есть же ещё нерушимый ангельский долг. «Не беспокойся, Мари. Никакого самоуправства. Сферы в курсе. Экзамен на классность пусть на троечку, но сдан. Диплом, если хочешь, могу показать».

Да. В обеих Сферах тогда постарались, чтобы не только время обратилось вспять, но и сама человеческая память стёрла следы кошмарных месяцев, во время которых на Земле бесчинствовал умалишённый прожектёр Ферериус. В виде исключения и внимая письменной просьбе того же Иуру, воспоминания оставили лишь четверым землянам — Марии Гуляевой, Карине Зацепиной, Вадиму Терпилову. И, что совсем удивительно, мне — случайному свидетелю тех событий.

Маша поначалу здорово переживала. И не только о печальной участи Предо, но сильно расстраивалась из-за потери любимого человека. Однако пару месяцев спустя встретила Андрея, возвращаясь от родителей. На том же месте и в то же время, что и в «стёртые» полгода. С тех пор они и не расставались.

Карина тоже вышла замуж. Сэм всё-таки не смог устоять перед её чарами (честно говоря, он и сам давно ломал голову, на какой козе подкатить к своему очаровательному партнёру). И в сентябре того же года, всего через месяц после Маши с Андреем, они таки сыграли свадьбу. Даже две. В Петербурге и в Амстердаме. Теперь Ван Дер Кацы жили на обе страны, постоянно мотаясь из России в Голландию. Нелегко, конечно. Но что делать? Бизнес есть бизнес. Самуил Моисеевич на вид совсем не постарел. По-прежнему вёл здоровый образ жизни, подключив к ежеутренним пробежкам и молодую супругу, чья фигура после замужества начала было приобретать те характерные округлости, что свойственны тыкве с бахчи. Но вовсе не Тыкве. Впрочем, обошлось. Юбки нужного размера по-прежнему застёгивались без лишних усилий.

Но сильнее всего перемены коснулись Вадима. Терпилов после приключившихся с ним ужасов стал сам на себя настолько непохожим, что даже Маше иногда приходила в голову дикая мысль: а не поторопилась ли она с разводом?

Вадя продал так и недостроенный дом в Порошкино, огромную квартиру на Камской, и, перечислив большую часть вырученных денег какому-то детскому фонду, сменил дорогое пальто на рыжий замшевый пиджак. Достав с антресолей родительской квартиры старенький трофейный аккордеон, на котором когда-то очень неплохо играл в самодеятельном джаз-банде, обулся в стильные скрипучие штиблеты, сел в свой любимый антикварный «мерс» и укатил из Питера в никому не известном направлении.

Года три спустя, Маша, проходя по Загородному проспекту мимо джаз-филармонии, случайно обратила внимание на скромную афишу, с которой на неё смотрели из-под буйной седой шевелюры до боли знакомые глаза. Совсем неброская надпись в нижнем углу — «Vaddy Teгру & BANANA-ORCH., Manchester, U.K.» — развеяла остававшиеся было сомнения.

Вечером, явившись на концерт, она застала Терпилова в компании уже немолодой, но очень приятной темнокожей женщины, оказавшейся не только знаменитой джазовой саксофонисткой, но и законной Вадиной супругой. Сам же бывший «парагваец» буквально сразил взыскательную питерскую публику виртуозной игрой на аккордеоне, а бывшую жену неслыханным доселе обращением «Машка», искромётным юмором и принципиальной трезвостью.

Немного смущаясь и скорее из вежливости Маша пригласила супружескую чету к себе в гости, а те, ничтоже сумняшесь явились следующим же вечером и притащили с собой инструменты. Боже, что творилось! Под утро Андрей с Вадимом расставались чуть не лучшими друзьями, а годовалый Арт, не сомкнувший до полуночи глаз весь следующий день требовал «дядю блям-блям». Сама же Маша первый раз в жизни пила водку. И ни с кем нибудь, а с ни бельмесу по-русски «Funny» Маргарет — так звали новую терпиловскую жену. И потом всю ночь, сидя на кухне, трепалась с ней на каком-то птичьем языке. При этом обе безудержно хохотали, а пришедшего на шум гулянки дядю Мишу с бутылкой «халяльного» портвейна немедленно развели на вокал. Волосатый битник, которому накануне исполнилось аж шестьдесят три года, оказался просто вынужден речитативом декламировать бессмертную оду возрасту — «When I'm Sixty-Four». Под аккомпанемент сакса с аккордеоном. И «ударного» тазика…

Зазвонил телефон. Маша, поставив на стол чашку с давно остывшим кофе, сняла трубку.

Или кто-то глупо шутил, или связь дала сбой — на том конце провода что-то шуршало, поскрипывало, доносились отдалённые обрывки чужих разговоров, а потом вообще раздался приглушённый цокот копыт — словно мимо прошёл конь (интересно, в пальто?). Всё закончилось через минуту короткими гудками.

«Кому надо, перезвонит», — резонно решила Маша, но в голове вновь проскользнула мысль, что сегодня всё не так, как обычно.

На домашний телефон не перезванивали, зато из спальни запиликал сотовый. Опрокинув стул и теряя на ходу шлёпанцы, Маша почти бегом бросилась к источнику звука. Но пришла лишь sms'ка. Странная какая-то. «Назовите пароль». Номер отправителя, естественно, не определился.

— Ну и шуточки у вас, господа хорошие! — гневно крикнула в потолок Маша и швырнула трубку на кровать.

Быстро переодевшись в джины и джемпер, она вышла в холл, сунула ноги в утеплённые кроссовки, накинула пуховик и, сняв с вешалки сумку, рылась в ней в поисках ключей. Завтра день рождения, муж с сыном вернутся, вечером гости придут — родители, Карина с Сэмом, возможно, Вадик и Маргарет с московских своих гастролей на денёк выберутся, — а у неё даже на стол выставить нечего. В холодильнике одни сосиски и полбутылки рижского бальзама с незапамятных времён.

Снова зачирикал сотовый. Из спальни. Ах, чёрт, телефон-то забыла, раззява!

Не снимая обуви, Маша на носочках прошла через всю квартиру. Взяла с постели трубку.

— Привет, лапа! — радостно прокричал в динамик Родина.

— И вам, Антон, здрасьте, — улыбнувшись, ответила Маша. — Чем-то порадуешь?

— Обязательно. Как только, так сразу, — сказал Мамаев. — Слушай, подруга, ты б не могла на пять минут заскочить в галерею? Хочу, чтоб ты всё посмотрела незамыленным взглядом.

— Почему нет? Через полчасика где-то. Нормально?

— Годится, — ответил Родина. — Жду тебя, лапа. Заметь, с нетерпением.

Совсем голова дырявая стала. Завтра ж открывается первая персональная выставка! «Предопределение». Ну и названьице Родина придумал. «Самое то, лапа! Ты рисуй свои пейзажики, а общественное мнение расшатывать — моя забота».

Ай, какая разница?! Название и название. Хуже бывают.

Но в голове вновь что-то перещёлкнуло — всё-таки сегодня совсем не так, как обычно…

А как? Как «обычно»? У кого можно спросить?

В галерее Маша проторчала до десяти вечера, да так ничего с Мамаевым толком и не обсудила. Из Дании приехала Валя Подзорная, которая хоть и говорила ныне с манерным евроакцентом, нисколько не изменилась. Сказала, что забежала к Антошику всего на тридцать секунд, а тут — ба! — древняя подруженция. Ну и задержалась на каких-то восемь часов. Или девять. Но пела Труба красиво. Не отнять. Рассказываемые ею непридуманные (ой ли?) истории из жизни «вольного града Христиании» реально заставили забыть обо всём на свете. И когда Маша, выпив, наверное, сотую чашку кофе, взглянула на часы, у неё глаза из орбит полезли.

— Японский жешь городовой! Времени-то, ребят!

— Ладно, лапа, ты завтра подгребай пораньше. Открытие у нас в три… Давай часикам, скажем, к двум. А там на месте сориентируемся, — печально сказал на прощание измученный собственным гостеприимством Родина.

Труба, похоже, никуда не торопилась — декларированные тридцать секунд обещали затянуться ещё на пару-тройку часов.

— Договорились. К двум. Ты уж мужайся, Антохин, — негромко сказала Маша, сочувственно потрепав несчастного галериста за руку.

Застёгивая пуховик, мельком бросила взгляд на тумбочку, на которой беспорядочно валялись каталоги и глянцевые журналы. Верхний был раскрыт.

Что???

С блестящей чёрной страницы большие белые буквы недвусмысленно объявляли:

«ПРЕДО».

Но незаметно сдвинув в сторону лежащий поверх изданий Антонов берет, закрывавший часть послания, лишь разочарованно вздохнула.

«ПРЕДОХРАНЯЙСЯ.

СПИД НЕ СПИТ».

И название известной марки презервативов. Чёрт. Всё опошлили!

Но в висках вновь застучало: «Что-то-бу-дет-что-то-бу-дет-что-то-бу…»

В супермаркет Маша решила не заходить. Поздно. И крюк делать. Да и тащиться потом в темноте по гололёду — к ночи здорово подморозило. Ещё с кошёлками. Нет, наитухлейший вариант.

Андрюха ж с утра приедет! Он и закупится. А что, позавтракают с Артом сосисками и сходят. Иль ни разу не мужики?

Успокоив себя, Маша неторопливо заскользила в сторону дома. Проходя через скверик, остановилась полюбоваться ночным пейзажем.

Уже минут пять шёл снег. И сразу всё вокруг захорошело. Красотища! Белые пушистые хлопья быстро одевали озябшие липы и тополя, укрывали одеяльцами подмёрзшие дорожки и всё падали, падали, падали…

Под единственным горящим фонарём на полусгнившей лавочке сидел, опустив голову и засунув руки в карманы, одинокий мужчина в длинном чёрном плаще и белой широкополой шляпе. Видать, о чём-то задумался. Или заснул. Растолкать? Замёрзнет ведь… А вдруг это ночной маньяк, вышедший на охоту за беспечными дурочками? Брр!

Маша вздрогнула и быстренько пошла прочь. Рискуя упасть, почти на бег перешла. Но нет, шагов из-за спины не слышалось. Слава Богу!

Уже набрав код и схватившись за дверную ручку парадной, резко обернулась на странный звук. На звук? Да. И вроде б отдалённо знакомый…

Бзыньк? Какой-то звонкий щелчок… Нет. Похоже, просто показалось.

Да что же такое сегодня творится-то?!

Включив в холле свет и задвинув щеколду, Маша скинула обувь, бросила сумку на комод и, повесив пуховик на плечики, уселась на кривоногий стул. Взглянула на часы. Одиннадцать. Без одной минуты. Нда… Сходила за хлебушком!

И в этот момент на кухне что-то ухнуло. А потом дзынькнуло.

Маша вздрогнула. Напряглась.

— Андрей, этот вы? — с дрожью в голосе позвала она. — Приехали пораньше, да?

Но в ответ раздалось теперь совершенно отчётливое «цок»… Цок?

— Предо? — прохрипела полушёпотом разволновавшаяся Маша и, поднялась со стула.

Ноги вдруг стали ватными. Схватилась за угол комода. Добравшись по стеночке до кухни, щёлкнула выключателем.

Никого. Идиотка, нафантазировала себе!

Погасив свет, Маша почувствовала жуткое разочарование. Но и одновременно сильное облегчение. Ноги снова ходили нормально. И сердце больше не выпрыгивало. Что ж. Интуиция соврала. Ну и ладно. Случается.

Обогнув ширму, Маша вышла в гостиную. А там…

В мерцании старенького монитора, в спешке не выключенного перед уходом, и в мягком свете абажура, проникающем из прихожей, она вдруг отчётливо различила очертания высокой человеческой (человеческой?) фигуры. Боже! Тот самый маньяк из сквера… Длинный чёрный плащ, широкополая белая шляпа. И руки в карманах. Прячет нож? Удавку? Что делать?! Что???

Незваный гость, меж тем, совершенно спокойно стоял к ней боком в самом центре комнаты и внимательно рассматривал висящий на стене портрет хранителя. Однако, почувствовав на себе испуганный Машин взгляд, немедленно повернулся. И, весело цокнув языком, произнёс:

— Ну, во-первых, здравствуй, красавица… — и так и не дождавшись ответа, заговорил снова: — Во-вторых, Машенька, портрет мне весьма понравился и приглянулся. Подаришь? Кажется, сто лет не видел себя таким. О, Всевышний! Скажи, где теперь мои серебряные крыла? Впрочем, антураж — вовсе не главное, верно? Много важнее, что у тебя всё хорошо. Ну? Чего ж ты молчишь-то? Оттай, красавица! Я снова с тобой. Может, капельку коньяку? А? Для тонуса?

И всё-таки — да. Он вернулся. Вернулся!

Предо… Милый мой хранитель!

Маша хотела о многом ему рассказать. Нет, не о многом. Обо всём! Она даже заранее — ещё несколько лет назад — набросала и выучила наизусть «вступительное слово», которое произнесёт сначала. Если, конечно, встреча когда-нибудь состоится. Она хотела броситься к нему в объятия, прижаться, положа голову на холодную грудь и стоять так долго-долго… Или нет. Нет! Надо отвести ангела на кухню, усадить в глубокое, уютно продавленное кресло и быстренько достать из шкафа крохотные коньячные рюмочки на тонких ножках. И тот приснопамятный «земляничный» грааль, что запрятан от чужих глаз в самый дальний угол самого нижнего ящика…

Да! Она безумно хотела выплеснуть всему миру свою радость, своё счастье по поводу такого неожиданного, но каждый день ожидаемого возвращения. Но вместо этого просто стояла, прислонившись спиной к стене, и улыбалась. Глупо улыбалась…

Маша совсем не хотела плакать, но предательские слёзы лились по щекам ручьями. Она искренне и сильно желала в этот момент сделать что-нибудь замечательное, что запомнилось бы ангелу на всю его долгую, насыщенную событиями и приключениями жизнь. Но противный рот опередил неповоротливые мысли. Губы чуть-чуть раскрылись, и из них вырвалось очень-очень тихое, но, в то же время глубокое и полнозвучное, что Вадин аккордеон, и многоцветное, яркое, как полотна вечного Поля…

— ЦОК.

Да. Просто «цок».

Июнь 2007 — март 2016.

Content

Алексей Баев
ЦОК

Первая часть А.-х. второго класса

Глава первая Маша

Глава вторая Кризис

Глава третья Всё самое интересное присходит на кухне

Глава четвёртая Хозяин «Парагвая»

Глава пятая Кактусы для Тыквы

Глава шестая Цок!

Глава седьмая Пиа Пиа

Глава восьмая Сундучок с сюрпризами

Глава девятая Художники и ценители

Глава десятая Проказница Мари

Глава одиннадцатая Это бизнес, дядя!

Глава двенадцатая А.-х. второго класса

13-я глава Мессии — красного вина!

Глава четырнадцатая Перекрёсток Третьей Вечности

Глава пятнадцатая Знание — сила?

Глава шестнадцатая Знамение

Вторая часть Вся соль Земли

Глава семнадцатая Бунатарь

Глава восемнадцатая Накануне

Глава девятнадцатая Сестра № 325

Глава двадцатая Мечта, ради которой…

Глава двадцать первая Верю!

Глава двадцать вторая Битва

Глава двадцать третья Инв. Но 143/1916

Глава двадцать четвёртая Кому ты небезразлична…

Глава двадцать пятая В лабиринтах чужой души

Глава двадцать шестая Будь!

Глава двадцать седьмая Раздрай

Глава двадцать восьмая Удивительный гость

Глава двадцать девятая Другие краски

Глава тридцатая Последнее желание

Глава тридцать первая Испуганное время

Глава тридцать вторая Найденный остров

Глава тридцать третья Времена меняются. И мы меняемся вместе с ними