Дэвис Дж.Д

Джентльмен-капитан

Джей Д. Дэвис

Джентльмен–капитан

1662 год. В Англии закончилась революция, и на престол вернулся законный монарх Карл II. Вместе с ним вернулись и уцелевшие в изгнании представители дворянских родов, среди которых знатные, но обедневшие Квинтоны.

Перед вами первая часть записок Мэтью Квинтона — одного из младших представителей рода, которому выпало служить королю и стране в качестве капитана военного корабля. Мэтью — настоящий джентльмен, но вот капитан из него никудышный. Не желая играть чисто декоративную роль, он решает овладеть морской профессией.

Первая книга серии рассказывает о приключениях Мэтью Квинтона во время опасной миссии в северных водах Шотландии и Оркнейских островов.

Во флоте Карла Второго имелись моряки и джентльмены.

Но моряки не были джентльменами, а джентльмены не были моряками.

Лорд Маколей, «История Англии»

Переведено Лидией Шеляг и группой «Исторический роман» в 2019 году.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: Лидия Шеляг, nvs1408, Zloyzebr, Oigene и Александр Яковлев.

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Карта 5599005006193283

Яндекс Деньги 410011291967296

WebMoney

рубли R142755149665

доллары Z309821822002

евро E103339877377

PayPal и др: https://vk.com/translators_historicalnovel? w=app5727453_-76316199

Глава 1

Мы налетим на скалы, разобьём корабль и утонем. В этом я был уверен. Корабль его величества «Хэппи ресторейшн» лавировал к гавани Кинсейл, прямо против мощного северного шквала, разразившегося внезапно и с безжалостной яростью. Мы обошли Олд–Хед, как–то ухитрились не разбиться в щепки на Хейк–Хеде и теперь подбирались к зубастой пасти гавани. Могучие волны влекли корабль сразу во всех направлениях, раздирая его на части и заставляя древесину кричать.

Трое на шканцах отчаянно пытались удержаться на ногах, цепляясь за всё, что помогло бы устоять, борясь с пронизывающим ледяным ирландским ветром, бьющим прямо в лицо. Здесь стоял штурман Джон Олдред, пьяный, как Бахус после бурной ночи в Саутуорке, но чудесным образом уверенный в своей способности без повреждений встать на якорь. Стоял его первый помощник Кит Фаррел, мой ровесник, озиравший берег, паруса и такелаж с ужасом в глазах. И здесь стоял я, или пытался стоять, цепляясь изо всех сил за часть корабля, которую, от страха и невежества, вряд ли смог бы назвать, если бы призван был сделать это. Мэтью Квинтон, двадцати одного года от роду, капитан корабля его величества. Как ни странно это звучит, но неминуемая гибель представлялась мне менее ужасной, чем шанс спастись. Спасение означало бы необходимость докладывать начальству, что мы с треском провалили рандеву с торговыми судами из Виргинии и Барбадоса, которые должны были отконвоировать к Даунсу в год от Рождества Христова 1661‑й. Они, наверное, всё ещё где–то там, в бескрайнем океане, либо потоплены непогодой, французами, испанцами, голландцами, корсарами или призраком Барбароссы.

Поток ливня оборвал мои бесцельные размышления как раз вовремя, чтобы услышать последнее заявление Олдреда.

— Не тревожьтесь, капитан! Полно места для смены галса, если поменяем его сейчас же. Этот ветерок стихнет так же быстро, как и задул, Бог мне в том судья.

Глаза Олдреда затуманились, но не от солёных брызг, что беспощадно нас жгли, а от злоупотребления казённым элем и дрянным портвейном. Кит Фаррел прошёл у него за спиной, устояв против огромной волны, придвинулся ко мне и крикнул, превозмогая рёв моря:

— Он ошибается, капитан: если мы сейчас ляжем на другой галс, то наверняка налетим на камни, не стоило оставлять столько парусов даже при том ветре…

Тут буря стихла, самую малость, и слова, которые Олдред ни за что не расслышал бы раньше, долетели до его ушей ясно как средь бела дня. Старик повернулся и свирепо уставился на Фаррела.

— Проклятье, мистер Фаррел, и что же вы понимаете в таких вещах? — вскричал он. — Сколько раз вы приводили корабль в гавань Кинсейл в гораздо худших условиях, чем нынешние? — Сейчас нас будут потчевать байками о «Принс ройал». — Разве вы не знаете, что я впервые вышел в море на «Принс ройал» в тринадцатом году? Он вёз принцессу Елизавету в Голландию на свадьбу. Почти пятьдесят лет назад, мистер Фаррел!

А теперь черёд Дрейка.

— Разве вы не знаете, что я учился морскому делу у людей, ходивших под парусом вместе с Дрейком? Самим Дрейком!

И в завершение грянет Армада: содержание самовоспевающих речей пьяного Олдреда было почти так же предсказуемо, как приход заката за рассветом.

— Кровь Христова, я водил дружбу с теми, что бились с самой Армадой. Так будь я проклят, мистер Фаррел, если не знаю своего дела! Я знаю фарватер Кинсейла лучше любой живой души на свете, я знаю, как справиться с каким–то свежим ветерком вроде этого, провалиться мне на этом месте, коли я не прав!

И, как бы спохватившись, он склонился ко мне под вновь усилившимися ветром и ливнем, обдал крепким запахом эля и сказал:

— Прошу прощения, капитан Квинтон.

Я был слишком напуган, чтобы даровать кому–либо прощение или напомнить Олдреду, в который раз, что мой дед тоже бился с Армадой и к тому же ходил с Дрейком в море. Дрейк был самым тщеславным и несносным из всех известных ему людей, говорил дед. «Не считая его самого, конечно», — всегда добавляла моя мать.

Всё усиливающийся ветер налетел в новом мощном порыве и сорвал человека с перекладины, которую те, кто разбирается в подобных вещах, назвали бы фор–марса–реем. Матрос замахал руками на могучую бурю, и долю секунды казалось, что он воплотил мечту древних — научился летать. Потом ветер унёс его навстречу новой огромной волне, и он пропал. Тем временем Фаррел и Олдред переругивались о рифах и курсах, левентиках и штагах, всё это звучало в моих ушах тарабарщиной.

Кит Фаррел начал выходить из себя.

— Будьте вы прокляты, Олдред, вы погубите нас всех!

Он повернулся ко мне.

— Капитан, Бога ради, прикажите ему спуститься под ветер! У нас слишком мало места для манёвра, что бы там ни болтал Олдред. Если мы возьмём рифы на всех парусах и отвернём от основного курса, то можем снова выйти в открытое море или пройти вдоль берега до Коув–оф–Корк или Милфорда. К северу будут гавани полегче, капитан!

Неуверенность накрыла меня, как саван.

— Нам приказано прибыть в Кинсейл…

— Сэр, но не рискуя же кораблём!

И всё же я сомневался. Олдред начал рявкать команды в рупор. После восьми месяцев в море, четыре из них в качестве капитана этого корабля, я уже имел смутное представление о теории и практике смены галса. Я вспомнил полупьяное и относительно терпеливое объяснение Олдреда: «Ни один корабль не способен идти прямо против ветра, капитан, или круче шести румбов к нему с обеих сторон. Чтобы подниматься навстречу ветру, нужно двигаться зигзагами. Как гребень, сэр, как зубья гребня. Продвигаемся вдоль зубьев до конца гребня». Я видел это достаточно часто, но никогда при ветре прямо из вздувшейся утробы самого ада.

Кит Фаррел наблюдал за людьми на мачтах и реях, сражавшимися с теми немногими парусами, что не были ещё, как это называется, зарифлены, и одновременно пытавшимися избежать судьбы своего товарища, нашего Икара. В перерывах между гигантскими волнами, что били меня, тащили, слепили и вышибали дух, я продолжал беспомощно лицезреть всю эту деятельность. Я видел только, как промокшие люди тянут и отпускают промокшую ткань в хаотичном порядке. Фаррел, взращенный на море с девяти лет, видел другую картину.

— Слишком медленно, капитан, ветер заходит слишком сильно и быстро — слишком много салаг, слишком много парусов, чтобы все убрать или взять рифы даже с лучшей командой, и корабль слишком стар, слишком валок.

В мгновенный просвет в стене ливня и брызг я разглядел чёрный берег графства Корк, намного ближе, чем за минуту до того. Волны, неожиданно выросшие до высоты наших мачт, с жутким грохотом разбивались о камни. Я провёл рукой по мокрым слипшимся волосам: шляпу и парик давно унесло ветром.

Олдред бормотал смесь проклятий и приказов, со всё возрастающей долей первых. Фаррел снова повернул ко мне лицо, красное от хлёстких ударов ливня.

— Капитан, мы налетим на камни, в этом нет сомнений — мы не сможем сменить галс, только не теперь! Святые небеса, прикажите ему лечь под ветер, сэр!

Я открыл рот, потом закрыл его. Я был капитаном корабля и мог приказывать штурману, но практически ничего не знал о море. Штурман управлял движением корабля и прокладывал курс. Джон Олдред был одним из опытнейших штурманов в военно–морском флоте. Я не знал ничего, и капитаном стал всего четыре месяца назад. Но Джон Олдред был выжившим из ума пьяницей и ещё долго валялся без памяти в своей каюте, когда вдруг налетел этот шторм. Я не знал ничего, но был джентльменом. Джон Олдред, даже трезвый, был всего лишь подслеповатым стариком. Я не знал ничего, но был братом графа. Я рождён, чтобы командовать. Я капитан. Фаррел не сводил с меня молящего, заклинающего взгляда. Я не знал ничего, но занимал должность капитана «Хэппи ресторейшн».

Я уже приготовился приказать Олдреду увалиться под ветер, как научил меня Кит, и снова открыл рот.

— Мистер Олд… — начал я.

Огромная волна, чудовищнее всех прежних, разбилась о борт. Я захлопнул рот лишь на толику позже, чем следовало, и около галлона или больше солёной воды хлынуло мне в горло. Мой рост сыграл против меня, человек пониже смог бы устоять. Корабль качнулся, я оступился и заскользил по палубе на спине. Фаррел поднял меня, и ещё несколько мгновений я приходил в чувство. Я отхаркивал соленую воду, потом меня вырвало. До меня донеслись слова Фаррела, очень тихие:

— Слишком поздно, капитан, мы покойники.

Мучимый позывами к рвоте, я открыл глаза. Матросы высоко на реях спускались вниз со всей Богом им данной скоростью и падали — как я с ужасом видел. Несколько оставшихся парусов свободно трепыхались, как бельё на верёвке. Олдред, уцепившись за леер, уставился на берег. Губы его шевелились, но за рёвом ветра и жутким грохотом воды, бьющей о камни, я почти ничего не мог расслышать. Фаррел опять подхватил меня, и, шатко пробираясь сквозь бурю, я разобрал слова Олдреда.

— Помилуй меня, Господи, ибо немощен я, исцели меня, Господи, ибо сотряслись кости мои…

Шестой псалом Давида. Древние слова приносили утешение, как я понимал, в этот момент моей смерти, и я осознал, что повторяю их за Олдредом, неслышимый в грохоте волн, собравшихся, наконец, раздавить нас. «Ибо нет среди мёртвых того, кто помнит Тебя: а во аде кто прославит Тебя? Устал я от стенания моего; каждую ночь омывать буду ложе моё, слезами моими постель мою орошать. Смутилось от гнева око моё…»

Могучая волна ударила нам в правый борт и почти перевернула корабль, влача посудину над пучиной. Мы, должно быть, налетели на большую подводную скалу, потому что остов взревел в агонии, и я увидел, как стали расходиться доски палубы, когда раскололся киль. Фок–мачта рухнула с громким треском. Сила воды и отдача от столкновения корабля с сушей бросили Олдреда на ближайшую мачту, ту, что моряки зовут бизанью. Он обернулся вокруг нее, как лист бумаги, калеча хребет и внутренности. Помощник штурмана Уорсли принял на себя полный вес пушки, что не была принайтовлена как следует. Махина унесла его прочь с палубы, прямо к Создателю. Я видел всё это в свои, как я понимал, последние мгновения, когда мои ноги покинули палубу, и я ощущал лишь воду и ветер, а потом только воду.

Старые моряки на берегу Блэкуэлла расскажут вам, как жизнь проносится вспышкой перед глазами будущего утопленника, как души всех утонувших матросов земли всплывают, чтобы встретить его — без сомнения, под звуки барабана Дрейка, отбивающего призрачную гальярду, — приглашая на потусторонний берег. В тот день, когда погиб «Хэппи ресторейшн», я узнал об утоплении больше, чем любой смертный. Я не слышал барабан, не видел душ, плывущих мне навстречу, и жалкое недоразумение — двадцать один год моей жизни — не промелькнуло у меня перед глазами. Были только невыносимый шум, хуже мощнейшего бортового залпа в грандиознейшей из битв, и вопль, рвущийся из моей груди, жаждущей ещё хоть одного вдоха. Потом были лицо и рог единорога, и я понял, что мёртв.

— Хватайтесь, капитан, Боже Праведный, сэр, хватайтесь же!

Я снова открыл глаза, и единорог уставился на меня немигающим взглядом, подвластным лишь существам безмолвного леса. Кит Фаррел держал меня крепкой хваткой, другой рукой обхватив голову деревянного льва. Между нами лежали Арфа Ирландии, Флёр–де–лис Франции, восстающий лев Шотландии и шествующие львы Англии. Это было кормовое украшение. Каким–то образом гордая деревянная эмблема нашей страны откололась от корабля и стала нам плотом. Каким–то образом, в результате чудесного сочетания ветра и волн или брыканий Фаррела, мы попали в заводь между двумя скалами и застряли там, защищённые от самых сильных ударов шторма.

Я глотал воздух, будто амброзию, и цеплялся за моего единорога изо всех сил. Я взглянул на Фаррела — он смотрел куда–то мне за спину. Я повернулся, и эта картина стоит перед моими глазами и поныне, так же ярко, как в тот самый миг.

Последним, что увидел я от своего первого корабля, был его нос. Он взвился в воздух, и огромная волна толкала его ещё выше, к самим небесам. Новая носовая фигура — корона в дубовом венке, стала вдруг отчётливо видна в заходящем солнце, поскольку буря выдохлась, и небо начало светлеть. Затем последние порывы вынесли остов на западный берег, где тот рассыпался, как куча хвороста. Только что я видел тёмные фигурки, карабкавшиеся, как муравьи, вверх по палубе, вверх к носовой фигуре. Удар о скалы сбросил одних в море, других — в зубы берегу. Последние из команды погибли. Корабль его величества «Хэппи ресторейшн», ранее «Лорд–протектор», погиб.

Я вижу эту картину во снах, спустя долгие годы, так же ясно, как в тот октябрьский день. Я до сих пор вижу ее и всё считаю потери. Больше сотни душ, утонувших или разбившихся о камни. Бог знает, сколько жён стало вдовами, сколько сирот попало на улицы. Всех их обрекли на забвение мои невежество, нерешительность и гордыня.

Спустя несколько часов мы, закутавшись в одеяла, сидели на скамейках перед пылающим огнём. Мы находились в казарме старого форта Якова на западном побережье гавани Кинсейл. После крушения «Хэппи ресторейшн» осталось двадцать девять выживших. Из офицеров — только Кит Фаррел и я. Губернатор Кинсейла был внимателен и полон сочувствия, посылая нам в угощение бадьи с бульоном и кувшины со жгучим ирландским напитком, и то и другое одинаково жгло и обдирало горло. Однако провизия послужила своей цели, и чувствительность постепенно вернулась к моим членам, щёки запылали и, наконец, я снова мог говорить.

Я набрал в легкие воздуха.

— Мистер Фаррел, — сказал я. — Спасибо.

Наверное, стоило сказать больше. Этот человек, мой ровесник, спас мне жизнь, возможно, спас гораздо больше, чем он когда–либо сможет себе представить: судьбу графства, по меньшей мере. Но мои горло и лёгкие горели от шторма, морской воды и щедрости губернатора, и у меня не хватало духа для речей. К тому же, честно говоря, я не решался в тот момент излить душу: одному Богу известно, какие глубины тоски и вины могли бы тогда открыться. Похоже, Кит Фаррел это понимал. Он выпрямился на скамейке. С трудом выговаривая слова, как только что я, он сказал:

— Это всё кормовое украшение, сэр. Его снесло той же волной, что смыла нас с палубы. — Потом он улыбнулся, будто заметил что–то забавное, и продолжил: — Чертовы профаны, капитан. Продажные, как римский кардинал. Старые нагели подсунули, видимо. Чтобы можно было отнести новые, закупленные для работы, на рынок в Саутуорке и продать. Дептфордские корабелы, сэр. Жулики, все до одного. Когда вернулся король, корабль встал на ремонт на верфи в Дептфорде, с него сняли герб Кромвеля и поставили королевский.

Я сделал ещё глоток всё более привлекательного ирландского напитка.

— Так они смошенничали, когда крепили его на корму?

— И во многом другом на этом горе–корабле, раз он эдак рассыпался, но этим они спасли нам жизнь. Да благословит их Господь, капитан Квинтон.

— Да благословит Господь вас, мистер Фаррел. Не будь вас, я не сумел бы ухватиться, и не видать мне больше этого мира.

Я подумал о жене и обо всём, что едва не потерял. Подумал о тех несчётных людях, что погибли. Я ощутил невыносимую боль: не рана, но что–то в моём нутре и в горле начало расти и натягиваться. Прогнав стыд, я заставил себя посмотреть в глаза спасителю. И поднял кубок.

— Мой брат — граф и дружен с королём, — сказал я неловко. Это была абсолютная правда. — Моя семья богата, одна из богатейших семей в Англии. — Это была абсолютная ложь, хотя некогда дела обстояли иначе. — Я обязан вам жизнью, мистер Фаррел. Мы, Квинтоны, всегда были людьми чести. Это у нас в крови. Я в долгу перед вами, и честь требует возвращения долга.

Он, должно быть, был так же сконфужен, выслушивая эту ужасающую помпезность, как я — произнося её. Человек моего круга назвал бы меня дураком или стукнул бы по голове. Но человек вроде Кита Фаррела ничего не знал о чести джентльмена, хотя, очевидно, ему были знакомы симпатия и проницательность. Он сидел молча несколько минут, глядя в огонь. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Одного мне хотелось бы, сэр. Больше всего на свете.

— Лишь назовите, если это в моей власти.

— Капитан, я не умею читать и писать. Я видел, как люди вроде вас получают удовольствие от книг, и хочу познать этот мир. Я видел, как люди, когда пишут, становятся лучше сами. Умение читать и писать — это ключ ко всему. Я смотрю вокруг, сэр, и вижу, что в наши дни человек должен обладать этим умением, если хочет достичь чего–то в жизни, будь то в Королевском флоте или на любом другом жизненном пути. Знание слов даёт человеку власть, так мне кажется. Но я не встречал никого, кто согласился бы учить меня, сэр.

Мне вдруг вспомнился мой старый учитель в Бедфорд–Мервине — противный, педантичный коротышка–валлиец — и я попытался представить, как бы ему понравилось, что худший его ученик превратился в учителя. Потом подумал о других людях, об отце и деде, и тут же понял, что они хотели бы от меня услышать.

— Я научу вас чтению и письму, мистер Фаррел. С радостью. Это ничтожная цена за мою жизнь, и я не должен бы ничего просить у вас взамен.

Я отрыгнул ещё немного солёного ирландского моря и что–то серое и неопределённое. Потянулся за губернаторской пламенной жидкостью и прогнал огнём дурной вкус.

— Но и я хотел бы кое–чему научиться у вас.

— Капитан?

— Научите меня морю, мистер Фаррел. Поведайте мне названия канатов и расскажите, как держать курс. Обучите солнцу и звёздам, течениям и океанам. Научите, как стать достойным капитаном королевского корабля.

Я протянул руку Киту Фаррелу. Через мгновение он принял её, и мы обменялись рукопожатием.

Глава 2

— Как и ты, Матиас, я стал капитаном корабля в двадцать один год, — сказал мой шурин, — но в отличие от тебя, не потерял его к двадцати двум.

В устах любого другого человека это было бы непростительным оскорблением и издёвкой, достойной удара кинжалом под рёбра на рассвете. А вот для капитана Корнелиса Ван–дер–Эйде — нечастым доказательством того, что у него все–таки есть извращенное чувство юмора, которое большинство считало явлением столь же мифическим, как грифон.

— Корнелис! — взгляд его сестры, моей жены, полыхнул, как бортовой залп шестидесятипушечника. — Ты не должен шутить об этом с Мэтью. Много людей погибло на том корабле, и эта потеря мучает его день ото дня.

Несмотря на то, что Корнелия была на добрых десять лет младше брата и так хрупка при его бычьей мощи, её слова заставили его покраснеть как мальчишку, пойманного в саду за воровством яблок. Этот гордый и прямолинейный капитан, который не пасовал перед самыми упёртыми бургомистрами Амстердама и обменивался бортовыми залпами с лучшими из капитанов, мгновенно подчинялся любой её прихоти.

Корнелис принёс извинения и поднял бокал в мою честь. Это была первая моя встреча с шурином после крушения «Хэппи ресторейшн» полгода назад. Корабль Корнелиса стоял в Эрите, загружая припасы, пока его капитан консультировался с Адмиралтейством на неразглашаемые темы. Ему вскоре предстояло идти на рыбный промысел в Исландию, охранять суда, добывающие богатый улов в этих опасных водах. Однако при всех его недостатках Корнелис Ван–дер–Эйде серьёзно относился к семейным обязанностям, и даже очевидно неотложная природа его экспедиции не помешала ему засвидетельствовать своё почтение сестре и её семье в нашем странном старинном доме в сельской глубинке Бедфордшира, более чем за пятьдесят миль от места якорной стоянки.

Всё время обеда Корнелис в присущей ему неописуемо нудной манере разглагольствовал о преимуществах ранней подготовки капитанов к морю, лет этак с девяти — ровно столько было ему самому, когда дядя–шкипер впервые взял его с собой за пределы банки Схооневелт в Северное море. После этого мы были удостоены исчерпывающей лекции о мореходных качествах его нового корабля, крепкого сорокапушечника под названием «Вапен–ван–Веере». Оказалось, что особый восторг капитана вызвали флоры[1] корабля, и я на мгновение задумался: зачем ему понадобились зелёные насаждения в трюме? В продолжение Корнелис изложил обзор якобы превосходной системы правления в Нидерландах с семью фактически независимыми провинциями, пятью взаимно подозрительными адмиралтействами и бессчётными пререкающимися фракциями.

Я слышал рассуждения Корнелиса уже не раз — особо памятной была бесконечная речь на моей свадьбе — и лишь безучастно кивал время от времени. Мой взгляд отклонился к покосившимся, изъеденным жучками и гнилью потолочным балкам гулкого зала, где мы обедали, и, как всегда во время еды, мне представилось, что всё сооружение может рухнуть и убить нас. Опустив глаза, я увидел Корнелию, её чистые, не знающие вшей волосы, гладкое округлое лицо и нежную белую грудь. На ней в честь визита Корнелиса было пышное оранжевое платье, являвшееся, как я знал, политическим демаршем против решительного республиканства брата. Она не желала слушать, как Корнелис оправдывает их родину. Став подданной другой страны, моя жена в похвальной мере переняла местные порядки, к тому же это был отличный шанс возобновить бесконечный семейный спор.

— Ну же, брат! — насмешливо воскликнула она. — Неужели ты не видишь, каким бедствием для Нидерландов стало их нынешнее правительство? Голландия против Зеландии, шесть провинций против Голландии, оранжисты против республиканцев, Амстердам против всего мира! А что с религией, Корнелис? Государство, официально проповедующее суровейшую из мыслимых форм кальвинизма, однако с радостью терпящее католиков, евреев, почитателей дьявола и Бог знает кого ещё, лишь бы они приносили достаточно денег в казну! Если это и есть «Истинная свобода» де Витта, брат, то храни нас Бог от неё!

Корнелис посмотрел на неё снисходительно, как и всегда, ведь в этом, по крайней мере, мы были с ним согласны: мы оба любили это смышлёное, пылкое и решительное создание и готовы были отдать за него последнюю каплю крови.

— Что же ты предложишь взамен, сестра? — спросил он мягко.

Конечно, ответ был очевиден: оранжевое платье говорило само за себя.

— Монархию, что же ещё? Взгляни на Англию, вновь счастливую под управлением законного государя, после всех этих долгих и мучительных лет подражания нашей глупой Нидерландской Республике! — Я поднял бровь, осведомлённый несколько лучше жены о бурлящем недовольстве при дворе, о ропоте лондонской черни и о пустой королевской казне. Корнелия же продолжала: — Принц Оранский должен быть провозглашён королём, а де Витт и все его приспешники в Генеральных Штатах пусть возвращаются в бордели Амстердама, откуда они родом!

Даже Корнелис не смог стерпеть такого злословия от сестры: она, похоже, обвиняла в распутстве Яна де Витта, великого пенсионария Голландии и человека, сохранявшего единство беспорядочного государства Нидерландов. Капитан Ван–дер–Эйде подобрался в кресле.

— Принц — не более чем мальчишка двенадцати лет, сестра! — сказал он. — Сделай его королём, и мы получим гражданскую войну, сравнимую с той, что раздирала Англию на части…

Они продолжали в том же духе, а я снова вернулся взглядом к потолку. Я размышлял о том, как может это беспросветное варево грубых и алчных торгашей — Соединённые Провинции Нидерландов — соперничать с Англией за господство в мировой торговле. Мы уже бились в одной войне, во времена Английской республики, и иногда на шканцах «Хэппи ресторейшн» я прикидывал вероятность объявления ещё одной и перспективу участия в битве против своего шурина Корнелиса. Эта мысль всегда приводила меня в ужас, ведь за скучными лицом и речами мне были ясно видны сердце и ум превосходного моряка и свирепого воина.

Моя мать, облачённая, как всегда, в чёрные траурные одеяния, отвлеклась от созерцания очага. Возможно, она была достаточно хорошо знакома с острыми насмешками Корнелии, чтобы знать — пришло время направить враждующую родню Ван–дер–Эйде в более мирные воды.

— Скажите, Корнелис. Ваши родители здоровы?

Корнелия сосредоточила взгляд ясных карих очей на особо волнующем кусочке каплуна в своей тарелке, потом взяла нож и принялась за дело, не зная пощады. Даже будучи ребёнком минейра и фрау Ван–дер–Эйде из Веере в Зеландии, жена беспокоилась о них меньше, чем моя мать. Корнелис Ван–дер–Эйде–младший задумался над вопросом, как будто это была сложная навигационная задача.

— Йа, миледи Рейвенсден, они в добром здравии. Отец собирается стать бургомистром Веере в этом году или в следующем. Матушку беспокоят катар и подагра, но в остальном…

— Как и всех нас, Корнелис, в нашем–то возрасте — ответила моя мать, пресекая дальнейшее обсуждение симптомов фрау Ван–дер–Эйде со всей присущей ей любезностью.

Она не отличалась терпением, даже когда была самой стройной и яркой красавицей при дворе, теперь же — с согбенной артритом спиной и негнущимися пальцами — не прощала слабостей никому. Моя матушка посмотрела на своего зятя, слегка склонив голову набок, в манере, обычно приберегаемой для особо нудных арендаторов или для Корнелии. Тот редкий и желанный случай, подумал я с горечью, когда они могут сосредоточить общий огонь на госте, вместо того чтобы обмениваться колкостями друг с другом. Мгновение она хранила молчание, потом взглянула в свою тарелку и, очевидно, решила, что осталась лишь одна тема для разговора, способная удержать его от возвращения к флоту, политике или семейству Ван–дер–Эйде.

— Каплун вам по вкусу, смею надеяться?

Само собой, мнение зятя о каплуне её нисколько не интересовало. Хотя мать никогда не озвучивала своих взглядов, я подозревал, что почти с первых минут она сожалела, что позволила младшему сыну взять невесту из этого рода бюргеров.

Рождённый от отчаяния и нужды Квинтонов в беспросветные дни изгнания, брачный контракт обеспечил семье Ван–дер–Эйде кровное родство с английской аристократией, позволив чуть с большей гордостью прогуливаться к собору в Веере каждое воскресенье. По правде говоря, мне досталась такая милая, остроумная, музыкальная и преданная супруга, совершенно не похожая на своих родителей и брата, что иногда у меня возникало невероятное предположение, будто фрау Ван–дер–Эйде наставила мужу рога с каким–нибудь экзотическим заморским наёмником, случайно проезжавшим через Веере осенью 1638‑го по пути на войну. Однако, хоть я и был полностью доволен Корнелией, Квинтоны так и не получили обещанного за ней доброго приданого, которое сильно поправило бы жалкое финансовое положение моей семьи. При всей своей мещанской невозмутимости, Корнелис Ван–дер–Эйде–старший оказался на удивление уклончив в этом деле. Речь всегда заходила о каких–то неясных проблемах на страховой бирже в Амстердаме или о трудностях с грузом из Смирны. Либо, в другой раз, из Батавии.

По–видимому, незнакомый с сомнениями хозяйки Корнелис Ван–дер–Эйде некоторое время подозрительно изучал то, что осталось от его порции каплуна, и просветлел, когда правильный ответ возник в его голове.

— Конечно, миледи. Как и всегда, трапеза в Рейвенсден–Эбби достойна короля.

Престарелый дворецкий Рейвенсдена Сэмюел Баркок, долговязый пуританин, занимающий пост за спинкой кресла моей матери, позволил себе тень улыбки. Похвала храброго и благочестивого капитана Ван–дер–Эйде в течение часа достигнет ушей поварихи и экономки аббатства, миссис Баркок, а назавтра об этом будет сплетничать всё молитвенное собрание Бедфорда. Я мысленно поздравил недалёкого шурина, которому хватило–таки ума за два предыдущих визита усвоить этикет нашего дома, предписывающий бессовестно врать о жёстком, холодном и пересушенном мясе, неизменно поставляемом кухней.

Старина Баркок собрал тарелки так быстро, как позволяли ему древние ноги и нетвёрдые руки, проигнорировав вялое предложение помощи от Элиаса, идиота, по странному капризу нанятого Корнелисом в качестве слуги. Пока Баркок ковылял в направлении кухни, минимальный запас добрых манер за английским столом, присущий Корнелису, пришёл к своему неминуемому и скорому концу; что поделать, он всего лишь сын алчного нидерландского лавочника.

— Итак, Матиас, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — у тебя нет шансов на новое командование?

Недовольная гримаса Корнелии не была замечена братом. Я же ответил так любезно, как сумел:

— Назначения на экспедиции нынешнего года давным–давно розданы, Корнелис. Почти все корабли сейчас в Средиземноморье, составляют флот адмирала Лоусона против корсаров, пока лорд Сэндвич вступает во владение Танжером и везёт домой нашу новую королеву. Я не вижу для себя никаких шансов на командование, даже не потеряй я корабль.

Прекрасная и бойкая Корнелия как обычно взялась защищать меня от самого себя и быстро возразила:

— Ты забыл, брат, что Мэтью не нужно искать нового командования во флоте. Он всем сердцем стремится попасть в лейб–гвардию, и именно на это мы надеемся с тех пор, как король с почётом вернулся на трон. Выйти в море — это последнее, чего Мэтью стал бы желать или пытался добиться.

Это была правда, хотя я в моей памяти ещё свежи были слова: «Научите меня морю, мистер Фаррел».

— Его брат, граф, использует сейчас всё возможное влияние на своего друга короля, чтобы добыть Мэтью положение в гвардии, где ему самое место, — продолжала Корнелия. — Это будет подходящее занятие для человека высокого происхождения, подальше от всех этих раскачивающихся людей со странными разговорами о канатах, парусах и румбах.

Матушка подняла взгляд от неподатливых останков каплуна и туманно сказала:

— Конечно же, мой дорогой Корнелис, ваша сестра не хотела проявить неуважение к выбранным вами профессии и обществу. В Нидерландах сын будущего бургомистра Веере может стать капитаном великого флота, внушающего страх и зависть всему миру. У нас, однако, флот — не место для джентльмена и роялиста. Командование получают капитаны, служившие при Кромвеле, этом воплощении дьявола. Если бы король сделал военный флот достоянием исключительно людей нашего круга, подобно армии, служба в нём сына вполне меня устроила бы. Но сейчас — нет.

Пусть они спорили бы обо всём в этом мире, Корнелия быстро научилась чувствовать, когда произнесено последнее слово и следует сменить тему разговора, поскольку дальнейшее обсуждение неприемлемо. Брат, отстающий от неё как в опыте общения с вдовствующей графиней, так и в здравомыслии, ломился дальше, не замечая опасности.

— Тогда зачем, миледи, король назначает этих демонических капитанов и ставит над ними таких адмиралов, как Сэндвич и Лоусон, которые, как всем известно, служили Кромвелю и его Республике? И разве люди высокого происхождения, как вы их называете, не возглавляли ваш флот во времена прежних королей и королев? Взять, к примеру, хоть дедушку Матиаса.

Я приготовился к взрыву материнского высокомерия, её лицо стремительно наливалось пламенем. Две темы, и только две, неизменно вызывали такую реакцию.

Первой была казнь светлой памяти короля Карла I, святого великомученика, в честь которого она зажигала немыслимое количество свечей в каждую годовщину его рождения, смерти и в некоторые другие дни года, связанные с этой священной персоной.

Вторым был её свёкор, мой дед и тёзка Мэтью Квинтон, восьмой граф Рейвенсден. Он находился сейчас здесь, за её спиной. Огромный портрет, написанный на восьмидесятый день рождения графа самим Ван Дейком, висел на восточной стене просторного зала точно за спинкой кресла графини — чтобы она могла есть, ни разу не взглянув в лицо старику. Вот он, облаченный в нагрудник и подбоченившийся в попытке выглядеть на сорок лет моложе, безнадёжно проваленной благодаря раздутому самолюбию: он нанял величайшего художника тех времён, безошибочно подметившего каждую морщинку. Этот человек покорял моря с Дрейком, Хокинсом, Рэйли и им подобными, был любимцем лондонской черни и завоевал сердце самой королевы Бесс, легенды о нём все детские годы вколачивали мне в голову.

Матушка, не принимавшая участия во вколачивании, набрала в грудь воздуха и произнесла:

— Дед Мэтью был простым пиратом, его безумные затеи почти разорили и уничтожили род Квинтонов.

Корнелия храбро перебила её:

— Миледи. Баркок подаёт знаки. Думаю, это ревеневый фул.

Вдовствующая графиня опомнилась. Не следовало обсуждать при слугах людей выше них по положению, даже если речь идёт о давно почившем хозяине, которому Баркок служил сорок лет и которого от всей души презирал и считал беспутным и нечестивым бездельником. Пока подавали отвратительно жидкий ревеневый фул, я попытался увести Корнелиса на более мирную территорию.

— Король старается оставить в прошлом ссоры минувших злосчастных времён. Наши прежние разногласия следует забыть и больше не помышлять о них. Примирение — вот наше кредо: кавалеры и круглоголовые, все служат вместе, все верны королю и Англии.

Матушка неодобрительно фыркнула, но поскольку короли были непогрешимы в её глазах, предметом немилости мог оказаться ревеневый фул, а не Карл II.

— Конечно, некоторые из служивших Кромвелю и прочим были осуждены…

— Цареубийцы, да гниют в аду подписавшие смертный приговор святому королю–мученику! — воскликнула матушка, опасно близкая к тому, чтобы заговорить на обе ненавистные темы за время одного десерта.

— И осуждены, несомненно, заслуженно, — гладко подытожил я, кланяясь матери. — Но король обязан своим троном таким, как Монтегю и генерал Монк, ныне герцог Альбемарль. Ты же помнишь, как это было, брат.

Мне живо вспомнилась мансарда дома Ван–дер–Эйде в Веере в апрельский день без малого два года назад. Корнелия спит в кровати рядом со мной, обнажённая, как модели Рубенса, её длинные каштановые волосы чувственно рассыпались по подушке. Нет нужды вставать. Никогда не было — для нищего младшего брата изгнанного предателя. И вот большой колокол в соборе Веере начал звонить, медленно, потом всё быстрее. Пушки выстрелили с нескольких кораблей ниже по Веерсе–Мер, а после — с некоторых в гавани. Когда отдалённые радостные возгласы стали приближаться вдоль пристани под нашим окном, я встал и натянул штаны. Толпа людей бежала, кричала и танцевала: англичане, шотландцы, ирландцы и голландцы — все буйно радовались вместе. Корнелия проснулась, завернулась в покрывало и встала со мной у окна. Я узнал нескольких таких же, как мы, изгнанников. Сэр Питер Харкорт, имевший до войны две тысячи дохода в год, поливал слабым пивом грязное лицо и лохмотья последней рубашки. Седой Сталлард, бывший когда–то настоятелем собора и приходившийся братом виконту, тянул протестующую девицу из трактира и восторженно задирал ей юбки. Я взывал о новостях, но не мог быть услышан. Толпа текла мимо, кто–то в сторону церкви, другие к башне Кампвеере на берегу. Тут я увидел Корнелиса. Его корабль стоял у пристани, почти под самым нашим окном, крайний из трёх кораблей Ван–дер–Эйде, готовящихся к путешествию в Левант. Корнелис стоял на баке, занимался какой–то проблемой со снастями.

— Английский парламент проголосовал за возвращение короля, Матиас, — прокричал Корнелис, сложив руки рупором. — Генерал Монк заручился поддержкой старой армии Кромвеля, а генерал Монтегю ведёт свой флот в Схевенинген, чтобы перевезти короля Карла. У тебя снова есть страна и дом.

Так завершилось одиннадцатилетнее междуцарствие в Англии, и мы, изгнанники, заполонившие каждый город в Нидерландах и испанской Фландрии, наслаждались собственной, очень личной реставрацией.

Два года спустя за столом в Рейвенсден–Эбби тот самый Корнелис Ван–дер–Эйде медленно кивнул.

— Даже если бы у короля нашлось достаточно офицеров–роялистов для всех кораблей, большинство из них были бы вроде меня: молодые джентльмены–капитаны, едва отличающие один конец корабля от другого, — продолжил я. — Если ему нужны опытные моряки, их следует искать среди людей Кромвеля, ныне людей Монка и Монтегю. Ты лучше меня знаешь, как хороши некоторые из них.

Корнелис с мрачным видом кивнул, но ничего не ответил. Первая из великих войн между Нидерландами и Англией началась десять лет назад и была вызвана упорным отказом голландцев признать, что английские товары (коих имелось в избытке) следует перевозить на английских кораблях (немногочисленных и дорогих), а не на голландских судах (имевшихся в избытке и до абсурда дёшевых). Эта война оказалась истинным концом света в Северном море, и после нескольких ранних побед Нидерландов военно–морские силы английской республики разнесли их хвалёный флот в пух и прах. Корнелис Ван–дер–Эйде служил тогда лейтенантом на сорокапушечнике из Зеландии, однако в середине ожесточенного сражения при Габбарде пушечное ядро отхватило голову его капитану, обеспечив шурину моментальное и неожиданное продвижение по службе. И хотя Корнелис провёл корабль через битву с мастерством и отвагой, пятьдесят человек из его команды погибло в схватке с флотом под руководством того самого генерала Монка, прогуливающегося ныне по коридорам Уайтхолла в качестве герцога Альбемарля: человека, которому король был обязан своим возвращением на трон, и который во всеуслышание заявлял, что ничего так не желает, как новой войны с Нидерландами, чтобы покончить уж с начатым делом.

Минуту или две мы с шурином хранили молчание, возможно, оба думали о людях, служивших под нашим началом и ставших теперь лишь воспоминанием даже для поглотивших их рыб. Тогда матушка, оторвавшись от разговора с Баркоком, повернулась к нам, прокашлялась и хлопнула в ладони.

— Итак, Корнелис, — сказала она. — Вы говорили, ваш отец станет бургомистром?

Мы ели подозрительно зелёный сыр, а Корнелис снова потчевал нас рассказами о политической жизни Веере, когда дочь Баркока проскользнула в зал и прошептала что–то отцу на ухо. Она была младшей из четырнадцати детей Баркока, и если бы родители могли предугадать её характер, то поостереглись бы называть девочку Частити[2]. Моя ровесница, она была влюблена в меня с детства. Уходя, девушка поймала мой взгляд, подмигнула и игриво улыбнулась. Отец, оставаясь в счастливом неведении о её нескрываемой похоти и о широко известном факте, что она любит поразвлечься со всё возрастающим числом смуглых парней из окрестных деревень, с гордостью потрепал дочь по голове. Потом повернулся и отправился в медленное и нетвёрдое путешествие к столу.

Подойдя к моей матери, Баркок громко откашлялся.

— Здесь человек — Финеас Маск, миледи. У него сообщение от графа для капитана Квинтона. Я велел ему оставаться в передней, но он пробрался в библиотеку. — Старик снова сухо кашлянул и пробормотал вполголоса: — Не удивлюсь, не досчитавшись нескольких книг после его ухода.

Баркок презирал Маска, дворецкого в доме моего брата в Лондоне. Если Баркок до мозга костей был суровым святошей, то Маск слыл хитроумным гулякой и мошенником с подозрительно тёмным прошлым. Корнелия была убеждена, хотя очевидных доказательств и не имела, что он когда–то разбойничал на кентерберийской дороге.

Я принёс торопливые извинения жене, матери и — с радостным облегчением — шурину и почти вылетел из кресла, такой восторг вызвало у меня это неожиданное избавление. Библиотека Э-Эбби располагалась в нескольких шагах вниз по коридору, в когда–то восточной части монастыря. Сама библиотека раньше была зданием капитула, а обеденный зал — сумрачным нефом старой церкви аббатства, где монахи столетиями молились об освобождении душ из чистилища, которое я представлял лишь немногим менее мучительным, чем обед в компании капитана Корнелиса Ван–дер–Эйде и графини Рейвенсден. Мой предок Гарри Квинтон, четвёртый граф, получил земли и строения аббатства от короля Генриха VIII в период уничтожения по монаршей воле монастырей, и как же счастлив он был сбежать сюда из руин древнего семейного замка с другой стороны долины! Но Квинтонам многократно не везло с деньгами, и им никогда не хватало средств заменить аббатство огромным домом по последней моде — так повествует семейное предание. И вот, старая церковь с монастырскими пристройками сохранилась, превратившись по прошествии лет в странный беспорядочный лабиринт неудобных комнат и коридоров, необъяснимо упирающихся в плохо сложенные кирпичные стены. У моей матери, однако, имелась иная теория, объясняющая причудливость нашего жилья. У Квинтонов было полно денег, говорила она, пока мой дед все не растранжирил. По её словам, дом сохранял видимость аббатства по грозной воле Кэтрин, жены четвёртого графа и матери следующих трёх, дожившей почти до девяноста лет. В юности та была монахиней, и тяжесть вины за отречение от обетов ради постели Гарри Квинтона породила в ней решимость умереть в собственном громадном монастыре. По крайней мере, так утверждала моя мать.

Я обнаружил Финеаса Маска в библиотеке, он изучал первое издание Шекспира in–folio[3] из коллекции моего отца. Он был невысоким округлым человеком с лысой головой и лишённым признаков возраста настороженным лицом, которое могло принадлежать человеку от сорока до шестидесяти лет. Маск, как обычно, не проявил никакой почтительности, а лишь смутил меня, продолжив будто бы прерванный разговор с самим собой:

— Лично я не вижу смысла в Шекспире. Смотрел на прошлой неделе его «Ураган» в Кокпите, сопровождая вашего брата. Нет, не «Ураган», какой–то другой сильный ветер. И вот вам вся история. Сильный ветер. Не мог проследить сюжета. Заснул. Мне по душе Джон Флетчер. Много трупов, много крови. Вот это я называю театром.

Из окна я видел разрушенные хоры старой церкви аббатства, где серые каменные усыпальницы графов Квинтонов стояли открытые всем ветрам. Мой дед, старый пират, лежал там, и я снова подивился, почему последнее, что он сделал в своей жизни — это нанял сего невежественного разбойника дворецким в лондонский дом.

— У тебя сообщение от графа для меня, Маск? — спросил я

— Хочет, чтобы вы прибыли в Лондон.

— Он мог бы написать. Зачем присылать тебя?

— Хочет, чтобы вы прибыли в Лондон немедленно.

— Сегодня? Но так мы доберёмся туда среди ночи, милейший. Мы отправимся утром, пораньше…

Маск нахмурился.

— Я б согласился на утро, это уж точно. По дороге сюда гнал так, что задница совсем задубела. Но граф хочет, чтоб я развернулся и ехал всю дорогу назад, и привёз вас с собой. Сегодня, капитан Квинтон.

— К чему спешка, милейший? — Я ещё произносил эти слова, когда самая древняя и тёмная мысль уже пришла мне в голову, уколов в сердце как осколок льда. — Мой брат… он болен?

Чарльз Квинтон не раздавал без нужды безоговорочные команды. Мой старший брат был человеком обоснованных слов и действий. Однако уже десять лет ему нездоровилось. Больной Чарльз мог легко превратиться в умирающего Чарльза. А мёртвый Чарльз повергнет меня в самый страшный кошмар. Я всё ещё помнил слова дяди Тристрама, сказанные мне, пятилетнему ребёнку, когда мы хоронили моего отца в разрушенных хорах аббатской церкви.

— Твой брат Чарльз теперь граф, Мэтти. Десятый граф Рейвенсден. Тебе надлежит повиноваться ему и почитать его после короля и Бога. Но если, как твой отец, Чарльз падёт во славе в жестокой войне, ты станешь графом. Отныне ты наследник Рейвенсдена.

Наследником Рейвенсдена я и оставался. Наследником долгов отца, крошащихся стен и брюзгливой вдовы. Наследником обязанностей, которые не хотел бы принять никогда.

Маск хорошо знал нашу семью — даже слишком хорошо — и прочитал мои мысли.

— Ваш брат жив и здоров, капитан Квинтон. Насколько это возможно. Вам пока ещё не быть графом, не в этот раз.

Облегчение было написано на моём лице, но на нём отразилось и явное нетерпение.

— Тогда какая же острая нужда заставляет нас отправляться в Лондон сию минуту, скажи мне?

Маск наслаждался моментом.

— Граф поручил сказать вам, сэр. Это специальный и срочный приказ короля. Вам следует явиться к его величеству лично, во дворец в Уайтхолле. Сегодня вечером, капитан Квинтон.

Глава 3

Чтобы объяснить всё семье, времени потребовалось мало, а попрощаться — и того меньше. Корнелис угрюмо пожал мне руку, склонив голову на немецкий манер. Матушка была непроницаема и жизнерадостна, как всегда: она привыкла провожать мужчин, отправляющихся навстречу судьбе по воле короля, и я был удостоен лишь небрежного поцелуя. В слезах Корнелии смешались гордость от личного внимания ко мне со стороны монарха и бесконечные опасения: что бы оно могло предвещать? Милая, милая Корнелия, чьи мысли в большинстве случаев в точности совпадали с моими! Неотложный вызов к королю? Даже исполнение мечты всей моей жизни — назначение в гвардию — не оправдывает такой срочности, думал я, выезжая из конюшенных ворот и прочь от тех, кто за меня тревожился.

И всё же пути Квинтонов и Стюартов пересекались не раз, часто неясным для меня образом, и обращение одних к другим за помощью представляло собой явление обычное. Мой брат и нынешний король были близкими друзьями, и Чарльз нередко, как утверждала моя мать, выполнял секретнейшие поручения монарха. Мой дед был одним из тех, кто помог деду короля, Якову Шотландскому, сесть на английский трон, так утверждал дядя Тристрам, да и роль самого Тристрама при дворе была значительной, хотя и несколько туманной. И конечно, мой отец, вопреки изначальному нежеланию сражаться за эту или любую другую идею, принёс наивысшую кровавую жертву первому королю Карлу. Как и его многострадальный правитель, граф Джеймс был воистину роялистом–мучеником — по крайней мере, так уверяли приверженцы монархии по всей стране. Всё это делало срочный вызов одного из его сыновей к королю не таким невероятным, как для многих других молодых людей высокого происхождения.

«Я Квинтон, — рассуждал я. — Король пожелал меня видеть, и этого должно быть достаточно». Однако лояльность не исключает простого человеческого любопытства, а уж его мне было не занимать.

Не теряя времени, мы отправились в Лондон, я скакал на Зефире, добром вороном жеребце, моём любимце с юных лет. Мы не поехали по так называемой «Великой северной дороге», которая наверняка была забита всевозможным транспортом: тихоходными повозками, экипажами из Эдинбурга и нищими северянами, стремящимися в столицу в поисках счастья. Наш путь лежал южнее, по извилистым тропам тех мрачных и загадочных земель, о которых менее образованные арендаторы в Бедфордшире говорили лишь шёпотом: по местам полуночных ведьм и домовых — одним словом, по Хартфордширу. В дороге я выдумывал всё более причудливые поводы для вызова в Уайтхолл, изобретая замысловатые секретные миссии при фантастических иноземных дворах или в диких, не тронутых культурой местах, какие есть, говорят, в Америках. Проезжая Хампстед, бедную деревушку с гогочущими гусями на дороге, мы услышали, как далёкие звучные колокола на старом соборе Святого Павла отбивают десять, и на мгновение придержали лошадей среди вереска. С этой точки я много–много раз видел ночной Лондон, но есть зрелища, которые всегда заставляют человека замереть на месте. Вот он, город–левиафан Англии, освещённый холодной апрельской луной и мириадами оранжевых светлячков окон и фонарей. В центре — собор с длинным шпилем, указывающим на луну, — только подумать, как скоро его поглотит пламя[4]! За ним — Темза, тонкая серебряная нить, часто теряющаяся среди зданий. Налево — Тауэр, из его труб идёт дым от очагов, согревающих английских государственных преступников. Направо — Уайтхолл: море света подтверждает, что при дворе короля никогда не спят. Дальше — тёмные силуэты здания парламента и церкви аббатства в Вестминстере. И над всем этим широкой волной разносится по ветру едкое зловоние трёх сотен тысяч душ и их общей уборной — реки Темзы.

Мы двинулись дальше и наконец добрались до россыпи новых домов, занимающих всё больше земель за окраинами Кларкенуэлла. Улицы были темны, не считая нескольких фонарей там и тут. Из таверн слышался смех, из многих жилищ — крики женщин и детей. Дым от горящего угля саваном пеленал узкие улицы. Пьяницы и собаки наперебой разбегались с нашего пути: мы не сбавляли хода, задерживаться было некогда. Несмотря на поздний час, несколько ускользнувших от констеблей попрошаек жалостливо заскулили из сточных канав:

— Благослови вас Господи, пожалейте старого солдата короля!

— Потерял зрение под Черитоном[5], господа, подайте монетку, будьте милостивы!

— Трое голодных детишек дома, милорд, да смилуется над нами Бог!

Мы молча проехали мимо.

И вот, усталые и измученные скачкой, мы миновали крошащиеся городские стены и достигли цели нашего путешествия. Рейвенсден–хаус, городская резиденция моей семьи, стоял сразу за Стрэндом. Он выглядел скромно рядом с некоторыми своими соседями, в особенности с превратившимся в шикарный дворец Сомерсет–хаусом. Это был строгий, видавший виды дом торговца эпохи Тюдоров, вышедший из моды задолго до того, как мой дед его купил: жалкое жилище, гораздо ниже того уровня роскоши, какого ожидают от благородного семейства. Дом издавна и насквозь пропах сыростью, но, как ни странно, был одной из немногих семейных ценностей, которые восьмой граф Рейвенсден — мой дед — не продал для оплаты своих сумасбродных путешествий и причуд. Здесь он умер, давно забытый герой легендарных дней Англии, окружённый городом, воюющим со своим королём, и вверенный заботе только нового слуги, человека, въезжавшего теперь рядом со мной в конюшню — Финеаса Маска.

Мой брат сидел в своем кабинете, маленькой пустой комнате с одной свечой, одним стулом, одним столом и одной книгой: «Персивалем» Кретьена де Труа. Взглянув на него, я в очередной раз поразился загадке невероятной дружбы между немудрёным компанейским королём и моим замкнутым серьёзным братом. Чарльз Квинтон, десятый граф Рейвенсден, сидел, глядя на освещённую луной Темзу, а пламя свечи играло на тонком бледном лице и тонких бледных волосах. Он не походил ни на отца, ни на деда, по крайней мере, так утверждали портреты на стенах Рейвенсден–Эбби. Одет брат был просто, в обычную рубашку и длинный халат, спасающий от ночного холода. В комнате имелся очаг, но он не горел — Чарльз избегал всего, что считал несущественными излишествами.

Мы обнялись так душевно, насколько стоит ожидать от братьев с двенадцатилетней разницей в возрасте. Чарльз осмотрел меня с ног до головы, будто мы не виделись годы, хотя с последней встречи прошло лишь несколько недель. В своей обычной манере, роняя слова, как тяжкую ношу, граф Рейвенсден произнёс:

— Ты быстро добрался, Мэтт. Значит, не возражал лишиться изысканного общества своего шурина?

Я не удержался от смеха.

— Корнелис был… просто Корнелисом, я думаю.

— О, и этого, как известно, достаточно. — Чарльз улыбнулся самой широкой своей улыбкой, пусть при этом губы его лишь слегка изогнулись. — Корнелия и матушка здоровы?

— Им обеим пошло бы на пользу проводить поменьше времени в тесной компании друг друга.

Чарльз кивнул. Он знал — мне не хватит денег, чтобы снять для нас с Корнелией самое скромное жильё в менее престижном районе Лондона. Но даже если бы все, за редким исключением, комнаты не были заколочены и наводнены крысами, граф так трепетно берёг своё одиночество, что о приглашении присоединиться к нему в Рейвенсден–хаусе не стоило и мечтать. Вот мы и застряли в аббатстве, и хотя порой в хорошем настроении Корнелия и моя мать сносно ладили, они были одновременно слишком похожи и слишком разными для всеобщего благополучия. И уж точно не для благополучия мужа и сына, пытавшегося сохранить мир между ними.

Чарльз повернулся к Финеасу Маску.

— Вызови лодку к лестнице, Маск. Мы не поедем по дороге в такой поздний час, когда неистовые мальчишки и подмастерья, перебрав эля, запугивают констеблей на Чаринг–Кросс.

Маск удалился, а я помог брату облачиться в парик, камзол, портупею и плащ. Чарльз всегда выглядел худощавым и нездоровым, даже по скудным моим воспоминаниям о нём, оставшимся с довоенного времени. Три пуританские мушкетные пули, угодившие в его изящную фигуру в битве при Вустере в пятьдесят первом, усугубили положение. Граф двигался с трудом, левая рука почти не слушалась. Он старался меньше стоять или ходить, и потому через минуту запыхался. Но до реки было рукой подать, и там всегда находились лодочники, мечтающие о чести отвезти важных лордов к тайной лестнице дворца Уайтхолла. Нам достался грубоватый мастеровой с болот Хакни, пытавшийся вовлечь нас в беседу о новой гнусной моде на кофе, которая, по его убеждению, сулила конец элю, а значит, и старой доброй Англии, но мы игнорировали его тирады, и со временем он затих. Когда мы отчалили от пристани, я увидел свет из окон лавок и домов, теснившихся по всей длине Лондонского моста вниз по течению. Протестующее стадо коров перегоняли на южный берег в направлении скотобоен в Саутуорке, и их истошное мычание почти заглушало смех и крики людей, проталкивающихся через мост.

Мы сидели бок о бок на корме лодки, и Чарльз говорил о семье, о состоянии наших домов и об арендаторах, задерживающих плату. Как всегда, он не сказал ни слова о себе. При разнице в возрасте в двенадцать лет некоторая отчуждённость между нами была неизбежна. К тому же Чарльз покинул дом, когда мне было всего пять, незадолго до смерти отца, и отправился в Оксфорд, чтобы учиться и предстать при расположившемся в городе королевском дворе. В течение пары недель, однако, он превратился в десятого графа Рейвенсдена, человека с новыми чудовищными обязательствами и новым планом всей жизни. Потом Чарльз вступил в армию старого короля, как раз вовремя, чтобы гордо повести войска в битву при Стоу в марте сорок шестого. Это была последняя битва той армии, чьё жалкое поражение и скорая сдача самого Оксфорда положили бесславный для короля конец войне. По настоянию матери семнадцатилетний Чарльз присоединился к принцу Уэльскому на Джерси. Оттуда ему суждено было следовать за принцем во всех его приключениях и под конец получить жестокие ранения под Вустером.

За всё это время — годы моей юности — я ни разу не видел брата. Мы встретились снова лишь в пятьдесят шестом, десять лет спустя, когда мать наконец заручилась разрешением протектора покинуть страну. Встреча двух Квинтонов произошла в одной комнате в Брюгге среди толпы, окружившей величавого юношу, лишённого дома и средств, которого топор палача морозным днём в январе 1649 сделал, как все мы верили, полноправным королём Англии. Мне понадобилось немало времени, чтобы узнать брата в толчее. Раны, путешествия и многое другое состарили его до срока. Как мечтал я об этой минуте, ведь Чарльз в моих детских глазах представлялся мифическим героем, наравне с отцом и дедом! Однако он быстро дал понять, что не собирается тратить время на заносчивого младшего брата. Мы редко виделись, и он пропадал из Фландрии на целые недели, странствуя по неизвестным поручениям короля.

Время снова сблизило меня с братом, в основном благодаря нашей красивой и жизнерадостной сестре Элизабет, средней между нами по возрасту, хотя в одних вопросах она казалась намного старше Чарльза, а в других — намного моложе меня. Пока лодка проплывала мимо причалов у Чаринг–Кросс, я осведомился у Чарльза о её здоровье и о том, давно ли они виделись.

— Она заходила пару дней назад с юными Веннером и Оливером. — Имелись в виду наши племянники, её сыновья от напоминающего рептилию мужа, сэра Веннера Гарви; младшего назвали в честь лорда–протектора и цареубийцы, которому его отец оказывал такую заметную поддержку. — Всё благополучно. Ей будет жаль, что вы не увидитесь.

Как обычно, то, о чём Чарльз умолчал, было важнее любых произнесённых им слов. Мы с Элизабет не увидимся, а значит, моего времени в Лондоне не хватит даже на кратчайший визит к родной сестре.

Мы проплывали мимо прибрежных дворцовых построек Уайтхолла. Из многих окон лился свет, слышались музыка и смех. Хотя дворец занимал огромное пространство, растянувшись от Чаринг–Кросс почти до Вестминстерского аббатства, и превосходил размерами многие города, строения его были, по большей части, низкими и невыразительными порождениями разных эпох. Только огромный Банкетный зал, построенный для старого короля Якова и возвышающийся над прочими зданиями даже в темноте, напоминал шикарные дворцы, виденные нами во Франции и Испании. Лодка миновала ступени Уайтхолла, причал для широкой публики, и направилась к закрытому пирсу. Это была тайная лестница, личная пристань короля, где два копейщика и два мушкетёра стояли навытяжку, в готовности отвадить любое назойливое судно, подошедшее слишком близко.

Суетливый коротышка с тяжелым подбородком ожидал на пристани с фонарём в руках.

— Милорд граф, капитан Квинтон, — сказал он. — Будьте любезны следовать за мной.

Это был Том Чифинч, хранитель тайных ходов его величества. Почти каждая личная встреча с монаршей особой организовывалась Чифинчем, и он, должно быть, знал все чего–нибудь стоящие секреты в Англии. Он безошибочно вёл нас по лабиринту Уайтхолла: вдоль слабо освещённых галерей, вверх по узким лестницам, сквозь пустые покои. Ароматы Уайтхолла, как всегда, являли абсурдное и головокружительное сочетание: в один миг — запах изысканного французского парфюма, долго витающего после того, как его носительница удалилась (несомненно, в постель некоего мерзкого распутника); в другой — менее приятные запахи многочисленных отхожих мест дворца, которые не чистились, вероятно, с того времени как лорд–протектор Кромвель и его солдаты топали по этим самым коридорам в грубых кожаных сапожищах. Наконец, Чифинч оказался у закрытой двери, постучал, вошёл и поклонился. Мы последовали за ним в небольшую, слабо освещённую комнату, выходящую окнами на Темзу.

В комнате сидели трое мужчин, они потешались над собачонкой с длинными ушами, навалившей кучу на полу и возмущённо озирающейся, как будто обвиняя одного из них в содеянном. У старшего из троих, человека лет сорока или больше, было усталое лицо с орлиными чертами. Понося собаку, он говорил с сильным немецким акцентом. Младший, высокий и неуклюжий, мучительно пытался изобразить улыбку на вытянутом строгом лице. В середине располагался темноволосый мужчина, также высокий, немного за тридцать, с огромным уродливым носом, в изящном чёрном парике и со смехом, подобным перезвону колокольчиков. Мы, братья Квинтоны, непроизвольно поклонились.

— Ваше величество! — произнес граф, мой брат.

Карл II, Божьей милостью (а точнее сказать, милостью политиков, пригласивших его вернуться и править над нами) король Англии, Шотландии и Ирландии.

— Чарли, Мэтт. Вы прямо вовремя, — Карл поднял глаза и кивком пригласил нас войти, указывая на вино на столе. — Беда с этими собаками. Гадят повсюду. Бог знает, что подумает новая королева, моя будущая жена, когда наконец прибудет. Готов поспорить, португальцы не дают собакам такой свободы. Может, они едят проклятых тварей. Мощи Христовы, пусть я король Англии, помазанник Божий, но как мне помешать собакам загадить весь дворец? А, Джейми?

Молодой человек мрачно кивнул, но промолчал. Чарльз и я были достаточно хорошо знакомы с Яковом Стюартом, герцогом Йоркским и наследником трона, чтобы в полной мере оценить его неловкость от небрежного упоминания братом собачьего дерьма и имени Божьего в одной фразе.

Пока робкие слуги убирали беспорядок, король налил себе ещё вина и продолжил:

— Ах да, Чарли, ты–то, конечно, хорошо знаешь нашего кузена, но я сомневаюсь, встречался ли с ним раньше Мэтт?

Я поклонился третьему присутствующему, который оглядел меня с ног до головы и нахмурился.

— Мэтью Квинтон. Так. Ты больше похож на отца, чем на благородного графа, твоего брата. Да, я вижу его, когда смотрю на тебя.

Я снова поклонился, уже в знак почтения принцу Руперту Пфальцкому, двоюродному брату короля, бывшему главнокомандующему армий Карла I в великой гражданской войне. Мысленно я вдруг снова ощутил себя пятилетним ребенком, в тот день в Рейвенсден–Эбби, спустя четыре месяца после похорон деда. Я увидел мать, холодную, отстранённую, бледную как полотно, когда советник короля описывал ей смерть мужа в битве при Нейзби. Джеймс Квинтон, девятый граф Рейвенсден, мой отец, вступил в битву рядом с принцем Рупертом на правом фланге королевской армии. Они очистили поле перед собой от всей кавалерии левого фланга Парламента. Тогда Джеймс Квинтон, девятый граф Рейвенсден, единственный из командующих принца Руперта повернул своих людей и направил их прямо на вражескую пехоту. И вот Джеймс Квинтон, девятый граф Рейвенсден, был изрублен на куски, а принц Руперт повёл остальную конницу прочь с поля боя в погоне за трофеями вместо того, чтобы последовать за ним в манёвре, который наверняка принёс бы королю победу в войне. Джеймс Квинтон, поэт, пробывший графом всего сто восемьдесят дней, отец, почти мне не знакомый, погиб героем королевской армии. Но его смерть и тёмное напоминание о ней в облике сыновей превратили семью Квинтонов для принца Руперта в упрек за то, что он сделал, и чего не сумел сделать в тот день. Семья Квинтонов без колебаний смотрела на принца Руперта Пфальцкого как на убийцу любимого мужа и отца.

— Если я смогу послужить короне хотя бы с толикой отцовской преданности, ваше высочество, то умру со спокойным сердцем, — сказал я.

Руперт неуверенно взглянул на меня, затем кивнул с притворством, отточенным в семье Стюартов до совершенства.

— Так. У тебя снова будет шанс доказать это нам, Мэтью Квинтон.

Король предложил нам сесть, и мы выпили.

— Ты не рассказал ему о нашем деле, Чарли? — спросил он немного позже.

— Ваше величество не велели мне говорить, — ответил брат.

— Верно. Ты всегда был самым осмотрительным человеком на земле, милорд граф. И это вдвойне ценно, ведь в нынешний век осмотрительность не в почёте. Что ж, Мэтт, вот наша проблема. Что тебе известно о положении в Шотландии?

Вопрос привёл меня в замешательство. Действительно, я провёл какое–то время в Веере, где шотландцы на протяжении веков занимаются производством тканей. Несмотря на это — и вполне в духе большинства англичан — всё, что я знал о положении в Шотландии, могло уместиться в кулачке младенца. Однако не тольео Стюарты умели притворяться.

— Сир, насколько мне известно, Шотландия тиха и спокойна под властью вашего величества.

— Тиха и спокойна, — хмыкнул король. — Хорошо бы так. Ты знаешь, к примеру, что в прошлом году мы казнили этого лживого лицемерного хорька Аргайла?

— Конечно, ваше величество.

Арчибальд Кэмпбелл, граф Аргайл, возглавил мятеж так называемых ковенантеров против первого короля Карла, пытавшегося навязать англиканскую церковь суровым пресвитерианам, что в конечном счёте привело к прискорбным внутренним конфликтам в обоих королевствах. Позднее тот самый Аргайл направил шотландскую армию в Англию, чтобы помочь предательскому парламенту свергнуть полноправного правителя. Впоследствии Аргайл рассорился с прежними союзниками, предположительно оскорблённый тем, что парламентарии казнили короля, уроженца Данфермлина, без его разрешения. Вскоре после этого Аргайл обратился к юному Карлу II. Кэмпбелл возложил корону Шотландии на двадцатилетнюю голову принца, после чего при любой возможности унижал и порочил нового короля Карла. Напряжённое перемирие между Карлом II и Аргайлом растаяло задолго до того, как последняя армия короля в гражданской войне вступила в Англию и была разбита в битве под Вустером, где мой брат получил ранения, которые чуть не сделали меня графом в возрасте одиннадцати лет. Король тем временем, спрятавшись в дубовой роще и притворившись самой высокой, смуглой и уродливой женщиной в Англии, бежал во Францию и поклялся отомстить Арчибальду Кэмпбеллу, графу Аргайлу. И месть его спустя десять лет была полной и окончательной.

— Возможно, многие в Шотландии и тихи нынче, капитан Квинтон, — сказал герцог Йоркский, — но уж точно не спокойны. Ковенантеры всё ещё могут поднять тысячи мятежников, если только сумеют их вооружить и найти предводителя. Кэмпбеллы всегда были мощнейшим из шотландских кланов, среди них найдётся немало желающих расквитаться за казнь вождя.

— Именно так, Джейми. — Король задумчиво поглаживал свою невоспитанную псину. — Как говорит мой брат, им нужны лишь оружие и предводитель. — Он сбросил собаку, и та с визгом приземлилась у моих ног. — Мы подозреваем, что вскоре у них найдется и то и другое.

Теперь перед нами был другой король: грубый юмор забыт, только деловитость, внимание и решительность.

— У нас ещё много друзей в Голландии, милорд Рейвенсден, — сказал принц Руперт. — Несколько недель назад мы получили сведения, что шотландские агенты приобрели большую партию оружия у Родриго де Кастель–Нуово, испанского торговца из Брюгге.

— Кажется, я помню это имя, — медленно произнёс мой брат. — Не он ли был одним из тех, кто торговал с обеими сторонами в последних войнах на континенте: продавал голландские ружья испанцам и испанских лошадей голландцам, пока те бились друг с другом? Мы и сами пытались, помнится, купить у него оружие, — он взглянул на меня со своей тонкой улыбкой.

— Верно, — кивнул Руперт, — но тогда его запросы были непомерны. Теперь же…

— Теперь, — сказал король Карл, — многим вдруг захотелось иметь дело с королем, обретшим трон и достаток. Я нахожу, что наша репутация в мире сильно возросла с тех пор, как мы ночевали в сырых мансардах в Брюсселе, милорд граф.

Пока мой брат кивал, я позволил себе вопрос:

— Как велика эта партия, ваше величество?

— Пять тысяч мушкетов, две тысячи пик, двести шпаг, пять сотен пистолетов, десять полевых пушек, а патронов и пороха хватит на долгую летнюю кампанию.

Я бросил взгляд на брата. Даже благородный лорд Рейвенсден, обычно такой спокойный и сдержанный, был явно потрясён. Не всякая страна способна похвастаться таким арсеналом.

— Очевидно, это не снаряжение для шайки тайных фанатиков, крадущихся по Лондону или Эдинбургу в ночи, джентльмены, — сказал герцог Йоркский.

Яков Стюарт вечно изрекал такие глубоко очевидные истины выразительным тоном и с решительным лицом, будто Моисей, изрекающий заповеди. Это всепроникающее чувство собственной важности и пожизненное нездоровое увлечение тайными фанатиками, не говоря уже о таких мелочах, как попытка снова обратить Англию в католичество, в своё время положат конец правлению будущего, совсем не доброй памяти короля Якова Второго. Но в ту ночь в Уайтхолле герцог напыщенно огляделся и продолжил:

— Такой арсенал впору великой армии. Этого хватит, чтобы начать войну.

— Этого хватит, чтобы войну выиграть, — сказал король, всегда добиравшийся до сути быстрее брата. — Вот наша проблема. После роспуска созданной узурпатором армии нового образца у нас в распоряжении есть всего пара тысяч солдат. Большинство из них должно оставаться в Лондоне на случай, если чернь поднимется против нас, как это было с отцом. В Шотландии у нас лишь несколько сотен солдат. Армия Кэмпбеллов и ковенантеров, вооружённая арсеналом от Кастель–Нуово, способна захватить Шотландию в несколько недель.

— Но, по словам вашего величества, — сказал я, — им нужен лидер, а Аргайл мёртв…

— Верно. Аргайл мёртв. Наши агенты в Роттердаме и Брюгге не смогли вычислить главу клиентов Кастель–Нуово. Но мы более других подозреваем одного человека. Колин Кэмпбелл из Гленранноха, родич Аргайла. Прежде, до отъезда за границу, как мне сообщили, он был знаменит при дворе деда и отца. Ему принадлежат хорошие земли, и при правильном использовании в течение многих лет они могли дать достаточно средств для закупки такой массы оружия. В любом случае, он был когда–то генералом Кэмпбеллом в армии Нидерландов, большой человек в своё время, и подозреваю, пользуется безупречной репутацией у ростовщиков от Антверпена до Кёнигсберга. Гленраннох может счесть это шансом захватить контроль над кланом Кэмпбеллов от имени сына Аргайла или для себя самого.

— Если не контроль над Шотландией! — взвился Руперт. — О, муки адовы, сэр, никто не покупает столько оружия, чтобы просто стать вождём какого–то племени на дальнем краю Европы! Кэмпбелл командовал величайшими армиями нашего времени в битвах, по сравнению с которыми Нейзби покажется не страшнее петушиных боёв. Этот человек жаждет власти, как я уже говорил вам, сир. Он хочет сместить вас в Шотландии и создать республику ковенантеров с собой во главе. Мы должны остановить его — уничтожить, во имя Христа!

— Но если мы не уверены, что это Гленраннох… — начал мой брат.

— Да, Чарли, — сказал король, — мы не уверены, но довольно основательно подозреваем. Мы считаем, что в Шотландии ни у кого, кроме него, нет средств для оплаты такого арсенала, и лишь у немногих есть опыт командования армией, которую им можно вооружить. И скорее всего, он ударит сейчас, пока наше правление остаётся относительно новым и ненадёжным. — Король встал и подошёл к окну, глядя через Темзу на тёмный корпус рыбацкого шмака, едва различимого у дальнего берега. Он был бы неуместен здесь, так далеко от своего дома на побережье Ярмута, если бы не был теперь королевским военным кораблём. «Ройал эскейп», тот самый корабль, на котором король бежал во Францию после сражения под Вустером, стоял на якоре напротив его дворца как постоянное напоминание Карлу II о том, что было и что может снова случиться.

— К счастью, посредники Кастель–Нуово не спешили забирать арсенал у поставщиков, — продолжил государь после небольшой паузы. — Он счастлив получить деньги за оружие, конечно, но также не прочь поспособствовать английскому монарху. — Король уронил кусочек мяса со стоящего рядом блюда. Собачонка бросилась к нему, держась при этом, по необъяснимой причине, как можно дальше от принца Руперта. В ту минуту мне вспомнились старые истории о дьявольской репутации принца, рассказывающие о пуделе, которого он брал с собой в сражение (пуделе, слывшем среди сторонников парламента сатанинским талисманом), и я подумал: может, призрак того пуделя всё ещё сопровождает Руперта, приводя в ужас собачку короля?

— Кастель–Нуово не знает, куда в точности направляется оружие, — продолжил король. — Его покупатели бережно хранили секреты. Нам известно, что они наняли шкипера, знакомого с Западными островами. К счастью, Кастель–Нуово потребуется много недель на загрузку товара. Это даёт нам время, чтобы направить два корабля к западным берегам Шотландии, где к ним присоединится полк из Дамбартона, как только корабли прибудут. Этих сил достаточно, чтобы задушить грязный заговор в зародыше, какой бы ни была его истинная цель. При хорошем раскладе наши капитаны перехватят поставку оружия, остановят Гленранноха или любого другого мятежника, обличив его в государственной измене. В Шотландии не произойдет восстания, джентльмены, будь то восстание Кэмпбеллов, ковенантеров или бунтарей иного сорта.

Холодок пробежал по моей спине, может, от страха, а может, от надежды.

— Наши капитаны, сир? — спросил я.

— Старшим капитаном назначен Годсгифт Джадж на «Ройал мартир», крепком фрегате о сорока восьми орудиях, — вмешался Яков Йоркский, лорд–адмирал Англии. — Отличный человек, имеет лучшие рекомендации его милости Альбемарля и милорда Сэндвича. Он служил в тех водах во времена Кромвеля.

— Люди Кромвеля… — Принц Руперт фыркнул и сделал долгий глоток вина. — Но вам знакомы мои мысли по этому поводу, господа. — Странно подумать, но в этом вопросе моя мать была в полном согласии с человеком, которого проклинала за убийство мужа.

— Несомненно, кузен, — сказал герцог. — Второй корабль эскадры — «Юпитер», двадцать два орудия. Его командование отдали Джеймсу Харкеру, верному короне на всём протяжении наших недавних трудностей.

Я вдруг вспомнил Харкера, жизнерадостного здоровяка–корнуольца, простого в обращении и уверенного в себе.

— В прошлом году я встречал капитана Харкера в Адмиралтействе, — сказал я. — Впечатляющая личность, с трезвым взглядом и деловым подходом. Общественность называет его одним из лучших капитанов–роялистов.

— Чертовски хороший человек, — кивнул принц Руперт. — Капитан, всегда преданный короне и мне. Тем трагичнее всё это.

Наступила тишина, а затем король очень медленно произнёс:

— Капитан Джеймс Харкер внезапно умер на шканцах «Юпитера» позапрошлой ночью.

— Лучшие хирурги Портсмута вскрыли тело, — добавил Йорк. — Это не похоже на отравление, но они не могут сказать наверняка. В наши дни существуют смертельные яды, которые невозможно обнаружить.

Король посмотрел на меня прямо, будто сверля взглядом тёмных глаз.

— Теперь вам известно, зачем вы явились сюда, Мэтью Квинтон. У «Юпитера» срочная и предельно важная миссия. Кораблю нужен капитан, такой капитан, которому я мог бы доверять. А Годсгифт Джадж — человек достойный. Вы убедитесь, что он совсем не такой, как предвещает его фанатическое христианское имя[6]. — Даже чопорный и безрадостный герцог Йоркский слегка улыбнулся, и меня заинтересовало, чем может этот Джадж отличаться от десятков ханжески строгих пуритан–капитанов, что служили прежде английской республике, щеголяли знанием моря и столь поспешно сменили мундиры на королевские.

Принц Руперт казался весьма довольным положением вещей.

— Само собой, капитан «Юпитеру» нужен немедленно, а подходящих людей в нашем распоряжении ужасно мало, большинство из них сейчас на эскадрах в южных морях.

К герцогу Йоркскому подбежал паж и подал документ, который тот вручил мне. Я узнал знакомый текст — во всём, кроме одной детали, идентичный тому, что достался на съедение ирландским рыбам. Это было назначение от имени герцога, как лорда–адмирала Англии: мне поручалось командование кораблём его величества «Юпитер».

Я снова стал капитаном королевского флота.

Не дав мне времени как следует осознать своё новое положение, герцог Йоркский продолжил:

— У вас не будет возможности назначить собственных офицеров, капитан Квинтон. Эскадра должна выйти, как только позволит ветер, поэтому вам придется довольствоваться экипажем капитана Харкера. Вот список офицеров с моими комментариями к тем, кто мне знаком, и ваши приказы.

Он передал мне два листа бумаги, и на первом я увидел слова, написанные его рукой напротив трёх имён.

«Лейтенант Джеймс Вивиан, племянник Харкера. Достойный человек, но очень молод.

Казначей Стаффорд Певерелл, честолюбив и высокомерен. Скуп и ловок в своём деле.

Капеллан Фрэнсис Гейл. Пьяница, во флоте ради денег».

Все смотрели на меня в ожидании.

— Конечно, ваше высочество! Благодарю! Я хотел бы, однако, с вашего позволения, просить о назначении одного сверхштатного помощника штурмана.

Йорк нахмурился.

— Мистер Пипс выбранит меня за такое отступление от правил, — сказал он.

Даже угрюмый принц Руперт усмехнулся, а король с улыбкой сказал:

— Мы все живём в страхе перед гневом юного мистера Пипса. Этот человек неутомим, искореняет праздность и неэффективность во всём, кроме собственной жизни, как говорят Пэн и Мэннис. Однако в нынешних обстоятельствах, думаю, мы можем позволить вам эту прихоть, капитан Квинтон. Даже высокочтимый мистер Пипс не станет придираться из–за одного лишнего помощника штурмана, если тот будет назначен совместно лордом–адмиралом и самим королём.

Король Карл подал знак пажу, и ему тотчас принесли перо, чернила и бумагу. Он нацарапал записку, в которой я успел разобрать только адрес: Сэмюэлу Пипсу, эсквайру, клерку–делопроизводителю старших офицеров и комиссионеров королевского флота, Ситинг–лейн.

— Имя вашего подопечного, капитан Квинтон? — спросил король.

— Фаррел, сэр. Кристофер Фаррел.

Король кивнул и зачитал вслух окончание записки:

— … немедленно назначить сего Кристофера Фаррела сверхштатным помощником штурмана на борт военного корабля «Юпитер» под командованием капитана Мэтью Квинтона.

Он поставил подпись с росчерком «Карл», потом приложил кольцо к воску, налитому пажем на бумагу, а Яков Йоркский скрепил документ своей печатью.

— Так тому и быть, Мэтт Квинтон. В Шотландии, возможно, так же сыро, как в Темзе, и полно двуличных обманщиков–пресвитериан, но для нас, троих Стюартов, это родина, храни нас Бог, и один из трёх моих престолов. Я хочу ещё оставаться королём Шотландии в свой день рождения, капитан, поэтому — за дело!

Карл II поднялся на ноги: властный, невыразимо уродливый, высокий, как я. Он протянул руку, и я склонился для поцелуя.

— «Юпитер» — дьявольски хороший корабль, капитан Квинтон. — сказал король, когда мы с братом, всё ещё кланяясь, попятились из комнаты. — Бога ради, постарайтесь не потерять и его.

Глава 4

Я провёл ночь в Рейвенсден–хаусе, но спать мне мешали гуляки, расшумевшиеся под окнами, приказ, надёжно устроившийся в кармане, и мысли о роскошной сумме в три фунта и десять шиллингов в месяц, которые командование кораблем пятого ранга мне принесёт (а точнее, Корнелии — она немедленно присвоит и истратит добрую часть денег). И тем не менее, гордость оказанным мне доверием короля была подпорчена разочарованием: он видел меня морским офицером, а не командиром кавалерии, которым я мечтал стать в подражание отцу.

До рассвета я был уже на ногах. Брат отослал Маска назад в аббатство забрать мой рундук и отвезти его в Портсмут — перспектива, вызвавшая поток проклятий у вздорного дворецкого, измученного седлом. Он взял с собой и письмо Корнелии, где я в общих чертах описал своё назначение и умолял её не слишком беспокоиться обо мне, хотя и знал, что жена не внемлет просьбе. Я также послал записку Киту Фаррелу, который, насколько мне было известно, жил в пивной у своей матери в Уопинге, с тех пор как наш корабль разбился. Я нашёл грамотного посыльного, надеясь, что дополнительные несколько пенсов убедят его прочитать верное сообщение верному получателю. Позаимствовав палаш и плащ у графа, своего брата, и получив равнодушное благословение от его вечно ускользающей в собственные мысли персоны, я отправился в Портсмут, вступать в новое командование.

Я знал, что даже при хорошем темпе меня ждёт долгий день пути — большинство предпочло бы растянуть его на два дня езды прогулочным шагом — да и Зефир совершил накануне длинный и напряжённый переход. Но это был хороший, выносливый конь, полный желания поразмяться, а впереди его ждали недели благополучного безделья в стойлах Портсмута, поэтому, садясь в седло, я не чувствовал за собой вины. И вот я пересёк Лондонский мост, миновал Кингстон и двинулся по вересковым пустошам Суррея, имея вдоволь времени, чтобы обдумать всё сказанное вчера вечером.

Было очевидно, почему мне досталось это назначение: как напрямик выразился принц Руперт, ни одного другого кавалера–роялиста попросту не нашлось в столь короткий срок. Таким образом, миссия в практически неизвестных ни одному англичанину водах, почти столько же политическая, сколь и военная, была поручена самому молодому, неопытному и наименее успешному капитану во флоте. И какая миссия! Не дать мощному арсеналу попасть в руки загадочного генерала Кэмпбелла из Гленранноха, или как там его называют, и тем самым предотвратить восстание, неизбежное в противном случае.

Порученное мне задание не было редкостью, поскольку восстания на нашей земле вошли в моду в последнюю четверть века, и в том 1662 году, когда король лишь недавно вернулся на престол, тёмные слухи о новых заговорах и бунтах были такой же частью повседневной жизни, как хлеб, пиво и ночной горшок. Однако место моего назначения заставляло сердце биться чаще. Ведь речь шла о Шотландии, тогда ещё свободной и независимой чужой стране, пусть ей правил тот же король, что в родной и понятной Англии. Людям, привычным к изысканной речи Бедфордшира, трудно было понять даже тех шотландцев, которые говорили по–английски, и Бог свидетель, мы повидали немало этих охотников за удачей на дорогах, ведущих в столицу. Мой же путь лежал в места гораздо более варварские, где говорят на древних языках и мужчины носят юбки. Рассказывали, что в море там встречаются водовороты, затягивающие стопушечные корабли в бездну, и подводные пещеры размером с целый собор. Даже капитан на сорок лет опытнее меня мог бы не справиться с такой задачей.

В самом деле, вдруг вспомнилось мне, «Юпитер» вверили как раз такому капитану, ныне мёртвому! Тут Зефир оступился в скользкой грязи. Очнувшись от размышлений, я огляделся. Наступило то время перед рассветом, когда ночь кажется особенно тёмной, и я содрогнулся под взятым взаймы плащом. Что если это была не естественная смерть, а — как зловеще намекал герцог Йоркский с его разговорами о ядах — подлым убийством, возможно, от руки заговорщиков, планирующих восстание в Шотландии? Я снова огляделся и заметил слева бледный проблеск рассвета. «Кровь Христова, Мэтью, — сказал я себе, — довольно бабьих вымыслов!» Это был ревнивый муж или… — тут я почувствовал, что самообладание вернулось, когда очевидный ответ сам пришёл в голову, апоплексия или колика. Люди умирают. Многие люди умирают внезапно и неожиданно, потому что такова смерть, приходящая порой аки тать в ночи. Так было с моим дедом. И оттого, что одни люди умирают, другие получают командование военным кораблём или корону. Или графский титул…

Зефир тихо заржал, будто говоря: «Нет, мастер Мэтью, негоже тебе идти той дорогой!»

После этого я задумался о загадочном капитане Джадже, старшем надо мной офицере. Мне вспомнился разговор за обедом у Харриса с «Сокола», когда наши корабли стояли в заливе Бантри прошлым летом. Имя Джаджа вызвало тогда бурное веселье у Харриса и его лейтенанта, но теперь я едва ли помнил сам вечер, не говоря уж о беседе. Я смутно припоминаю, как свалился в шлюпку, как на рассвете она везла меня обратно на корабль и как меня не раз рвало в залив по дороге. Харрис славился хорошим столом и особенно хорошим запасом старой мадеры.

И помимо всего этого я собирался во второй раз в жизни принять командование кораблём. Я с содроганием вспомнил те мгновения на шканцах обречённого «Хэппи ресторейшн» в Чатеме прошлым летом, когда зачитывали мой приказ о вступлении в должность и я чувствовал на себе внимательный взгляд ста тридцати пар глаз, безошибочно оценивающих меня как невежественного расфуфыренного попугая, ставшего капитаном военного корабля по той лишь причине, что его брат оказался другом короля. Все, начиная с Олдреда и заканчивая десятилетним поварёнком, точно знали, что я был самым младшим офицером крошечной армии роялистов в изгнании и принимал участие в единственном сражении на берегах Дюнкерка, где эта армия была стремительно разбита смертоносной комбинацией французов и «железнобокой» конницы Кромвеля. В сражении на суше! Им также было отлично известно, что до вступления в командование кораблём я лишь один раз выходил в море, по сути, не более чем простым пассажиром. По мнению команды «Хэппи ресторейшн», я не лучше подходил на роль капитана, чем Дамарис Пэйдж, знаменитая гетера с Друри–Лейн, и, милостивый Иисусе, как же правы они были! И как жестоко бедняги поплатились за это!

В этот раз всё будет совсем по–другому, поклялся я себе, и, развлекая лишь пустую дорогу впереди, начал вслух репетировать чтение приказа, это мистическое и основополагающее таинство принятия новым капитаном командования королевским кораблем. Оконфузившись к югу от Гилфорда, когда скрытые кустами батраки на привале услышали моё выступление и высмеяли меня как полоумного, я стал осторожнее и быстро нашёл подходящий тон. На этот раз я буду уверен и внушителен. Я направлю свои слова к передней части корабля, как я по–прежнему называл бак, и буду одет скромно, но впечатляюще, а чёрный плащ, позаимствованный у графа Рейвенсдена, будет развеваться за моей спиной.

К тому времени, когда я остановился, чтобы отдохнуть и напоить коня, я был уверен в своей речи и способности выполнить возложенную королём задачу. В этот раз я буду знать, что делаю. На борту «Хэппи ресторейшн» плебейское ремесло навигации казалось мне ниже достоинства капитана корабля, к тому же сына графа, и сотня человек из–за этого погибла. В этот раз я завершу миссию, невзирая на трудности, и приведу «Юпитер» и его команду домой в целости. Такой успех принесёт мне не только почёт и прощение. Если я преуспею в мероприятии столь важном для самого короля — сохраню одно из его королевств, ни больше ни меньше, то заслужу награду. И какая награда будет более подходящей или более желанной, чем назначение в лейб–гвардию?

Когда я выезжал из захудалой таверны в Питерсфилде после лёгкой трапезы из хлеба и эля, взошло солнце, и мои возвышенные мечты воспарили до самых небес. Несомненно, спасение шотландского престола стоило больше, чем простого назначения, оно стоило посвящения в рыцари! Сколько себя помню, я по несколько раз в день представлял этот ритуал, и вот теперь почти ощутил, как королевский меч касается моего плеча, и произнёс про себя волшебные слова, воплотившие мечту всей моей жизни: «Встань, сэр Мэтью Квинтон!» Мне вспомнилось, как дядя Тристрам, усадив меня к себе на колено, старался вернуть к жизни разбитое смертью отца детское сердце историями о благородных рыцарях, о Хотспуре, Чёрном Принце и о сэре Филипе Сидни. Он рассказывал мне легенды Круглого Стола о Ланселоте, Галахаде и своем тёзке–рыцаре Тристраме. Я заучил почти всего старого Мэлори наизусть, ещё не достигнув десяти лет, и, поощряемый дядей, думал о своём павшем отце как о рыцаре прежних времён, пустившемся без страха и упрёка навстречу славе и бессмертию в битве при Нейзби. Когда суровой зимой пятьдесят третьего моя сестра–близнец умирала от горячки в Рейвенсден–Эбби, я винил в этом Кромвеля и его солдат нового образца, за пару дней до того обшаривших дом в поисках писем от брата и до смерти испугавших несчастную слабеющую Генриетту. И когда мы похоронили её рядом с отцом и дедом, мне представлялось, как я, угрюмый рыцарь в доспехах, рублю весь отряд в клочья и, промчавшись по галереям самого Уайтхолла, насаживаю лорда–протектора на копьё, как поросёнка на вертел. Вот что значит быть рыцарем!

Внезапный ливень развеял мои грёзы. Я ехал среди небольших холмов, ведущих к возвышенности Даунса. Вся земля по обе стороны дороги была усеяна пнями, немыми свидетелями гибели английских дубрав, пошедших на военные корабли Кромвеля и на уплату его долгов. Такой пейзаж и злой весенний дождь, бьющий в лицо, остро напомнили мне о горькой истине: рыцарство ныне стало достоянием толстых городских лавочников. Дед короля Карла, Яков I, даже ввёл баронетство — по существу, наследуемое рыцарство, которое могло быть продано тому, кто заплатит больше. Неотёсанные сыновья и внуки таких баронетов расхаживали теперь при дворе как павлины, обращаясь друг к другу «cэр Червяк» и «cэр Болван». Хуже того, чтобы не допустить повторения своих скитаний, король Карл разбрасывал титулы, как крошки, тем, кто так недавно были его заклятыми врагами, людям вроде моего зятя, сэра Веннера Гарви, активного члена кромвелевского Охвостья от какого–то захудалого местечка в Йоркшире и доверенного советника самого лорда–протектора. Сейчас он входил в число основателей так называемого парламента кавалеров, от которого все ожидали полной поддержки восстановленного короля, но, увы, напрасно. Веннер Гарви — раболепный мерзавец, принимавший щедрые подарки из рук короля и обличавший его (за спиной) как атеиста и распутника. Бедная Элизабет, даже право называться леди Гарви и три тысячи годового дохода, соблазнившие нашу мать на этот брак, не могли окупить необходимость делить постель и тело с этой отвратительной пародией на рыцарскую честь.

Когда я поднялся на Портсдаун–Хилл, то снова пребывал в горьком и подавленном настроении. Живот скрутило, и было слишком жарко, несмотря на промокшую одежду. Я придержал коня, чтобы рассмотреть открывшуюся внизу панораму. Невдалеке поднимался дымок из труб Портсмута, приткнувшегося в уголке низкого острова, что тянулся к югу от старых римских стен до замка Портчестер прямо подо мной. Единственный мост через узкую протоку соединял этот зловонный болотистый клочок земли с берегом. Над неказистыми городскими строениями возвышалась квадратная башня церкви Святого Фомы, лучший морской ориентир на многие мили. А дальше слева виднелся королевский флаг, развевающийся над приземистым округлым замком Саутси, вторым и последним достойным внимания зданием на всём острове.

Вдоль пристаней верфи и по всей гавани высился лес мачт, самые высокие из них принадлежали легко узнаваемой махине «Ройал Чарльза», в прошлом «Нейзби» — кораблю, на котором король вернулся на родину. Я не задержал на нём взгляда. Моя цель находилась дальше, за узким входом в гавань с её серокаменными фортами. Пролив Солент раскинулся от берегов Портсмута до острова Уайт, тёмно–серого пятна суши вдали. Здесь, меж двух берегов, стояло на якоре несколько десятков кораблей. Я не стал обращать внимания на явно торговую флотилию, отправляющуюся, надо полагать, с западным ветром через Даунс в Северное море. Ближе к Уайту было ещё несколько судов, однако даже в те дни моего глубокого невежества в мореходстве, я понял, что они слишком малы и пузаты для королевского флота. Итого остались всего два корабля, стоявшие у Госпорта, перед входом в гавань Портсмута. Даже без подзорной трубы я различил, как треплются на крепком западном ветру большие королевские вымпелы. Ближе ко мне находился более крупный корабль, по–видимому, «Ройал мартир». А за ним…

Несколько минут я угрюмо глядел на далёкий тёмный корпус, поступающий под моё командование. Вот он — корабль его величества «Юпитер», и на нём зиждутся все мои надежды, моя судьба, а возможно, и сама жизнь.

Я въезжал в Портсмут на закате. Стражник у ворот поначалу был груб и небрежен, но взгляд на мои бумаги резко призвал его к порядку. По дороге я подумывал остановиться в таверне и отправиться на корабль утром, но вспомнив, насколько это дело для короля срочное, решил перебраться на борт немедленно. Для этого мне нужно было найти шлюпку с «Юпитера», а значит, сначала нужно разыскать кого–нибудь из команды. Я прогрохотал по тихим ровным улочкам Портсмута, отвечая на редкие оклики дозорных и ополченцев, спустился по Хай–стрит к Святому Фоме и миновал дом, где умер великий герцог Бекингем. Бедняга Джорджи Вильерс, как называла его моя мать — и это естественно, ведь они с отцом были хорошо знакомы с герцогом. Любимец как короля Якова, так и первого короля Карла, Бекингем успешно управлял Англией за каждого из них по очереди, бездумно развязав ненужную войну против французов и испанцев одновременно, и погиб от ножа дешёвого убийцы, когда планировал ещё одно безнадёжное вторжение флота во Францию.

На улицах не было ни одного «юпитерца» и, будучи знаком с характером английских моряков, я был уверен, что не найду их и за вечерней молитвой в церкви. Я оставил измученного Зефира в стойлах «Дельфина», надёжной таверны, где могущество капитанского чина и имя графа Рейвенсдена было более чем достаточной гарантией того, что даже если я не вернусь за лошадью в течение недели, её не продадут странствующему ирландскому конезаводчику. После этого я покинул стены Портсмута через ворота Пойнт–Гейт и внезапно обнаружил себя в аду.

На низком мысу, выступающем в гавань за воротами Портсмута, нашли место все пабы, бордели и заведения самого низкого пошиба, желающие избежать внимания королевского флота и городских властей. Пройдя пятьдесят ярдов, я стал свидетелем того, как были разбиты пять голов, два человека зарезаны и одна девственница лишена невинности, при сомнительном условии, что её невинность могла сохраниться в Портсмуте целых четырнадцать лет. Несколько очень пьяных матросов вывалились из неприглядной пивной, вяло размахивая кружками эля в воздухе и распевая что–то непристойное о любовнице короля Франции. Я робко спросил «Юпитерцы?» но компания уже двинулась прочь по аллее, кое–как рифмуя «Лавальер» и «кавалер».

Чуть дальше на углу стояли шестеро, достаточно трезвые, чтобы стоять, и, на удивление, не творящие какого–нибудь бесчинства.

— «Юпитерцы»? — снова спросил я.

Ближайший из них, грубоватого вида бритоголовый парень, жующий табак, воскликнул:

— «Юпитерцы»? Да, мы — «юпитерцы».

Моё сердце упало, будто налившись свинцом. Если это дерзкое существо — наилучший кандидат на капитаноубийцу из всех, кого я когда–либо встречал, был типичным представителем моей команды, значит, меня ожидает путешествие потяжелее, чем у старины Одиссея.

— Есть ли здесь корабельная шлюпка? — спросил я.

— Да, — ответил бритоголовый, — есть шлюпка. Вот сюда, милорд. Следуйте за нами.

Конечно, мне следовало тут же заявить о своём имени и статусе, но я был молод и чувства мои атаковало редкое сочетание запахов (берегового ила, гнилой рыбы и содержимого нескольких сотен ночных горшков, вылитого на улицу) и звуков (кричащих женщин, пьяных мужчин, плачущих детей, а также кричащих, пьяных и плачущих существ любого возраста и пола). Следуя за моряками по переулку к берегу, я не заметил, как за моей спиной появились ещё трое.

— А теперь, мой добрый лорд, покажи–ка нам свой плащ и кошелёк, — проговорил бритоголовый.

Невыгодный расклад — девять на одного — заставил меня на мгновение остановиться, но я был джентльменом и офицером, а следовательно, знал, как вести себя с нижестоящими, даже если это заведет прямо в могилу. Я обнажил палаш.

— Думаю, нет. А если вы и впрямь с «Юпитера», то поплатитесь жизнью!

Бритоголовый достал тесак и пошел в наступление. Остальные же, не имея оружия, проявили куда меньше энтузиазма. С обоих концов переулка начала собираться небольшая толпа зевак в ожидании нового развлечения.

— Вперёд, ребята! — слегка невнятно воззвал бритоголовый. — Хлыщ хочет на «Юпитер», это плавучее недоразумение. Кто против «Юпитера»? Мы — «Ройал мартир»! Пришли посчитаться, дорогой лорд? Вперёд, ребята!

Толпа с неохотой прихлынула, не сводя глаз с острого и явно видавшего виды клинка моего брата. Убедившись, что это военные моряки, хотя и не с моего корабля, я понял, что держу в запасе последнюю карту — самый сильный козырь.

Крепко сжимая палаш правой рукой, левой я вытащил приказ, быстро развернул его пальцами одной руки и прокричал так громко, как только мог:

— ОТ ЯКОВА, ГЕРЦОГА ЙОРКСКОГО И ОЛБАНСКОГО, ГРАФА ОЛЬСТЕРСКОГО, ЛОРДА-АДМИРАЛА АНГЛИИ И ИРЛАНДИИ, КАПИТАНУ МЭТЬЮ КВИНТОНУ, КАПИТАНУ КОРАБЛЯ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА «ЮПИТЕР». НА ВРЕМЯ ЭКСПЕДИЦИИ — СИМ НАЗНАЧАЮ ВАС КАПИТАНОМ НАЗВАННОГО КОРАБЛЯ. ВАМ ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ ВЗОЙТИ НА БОРТ КОРАБЛЯ И ПРИНЯТЬ КОМАНДОВАНИЕ ИМ…

Толпа замерла в замешательстве, и даже бритоголовый выглядел смущённым, потому что чтение королевского приказа приравнивалось к чтению Священного Писания. Среди зрителей послышался шёпот. Потом толпа расступилась и пропустила в переулок здоровенного румяного детину с изуродованным оспинами лицом. Он дико усмехнулся при виде обнажённой стали и натужно возопил:

— «Юпитерцы», ко мне, к Ползиту! За наш корабль и нашего капитана!

Мёртвенно–бледный и тощий как щепка человек бросил кружку и встал рядом с гигантом. Из толпы вышел третий: невысокий и сутулый, похожий на обезьяну — два жуткого вида изогнутых клинка в его руках вполне компенсировали недостатки фигуры. Из дальнего конца переулка появились ещё трое. Один, чуть старше меня, был худ и носил парик, поразительная дань моде для подобного района, огромная дубина в его руке больше подходила обстановке. Второй был чёрен как смоль, только широкая улыбка белоснежных зубов выделяла его на фоне тёмных вод гавани Портсмута. Третий держался как солдат.

— Что, Лайнус Брент, — выкрикнул он. — Атакуем капитана королевской службы, да? Здесь пахнет трибуналом, Лайнус Брент. За это тебя вздёрнут. Подвесят на рее «Ройал Чарльза», и дерьмо будет стекать по твоим штанам. Туда тебе и дорога, Лайнус Брент.

— Не знал, что он капитан, — ответил хмуро Брент, он же бритоголовый. — Не думал, что вам так скоро найдут капитана.

— Вернулись дни королей и герцогов, Брент, — усмехнулся солдат. — Они саой дело знают. Не то что твой драгоценный Кромвель и его Охвостье–парламент, Лайнус Брент. И это не просто какой–нибудь капитан, так ведь? Это капитан нашего корабля. Как зовётся наш корабль, Лайнус Брент?

Бритоголовый принял решение.

— Только один корабль в этой гавани носит стоящее имя, Ланхерн, ты, ходячая куча дерьма. — И он завопил: — «РОЙАЛ МАРТИР!».

Ланхерн вторил ему могучим: «ЮПИТЕР!», к которому гигант добавил:

— За нас, ребята! За Бога, за короля, за Корнуолл и за нашего капитана!

Бритоголовый Лайнус Брент с тесаком бросился на Ланхерна, но мой моряк — мой моряк! — парировал выпад маленьким итальянским кинжалом, который выхватил откуда–то из складок одежды. Парик нанёс одному из дружков бритоголового удар такой чудовищной силы, что, по–моему, расколол ему череп пополам, однако тот лишь качнулся с разозлённым видом и налетел на Парика вихрем кулаков. Белозубый пнул бритоголового и сцепился со стариком, которому недоставало одного уха. В другом конце переулка верзила Ползит атаковал сразу двоих с «Ройал мартира», двинув одного об стену и держа голову другого в таком крепком захвате, что тому грозило собственное неминуемое мученичество[7]. Длинный и тощий друг Ползита ранил «ройал–мартирца» в руку, а рядом с ним обезьяноподобный с двумя клинками сбил соперника с ног и вскочил ему на живот.

Став простым наблюдателем, я заметил, что подобная сцена разыгрывается в десятикратном размере за пределами переулка. Волна «ройал–мартирцев» медленно откатывалась вверх по улице, бросая камни и бутылки в толпу, наступающую под ритмичные возгласы: «Корнуолл! Корнуолл!» и «Юпитер! Юпитер!». Взвизгнула шлюха, когда корнуольская кровь брызнула ей в лицо. Протиснувшись мимо Ползита, который уважительно пробормотал «кэп», ломая тем временем кому–то нос свирепым тычком правой, я снова вернулся на главную улицу. Внезапно рядом со мной оказался Ланхерн, военного вида вожак моих моряков.

— Капитан Квинтон, сэр, — сказал он, демонстрируя почтение и покорность. — Мартин Ланхерн, сэр, старшина «Юпитера». Вам требуется шлюпка? Ещё пару минут, сэр, пока мы позаботимся об этом деле. Достаточно наших останется на ногах, чтобы составить вам приличную команду.

Я в замешательстве посмотрел на стены Портсмута с накрепко запертыми воротами Пойнт–Гейт.

— Очень скоро сюда прибудут солдаты, чтобы остановить побоище, так ведь, Ланхерн? — спросил я. — И нам, наверное, следует доложить о причинах драки вице–губернатору.

— Вице–губернатор и солдаты не станут ввязываться, капитан, — осклабился Мартин Ланхерн. — Видите ли, это дело флота. Им чертовски хорошо известно, что если они отопрут ворота и притопают сюда в нарядных красных мундирах, то речь пойдёт уже не о «юпитерцах» против «ройал–мартирцев». Мгновение, и мы встанем вместе, плечом к плечу, «Юпитер» и «Ройал мартир». Тогда флот будет драться с армией, сэр, и нам это куда больше по душе, чем мутузить друг друга.

Уже почти стемнело, когда измученная команда, преодолевая под искусным управлением Мартина Ланхерна приливное течение, провела шлюпку через вход в гавань Портсмута, оставив по левому борту внушительную круглую башню Генриха VIII. Скорым корнуольским говором Ланхерн поведал мне, что он, как и Джеймс Харкер, родом из Падстоу и впервые попал на море слугой тогда ещё лейтенанта Харкера в великом флоте, созданном на «корабельные деньги» в 1637‑м. Он был на берегу, когда в сорок втором началась гражданская война, и в рядах корнуольской пехоты Гренвиля прошёл через холм Лансдауна[8] и дальше, где они заслужили бессмертие как самые бесшабашные вояки обречённой армии короля.

Моряки, пришедшие в переулке мне на выручку, оказались в команде шлюпки, и я попросил Ланхерна рассказать мне о них.

— Вон тот здоровяк, капитан, это Джордж Ползит, а тощий, что дрался рядом с ним — Питер Тренанс. Оба они из Фоуи, рыбачили у берегов Ньюфаундленда, пока капитан Харкер не уговорил их взять королевский шиллинг. Наша мартышка, — при этих словах команда шлюпки радостно заухмылялась, — Джон Тренинник, сэр. Почти не говорит по–английски, только на старом корнуольском, так что можете называть его, как вам будет угодно.

Я воспользовался этим предложением, чтобы удовлетворить своё любопытство:

— Он с рождения такой, старшина? — спросил я. — С эдаким–то горбом от него наверняка не много проку на военном корабле.

Мне трудно было различить лицо Ланхерна, но его голос напоминал голос терпеливого учителя, который старается не выдать своего недовольства особенно бестолковым учеником.

— О нет, сэр, он не был таким с рождения. Тренинник, сэр, работал на оловянных рудниках Зеннора лет с семи или восьми, пока не пошёл добровольцем к капитану Харкеру на «Силли» в сорок девятом. Похоже, шахты там не глубже трёх футов, и то в лучшем случае. Но не дайте его обезьяньей наружности одурачить вас, капитан. Это самый сильный человек на корабле и лучший марсовый во флоте. Скачет по такелажу, как мартышка, и работает на реях за троих.

— А чернокожий? — Тёмный гребец осклабился, мне ещё предстояло узнать, что это его любимое выражение лица, охмуряет ли он женщину (частое явление) или ожидает порки (ещё более частое).

— Имя его Джулиан Карвелл, сэр, а настоящее ли оно, то одному Господу Богу известно. Присоединился к капитану Харкеру в Виргинии, году так в пятьдесят первом или втором. Перед этим служил одному старому плантатору, который, насмотревшись на соседей, превращавших своих чернокожих в рабов, решил, что таким образом сэкономит на жаловании Джулиана. Не на того напал! Поговаривают, Джулиан размозжил хозяину череп кочергой, но капитану Харкеру тогда позарез нужны были люди, и он не задавал лишних вопросов. Быстро учится наш Джулиан: освоился на корабле за пару месяцев, за год получил звание матроса первого класса. И боец хороший к тому же: почти так же силён, как Тренинник, только размах у него побольше. Держите этих двоих при себе, капитан, и вам не страшны «ройал–мартирцы». И янычары султана, и стройные полки короля Людовика, да и все орды Тартарии, коли на то пошло.

Ланхерн закончил свои захватывающие дух пояснения лукавым смешком и сверкнул на меня хитрым глазом. Я кивнул, попытался успокоиться — слишком уж пылко я разглядывал своих спутников, — а потом скользнул взглядом к Парику, весьма отличному от своих приятелей существу. По моим расчётам, он был лишь немного старше меня — человек с длинным носом, казалось бы, рождённый, чтобы носить парик на голове, хотя, конечно, это было невозможно при его нынешнем положении.

— Bonsoir, monsieur! — весело воскликнул он со своего места за веслом, поймав мой взгляд.

О, конечно, я бегло говорил по–французски, чего ещё можно ожидать от сына графа? Кроме того, я обладал двумя дополнительными преимуществами перед большинством джентльменов Англии. Во–первых, я провёл многие месяцы изгнания во Франции, а для младших сыновей без гроша в кармане умение успешно торговаться с парижскими мясниками и виноторговцами стало тогда жизненной необходимостью: когда у тебя во рту уже три дня не было ни кусочка хлеба, быстро перестаёшь кичиться своим именем и требовать почтения к собственной персоне. Во–вторых, и гораздо важнее, я вырос в Рейвенсден–Эбби рядом с властной и изысканной мегерой, моей бабушкой Луизой–Мари де Монконсье де Бражелон. Старый пират, восьмой граф, обнаружил это прекрасное, пронзительное и куда более юное создание на балу при дворе в Шамборе в начале века. Через три месяца она стала графиней Рейвенсден, к немалому удивлению и удовольствию всех и каждого, начиная с самой королевы Бесс. Таким образом, я владел как элегантным придворным французским времён короля Генриха Великого, так и трущобным французским острова Сен–Луи в Париже, который в переводе заставил бы покраснеть даже трактирщика в Рочестере.

Я спросил о его имени — «Роже Леблан, monsieur le capitaine», — происхождении — «je suis un tailleur de Rouen»[9] — и о том, почему он служит на корабле английского короля. Почувствовав неловкость Ланхерна, я добавил: — En Anglais, s’il vous plais, monsieur Le Blanc[10].

— Как прикажете, mon capitaine. У меня были, можно сказать, основания держаться подальше от Руана, да и от всей Франции. Сердечные дела, видите ли. Неотзывчивый судья, ревнивый муж…

— Десять ревнивых мужей, точнее сказать, — фыркнул Ланхерн. — Он примчался к нам, сверкая пятками, в прошлом году, когда мы стояли в Тулонском заливе. Капитан Харкер в своё время оставил достаточно женщин и рогоносцев, чтобы узнать родственную душу, так что вписал его в судовую роль как дополнительного помощника парусных дел мастера, даром что тот глух и постоянно пьян.

— Mais oui[11], старшина. Теперь я благополучно служу на этом корабле, как Язон, коротавший годы в Коринфе. Я починяю паруса и флаги, да одежду матросов. Увы, иногда ещё заставляют грести, пытаясь сделать из меня моряка, поскольку англичане считают своей обязанностью нарушать покой французов. Но я почту за честь служить вам, капитан Квинтон, как служил капитану Харкеру, мир его праху.

К тому времени я понял две вещи.

Первое, и главное: эти ребята служили Джеймсу Харкеру так искренне и безотказно, как если бы он ещё находился среди них. Это его команда, вся до последнего матроса, и ни один капитан не способен был заменить его, в особенности такой молодой и плохо знакомый с морем, чьё широко известное невежество привело к потере его первого корабля почти со всем экипажем. «Юпитерцам» простительно было дружно дезертировать прежде, чем среди них окажется эдакий Иона.

Во–вторых, я отметил, что Роже Леблан выражается куда более элегантно, чем любой знакомый мне портной. Возможно, этого стоило ожидать во Франции, где мода является национальной религией, но я бы усомнился, что даже французские портные накоротке с классической литературой и говорят на таком хорошем английском. Даже столь безупречном, что Леблан[12] должен был осознавать многозначность выбранного для себя имени, а я готов был поклясться душами каждого Квинтона вплоть до Адама, что при рождении его звали не так.

Наконец, мы поравнялись с «Юпитером», стоящим на одном якоре у мыса Гилкикер. Он всем — и вместимостью, и вооружением — походил на беднягу «Хэппи ресторейшн», корабль пятого ранга, с орудиями на одной закрытой палубе. Сходство с погибшим «Ресторейшн» было так велико, что я не мог со спокойным сердцем вступить на борт этого корабля. Мы прошли под его носом, украшенным фигурой льва, и вдоль левого борта к трапу, закреплённому в середине корпуса. После сближения в шлюпке подняли вёсла, и с палубы нам сбросили канат. Я ухватился за трап и выбрался из шлюпки. Проглотив комок в горле, я ступил на палубу своего нового корабля и снял шляпу перед королевским вымпелом на корме. Моё прибытие ознаменовал свист боцмана «Юпитера», загорелого одноглазого уоррент–офицера, который значился в списке герцога Йоркского как ветеран последнего флота короля Карла. Он был родом из Уэльса и носил традиционное родовое имя Маредид ап Ллевелин ап Иен Гох ап Давид Брюнфелин. Спустя все эти годы я не совсем уверен, удалось ли мне или герцогу Йоркскому — ныне почившему королю Якову II — правильно запомнить его имя. Я, безусловно, не был способен это произнести и, подобно всей остальной команде, быстро стал называть его боцманом Апом.

На палубе по обе стороны от грот–мачты выстроилась та часть дежурной вахты, которую удалось собрать. Передо мной стояло около пятидесяти человек, меньше половины команды численностью в сто тридцать душ. Все были одеты в какое–то подобие формы: синие хлопковые куртки, синие шейные платки и красные шерстяные шапочки. В отличие от несчастных с «Хэппи ресторейшн» почти год назад, эти хотя бы стояли навытяжку с непроницаемыми лицами. Лишь немногие нарушили построение и разглядывали меня подозрительно, как и я, должно быть, разглядывал их. Я не мог подавить предательских мыслей при виде каждого нового лица: «Это ты убил Харкера? Или ты? А теперь убьёшь и меня?» Я тайно ругал себя за такую необоснованную подозрительность. В действительности куда более оправданной для этих людей при виде их нового капитана была бы жуткая мысль: «А ты убьёшь нас, капитан Мэтью Квинтон, как убил моряков с «Хэппи ресторейшн»?»

Во главе команды стоял некто даже моложе меня, одетый в шикарный зелёный камзол и широкополую шляпу с огромным пером, почти достигавшим его плеча по последней лондонской моде. Высокий парень, хотя и пониже меня. На его широком веснушчатом лице не было и намёка на улыбку. С упавшим сердцем я заметил всю силу его враждебности.

Он снял шляпу, глубоко поклонился и произнёс:

— Лейтенант Джеймс Вивиан, сэр. Добро пожаловать на борт корабля его величества «Юпитер». Если вам будет угодно последовать за мной на шканцы, капитан, вы сможете зачитать оттуда приказ о своем назначении.

«Племянник Харкера. Достойный человек, но очень молод».

— Лейтенант Вивиан, примите мои соболезнования по поводу кончины вашего дяди. Его считали выдающимся офицером.

Взгляд юноши потемнел.

— Он и был выдающимся, сэр. — Его угрюмое лицо полыхнуло страстью. — И его убили!

Глава 5

Капитанская каюта на «Юпитере» была пуста, за исключением грубо сколоченного дубового стола, шести стульев и двух полукулеврин — пушки располагались ближе к корме, чем на старом «Ресторейшн», делая большую каюту неудобной и тесной. Окраска стенных панелей выполнялась, очевидно, согласно вкусам Джеймса Харкера, ведь в те дни капитаны ещё могли обставлять своё жильё так, как считали нужным, не подчиняясь указам какого–то безликого клерка из адмиралтейства. Моему предшественнику, похоже, по душе была нестройная смесь из классических сюжетов (божественный тёзка корабля, швыряющий молнии с Олимпа), батальных сцен (король Артур, уничтожающий саксов) и эротики (соблазнительные нагие девы, одна из которых имела тревожащее сходство с герцогиней Ньюкасл). Остальное имущество Харкера, как выяснилось, свезли накануне на берег и оставили вместе с его телом на хранение в доме одного из городских лекарей. Прислонившись к закрытой двери своей каюты, я услышал, как кто–то из команды громко возвестил, что дом этот теперь осаждён отрядом завывающих женщин, оплакивающих кончину Геркулеса океанов и в уличной потасовке решающих, кого из них он любил больше. Видимо, страсть капитана Харкера к слабому полу не ограничивалась картинами.

Поскольку слуги Харкера уже покинули корабль, чтобы начать безрадостные поиски новой работы, вестовой лейтенанта Вивиана Андреварта — тощий и неопрятный смуглый мальчишка с почти таким же непроходимо корнуольским акцентом, как и его имя — полчаса спустя накрыл стол с закусками для юного Вивиана и меня. Мальчик суетился вокруг, пока мы сохраняли вежливое, хоть и неловкое молчание, а потом удалился и встал за дверью, громко шмыгая носом. Я с аппетитом приступил к трапезе: немного сыра, кувшин лёгкого пива, бутылка вина и нелепая капуста, которую мы оба проигнорировали.

Джеймс Вивиан названный так девятнадцать лет назад, наверное, в честь своего доблестного дяди, сидел напротив. Я сразу почувствовал, что лёгкое сотрудничество нам не суждено. Он был угрюм и не скрывал своего недоверия, не желая иметь ничего общего с этим капитаном–посмешищем, претендующим на положение и каюту Харкера. Возможно, он верил, что вправе сам занять это место — люди и помоложе его получали командование от лорда–адмирала. Наконец, когда Андреварта унёс нетронутую капусту и вновь наполнил наши бокалы, юный лейтенант стряхнул оцепенение и с задумчивым вздохом обратился ко мне.

— Убийство, сэр. Это могло быть только убийство.

Застигнутый врасплох, я испытал неприятную дрожь, услышав его слова. Как созвучны они были моим собственным нездоровым мыслям на пути в Портсмут!

Пока я пытался сохранить невозмутимый вид, он продолжил, не дожидаясь ответа:

— Мой дядя был самым здоровым человеком из всех, кого я когда–либо знал. Он провёл многие годы в Индиях, где люди мрут как мухи, и не болел ни дня. Он участвовал в двадцати шести великих и малых битвах на море и на суше и не получил ни царапины. Ни единой! В понедельник, в день его смерти, мы завтракали вместе. Он был в отличном настроении. — После этих слов повисла тишина, и я учтиво занялся своим бокалом. — Он рассказывал, что эта миссия наверняка привлечёт ко мне внимание короля и герцога и обеспечит мне карьеру.

— Сэр, — сказал я. — Миссия ждёт нас. Вы ещё можете оставить свой след.

— После завтрака он сошел на берег, — продолжил Вивиан, не обращая на меня внимания. — У него была назначена встреча в Портсмуте, хотя он так и не сказал с кем. Сегодня утром я побывал у капитана порта и у вице–губернатора — ни они, ни их служащие не видели его. Не был он и у капитана Джаджа, с которым они всегда встречались на «Ройал мартире», а сам Джадж пять дней не сходил со своего корабля. Слуги дяди не знали, куда он отправился, потому что ни одного из них он не взял с собой. Капитан вернулся на борт около шести вечера и, по своему обыкновению, обошёл всю палубу. Дядя знал каждого матроса по имени и всегда находил время поговорить и пошутить с ними. Он не был тираном и не любил порки, капитан Квинтон. Он заботился о своих людях, и они в ответ любили его.

Очевидно, это было примером и предупреждением для меня, а не просто воспоминаниями о методах капитана Джеймса Харкера. Но я был рад, что Вивиан сменил тему разговора, и воспользовался этим.

— Похоже, что большая часть команды — корнуольцы? — спросил я.

— Пара десятков из Девона — мы пожалели их и позволили плыть с нами, и ещё два десятка заблудших душ вроде мавра Карвелла и французского портного Леблана. Остальные — корнуольцы до мозга костей. Харкер был очень знаменит в нашем графстве, капитан. Многие хотели служить под его командой.

В наши дни в военном флоте почти ничего не осталось от старых порядков — слишком многих матросов вербуют насильно или переводят с кораблей, прибывших из плавания, на отплывающие в путь, держа их вдали от семей многие годы. У такой команды не бывает увольнительных на берег или других привилегий, люди дезертируют толпами, попутно убивая офицеров. Но когда–то, не так давно, флот был другим, возможно, более добрым миром. Популярный капитан мог набрать чуть ли не всю команду из добровольцев — первоклассных моряков из родного ему графства. Люди служили в первую очередь своему капитану, во вторую — королю и флоту, и лишь в отдалённую третью — Богу. Верность их была прямой и личной. Между таким капитаном и его людьми складывалась атмосфера глубокого доверия и уважения. Явившись из внутреннего графства, каким был Бедфордшир, и будучи в их глазах невежественным молодым выскочкой–придворным, я и не мечтал, что смогу создать подобную команду матросов, которые, как я видел, готовы были следовать за капитаном Джеймсом Харкером до самой могилы. Что они в каком–то смысле и сделали.

— Корнуолл оставался самым верным королю графством в гражданской войне, — рассказывал Вивиан. — Наши солдаты бились и умирали за обоих королей Карлов, старшего и младшего, от Лансдауна и до Вустера. Но морякам не на чем было сражаться, после того как флот перешёл к повстанческому Парламенту. Вот корнуольцы и пошли на торговые суда и приватиры или отправились воевать за Францию, Испанию и Нидерланды. Потом, в сорок восьмом году, флот восстал против Парламента, предпочитающего платить только своим солдатам, и у короля снова появились военные корабли. Он позвал моего дядю назад из флота короля Людовика, и когда моряки из Корнуолла узнали, что Джеймс Харкер вернулся на службу к своему монарху, они собрались со всех уголков земли, чтобы плавать с ним. Это не просто команда, капитан Квинтон. Это плавучий Корнуолл, готовый с гордостью сражаться и умирать за Джимми Харкера.

Это был очень долгий день, я провёл его в седле и порядком устал, потрясение от встречи с «ройал–мартирцами» ещё не прошло, и невидимое, но всепроникающее присутствие почившего капитана Джеймса Харкера начало не в меру меня раздражать.

— Что они, несомненно, и сделали бы, — ответил я чересчур резко и ворчливо, — если бы он не оказался в могиле раньше всех, лейтенант.

Впервые он посмотрел прямо на меня. Я увидел перед собой не королевского лейтенанта, а несчастного девятнадцатилетнего паренька, всего два дня назад потерявшего обожаемого дядю.

— Как скажете, капитан Квинтон. — Вивиан положил ладони на стол, будто набирался духа встать без моего разрешения, но дядя хорошо его воспитал. Он успокоился и продолжил: — Так вот, капитан тогда прошёлся по палубе, и человек двадцать из вахты правого борта с ним говорили. Ни один не заметил ни малейшего признака болезни. По их словам, он был самим собой, таким же, каким и всегда. Затем он поднялся на шканцы, опёрся на поручень правого борта, схватился рукой за грудь и упал замертво. Меня позвали из каюты, и я оказался на месте в считанные секунды. Но его уже не стало.

Отлично понимая, как непростительно груб я был с юношей, и вспоминая смерти, свидетелем которых стал сам, я сказал как можно мягче:

— Это трагедия, лейтенант — когда великий человек уходит из жизни. Но умереть так быстро… что ж, есть много худших способов найти смерть.

Вивиан уставился невидящим взором в пол и не ответил.

— Я видел, как внешне здоровые люди падали мёртвыми на улице или сидя за столом, — сказал я, полный решимости пресечь его нездоровые фантазии. — Такое случается, лейтенант. Мы пробуем винить других или обвиняем Бога, но чаще причиной такой смерти становится всего что–то неладное в теле человека, скрытое от глаз всю его жизнь.

Последнее было чистой воды неправдой, потому что, хоть я и повидал достаточно смертей подобного рода и более чем достаточно смертей любого рода, я попросту повторял одно из многих рассуждений дяди Тристрама о человеческой природе, высказанных им задолго до того, как сия глубокая мудрость (не говоря о его захватывающем красноречии, щедром кошельке и кровном родстве с одним из фаворитов короля) завоевала ему место в неимущем оксфордском колледже. Тем не менее, слова, которые доктор Тристрам Квинтон мог бы произнести по этому поводу, оказали успокаивающий эффект на мои собственные тёмные страхи, в дополнение к описанию Вивианом смерти его дяди, которая вовсе не выглядела жестоким убийством.

Конечно, племянник в пучине горя думал иначе, и Вивиан посмотрел на меня с презрением.

— Это было убийство, капитан Квинтон! С кем он встречался в Портсмуте? Каким ядом его отравили? Но главное, скажите, капитан Квинтон, с вашим знанием этого мира: откуда взялась эта записка у моего умершего дяди?

Он достал из рукава смятый клочок бумаги и протянул мне. Записка гласила:

«Капитан Харкер. Побойтесь Бога, сэр, вспомните о Его милости. Не сходите сегодня на берег».

— Без сомнения, лейтенант, — пожал плечами я, — это одна из тех записок, которые каждый день раздают любому встречному бродячие проповедники и уличные пророки: близится судный день и тому подобное…

— И где же вы найдёте бродячих проповедников и уличных пророков на борту «Юпитера», сэр, чуть не вся команда которого — добропорядочные прихожане англиканской церкви Корнуолла, знать не желающие рантеров, квакеров и прочих безумцев?

У меня возникло неприятное чувство, что история воображаемого убийства капитана Харкера будет господствовать над большей частью нашего путешествия, но времени на обсуждение смысла записки и на мои попытки сгладить провальное знакомство со своим юным и убитым горем главным помощником не осталось. Через открытое кормовое окно я услышал выкрик вперёдсмотрящего:

— Эй, на палубе! Шлюпка с «Ройал мартира»!

После небольшой сумятицы наверху боцман Ап поспешно собрал встречающую партию и просвистал кого–то к нам на борт. Через несколько минут я услышал твёрдые шаги в кают–компании для младших офицеров, расположенной между моей каютой и открытой палубой, а потом не менее твёрдый стук по тому, что я уже тогда умел правильно называть переборкой.

В каюту вошли трое. Двое — матросы с такими же стрижками, как у бритоголового, напавшего на меня этим вечером. Третий оказался олицетворением кромвелевского преторианца, воина его армии нового образца. Он даже был похож на Кромвеля, судя по виденным мной портретам тирана: приземистый, сильный, с обезображенным бородавками лицом. Кожаный камзол и кавалерийский палаш добавляли силы устрашающему эффекту его личности.

Вивиан в достаточной мере был королевским офицером, чтобы вспомнить о своём долге.

— Капитан Квинтон, — сказал он, — позвольте представить капитана Натана Уоррендера, лейтенанта корабля его величества «Ройал мартир».

Уоррендер отдал честь и резко кивнул, как это принято в Германии.

— Капитан Квинтон! — сказал он. — Капитан Джадж передаёт своё почтение и приглашает вас отобедать с ним на «Ройал мартир».

Сил почти не осталось, и меня совсем не привлекало ещё одно путешествие в шлюпке, за которым, несомненно, последует новое неловкое знакомство и тяжёлое обсуждение сегодняшней стычки между командами наших кораблей. Но, не считая ломтя подпорченного сыра от Андреварты, последний раз я перекусывал хлебом в Питерсфилде несколько часов назад и не садился за полноценный обед после семейного застолья в Рейвенсдене в середине прошлого дня. Было ясно, что поглощённый горем Вивиан вряд ли станет заниматься моим благоустройством на «Юпитере». Но самое главное: Годсгифт Джадж был старшим надо мной офицером, и приглашение от него равносильно приказу.

— Очень хорошо, мистер Уоррендер, — сказал я. — Лейтенант Вивиан, примите командование кораблем в моё отсутствие.

Шлюпка отошла от борта «Юпитера» в направлении тёмной громады «Ройал мартира», возвышавшейся между нами и огнями Портсмута. Я быстро узнал, что Натан Уоррендер не любил тратить слов — будь его воля, он не произнёс бы ни одного. Два сопровождавших его в мою каюту человека сидели рядом с ним, не притрагиваясь к вёслам, безмолвные и зловещие. Слуги Уоррендера, наверное, хотя они совсем не походили на лакеев.

Несмотря на угрюмый вид Уоррендера, я попытался завязать с ним разговор, чтобы как–то подготовиться к предстоящей встрече. На тему своего капитана и собственного капитанского звания при его нынешней службе лейтенантом он молчал как рыба, но признал, что бывал однажды в Плимуте, этом оплоте парламентских сил в гражданской войне, но я не смог добиться ничего более. Он казался воплощением образа сурового пуританина, которого мы, кавалеры, высмеивали и боялись одновременно. Вскоре мы умолкли, и у меня было вдоволь времени поразмыслить, сделан ли капитан Годсгифт Джадж, о ком король и его семья говорили так неоднозначно, из того же теста. Я подумал: «Мне достались команда, верная мертвецу, лейтенант, упрямо погружённый в меланхолию, повсюду на корабле слухи и сплетни, и теперь ещё я собираюсь отобедать с реинкарнацией Оливера Кромвеля и с каким–то скучным капитаном–пуританином, который поведёт бесконечные разговоры о шкотах и фалах. О Боже, призри твоего бедного слугу Мэтью Квинтона, который, без сомнения, стоит у самых ворот ада».

Торжественная встреча, подготовленная на «Ройал мартире», была, к стыду «юпитерцев», образцово–показательной. Я не заметил и следа грозившего мне смертью Лайнуса Брента. Уоррендер вместе с двумя своими неразлучными спутниками проводил меня к двери огромной каюты капитана Джаджа. Он постучал, и высокий манерный голос проворковал:

— Войдите.

Я боязливо шагнул в каюту и немедленно был поражён непреодолимым ощущением, будто я по волшебству перенёсся в зачарованный край. Это место не было каютой корабля. Скорее это был салон одной из самых вульгарных лондонских леди. От кормовых окон не осталось и следа — они были полностью скрыты шторами из роскошного пурпурного шёлка с золотой отделкой. Переборки с каждой стороны украшали херувимы и расшитые коронами портьеры. На панелях у нас над головами был изображён нынешний король, восседающий на троне во всём своём великолепии, пока над ним его мученик–отец восходит на небеса в сопровождении архангелов. Амбре от ароматических свечей рьяно соперничало с благоуханием дорогих духов, напрочь вытесняя обычные корабельные запахи дерева, дегтя и пота. Мой изумлённый взгляд, охватив всё вокруг, упал на стол, ломившийся под тяжестью сластей, фруктов, закусок и сыров. Серебряные кубки стояли в ожидании, несомненно, изысканных вин из серебряных кувшинов, уютно устроившихся рядом со свечами.

И посреди этого ошеломляющего убранства, столь неожиданного всего в полумиле от трущоб Госпорта, стояла фигура, которая не посрамила бы и самый шикарный бал при дворе. Капитан Годсгифт Джадж — а это мог быть только он — был среднего роста, но достигал непомерных высот посредством чудовищного парика, источавшего лёгкое облачко пудры при каждом движении. Узконосые туфли на каблуках могли быть уместны только при дворе Людовика Великого в Фонтенбло. Достойный особого внимания серо–зелёный сюртук был отделан драгоценными камнями, слишком ярко сверкающими при свете свечей, чтобы быть стеклянными подделками, предпочитаемыми обедневшими франтами из Сити. Белоснежные бриджи дополнялись изящными алыми подвязками. И последней, самой вычурной, деталью было его длинное грубое лицо, абсолютно белое, согласно моде, принятой только наиболее смелыми или наиболее глупыми богачами Лондона.

Пока я созерцал сие нелепое зрелище, в голову закралось. Обед, то есть, очередное одно пьяное застолье на стоянке в Ирландском заливе в прошлом году. «Джадж? Ох, он лучший царедворец из всех старых капитанов Кромвеля. Отчаянно желает сохранить звание и потому всячески пытается расположить к себе короля и герцога. Хорошо управляет кораблем, но выглядит глупее день ото дня».

К полнейшему моему ужасу, Джадж раскинул руки и обнял меня на французский манер, оставив следы пудры на моём лице и плечах.

— Мой милый, милый капитан Квинтон, — почти пропел он. — Джадж, сэр. Годсгифт Джадж. Простите мне столь фанатично звучащее имя, — тут он заговорщически склонился ко мне, дохнув парфюмом. — Но моя мать, знаете ли, была ярой пуританкой и подчинила отца своей воле в этом вопросе, как и во многих других. Ах, но стоит мне вспомнить о моей несчастной сестрице, Дайдфортайсинс[13] Джадж, я могу лишь благодарить Господа за то, что он забрал её четырёх лет от роду… Если бы человеку дано было поменять имя, полученное при рождении, я бы стал Джоном или Чарльзом в мгновение ока. — Он закатил глаза. — Но, мой милый капитан, я прежде всего должен извиниться за отвратительный приём, оказанный вам кое–кем из моей команды. Этот человек, Брент, сейчас в кандалах и утром получит плетей. Будет ли ваша честь восстановлена, капитан? Мы можем отдать его под трибунал, разумеется. Мы так и сделаем, так должно! Хотя на это потребуется время, а он, по сути, полезный человек на корабле, и наши приказы требуют срочности, нам следует отплыть со сменой ветра. Но ваша честь, сэр, важнее всего… Не так ли?

И тут он замер в ожидании.

Не зная, на какую часть этой речи ответить, я пробормотал, что нет нужды, мол, задерживать миссию по такому мелкому поводу.

— Великодушно сказано, сэр! — сказал Джадж и отвесил мне поклон.

Выпрямившись, капитан хлопнул в ладоши, и из–за портьер возникли четверо слуг, каждого из которых я счёл бы бритоголовым лондонским обманщиком–подмастерьем, не будь они одеты в изящные ливреи пажей. Один взял мой плащ, другой — мой палаш, третий предложил сесть, а четвёртый налил вина (изысканного, как я и ожидал). Натан Уоррендер также сел, лицо — невозмутимая маска. Видимо, чудачества капитана были ему привычны. Его безмолвные спутники стояли навытяжку чуть в стороне. Я постарался не замечать их присутствия и обратил своё внимание на хозяина, который восторженно сложил руки и приторно улыбался мне через стол.

— Что я говорил, Уоррендер? Разве не сказал я вам, что потомок благородного рода Квинтонов поведёт себя поистине достойно и великодушно? Рад, что вы с нами, капитан. И рад плыть вместе с вами, если мне позволено будет так выразиться. Конечно, случившееся с бедным капитаном Харкером, великим капитаном и доблестным воином его величества, настоящая трагедия.

Мы подняли кубки в память о Джеймсе Харкере. Я постепенно начал расслабляться, думая, что получил теперь представление о Годсгифте Джадже. За последние два года я встречал немало примеров подобного явления, и не только во флоте. Возвращению короля на престол сопутствовало таинственное и внезапное исчезновение тех, кто так рьяно служил республике и Оливеру Кромвелю. На их месте возникла новая порода людей, переплюнувших нас, кавалеров, в демонстрации верности монархии, раболепно подражающих любой придворной моде и отчаянно пытающихся найти покровителя среди друзей короля в надежде, что их прошлое будет удобным образом забыто при новом королевском правлении. Это изумительное превращение встречалось даже в самом сердце Бедфордшира, посылавшего сотни своих сыновей биться на стороне парламента в гражданской войне, однако теперь, на удивление, пуритане встречались там так же редко, как трёхголовые козлята.

Обед продолжался. Как бы там ни было, Годсгифт Джадж явно оказался щедрым хозяином: стол украшали утка, желе, рисовый пудинг и пирожные. Корнелия налилась бы свирепой безжалостной завистью, если б узнала, что её муж так пирует, когда она вынуждена терпеть обугленное мясо и водянистые пудинги в Рейвенсдене. Вина Джаджа впечатляли не меньше и с лёгкостью умиротворили капитана «Юпитера». Я ни разу не встречал ещё республиканца, способного отличить рейнское от бордо, но Джадж был исключением. Вино было гасконским и очень–очень хорошим. Но пока я пил его, мне вспомнилось, как Кромвель вступил в порочнейший союз с кардиналом Мазарини, правившим тогда Францией. Условия этого договора заставили моего брата сменить комфортное жильё в Дьеппе на тлетворный чердак во Фландрии, а меня — участвовать в безнадёжном сражении против непобедимой объединённой армии Кромвеля и Мазарини. «Ну что ж, — подумал я, осушая кубок, — по крайней мере, этот союз открыл дорогу лучшим винам в трезвую пуританскую Англию: отличное доказательство того, что Господь всегда воздаёт нам за страдания».

Говорил капитан Джадж много и безо всякого стеснения. О нём самом я почти ничего не узнал. Он не был знатного рода, конечно, и этим объяснялся недостаток изящных манер. Сын ярмутского судовладельца, он водил угольщики по Тайну и Темзе, а с началом гражданской войны поступил на службу Парламенту. К тому времени, когда республика развязала войну с Нидерландами, он уже стал способным и опытным капитаном и сумел проявить себя в портлендском сражении и битве при Нортфорланде. После войны его послали в Шотландию во главе эскадры, призванной помешать роялистскому восстанию графа Гленкейрна на западе, что сделало Джаджа, по существу, единственным человеком, подходящим на роль командующего нынешней экспедицией в те же воды. Я попытался разузнать о людях, которых мы там встретим, их привязанностях и противоречиях, и спросил о характере берега, но меня резко прервали.

— У нас будет уйма времени на обсуждение дела, когда выйдем в море, капитан. Сегодняшний вечер уделим приятному разговору и обществу, и только!

Он вновь наполнил мой серебряный кубок. Однако помимо желания накормить меня всевозможными закусками, представление Джаджа о «приятном разговоре и обществе» оказалось совсем не похожим на моё. Он так старался быть идеальным придворным, остроумным и любезным, что оказался идеальным подхалимом. Он выдал имена всех его знакомых, великих людей, по одному каждые несколько минут, будто бы сообщал о прибытии гостей на грандиозном балу. Если бы захотел, я мог бы ответить на его список собственным, в десять раз длиннее и состоящим из людей в двадцать раз более великих, но это не в обычаях Квинтонов. Как оказалось, Джадж глубоко интересовался моей семьёй и её обычаями. Вскоре стало ясно, что более всего его интересует, чем моя семья может быть полезна для него.

— Мой послужной список не хуже, чем у любого другого, Мэтью — с вашего позволения? — но в наши дни это ничего не значит. Есть люди при дворе, которые презирают таких, как я, тех, кого когда–то боялись во всех океанах от Ямайки до Батавии. «Вы служили узурпатору», — говорят они. «Мы служили стране», — отвечаем мы. Возьмите хотя бы этот корабль, Мэтью. Сейчас это «Ройал мартир», но два года назад он назывался «Республика». Я командовал им в голландской войне и молю Бога о праве опять им командовать, если начнется новая. Разве название имеет значение? Он будет одинаково хорошо сражаться за старушку Англию, какое бы имя ни носил, и то же самое истинно для таких, как я. Но нет! Сегодня всё решает то, кого ты знаешь, а точнее, кого ты знаешь из окружения короля. Вот, например, ваш брат. Милорд Рейвенсден известен как один из самых старых и близких друзей короля, не так ли?

— Мой брат имел честь служить его величеству не меньше пятнадцати лет, — сказал я, — с тех пор как они вместе были в изгнании.

— Именно так, мой милый Мэтью. И без сомнения, ваш благородный брат обладает значительным влиянием на его величество, так сказать, его рекомендации имеют немалый вес, верно?

Так вечер и продолжался, в не слишком тонких попытках Джаджа заручиться милостью рода Квинтонов для продвижения своей карьеры. Ему были интересны связи моего зятя Веннера Гарви кое с кем из важных людей в парламенте. Он пришел в восторг от моих рассказов о короле (история о несдержанной собачке заставила его реветь от хохота) и о герцоге Йоркском. Час или более того я отбивался от Джаджа, стараясь не оскорбить его пышного гостеприимства.

Всё это время Натан Уоррендер с хмурым лицом сидел чуть в стороне. Воспользовавшись мгновенной паузой в бесконечном потоке раболепия Джаджа, я попытался втянуть лейтенанта в разговор:

— Вы прежде были капитаном корабля, мистер Уоррендер?

Я знал, что сокращение флота после заключения мира с Нидерландами и Испанией вынудило многих хороших капитанов искать назначения на более низкую должность. Парочка моих знакомых кавалеров, молодых людей вроде меня, обнаружили, что командуют лейтенантами, штурманами и боцманами вдвое старше себя: матёрыми республиканцами, бывшими капитанами огромных кораблей в голландской войне. Одна байка, обошедшая все кофейни Лондона и почитавшаяся святой истиной, гласила, что капитан, разгромивший великого адмирала ван Тромпа, стал ныне коком на корабле четвёртого ранга и готовил худшую тушёную говядину во флоте.

— Нет, сэр, — неловко ответил Уоррендер. — Я был капитаном в армии. Армии нового образца.

— Уоррендер, — продолжил Джадж, — один из армейских, приведённых во флот генералами Блейком и Дином, чтобы научить моряков попадать в цель при стрельбе из пушек. И, конечно, чтобы привить нам крепкую дисциплину, которой славится армия.

Это объясняет спутников Уоррендера, подумал я: бывшие солдаты, по–видимому, взятые прежним офицером в море в качестве слуг, чтобы найти им какое–то занятие и спасти от трущоб, где столь многие из них оказались.

— Так значит, вы были капитаном артиллерии, мистер Уоррендер? — спросил я.

— Нет, сэр, не сразу. Поначалу я командовал конницей.

Холодок, пробежавший по моей шее, называйте его инстинктом, если желаете, заставил меня спросить:

— Сражались ли вы при Нейзби, капитан Уоррендер?

— Так точно, сражался, капитан Квинтон. — Впервые Натан Уоррендер посмотрел мне в глаза. Он умолк, будто размышляя, сказать ли больше. Наконец, принял решение и продолжил: — Я находился на нашем левом фланге, то есть, на левом фланге парламентской армии, под командованием генерала Айртона. Я встретил атаку принца Руперта, сэр. В жизни не видел лучшего зрелища. Они были неотразимы, с огромными, бьющимися на ветру перьями на шляпах. Они миновали драгун Оки, не обращая внимания на их огонь. А потом обрушились на нас, будто несущаяся галопом стена. У нас не было шанса, ни единого.

— Мой отец погиб в этой атаке, капитан Уоррендер, — проговорил я как во сне наяву.

— Знаю, сэр, я видел его смерть.

Наступила глубокая и жуткая тишина. Я взглянул на Джаджа, его лицо было непроницаемым.

— Он славно умер, ваш отец, — наконец заговорил Уоррендер. — Один из храбрейших поступков, виденных мною. Если бы люди Руперта последовали за ним, а не за своим никудышным принцем, вы бы в тот день выиграли войну, капитан.

В светских кругах больше не принято было упоминать о войне или говорить о «ваших» и «наших», по крайней мере, в светских кругах, куда входили одновременно люди и с одной, и с другой стороны. Эта тема оказалась среди многих других, встречаемых на лондонских обедах с отвращением, которое ранее постигло бы невежу, пустившего ветры. Но Натан Уоррендер явно был из тех, кому наплевать на подобные тонкости. Спустя годы я читал, что Оливер Кромвель однажды так описал идеального офицера: «Это обыкновенный, просто одетый капитан, который знает, за что дерётся, и любит то, за что дерется». Натан Уоррендер был олицетворением этого простого капитана и говорил с прямолинейной честностью. Конечно, Джадж пришёл в ужас при мысли, что критика принца Руперта его лейтенантом станет через меня известна в Уайтхолле. Ему было невдомёк, что я оказался бы последним человеком на земле, кто предал бы кого–нибудь этому двуличному принцу, даже если бы Уоррендер не произнёс только что превосходнейший комплимент моему отцу из всех, что я слышал.

Гораздо позже, когда я облокотился на поручень, чтобы не упасть в шлюпку «Ройал мартира», Джадж сказал мне на ухо:

— Спокойной ночи, мой милый капитан Квинтон. Счастливо возвратиться на «Юпитер». — А потом, ещё тише, потому что Уоррендер стоял на шканцах: — Надеюсь, что хм-м… неучтивость моего лейтенанта не испортила вам вечер?

— Напротив, капитан Джадж, — ответил я настолько трезво, как только мог. — Я оценил прямоту капитана Уоррендера и честь, оказанную им памяти моего отца. Я бы не хотел, чтобы он как–то пострадал из–за этого.

Годсгифт Джадж странно посмотрел на меня, будто за маской мертвенно–бледного грима происходила внутренняя борьба.

— Даю вам слово, сэр, — кивнул он наконец, — как один королевский капитан другому.

Глава 6

Следующим утром я проснулся поздно: ни шумная уборка палубы, ни корабельный колокол, сообщающий о смене вахты, не смогли вывести меня из бесчувствия, вызванного щедростью Джаджа и его отличным вином. Я сонно потянулся к отзывчивому телу Корнелии, думая, что нахожусь в широкой и уютной постели в Рейвенсдене, но наткнулся на грубые деревянные доски и резко сел. И тут же был ошарашен запахами — зловонием, безошибочно свидетельствующим о моём нахождении под палубой военного корабля: старая древесина; новая древесина, где старая уже пришла в негодность; пакля, не дающая воде проникать между стыками досок; извёстка, не дающая червям проникать в паклю; пороховой дым, въевшийся от многих бортовых залпов; табачный дым; трюмная вода в бесконечных вариациях затхлости и, превыше всего, зловоние от ста тридцати человек, даже при строгом королевском запрете облегчаться между палубами. Корабль пятого ранга — не левиафан: в нём всего восемьдесят футов в длину и двадцать пять в ширину, и размещение стольких людей в таком тесном пространстве не предоставляет тишины и уединения даже для капитана. До меня доносились обрывки разговоров на палубах сверху и снизу, и, лёжа в тепле и уюте своей койки, я с улыбкой слушал пустые сплетни.

— И твоя жена тоже ложилась под старину Харкера, вместе с половиной женщин в Корнуолле и в Портсмуте…

— Нет, то были твои сестра и мать, как я слышал…

И тут я уловил шёпот, пронзивший меня насквозь и заставивший разом вспотеть.

— Да, «Хэппи ресторейшн». Вся команда, говорят. Ох уж эти джентльмены–капитаны, мальчишки. Ничего не знают о море и гордятся этим к тому же. Будь они прокляты за их чванство, но стоит тебе только плюнуть — сразу шкуру сдерут…

— Говорят, он обделался от страха на палубе «Ресторейшн», а потом отдал приказ, пославший корабль не в ту сторону, прямо на скалы, потому что не мог отличить правый борт от левого…

— Харкер убит? Да никогда! Это всё ползучая сыпь — видал такую однажды в Аликанте. Часто у испанцев бывает, эта ползучая сыпь. Какая–то старая портсмутская шлюха его наградила, помяните моё слово…

— Мэтью Квинтон, да? Ну, ребята, скоро увидим, взял ли он хоть чуток от отца и деда…

Я повернулся на бок и застонал, проклиная грохот десяти конных полков в голове, даром предоставленных мне с вином капитаном Джаджем и его щедростью. Неловко натягивая одежду, я смутно вспоминал, как вернулся на «Юпитер» и как Вивиан неохотно, но нашел одеяла, которыми для меня застелили оказавшуюся на удивление удобной койку Джеймса Харкера. Молиться о встрече с Финеасом Маском было новым и непривычным ощущением, но сидя в уборной на кормовой галерее, личном месте облегчения капитана, я мечтал о скорейшем прибытии старого разбойника с моим имуществом.

Я страстно молился ещё об одной встрече. Всем сердцем я желал увидеть Кита Фаррела на борту «Юпитера». Мне нужны были его разумные советы. Мне отчаянно хотелось начать уроки, обещанные им в Кинсейле много месяцев назад. И более всего мне нужен был хотя бы один человек на этом корабле, которого я мог бы назвать своим.

Несмотря на юность и сдержанность, Вивиан был лейтенантом умелым и несуетливо деятельным, насколько я мог тогда оценивать такие вещи — ведь в те дни на любом корабле, неважно насколько большом, имелся всего один лейтенант, и всё же служба велась не хуже, чем нынче, когда даже на самом маленьком фрегате каждый дюйм трюма кишмя кишит лейтенантами. Тем не менее, он мог бы и не приводить всех уоррент–офицеров в мою каюту для официального представления за продолжительным завтраком из хлеба, телятины, яиц и лёгкого пива. Я был не в духе и желал избежать общения с родом человеческим как можно дольше. Как выяснилось, мне не стоило беспокоиться, потому что редко в жизни встречал я менее впечатляющую группу людей (за исключением разве что заседаний Палаты общин).

Боцман Ап оказался самым разговорчивым, но от этого было мало пользы, поскольку его почти невозможно было понять. Я разобрал, что он родом из какой–то непроизносимой дыры к северу от Кардигана, хотя это запросто мог быть и Кардифф, или Кармартен, или Карнарвон. Нельзя было уловить хоть что–то в этом бормотании, но я скоро усвоил, что периодического кивка головой и «точно так, боцман» хватало ему для счастья. Стэнтон, главный канонир, и Пенбэрон, плотник, преданные члены корнуольского кружка Харкера, были слишком расстроены потерей хозяина (и риском лишиться должности), чтобы внести существенный вклад в разговор. И хотя мне было достаточно известно о пушках, чтобы найти общую тему с дородным сдержанным Стэнтоном, я ни о чём не смог бы потолковать с невысоким жилистым Пенбэроном, потому как, наряду с большинством капитанов, никогда не умел отличить кильсон от футокса, и деревянный мир плотника был для меня полной анафемой. Он попробовал занять меня темой бизань–мачты, которая, очевидно, оставалась на месте только усилиями сонма ангелов, но я не хотел портить себе завтрак и не поддержал беседу.

Ещё был Скин, корабельный хирург. Лондонец, чей слух сильно пострадал десятилетие назад от избытка голландских бортовых залпов, он был худ, грязен, глубоко невежественен и в целом никчемен. Он первым после Вивиана обследовал тело Джеймса Харкера, но лишь спустя некоторое время официально постановил, что капитан и в самом деле мёртв, о чём Вивиан и команда прекрасно знали за двадцать минут до того. Скин был бы первым подозреваемым в отравлении Харкера, если бы можно было представить это мелкое, неприятное, дурно пахнущее существо достаточно образованным для такого хитрого и тайного замысла. Я тихо помолился Господу о хорошем здоровье в течение путешествия, чтобы у меня не возникло нужды в помощи хирурга.

Самым младшим по рангу среди уоррент–офицеров был Уильям Дженкс, грубоватый старик из Норфолка, обеспечивший нас отличной телятиной, которой я не сумел отдать должное — печальное последствие застолья у капитана Джаджа. Как и большинство коков в военном флоте, он был моряком–калекой, получившим этот пост как последнее средство к существованию. У Дженкса не было левой ноги: её отняли во время экспедиции на Эспаньолу, чтобы спасти его от гангрены. Однако в отличие от большинства коков во флоте, Дженкс на самом деле умел готовить, да так хорошо, что Харкер не стал нанимать второго кока для собственного стола, как принято. Дженкс был так стар, что даже успел поучаствовать с моим дедом в знаменитой атаке на Кадис в двадцать пятом. То был последний выход старого графа Мэтью в море, и Дженкс рассказал хорошую историю о том, как мой дед бесновался и топал на шканцах, когда наступающая армия вернулась на корабль, пьяная в стельку, обчистив несколько винных складов вместо того, чтобы завершить захват Кадиса. Я представлял деда, осознающего в ярости, что неизменная способность англичан напиваться до чёртиков на любом вражеском берегу стоила ему возможности наложить лапу на все трофеи Кадиса и поправить тем самым состояние рода Квинтонов. Кок продолжал беззубо мямлить, и мне стало ясно, что величайшее поражение моего деда было апофеозом всей жизни Дженкса. Ничто после не приводило его в столь абсолютный восторг, как то великое приключение, когда он был молод и цел, и ничто уже не приведёт. По крайней мере, подумал я с чрезмерной долей радости, корабельный кок — мой союзник.

В стройном ряду посредственностей, составивших сонм младших офицеров на корабле, имелось два исключения, и мне вскоре предстояло пожалеть, что они не были такими же пресными, как и все остальные. Первым был штурман. Малахия Лэндон походил на огромного буйвола, погружённого в тяжкие думы. Угрюмо поздоровавшись, он навис надо мной, величественный и надменный, всем своим видом демонстрируя презрение к невежественному юному франту — своему капитану. При всём этом Лэндон, как и другие офицеры, понимал важность моих благоприятных отзывов о нем по окончании плавания, и слова его — грубый кентский говор — оказались не так враждебны, как поза. Он высказал мнение, что мы тратим время, стоя на якоре и собираясь плыть на запад, когда дует такой отличный ветер, который легко отнесёт нас на восток и на север вокруг Шотландии. Однако приказы короля и герцога Йоркского велели нам двигаться на запад, чтобы передать сообщение в Дамбартон, и хотя я не мог поделиться этой информацией с Малахией Лэндоном, я дал ему ясно понять, что у нас нет права выбора. Потом он поинтересовался, буду ли я вести собственный журнал или стану, подобно другим джентльменам–капитанам, письменно излагать навигационные команды. Я ответил, что на пока не собираюсь делать ни того ни другого, и он, похоже, угрюмо удовлетворился этим.

Позднее Джеймс Вивиан рассказал мне, что Малахия Лэндон долгое время был штурманом большого «купца», ходившего в Левант, занимал пост Младшего брата в Тринити–хаусе[14] — ни больше, ни меньше — и имел хорошие связи при дворе и в парламенте. Избежав службы Республике (из–за тайной симпатии королю, как он сам утверждал, или оттого, что наслаждался хорошим доходом от путешествий в Левант, Вивиан этого не знал), Лэндон считал, что готов возглавить королевский корабль, и был горько разочарован, получив пост штурмана на жалком фрегате, корабле пятого ранга, вместо того чтобы отплыть в великий поход в Лиссабон или в Средиземноморье. Как оказалось, они с Джеймсом Харкером без конца спорили, поскольку Харкер ценил собственные знания в мореходстве и свою способность проложить курс. Несомненно, Лэндон разозлился, узнав, что его обошли вниманием, когда место капитана «Юпитера» освободилось, тем более что ему предпочли кого–то вроде Мэтью Квинтона. По своему новому обыкновению, я примерил на него роль убийцы, что оказалось легко. Но Малахия Лэндон убил бы с помощью клинка или кулаков, решил я, он не пошёл бы на хитрости, покончившие с Харкером, если вообще есть хоть капля истины в диких подозрениях лейтенанта (и в ещё более диких фантазиях, блуждающих на задворках моего сознания).

Последним был Стаффорд Певерелл, казначей. Потливый малый лет сорока от роду, среднего роста, явно начавший набирать вес. Его лицо багровело под обширным жёлтым париком. Дыхание его напоминало миазмы разлагающейся собаки. Он с отвращением окинул взглядом мою каюту, а затем подобным образом осмотрел и меня.

— Певерелл, сэр. Стаффорд Певерелл. Из райделлских Певереллов. Графство Камберленд. — Он замер, будто ожидая в ответ, что, конечно, мол, я слышал о его блистательных предках. — Рад приветствовать вас, капитан. Я уверен, что Квинтон во главе будет весьма на пользу нашему кораблю. — Он плотоядно ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы. — Мы претерпели грубое правление на этом корабле, капитан. Для людей благородных жизнь здесь оказалась… тягостной.

Вивиан наградил эту скользкую тварь взглядом, полным совсем не юношеской ярости. Певерелл проигнорировал его и склонился ко мне, зловонно повествуя о важности его службы — ведь нет на корабле работы труднее, чем у казначея. Похоже, я чем–то проявил своё недоверие, поскольку Певерелл, заметив необходимость доказательств, пустился в подробное описание многочисленных нарушений в комитете снабжения на Тауэр–Хилл, бесконечных забот по содержанию корабельных бумаг в порядке, потребности бдительно выявлять злокозненность и бесчестие среди команды никчёмных корнуольцев. И всё это — вынужденная жертва, по его словам, на пути к конечной и абсолютно заслуженной цели: должности клерка в Казначействе или в Тайном совете, с последующей службой секретарём одного из великих людей королевства. Лишь истощение семейных ресурсов в гражданской войне, объяснил он, наряду с необъяснимым пренебрежением к его явным достоинствам в Уайтхолле, заставили его принять столь низкую должность казначея на незначительном военном корабле. На протяжении всей этой речи в моей голове звучал точный вердикт герцога Йоркского: «Казначей Стаффорд Певерелл, честолюбив и высокомерен. Скуп и ловок в своём деле».

На лицах остальных офицеров легко читалась неприязнь к Стаффорду Певереллу, но было в их глазах что–то ещё. Может, страх? Мог ли этот неприятный, заносчивый и подобострастный тип представлять угрозу для кого–либо? Нет, подумал я, и всё же что–то в нём заставило меня похолодеть.

Позже я спросил Джеймса Вивиана, отвечал ли его дядя взаимностью на презрение Певерелла. Ответ Вивиана был неспешным и осторожным: реакция человека, не желающего доверяться врагу, но делающего это против воли. Да, чувство было взаимным, сказал он, и ещё умноженным вдесятеро. Их неприязнь друг к другу была такой сильной, что Вивиан даже обвинил казначея в убийстве Джеймса Харкера. Но снова всё обдумав, когда схлынула первая волна горя, лейтенант решил, что, скорее, это Харкер убил бы чванливого, высокомерного Певерелла, чем наоборот. Однако глаза моего собеседника рассказывали иную историю, и я знал, что однажды мне придётся докопаться до причины отчуждения между казначеем и другими офицерами.

Одного уоррент–офицера недоставало на собрании, и когда после завтрака остальные разошлись по своим делам, я спросил Вивиана:

— Так где же капеллан, лейтенант? Преподобный Гейл, верно?

— На берегу, не иначе, — пожал плечами Вивиан. — Он вернётся к воскресной службе, сэр, по крайней мере, обычно возвращается. Вопрос только, сколько пользы принесёт служба Фрэнсиса Гейла нашим бессмертным душам.

«На берегу, — подумал я, — без разрешения капитана?»

— И чем занимается преподобный Гейл на берегу?

— Капитан Харкер дал ему разрешение, сэр. Он считал, что чем меньше времени преподобный проводит на корабле, тем лучше. — И впервые за наше знакомство Джеймс Вивиан слегка улыбнулся. — А на счёт того, чем он занимается на берегу, капитан, что ж — он обходит святые места. По утрам он обычно молится в «Красном льве», днём — в «Борзой». А вечером, если пастор ещё стоит на ногах, праведность приводит его в «Дельфин».

«Пьяница, во флоте ради денег», — писал герцог Йорк.

Это опечалило, но вовсе не удивило. Во флот неизменно попадали священники худшего сорта: те, чьих сил по какой–либо причине не хватало на собственный приход на суше, или чей приход был так беден, что им приходилось дополнять ничтожную церковную десятину почти столь же ничтожным флотским жалованием. Капеллан на «Хэппи ресторейшн», Геддес, семидесятилетний старик, был почти глух. Он проповедовал на тему одного невразумительного стиха из Экклезиаста пять воскресений подряд, после чего я получил подписанную всей командой петицию, и мне пришлось провести с ним очень неловкую и очень громкую беседу. Из всей несчастной команды его гибель в пучине стала благословенным избавлением для него и для остальных. Несколько лет спустя горемычной команде одного корабля привелось отдать свои бессмертные души в руки некоего Титуса Оутса, осуждённого клятвопреступника, несостоявшегося иезуита и содомита. Позже он прославился как человек, лгавший в лицо королю и чуть не погубивший монархию своим воображаемым папистским заговором с целью убийства Карла II. По сравнению с ним пьяница вроде Фрэнсиса Гейла выглядел вполне безобидным. Как мало я тогда знал!

Я угрюмо приготовился провести очередной день, полный нудной бумажной работы — неотъемлемой части в жизни капитана военного корабля. Кому–то может показаться, что командование кораблём — это сплошные слава и приключения: паруса наполнены ветром, шпаги наголо, пушки раскалены, вперёд к победе и почестям! Я тоже так когда–то думал. Фантастически приукрашенные истории дяди Тристрама об успехах моего деда были тем немногим, что помогло мне смириться с горьким разочарованием от назначения во флот вместо столь желанной службы в гвардии; а еще понимание, что только приняв назначение, я смогу остановить мою верную и яростную Корнелию от попытки при первой же возможности обратиться с просьбой к его величеству или к его высочеству и наверняка угодить под арест как голландская шпионка. На деле же на подвиги и славу уходит совсем немного капитанского времени. Вместо этого оно подчиняется неумолимому бою корабельного колокола, отмечающего каждые полчаса. Когда пройдут четыре часа и наступит смена вахты, всякий на борту (кроме капитана, разумеется) должен пробудиться или уснуть, или перейти на другое место, согласно вахтенному расписанию. Как счастлив человек на суше, который зависит лишь от рассвета и заката и свободен от этой тирании времени, предписывающей ему всегда быть в определённом месте в определённый момент! К тому же большая часть службы во флоте проходит на якоре в скучном стоянии на рейде в ожидании ветра, отлива, пресной воды или свежего продовольствия. Львиная доля работы капитана заключается в чтении нудных отчётов своих подопечных и создании на их основе не менее нудных рапортов собственному начальству. Разве удивительно, что вместо этого я мечтал о роскошном мундире и звонкой славе офицера–кавалериста, желал подобно отцу пуститься галопом по полю бессмертия к славе? А так мне пришлось сесть за стол Джеймса Харкера и подготовить руку к труду над длинными письмами королю, герцогу Йорку и мистеру Пипсу из Адмиралтейства (а также, неофициально, жене, матери и брату). Я настроился провести несколько часов с казначеем в изучении корабельных бумаг. Нас ждали бесконечные декларации, списки и расчётные книги — и это в те безмятежные дни, когда упомянутый мистер Пипс и его приспешники еще не успели превратить военный флот в чистилище из официальных бумаг.

Однако, сидя перед листом, пышно озаглавленным: «Ваше Величество, покорно прошу разрешения доложить», я заметил Вивиана, маячившего в дверях.

— Что–то ещё, лейтенант? — спросил я.

Неприязнь всё так же ясно читалась на лице молодого человека, но, преодолев себя, он заговорил:

— Сэр, та записка, что получил капитан Харкер. Вы не думали о ней больше?

Я признался, что нет. Затем, чтобы умиротворить его, достал и положил её на стол. Слова остались прежними, как и моё отношение к ним.

— «Капитан Харкер. Побойтесь Бога, сэр, вспомните о Его милости. Не сходите сегодня на берег», — прочёл я вслух, сохраняя нейтральный вид и сухой тон. — Требование бояться Господа и не забывать о его благодати трудно считать доказательством убийства, мистер Вивиан.

— Посмотрите, как это написано, сэр, — сказал он. — Взгляните на слово «Его». На букву «е».

Записка была и вправду необычной. Она походила на попытку школьника изменить почерк, пользуясь левой рукой, чтобы писать развязные тайные послания юной деве. Я посмотрел на букву «е». Вот оно! Я тупо уставился на Вивиана.

— Это не заглавная буква, сэр, — сказал Вивиан. — Это не «Его милость», а «его милость».

Он был прав. При внимательном изучении «е» в «его» была в точности такой же, как в «Харкер».

— Да, «его милость». Герцог — к тому же герцог не королевских кровей и не носящий титула «высочество»? Герцог Альбемарль?

— Если я не ошибаюсь, капитан, это герцог давно почивший. Его милость Джордж, герцог Бекингем. Убитый здесь — в Портсмуте.

— Ладно вам, мистер Вивиан, это старая история. Наверняка слишком древняя и неясная, чтобы служить предостережением об убийстве.

— Может быть, и так, для большинства людей, сэр. — Лицо юноши было мрачным. — Но мой дядя впервые вышел в море с Бекингемом, в экспедицию к Ла–Рошели в двадцатые годы. Он был его слугой. Он же был одним из тех, кто держал умирающего герцога. Дядя сказал мне однажды, что кровь Бекингема обильно текла по его рукам и рубашке. «Вспомните о его милости». Значение записки таково: «Вспомните, как ваш господин Бекингем умер в Портсмуте, Джеймс Харкер, что случится и с вами, если вы сойдёте на берег».

* * *

В течение следующих трёх дней, пока ветер упрямо дул не в ту сторону, я погрузился в заботы, неизбежные при вступлении в командование новым кораблем. Я угощал обедами офицеров. Это было отвратительно: Стэнтона и Пенбэрона ничто не интересовало кроме их собственных занятий, тогда как гнусный Певерелл демонстрировал свою принадлежность к высшим слоям общества тем, что ел и пил с огромной охотой, проливая на подбородок не меньше половины угощения. Малахия Лэндон тем временем получал удовольствие, втягивая меня в разговоры, целью которых было выставить напоказ моё невежество в науке мореплавания, он даже попытался убедить меня, что риф–бант — это шёлковая лента, ритуально повязываемая вокруг грот–мачты для удачного путешествия.

Один раз я ответил на любезность капитана Джаджа, пригласив его на «Юпитер», где Дженкс не ударил в грязь лицом, пусть и без надушенных излишеств плавучих хором. Курятины было вдоволь, сельди — в избытке, да ещё отличный пирог из дичи, за которым последовали хлебный пудинг и несколько бадей пунша, всё подано на оловянной посуде с монограммой «ДХ». Вивиан оказался обладателем отличных светских манер, и я начал испытывать удовольствие от его компании. Что бы он ни думал о новом выскочке–капитане, сам он был человеком благородного происхождения: вышел из семьи старых корнуольских дворян, и состоял в родстве с епископом Эксетерским, одним адмиралом и несколькими законниками в Канцлерском суде. К счастью, за всю трапезу Джадж задал мне лишь несколько заискивающих вопросов о службе моего деда на море. Всё остальное время он провёл в серьёзных разговорах с Вивианом на неясные навигационные темы, дав мне повод вновь задуматься о глубине собственной безграмотности и о предсмертных муках «Хэппи ресторейшн».

В другое время я проводил неизбежные по долгу службы встречи с начальником верфи и вице–губернатором города, включающие щедрые возлияния за здоровье короля. Казначей Певерелл, очевидно, считал, что лучшим способом заслужить добрые рекомендации нового капитана было разъяснять сему капитану как можно медленнее и педантичнее каждую фразу в каждом клочке бумаги, касающемся корабля. Никто так не обращался со мной со школьных времён, когда старый Мервин сочетал гнев со снисхождением к хилому недорослю, чья полная неспособность постичь поэзию Вергилия заставляла нас обоих долго трудиться после звона школьного колокола. Моя неприязнь к казначею усилилась, и я начал опасаться, что он способен на убийство человека посредством смертной скуки или же долгого воздействия своего дыхания.

Потом были ещё общие сборы и индивидуальные проверки, когда я спускался на нижнюю палубу и старался выглядеть серьёзным, пока боцман Ап показывал мне прохудившиеся гамаки и неаккуратно уложенные рундуки или изобличал большую часть команды как богохульников, пьяниц или тех и других разом. Одним из моих постоянных занятий было обязательное регулярное чтение Дисциплинарного устава всей команде, призванное служить предостережением о жестокой каре, ждущей каждого, кто нарушит строгий свод законов военного флота. На таких собраниях я старался держаться одновременно блестяще и убедительно, но выглядел, наверное, всего лишь как лист на ветке под октябрьским ветром. Я не мог не встречаться взглядом со своими былыми спасителями: Ползитом, Тренансом, Тренинником и остальными, смотревшими на меня с явной смесью жалости, презрения и (в случае Тренинника) полного недоумения. Чернокожий Карвелл обладал сбивающей с толку привычкой тихо насвистывать себе под нос во время чтения Дисциплинарного устава, но, помня судьбу, постигшую, быть может, с его помощью прежнего хозяина в Виргинии, я решил оставить это без внимания. Что касается Парика, загадочного француза, называющего себя портным Роже Лебланом, то он, похоже, смотрел на любое событие на корабле как на отличное развлечение и улыбался всякий раз, слушая кровожадное перечисление поводов для порки и смертной казни, которое было основной составляющей нашего Дисциплинарного устава. С течением времени я падал духом все больше, а шанс заслужить уважение команды казался таким же далёким, как берега древнего Китая.

Тем не менее, даже мне было ясно, что трудами боцмана Апа и Мартина Ланхерна, формально и не только, на корабле поддерживалась хорошая дисциплина; поэтому, когда Вивиан попросил разрешения сойти на берег с целью расследования смерти дяди, я не счёл нужным ему запретить. Это послужит мне передышкой от его диких подозрений и, главное, от его простой и спокойной компетентности, так ярко контрастирующей с моим закоренелым невежеством.

Преподобный Гейл так и не появился. Не появился и Кит Фаррел.

* * *

Состоялось, однако, одно относительно желанное прибытие. Я трудился над вторым письмом герцогу Йорку, когда помощник боцмана вызвал меня на шканцы. Усилиями двух взмыленных гребцов от Портсмута к нам тяжко продвигалась лодка. Она глубоко сидела в воде, поскольку везла то, что я распознал как мой долгожданный рундук, один из обычных моих сундуков (гораздо бо́льших размеров и потому неожиданный) и жутко страдающего зеленолицего Финеаса Маска.

Даже после того как Маск и всё имущество были водворены в мою каюту, заставив вспотеть нескольких членов команды, я не смог вытянуть из него ни слова. Он сидел за столом, потягивал из кружки кипячёную воду — что само по себе говорило о тяжести его состояния — и слегка качал головой. Поскрипывание досок корабля и мягкий плеск волн о корпус, два основных звука, сопровождающих жизнь в море, похоже, вселяли в Маска ужас неминуемой гибели. Наконец, не издав ни звука, он сунул руку за пазуху и достал два письма, оба написанных знакомой рукой, и третье, на котором неизвестным мне чудовищным почерком было выведено: «Кап. М. Кувинтону, чириз благорожего лрд. Ривинсдина из Риввинсдин–Хауса в Лондуне».

Я начал с письма брата, в котором тот сообщал, что король и герцог довольны моим вступлением в командование, и в завершение добавил: «Брат, посылаю тебе Маска. Я думаю, он нужен тебе больше, чем мне, потому как, говорят, трудно найти хорошего слугу в море, и при всех его пороках он достаточно хорош. Кроме того, если бы он продолжал помыкать мной здесь, я, наверное, убил бы его, а так путешествие по морю может прибавить немного смирения ему и его желудку. Благослови тебя Бог во всех твоих начинаниях, Мэтт».

— В море, в мои–то годы. — Маск поднял на меня горестный взгляд. — Если б Господь наш желал послать Финеаса Маска в море, он проследил бы, чтоб я родился селёдкой.

— И кто теперь заботится о моём брате в Рейвенсден–Хаусе? — спросил я.

— Он уехал в аббатство к вашей матери. Капитан Ван–дер–Эйде вернулся на корабль. Так что графу не придётся иметь дело с бесконечными восторгами из Веере. Он ещё хочет просмотреть бумаги поместья со старым Баркоком. Говорит, что потерпит стряпню экономки пару недель или больше, а потом возьмёт с собой одного из её сыновей, чтобы научить его службе в лондонском доме. Видимо, он считает, что я умру в плавании, и судя по этой лодке из Портсмута, думаю, он прав.

Я рассмеялся и позвал казначея. Певерелл качал головой и облизывал губы, явно расценив задачу внести Финеаса Маска в судовую роль в качестве капитанского слуги как не уступающую всем подвигам Геракла вместе взятым. Если бы взгляд Певерелла мог убить, я был бы мёртв, как Джеймс Харкер. Наконец, после долгих протестов и несколько раз настойчиво упомянутых имён «Пипс», «герцог Йорк» и «король Карл» он убрался прочь делать свою работу.

Я распечатал второе письмо, от Корнелии, написанное лёгкой любящей рукой в неловком стиле, характерном для голландки, не знавшей ни слова по–английски, пока ей не исполнилось семнадцати. Здесь были подробности о едких выходках матушки, о Баркоках и о Корнелисе, которого срочные новости заставили внезапно вернуться на корабль. Он уже отплыл из Гринвич–Рич с теми самыми сильными западными ветрами, что не выпускали «Юпитер» из Портсмута. Корнелия воздержалась от банальных слов о том, как сильно скучает по мне — я знал об этом и так, сам скучая не меньше. Но не выразить своё беспокойство о моей безопасности она не могла, как и всегда. Мне только исполнилось восемнадцать, и мы виделись лишь однажды в доме её дяди в Брюгге (он и моя мать, задумавшие этот брак, были представлены друг другу в туманном прошлом), когда я отправился во всём своём блеске биться за герцога Йоркского и испанцев в дюнах под Дюнкерком. Мы ещё даже не были помолвлены, но она распекала меня от рассвета и до заката, пока не получила обещания глупо не рисковать и вернуться к ней невредимым. Что я и сделал, если не считать пары царапин и раны поперёк рёбер — немалое достижение в битве в Дюнах — такого избиения не бывало со сражения при Каннах. Мы бежали от несуразного альянса фанатиков из армии нового образца в шлемах–черепахах и французских мушкетёров короля, которые, к явному неудовольствию союзников, крестились на мощи, что несли впереди них священники.

Моё спасение удовлетворило Корнелию: пока крошечная армия короля распадалась под двойным воздействием нищеты и внутренних противоречий, моя шпага осталась без работы. Я мог жениться и жить мирно. Однако, став во всех отношениях благоразумной и практичной женой, о какой только и может мечтать любой муж, Корнелия сохранила неизменное убеждение, что стоит мне пропасть из виду, как я оказываюсь в смертельной опасности. Она плакала дни напролёт, когда я вышел в море, командуя «Хэппи ресторейшн», уверенная, что мы обязательно встретим алжирских корсаров (что было бы, честно говоря, предпочтительнее встречи со скалами графства Корк). Как–то раз она даже проехала за мной всю дорогу до конной ярмарки в Ройстоне, потому что ей приснилось, будто там меня убьёт одноглазый китаец.

«Храни и береги тебя Бог, любовь моя, — писала она в заключение. — Мало мы знаем о твоём путешествии, но Чарльз говорит, в нём может быть опасно. Ты знаешь, как боюс я, когда думаю, что тфой карабль снова расбился на чёрном берегу.

Или развалился под ударами пушек могучего врага. Корнелис сказал, что я дурочка, и, возможно, у него есть право. Так будь же сразу осторожен, если можно быть и тем и другим. Помни всегда, что здесь, в Рейвенсдене, тибя помнят и любьат. От моего сердца к твоему, на веки, Корнелия». На обороте она добавила постскриптум: «Услышав, что твой карабль должен плыть на запад Шатландии, матушка взволновалась. Я спросила почему, но она не ответила. Она начила письмо тебе, но бросила его на огонь».

Этот постскриптум озадачил меня больше, чем тревоги Корнелии. Матушка могла быть раздражительной, но её мало что волновало, не считая привычного перечня предметов ненависти и заслуживающей иногда бранного слова собственной неспособности двигаться так же быстро и свободно, как прежде. Насколько мне было известно, она к тому же не имела особых связей в Шотландии; по крайней мере, не больше, чем обычно для того, кто состоял при дворе Стюартов многие годы и поэтому водил знакомство со многими шотландцами, прибывшими со своим монархом после объединения королевств. Я спросил Маска, хорошо ли чувствовала себя матушка, когда он уезжал с моим имуществом, и услышал в ответ, что ему она показалась такой же, как и всегда. Если подумать, это и неудивительно. Моя мать была женщиной, не склонной выдавать своих чувств перед Финеасом Маском, которому она позволила оставаться в Рейвенсден–хаусе в течение многих лет, вопреки своему отвращению к нему, не меньшему, чем к самому Оливеру Кромвелю.

Я вскрыл третье, совершенно малограмотное письмо. Оно было от матери Кита Фаррела, которой я послал для него приглашение на «Юпитер» вместе с копией королевского приказа мистеру Пипсу. Госпожа Сара Фаррел — трактирщица–вдова из Уопинга, чья чудовищная грамматика ставила прозу Корнелии вровень с Драйденом, сообщала, что, отчаянно нуждаясь в трудоустройстве и средствах к существованию, её сын Кит отплыл в Ост–Индию несколькими неделями ранее. Возможно, его судно задержали в Даунсе те же мощные ветра, что держали нас в Портсмуте, но, по её мнению, как вдовы человека, служившего в море «двацат восим гадов», это маловероятно. Тем не менее, она переслала письмо и приказ в Дил и молилась, что её старания в этом деле заслужат ей рекомендации и вознаграждение как от «добрава кап. Кувинтона», так и от «очинь знатнава графа Ривинсдина».

Содержание третьего письма обеспокоило меня даже сильнее, чем новости о поведении матери. Выходило, что в этом весьма опасном и деликатном путешествии я променял значительный мореходный опыт и здравый смысл Кита Фаррела на иные качества Финеаса Маска. Это не казалось мне удачной сделкой.

* * *

Тем вечером я, потакая себе, отказался от компании других офицеров и ужинал без парика и в одиночестве, не считая мрачного присутствия Маска, который был, по меньшей мере в три раза старше большинства слуг в военном флоте и в тысячу раз несчастнее любого из них. До меня доносились голоса офицеров, собравшихся за столом в кают–компании сразу за моей дверью, и когда действие вина и эля усилилось, я расслышал, как Певерелл, заглушая прочих, стал громко и несдержанно разглагольствовать о самонадеянном юном отпрыске благородного рода, доставшемся им в капитаны.

— Что вы, джентльмены, первый Квинтон был всего лишь шорником Вильгельма Нормандского! Не слишком выдающаяся родословная, вопреки всем его замашкам и позам.

Лэндон заметил о симпатии короля к джентльменам–капитанам, людям, не ведающим законов моря и неба. Скоро они вытеснят из флота всех честных моряков — офицеров, рождённых и воспитанных морем, таких как он и Годсгифт Джадж, заслуженно командовавший всеми кораблями павшей республики. «И где же будет страна в грядущей войне с Нидерландами?» — вопрошал он. Поколение капитанов–мотыльков против лорда Обдама, Эвертсена, де Рюйтера и остальных, отличных флотоводцев. Боже спаси и сохрани Англию и их, всех до одного, от захвата бравыми голландскими «маслёнками»!

Плотник Пенбэрон одобрительно ворчал в те редкие моменты, когда не оплакивал состояние бизани и руля, а проникновенная речь боцмана Апа могла выражать как согласие, так и несогласие — никто не мог бы сказать наверняка. Наконец, они смешали все тосты недели, выпивая по очереди за короля, за возлюбленных и жён, за отсутствующих друзей, добавив особенно громкий тост в память о Джеймсе Харкере. Я окончил свой ужин в ещё худшем настроении, чем начал, и сверлил глазами Маска, если он пытался заговорить.

Джеймс Вивиан вернулся на борт поздним вечером и доложился мне на шканцах, куда я вышел в надежде, что ветер унесёт воспоминания о разговоре офицеров. Лейтенант сильно присмирел, показав иное, усталое и покорное лицо. Два дня на берегу в поисках доказательств убийства немногим ему помогли. Он узнал, что в день своей смерти капитан Харкер прослушал утреннюю мессу в церкви Святого Фомы и после этого пообедал, по–видимому, в одиночестве, в «Красном льве» в Портсмуте (если его там отравили, размышлял Вивиан, то двадцать человек, евших мясо той же коровы, и пятьдесят, пивших то же пиво, умерли бы той ночью). Капитан встретил мимоходом Стаффорда Певерелла, занятого на берегу переговорами с агентом поставщика, и обменялся парой слов кое с кем из команды у малого дока. Никто не видел его с двух часов пополудни примерно до пяти, когда он вернулся к корабельной шлюпке. Местопребывание капитана Джеймса Харкера в течение этих трёх часов оставалось тайной.

— Что ж, мистер Вивиан, — сказал я, насколько мог тактично, — наверняка могли найтись невинные причины для его исчезновения? Возможно, друг, с которым он хотел проститься?

Вивиан обдумал мой вопрос и очень медленно произнёс:

— Если вы намекаете на женщину, сэр, то да, уверен, это может быть объяснением, но я говорил с некоторыми из тех… хм, кого он предпочитал, так сказать… и он не был ни с одной из них. По крайней мере, так они утверждают.

— Возможно ли, лейтенант, что он нашёл новый предмет симпатий — незнакомый вам или другим его… друзьям?

Джеймс Вивиан боролся с собственными мыслями ещё мгновение. Но он был разумным молодым человеком, и в конечном счёте здравый смысл победил горе и гнев.

— Да, сэр, это лучшее объяснение. — Потом он слабо улыбнулся. — Мой дядя всегда любил покорять, сэр. Корабли, острова, женщины — все были для него едины, и он захватывал каждых, сколько мог. Итак… не убийство, да? Ваша правда, капитан. В самом деле, мне кажется, я этому рад.

Он протянул руку, и я пожал её.

* * *

Когда я ложился спать той ночью, Маск вполне сносно справился с задачей по превращению главной каюты «Юпитера» в миниатюрный плавучий Рейвенсден. Старые портьеры из лондонского дома украшали мои стены — или, точнее, переборки — скрывая самые сомнительные образцы художественного вкуса Джеймса Харкера. Посеребрённые блюда, принадлежавшие столу прислуги, пока дед не распродал все лучшие сервизы Квинтонов, украшали теперь полки и стол, а посуда Харкера отправилась в кают–компанию. На самом почётном месте висели две уменьшенные копии портретов отца и деда, украшавших парадный зал аббатства, два фонаря, раскачиваясь под потолком, неизменно выхватывали из темноты их лица; тут же был — чуть побольше размером — портрет Корнелии работы Лели, написанный сразу после Реставрации. Рядом висел мой палаш: палаш, бывший в руках отца в день его гибели; отвергнутый Чарльзом и потому доставшийся мне. Под ним лежало моё главное наследство от деда: странного вида позолоченная овальная шкатулка, открывавшаяся при помощи нескольких дисков с цифрами; одному Богу известно, что она означала и для чего была нужна, но я любил играть с ней в детстве, и присутствие шкатулки рядом со мной на борту «Юпитера» странно обнадёживало. Окружённый своими вещами, лёжа на своих простынях, опустив голову на собственную подушку и не обращая внимания на звон корабельного колокола каждые полчаса, я незаметно уснул самым мирным сном с тех пор, как вступил на палубу корабля…

Только для того, чтобы быть резко разбуженным вскоре после полуночи мощным рёвом со стороны правого борта. Убеждённый спросонья, что нас атакуют корсары, я схватил палаш и пистолет, выбежал из каюты и наступил на Маска, который оказался слишком толст для собачьих будок на юте, служивших жильём для слуг, и решил спать на палубе за моей дверью. Честно говоря, хотя я никогда не признался бы ему в этом, но меня здорово успокаивало то, что любой, кто пожелает добраться до меня, должен будет сначала пройти мимо Финеаса Маска: помимо прочих его достоинств, старый разбойник был одним из самых свирепых (и самых грозных) бойцов, каких я видывал в жизни.

Вивиан возник из своей крошечной каюты, сонный и безоружный.

— Капитан, нет нужды тревожиться… — воззвал он ко мне.

Но я уже мчался к палубе.

Добежав, я увидел, как часовые хватаются за бока, едва сдерживая смех. Ползит и Тренинник пытались втащить на палубу дикого зверя в образе человека, который отбивался, ревел, брыкался и бранился в ответ. Выглянув за борт, я увидел Ланхерна, Карвелла, Леблана, Тренанса и ещё двух матросов, подсаживающих существо из шлюпки. Я попытался собрать всё капитанское достоинство, какое позволяла мне ночная сорочка, и спросил:

— Что всё это значит, старшина? Кто этот тип? Боцман, назначьте соответствующее наказание потревожившему покой на корабле…

Леблан и Карвелл обменялись непристойностями и сдавленными смешками. Ланхерн посмотрел на меня, ухмыльнулся и сказал:

— Не думаю, что вы станете наказывать его, сэр. Это капеллан, преподобный Гейл. Сегодня воскресенье, и ему предстоит проповедовать уже через семь часов, вот мы и решили вытащить его из «Дельфина» и вернуть на борт.

К этому времени преподобный Фрэнсис Гейл более или менее стоял на ногах. Его лицо украшала многодневная щетина, волосы всклокочены, от него несло выпивкой, мочой и рвотой. Человека, менее подходящего для службы нашему Спасителю, и непосредственно его высокопреосвященству Уильяму, архиепископу Кентерберийскому, трудно было представить. Было также абсолютно невозможно вообразить какие–нибудь подобающие слова, которые я мог бы сказать ему в сложившейся ситуации.

Так и случилось, что первым заговорил Гейл. Он вперил в меня маленькие покрасневшие глазки и произнёс:

— Благодать Гошпода нашего Иишуша Хришта и любовь Бога Отца, и причастие Швятаго Духа да пребудет с вами, капитан. — Потом он сощурился на меня, пошатнулся и ухватился за моё плечо. — Муки адовы, высочнный–то какой! И волосы уже редеют. Боюсь, будете лысым как коленка ещё до тридцати. Да приидет Царствие Твое во веки веков. — Он мощно рыгнул. — А теперь… где моя каюта?

Глава 7

Я стоял на шканцах «Юпитера» и с тревогой оглядывал сборище матросов, безучастно переминавшихся с ноги на ногу. Самые благочестивые, вроде великана Ползита и мавра Карвелла, уже бормотали молитвы себе под нос. Вообще бормотания и разговоров хватало, хотя боцман Ап и сыпал нечленораздельными проклятиями, призывая хранить праведную тишину. Мне казалось, на меня смотрят и сразу отводят глаза, обсуждают меня шёпотом, смеются. Я воображал, что, по общему мнению, я заслуживаю не большего уважения, чем «враль» — человек, выбираемый каждую неделю для изысканного наказания: драить нос корабля прямо под четырьмя отверстиями гальюна. Кое–кто осматривался в особой моряцкой манере, прикидывая, когда переменится ветер и начнётся наше путешествие. Мощный ветер с запада слегка поутих, но за париком и шляпой на голове Джеймса Вивиана, что стоял рядом, виднелся вымпел, всё ещё уверенно струившийся на ветру.

Я слышал, как колокола Портсмута и Госпорта призывали добропорядочных прихожан на службы добропорядочных, знающих своё дело священников. Совсем иначе дела обстояли на палубе «Юпитера», где куда менее представительная компания ожидала одного из двух одинаково ужасных событий. Первое — преподобный Фрэнсис Гейл может прибыть вовремя, чтобы направлять наши молитвы, если ему под силу будет сохранять равновесие и произносить слова в приблизительно верном порядке. Второе — преподобный Фрэнсис Гейл может не явиться, и службу проведёт ещё менее подходящий кандидат. По флотской традиции в отсутствие капеллана заботы о духовном благополучии команды и принятии ею святого причастия волей–неволей брали на себя другие офицеры. Вивиан вызвался помочь (имея епископа в семье, он не испытывал ужаса перед этой задачей), но я не мог уступить ему, не растеряв остатков своего авторитета. Итак, в отличие от практически любого моряка в истории, я всей душой молился о прибытии Гейла[15].

Пока сыпался песок в часах, приближая момент, когда пробьёт корабельный колокол, я со всё возрастающим отчаянием вспоминал службы, на которых присутствовал в нашей приходской церкви; я прочёсывал их в поисках вдохновения на случай, если роль духовного пастыря «юпитерцев» перейдёт ко мне, однако преподобный Джордж Джерми не был ярким представителем англиканского красноречия. Назначенный на место викария Рейвенсдена моим дедом пятьдесят лет назад, Джерми с одинаковой ловкостью управлялся с бессчётными сменами официальной религии государства и избегал внимания старухи с косой. Приняв посвящение от дряхлого епископа, который во времена короля Генриха Восьмого прислуживал архиепископу Кранмеру — человеку, основавшему англиканскую церковь, на коей зиждется благополучие наших бессмертных душ, — Джерми, подобно Мафусаилу, отказывался умирать, что не мешало его мыслям плутать в характерной для старческого возраста манере. В результате церковные службы были для добрых прихожан Рейвенсдена неизменным поводом лишний часок вздремнуть воскресным утром, покачиваясь взад и вперёд на скамьях в компании людей, храпящих под умиротворяющее нашёптывание пастора. Как ни странно, воскресенье было единственным днём недели, когда моя страстно влюблённая во всё английское Корнелия непреклонно и демонстративно возвращалась к суровому кальвинизму своей юности, служившему идеальным предлогом не ходить в церковь.

Я взглянул на неуклюжие карманные часы — подарок дяди на совершеннолетие. Несмотря на полную неспособность вспомнить хоть одну проповедь Джерми, на которой мне удалось прободрствовать достаточно долго, чтобы уяснить её тему, я понял: настало время действовать. Мы не могли больше ждать пьянчугу Гейла. В моей каюте есть Библия, конечно же, и отличный старый молитвенник времён Кранмера и королевы Елизаветы. Я пошлю Маска за ними. Возможно, мне удастся сымпровизировать что–нибудь по поводу первых слов Книги Бытия…

Чёрно–белая сумятица со стороны кают–компании обозначила своевременное и, на удивление, трезвое появление преподобного Фрэнсиса Гейла. При дневном свете Гейл оказался незаурядным человеком: крепкий и приземистый, на вид разменявший четвёртый десяток, он уж точно не был безликим святошей и чопорным книжником. Помывшись и побрившись, скрыв большую часть буйных волос под скромным париком и надев полное церковное облачение, Гейл в самом деле выглядел человеком Бога. Во всяком случае, походил на него куда больше своего предполагаемого заместителя, капитана Мэтью Квинтона. Священник поднял в меру твёрдую руку для благословения, и его сомнительные прихожане устроились поудобнее в разнообразных богомольных позах. Даже четверо признанных папистов (включая загадочного француза Леблана) и один магометанин, алжирец по имени Али–Рейс, закрыли глаза и склонили головы, стоя чуть в стороне от прочих у поручней правого борта.

Я ожидал обычных молитв и славословий из векового требника — но не сегодня. Гейл оглядел собрание, потом посмотрел прямо на меня и начал словами пятидесятого псалма: «Ибо беззаконие моё я знаю, и грех мой всегда предо мною».

Я не раз слышал эти слова — в качестве прелюдии к недолгому сну — от Джорджа Джерми. Но в устах Джерми, который за полвека не совершил ни единого известного кому–либо греха, они звучали как мягкий упрёк его пастве за пьянство, блуд и склоки, случившиеся в деревне Рейвенсден в ходе минувшей недели. Произнесённая Фрэнсисом Гейлом, фраза обрела новый смысл. Священник продолжил незнакомыми словами из очень маленькой и очень новой книжицы в кожаном переплёте, извлечённой из рукава сутаны.

— О предвечный Господи Боже, что правит едино на небесах и в бушующем море, окруживший воды сушею до скончания дней, охрани своей Всемогущей и милостивой дланью нас, рабов Твоих, и флот, коему служим мы.

Вивиан взглянул на меня, удивлённо нахмурив юные черты. Внизу, на шкафуте, лицо Ползита сияло блаженством. Вокруг него одни были озадачены, другие ошеломлены. Даже полуглухой хирург Скин, похоже, чутко внимал странной новой молитве Гейла, а Роже Леблан и Али–Рейс, казалось, пришли в полный восторг.

— Сохрани нас от опасностей моря, — продолжал Гейл, — и от жестокости врага; чтоб смогли мы защитить нашего милостивого государя, короля Карла, и его владения, и сделать безопасным плавание для тех, кто по долгу службы вышел в море; чтобы жители нашего Острова служили Тебе, Господи, в мире и спокойствии; и чтоб мы вернулись в целости на благословенную землю, с плодами трудов наших, благодарно поминая милосердие Твоё, славя и воспевая Имя Твоё в Иисусе Христе, Спасителе нашем. Аминь.

Ответное «Аминь!» было громогласным и пронеслось над водой на три сотни ярдов до самого «Ройал мартира». Джадж, не имевший собственного капеллана, и потому сам пунктуально и кратко проводивший службы, смотрел на нас со шканцев, несомненно дивясь охватившему команду «Юпитера» евангельскому пылу.

Гейл продолжил проповедовать в той же энергичной и впечатляющей манере, вдохновив удивительно отзывчивую команду на три мощных гимна, с поразительной эффективностью распределив хлеб и вино для святого причастия, помолившись за новую королеву–португалку и высказав краткое, но меткое, слово о сто шестом псалме, всегда популярном в деревянном мире: «Отправляющиеся в море в кораблях, производящие дела в водах многих, они видели дела Господни и чудеса Его в пучине». Он превратил эти слова в хвалебную песнь Джеймсу Харкеру, обойдя молчанием тёмные слухи об убийстве, что захватили ум Вивиана и всех обитателей нижней палубы, как вьюном оплетённых подозрениями.

Когда Гейл благословил и распустил собрание, Джеймс Вивиан шепнул мне новым, приятельским, почти заговорщическим тоном:

— О Боже, сэр, если он сможет говорить так каждое воскресенье, быть ему епископом!

Это внезапное доверие лейтенанта меня восхитило. И мгновение я не мог решить: увлечь ли Вивиана продолжением беседы или вызвать преподобного Гейла на разговор. Но мне было известно, кого из них сложнее будет отыскать в будущем. Я направился к капеллану для формального приветствия.

Гейл что–то увлечённо обсуждал с французом Лебланом.

— …действительно ужасно. Но слухи — воистину благодатная почва для дьявола, месье, — успел я разобрать, приближаясь.

Гейл замолк и обратил ко мне лишь слегка замутнённый взгляд, бесцеремонно взвешивая и оценивая увиденное.

— Капитан Квинтон, — сказал он наконец. — Брат лорда Рейвенсдена, стало быть. Вы слишком молоды для того, чтобы заменить Харкера.

Гнев полыхнул во мне от бесстыдства этого человека. Но вокруг нас глаза и уши всей команды, а он служитель Бога в полном церковном облачении, да ещё и в воскресенье. Поэтому, с большим трудом сдержавшись, я ограничился сарказмом — последним прибежищем побеждённого героя.

— Рад с вами познакомиться, преподобный. Во второй уже раз, на случай, если вы позабыли о первом. — Свирепый блеск в его глазах послужил мне скромной наградой. — Очень интересная служба, осмелюсь сказать. И весьма необычная молитва в начале.

Гейл фыркнул и уставился на меня тусклым, отстранённым взглядом, который мне предстояло хорошо узнать в будущем.

— Вы недолго останетесь при этом мнении, капитан. Её предстоит читать ежедневно на каждом корабле его величества, начиная с Пасхального воскресенья и вплоть до Судного дня. Она будет в печёнках у нас сидеть к концу месяца.

— Ох. Так значит, ваш молитвенник…

— Новая книга общих молитв, — кивнул он, — распространяемая ныне во всех приходах страны по прямому указу короля, парламента и синода, чтобы заменить старую к Пасхе. Другими словами, через пару недель. Верная дорога к спасению для заплутавшей нации, капитан Квинтон.

Я не брался сказать, было замечание Гейла религиозным или саркастическим, хотя и склонялся к последнему.

— Мне известно о новой книге, конечно — мой брат участвовал в дебатах в палате лордов. Но я не знал, что экземпляры уже начали рассылать.

— Как христиане, капитан Квинтон, — улыбнулся капеллан, — мы верим, что, когда в последний раз прозвучит труба, мы все встанем нагими и равными пред судом Господним. До того страшного дня, однако, мы живём совсем неодинаково. — Он повернулся, приглашающе махнул, и мы направились к юту. — Вы, сэр — брат графа, что даёт вам возможность командовать королевским военным кораблём в столь нежном возрасте. — Моё лицо вспыхнуло от явной дерзости его наблюдений, но он продолжил, словно не заметив этого: — Тогда как я … что ж, капитан, при всех моих очевидных грехах и пороках, никто не отнимет у меня того, что Билли Сэнкрофт и я — старейшие и лучшие друзья со времён Кембриджа. Как только нас зачислили в Эммануил–колледж, мы поспорили, что к шестидесятому дню рождения он станет архиепископом Кентерберийским, а я — Йоркским. Сейчас, имея в запасе тринадцать лет, он — духовник короля Карла, а я — капеллан «Юпитера». — Он небрежно махнул рукой в направлении палубы позади грот–мачты, где группка матросов терпеливо ждала, чтобы поговорить с ним. — Мы можем с некоторой уверенностью заключить, что он выиграет пари, а я проиграю.

Гейл на мгновение замолчал, пристально глядя в направлении острова Уайт. Потом пожал плечами, будто примирившись со своим злополучным жребием.

— Но Билли порой подбрасывает старому другу кое–какие мелочи, вроде места на этом корабле или раннего издания новой книги молитв. Честно говоря, меня удивляет, как ему не пришло в голову, что я могу продать её ловкому печатнику, который наделает дешёвых копий и подорвёт монополию королевской типографии. Если подумать, сам не знаю, почему я этого не сделал.

«Пьяница, во флоте ради денег». Но очевидно, во Фрэнсисе Гейле было нечто большее, и мне хотелось развить эту неожиданную, трезвую сторону капеллана. В конечном счёте, он, Стаффорд Певерелл и Вивиан — единственные люди на борту, чьи ранг и положение отдалённо приближались к моему, и я питал меньше любви к Певереллу, чем даже Вивиан ко мне. Гейл был младшим сыном дворянина в Шропшире, стоявшего за короля в гражданской войне — смертельно опасный выбор для этого графства, по крайней мере, так установил неисправимо любознательный Маск в первый же день своего пребывания на борту. Говорили, что Гейл сражался в королевской армии на полях Англии и Ирландии. Уже одно это, независимо от связей с одним из любимых священников короля, делало его подходящим гостем за моим столом. И возможно, из всех присутствующих на корабле только он обладал достаточным авторитетом и здравым смыслом, чтобы покончить с проклятыми разговорами об убийстве, будоражащими команду не меньше, чем её капитана. Я пригласил его отобедать со мной тем же вечером. Гейл на миг улыбнулся, но покачал головой.

— Нет, капитан Квинтон. Я думаю, мы не будем сегодня есть вместе.

На миг я онемел, ошарашенный нанесённым мне оскорблением.

— Сэр, — сказал я после паузы, — отклонять приглашение капитана — это…

— Да, непростительно, я знаю, по всем законам военного флота обладающим почти равной силой с законами Божьими, и так далее, и тому подобное. Но у меня уже есть договорённость с бутылкой почтенного портвейна, капитан, которая, похоже, неизвестным мне образом привела несколько друзей, чтобы составить ей компанию. А у вас, конечно, тоже есть важные, не терпящие отлагательств дела.

Я был в замешательстве, но прежде чем успел что–то сказать, Фрэнсис Гейл посмотрел вверх, будто обращая взор к небесам, которым служил.

— Вест совсем стих, капитан Квинтон, — проговорил он тихо. — И один мой знакомый старик–боцман, с которым мы распили бутылку вчера в «Красном льве», уверял, что сегодня к закату задует добрый зюйд и вынесет нас из Солента. «Ройал мартир» как раз поднимает сигнал готовиться к выходу. Вам нужно снарядить корабль к отплытию, капитан. Что, не сомневаюсь, вам и так известно.

* * *

Последовавшие за этим часы напоминали один из кругов ада синьора Данте. Шлюпка доставила меня на «Ройал мартир», где я выслушал энергичный приказ Джаджа. Нам предстояло отплыть с дневным отливом, который обеспечит лёгкий проход через западное устье Солента. Ланхерн отправился с лодкой в Портсмут, собрать матросов, ещё остававшихся на берегу в увольнительной. Несмотря на доблестные усилия Дженкса, команда обедала поспешно и без аппетита, тем не менее, все выстроились в аккуратную очередь перед грот–мачтой, чтобы получить в свои кружки порцию лёгкого пива из открытой бочки. Туда–сюда сновали провиантские шлюпки. Мы погрузили кур, дюжину овец и трёх коз, приобретению же коровы воспрепятствовал только мой особый запрет на том основании, что мы отплываем в Шотландию, а не на Суматру, вонь же и без того стоит, как на ферме. Другие лодки увезли жён и женщин, которые, возможно, были не совсем жёнами, что сопровождалось громкими рыданиями увозимых и некоторым облегчением по крайней мере части из остающихся. Матросы взобрались по такелажу и разбежались по пертам, чтобы подготовить паруса, долго томившиеся туго собранными вдоль реев. Хирург Скин занялся своим первым в этом путешествии пациентом, тупоголовым корнуольским мальчишкой, который вывихнул два пальца, когда не смог уцепиться за грота–рей и избежал падения и смерти только благодаря быстрой реакции Тренинника. Али–Рейс устроил бесконечный концерт из задорных мотивов на скрипке, и мне некогда было удивляться, как мавр освоил этот инструмент и мелодию «Прощальной песни». Я наскоро сочинил письма троице своих официальных корреспондентов — королю Карлу, герцогу Якову и мистеру Пипсу — и другой троице: матери, брату и жене. Тем временем Маск и кок Дженкс наколдовали для моего пропитания немного отличной ветчины, на удивление съедобные сухари и халлский эль хорошего розлива.

Вернувшись на палубу, я, как мог, оценил своих офицеров. Главный канонир Стэнтон спокойно и со знанием дела проверил каждую пушку, каждый её станок и тали, затем спустился для работы в крюйт–камере. Боцман Ап шагал туда и обратно по палубе, размахивая ротанговой палкой в воздухе и раздавая указания, которые вряд ли хоть кто–нибудь мог понять, однако при его появлении все подскакивали и мчались исполнять по три или четыре задания подряд, возможно, надеясь, что одно из них могло быть предметом его неразборчивых команд. Плотник Пенбэрон находился внизу, занимаясь, без сомнения, колдерштоком и рулём, которыми он был одержим не меньше, чем бизанью; по его убеждению, во время ремонта на верфи в Дептфорде около года назад хороший новый руль, предназначенный для корабля, был продан и заменён аккуратно восстановленным и замаскированным старым, чтобы скрыть мошенничество корабелов. Это тревожно походило на мои собственные знания об особенностях работы верфи, пусть и спасших мне жизнь, и я оставил его заниматься своим делом. Дженкса нигде не было видно, конечно, хотя из трубы камбуза, расположенного в трюме, постоянно вырывались клубы дыма.

Присутствие казначея Стаффорда Певерелла было, увы, слишком явным. Он делил со мной шканцы, хотя ни один из нас не снизошёл до разговора. Он осматривал происходящее с выражением утомлённого презрения, пока один юнга, оступившись, не упал на свайку и едва не лишился глаза — тогда казначей взревел от смеха. Наверное, я должен был сразу упрекнуть его, но не пристало офицерам принижать друг друга на людях; более того, Певерелл был человеком благородного происхождения — хотя и отвратительных манер — и заслуживал почтения согласно своему рангу. Так я сказал себе, хотя в душе неприязнь к этому грубому существу росла не по дням, а по часам. О последнем из моих офицеров, преподобном Гейле, не было ни слуху, ни духу.

Штурман Лэндон с педантичной формальностью установил на шканцах стол. На нём расположились странные книги с морскими картами, математическими символами и тайными знаниями, которые моряки именуют лоцией. В полдень Лэндон и помощники штурмана достали замысловатые инструменты наподобие дисков моего деда и направили их на солнце, а затем на ориентиры вроде церкви Святого Фомы, форта Саутси и белой башни Гилкикера. Помощники восторженно болтали между собой и с Лэндоном, который, наконец, мрачно сообщил, что было проведено истинное наблюдение, и таким образом, новый день на море начался. Я чувствовал себя столь же неловко во время этого ритуала, как и на борту «Хэппи ресторейшн», где Олдред не менее торжественно рапортовал мне каждый полдень. Очевидно, для моряков это было великим событием, ежедневным священным собранием, результатом которого становились ряды бессмысленных чисел, благоговейно заносимых в корабельный журнал. Что касается меня, они могли разговаривать на древнеарамейском или на корнуольском.

Меня пронзила жгучая боль сожаления, что я во второй раз буду капитаном, абсолютно безграмотным в законах моря. Теперь уже стало ясно, что Кит Фаррел не получил моего письма и не примет участия в путешествии, а я не мог унизить наследника Рейвенсдена перед кем–то вроде Лэндона, попросив его научить меня морскому делу. Что до Джеймса Вивиана, то он, безусловно, многое перенял у своего дяди Харкера: знал названия канатов, реев и парусов, мог спокойно обсуждать курс со штурманом и перемещался среди матросов, пока мы готовились к отплытию, весело подбадривая одних и делая мягкие замечания другим. Моложе меня на три года, Вивиан стоял несравнимо выше как морской офицер: он заслужил уважение команды, а я — нет, и не заслужу ни сейчас, ни когда–либо позже. Вивиан, возможно, и невзлюбил меня с первого взгляда за то, что я занял место его дяди и не прислушался к его глупой болтовне об убийстве, но в этот момент я вдруг возненавидел Джеймса Вивиана с большей страстью, чем та, которую он мог когда–либо чувствовать по отношению ко мне. Это была холодная, бессмысленная и ревнивая ненависть, которую испытываешь к человеку, когда в глубине души понимаешь, что он лучше тебя. Рядом с лёгкой уверенностью Вивиана слишком явно проступало моё непроходимое невежество. Я не мог просить его поделиться своими знаниями. Не в моих силах было доставить ему это удовольствие. Да и не стал бы я учиться морской науке, пусть и через посредника, у вездесущего призрака капитана Джеймса Харкера.

Было почти шесть часов, когда я вновь оказался на шканцах — никчёмный джентльмен–капитан во всём своём великолепии, глядя сквозь сгущающиеся сумерки, как упали паруса на реях «Ройал мартира» и корабль Джаджа начал еле–еле двигаться вместе с отливом. Вивиан, Лэндон и Ап смотрели на меня, будто ожидая чего–то. Через мгновение лейтенант откашлялся и обратился ко мне, без сомнения с насмешкой, но сохраняя безупречно невозмутимое лицо.

— Желаете командовать отходом корабля, сэр?

Я внезапно подумал о «Хэппи ресторейшн» в минуту его гибели в шторме у Кинсейла — когда мне в последний раз предлагали дать команду матросам. Я видел людей, падающих с обречённого вздёрнутого корпуса…

— Нет, лейтенант, — ответил я. — Мистер Лэндон, будьте любезны вывести нас в море, сэр.

Я отказал Джеймсу Вивиану в удовольствии приказывать, хотя ни капли не сомневался, что дядя научил его этому искусству.

Лэндон начал странный речитатив с возгласа:

— Поднять якорь!

Матросы у огромной лебёдки с рычагами, называемой шпилем, начали толкать рычаги под ритмичное топанье ноги Али–Рейса, который подыгрывал в такт их усилиям. Якорный канат потянулся со дна, стеная и завывая, будто сотня умирающих страдальцев. Как только якорь покинул воду, Лэндон принялся ходить из стороны в сторону по шканцам, выкрикивая инструкции одну за другой.

— Отдать подветренные брасы! Распустить грот! Отдать подветренные шкоты! Отдать грот!

Крики повторялись младшими офицерами, под чьим командованием были разные части корабля — корнуольские глотки отвечали на кентскую речь Лэндона. Один за другим массивные свёртки линкольнширского полотна стали опадать со своих реев, и лёгкий ветерок, дохнувший на нас со стороны острова Уайт, начал наполнять их. Люди наперегонки сновали вверх и вниз по огромным сетям, что называются вантами и тянутся к мачтам. Они перебегали туда и обратно по реям и пертам с не перестававшим впечатлять и ужасать меня равнодушием к высоте и собственной бренности. У верхушки передней из трёх мачт с захватывающей дух скоростью метался обезьяноподобный рудокоп Тренинник, точь–в–точь как рассказывал старшина Ланхерн. И всё это время Лэндон продолжал бесконечный поток команд.

— Отдать грота–брас! Отдать грот–марсель! Крепить грота–шкот!

Слаженными усилиями матросов толстые канаты натягивались, закрепляя паруса на местах. Лэндон выкрикивал приказы о странных морских чудовищах, что звались гитовыми, булинями и им подобными; казалось, что особенно его беспокоит неспособность людей справиться с монстром по имени бегин–рей. Джеймс Вивиан, мореход на порядок выше меня, бранил обитателей грот–мачты за то, что те «привелись», чем совершили смертный грех. А я стоял на шканцах, будто наблюдал пьесу или травлю медведя: обособленный, удалённый, посторонний.

Мы двигались, поначалу незаметно, но, как научил меня старый Олдред на «Хэппи ресторейшн», я совместил взглядом отдельный канат и башню церкви в Госпорте. Медленно, очень медленно, канат начал отодвигаться от башни. Доски «Юпитера» заскрипели чуть громче, выражая приветствие или, может, протест своей родной стихии.

Корабль, распускающий паруса, это восхитительное зрелище, особенно под умирающим вечерним солнцем. Оно способно возвысить самое приземлённое сердце. Пока мы из огромной массы никчёмного дерева, раскачиваемой на якоре волнами, превращались в настоящий военный корабль, я смотрел, как впереди шёл «Ройал мартир» с уже поставленными парусами и красно–бело–красным вымпелом, развевающимся над только что зажжёнными кормовыми фонарями. Вопреки самому себе, я испытал душевный подъём от этой картины и радостно обернулся к Финеасу Маску.

— Ну что ж, Маск, ты отправляешься в море на королевском корабле. Что скажешь об этом, любезный?

— Лучше бы я вёз эль и тушёную телятину из Лондона в Йорк, — ответило самое приземлённое сердце на свете.

Маск уже слегка позеленел, хотя корабль едва двигался, а ветер лишь слабо вздыхал. Но его разговоры о еде и питье напомнили мне, что есть по крайней мере одна обязанность капитана, с которой я могу успешно справиться.

— Маск, обойди корабль и засвидетельствуй моё почтение каждому из уоррент–офицеров. Я прошу — нет, требую — их присутствия в моей каюте в семь часов, чтобы провозгласить тост за успешное и счастливое путешествие «Юпитера».

Джеймс Вивиан, поднявшийся на шканцы и оказавшийся в пределах слышимости, сказал:

— Две склянки второй собачьей вахты, сэр. Не семь часов — при всём уважении — когда мы в море.

В этот момент я мечтал, чтобы мёртв был племянник, а не дядя; хотя, конечно, он был абсолютно прав, указав на мою ошибку, потому что традиции моря должны господствовать даже над самыми тёмными невеждами, вздумавшими их нарушить. Я исправил своё поручение Маску, который, явно пребывая в дурном настроении, сутуло побрёл прочь, жалуясь самому себе, что дворецкий почтенного дома был понижен до звания мальчика на побегушках, разносящего приглашения безграмотному ничтожному отребью вроде плотников и хирургов.

Наконец паруса поймали добрый порыв ветра. «Юпитер» начал уверенное движение вперёд, и я подошёл к поручням правого борта, чтобы в последний раз взглянуть на старый Портсмут, прежде чем город останется позади. Я услышал крик дозорного — думаю, это был Тренанс — и увидел лодку под небольшим квадратным парусом, быстро лавирующую к нам от берегов Портсмута. Это была одна из бессчётной флотилии рыбацких шаланд, постоянно толпившихся в Соленте, а мальчик у румпеля и мужчина у паруса, наверное, были отцом и сыном — её обычной командой. Между ними сидел пассажир — Кит Фаррел.

Глава 8

— Итак, Рам–Хэд лежит в трёх румбах по левому борту, — неуверенно проговорил я, пристально глядя на мыс справа, тёмный и зловещий в предутренней мгле. Небольшая, стоящая на отшибе часовня едва виднелась на его вершине. Солнце позади нас пыталось пробиться сквозь угрюмые тучи. Дело было холодным утром, в тот момент, когда наступающий день балансировал на грани между мраком и сиянием.

— По правому борту, сэр, — сказал Кит Фаррел с безграничным терпением. — Правый борт — справа по ходу движения корабля, левый борт — слева. Мы говорим о сторонах корабля, сэр, а не о вашей личной точке зрения, поэтому, хотя Рам и находится сейчас слева от вас, он лежит по правому борту.

— Этого не может быть, скажу я вам, — раздался сухой сварливый голос Финеаса Маска. Пробыв неделю на корабле, он уже считал себя экспертом в области моря, как и в прочих областях. — Если левый борт слева, мистер Фаррел, то почему тогда наш штурман Лэндон постоянно твердит человеку у этой колдер… этой штуковины, «право на борт», когда хочет, чтобы мы плыли влево?

— Морская традиция, мистер Маск.

Маск хмыкнул, всё так же уверенный в собственном врождённом превосходстве, сильно подозревая, что так называемая «морская традиция» — это просто хитрая уловка с целью смутить и запутать Финеаса Маска.

Кит снова повернулся ко мне с улыбкой на круглом румяном лице.

— Итак, капитан, как вы назовёте относительное положение корабля на другом галсе?

Я посмотрел налево — по левому борту — на далёкий парус, замеченный почти час назад одним из матросов на мачтах. Я чувствовал на себе непроницаемый взгляд Лэндона, расположившегося на дальнем конце шканцев, и порадовался, что Джеймс Вивиан, почти всю ночь нёсший вахту, спит сейчас внизу. Взглянув на циферблат инструмента, который Фаррел и Лэндон называли азимутальным компасом, я вновь поднял глаза к парусу вдали.

— Пять румбов, — сказал я.

— Так и есть, пять румбов, капитан, — кивнул Кит Фаррел. — А ветер?

Я оценил расположение парусов — они смотрели в сторону земель за Рамом — и бойко струившегося на усиливающемся ветру вымпела. Мне вспомнилось, как изменился ветер прошлым вечером.

— Направление ветра — ост–тень–норд, мистер Фаррел, — ответил я наконец.

— Именно так, сэр, — улыбнулся Кит Фаррел. — «Юпитер» идёт в фордевинд с добрым ветром ост–тень–норд. Вы начинаете ориентироваться, сэр, я знал, что у вас получится. Думаю, это отличный результат для нескольких часов работы вчера вечером и сегодня утром.

Впереди и чуть правее царственно шел «Ройал мартир». Я просигналил Джаджу о своём намерении перехватить незнакомый парус на горизонте, но он отказал мне. Нарядный малый прокричал в рупор, что мы, мол, и так потеряли уйму времени, чтобы бросать вызов каждой встречной посудине, несмотря на предписание лорда–адмирала военным кораблям принуждать все иностранные суда, вошедшие в королевские воды, к «приветствию флага».

В те времена мы искренне верили, что правим волнами — каждым дюймом вод вплоть до приливной отметки на берегах Франции и Голландии и на всём протяжении от Норвегии до мыса Финистерре. Но по крайней мере этому отдалённому судну не придётся падать ниц перед боевым кораблем короля Англии. Накануне мы потеряли массу времени, заштилев на несколько часов у Портланд–Билла, а потом ожидали, пока «Ройал мартир» заставит салютовать виноторговца, идущего из Ла–Рошели в Лондон с пьяными французами на борту, который отклонился от курса и упрямо отказывался приветствовать флаг английского короля. Отказывался до тех пор, пока угроза бортового залпа от Джаджа не убедила его команду в ошибочности галльских традиций.

Ветер свеж и слишком хорош, чтобы тратить его зря, кричал Джадж. Мы не отходили далеко от земли, как было принято в те дни, с учетом ветра и прилива, кроме того, это оговаривалось в наших приказах. Нам следовало прижиматься к суше, не удаляясь более чем на несколько миль, пока не обогнём Корнуолл. Лэндон долго ворчал о глупости такого курса, ставившего нас слишком близко к подветренному берегу, зайди ветер чуть к югу или к западу. И теперь Джадж кричал, что нужно обойти Лизард и Лендс–Энд прежде, чем перемена ветра запрёт нас в Фалмуте на многие дни или даже недели. Его слова, разносясь всюду над волнами и достигая ушей любого, кто оказался у борта моего корабля, многих заставили нахмуриться и даже проворчать что–то вслух: похоже, бравые корнуольские парни молились именно о таком стечении обстоятельств.

* * *

Кит Фаррел ужинал со мной два вечера назад, в день отплытия из Спитхеда, после того как я провозгласил тост в честь нашего путешествия и распил несколько бадей пунша со своими офицерами. Со всеми, кроме преподобного Гейла, в чьей семье почтенного портвейна, видимо, случилось прибавление, и на приглашение Маска он ответил потоком брани, который посрамил бы самого Люцифера, не говоря уже о Всевышнем работодателе пастора. Приглашение нового и самого юного помощника штурмана в качестве гостя за капитанским столом в первый же вечер в море вызвало заметное возмущение среди остальных офицеров. Джеймс Вивиан надулся, как школьник. Лэндон сердился, что должен разместить ещё одного, сверхштатного подопечного. Певерелл едва сдерживал ярость: по его мнению, внесение дополнительного члена команды в его драгоценные учётные книги так скоро после неожиданного появления Маска было вопиющим нарушением всего английского законодательства и оскорблением самого Господа Бога. Он ворвался в мою каюту безо всякого «с вашего позволения» и поднёс уродливое лицо так близко к моему, что мне пришлось разглядывать чёрный гной, забивший поры на его носу. Только королевская печать на приказе заставила, наконец, Лэндона и Певерелла подчиниться, но даже тогда Певерелл предостерёг меня, что существуют пределы не только его образцовому терпению, но и власти всяких капитанов и королей. Я не знал, смеяться ли мне от вольностей, которые позволяли себе с капитаном эти два типа, или прийти в ужас из–за отсутствия в них какого–либо почтения к моему званию. Без сомнения, Джеймс Харкер вознаградил бы подобную дерзость кандалами. В конце концов, снова поддавшись привычной нерешительности, я не сделал ничего.

Финеас Маск, обладавший безупречным слухом к чужим разговорам, доложил о немедленном рождении сплетни, что к капитану на борт прибыл его наложник, который этой же ночью разделит с ним койку. Он также сообщил, что кое–кто из вахты левого борта замысловато вплёл моё присутствие в другую загадку этих дней, раскрыв приглушённым шёпотом, что я не кто иной, как всевидящий злодей–макиавелли, заказавший убийство Харкера с целью занять его место (предположительно, сбежав с герцогиней Ньюкасл в процессе). Но Маск сразу невзлюбил Кита Фаррела и мог запросто оказаться автором обеих историй.

Кит Фаррел, видимо, не замечал всей этой болтовни. Он внимательно выслушал меня в первый день, когда я объяснил нашу миссию и рассказал о таинственной смерти Харкера. Я не признался, что даже при очевидной сомнительности идеи убийства, мне трудно было подавить в себе постоянные опасения, будто кто–то попытается таким же образом свести счёты и со вторым капитаном «Юпитера». Но Кит пристально посмотрел на меня и, несомненно, прочёл мысли, ясно написанные в моем взгляде. Было видно, что он много думал об этом деле, но пока не делился со мной выводами.

После того чёрного октябрьского дня в графстве Корк я видел своего спасителя только раз — в день трибунала, обязательного судебного разбирательства при потере капитаном своего корабля. Суд проходил в главной каюте могучего «Азенкура», зимовавшего на реке Мидуэй, в такой холодный январский день, что к кораблю практически можно было подойти пешком от берега Чатема. У меня не было времени тогда сказать ему нечто большее, чем пара торопливых слов благодарности за показания, по которым вся вина в гибели «Хэппи ресторейшн» ложилась на плечи пьяного штурмана. Несмотря на некоторые противоречия в словах других выживших и на трудные вопросы председателя суда сэра Джона Меннеса, Кит Фаррел твёрдо придерживался своей истории, и капитан Мэтью Квинтон был с почётом оправдан. Долг перед этим юношей, уже дважды спасшим ему жизнь, тяжким весом возлёг на сердце и честь означенного капитана.

Ничего такого я ему не сказал, поскольку нам обоим без слов было ясно, как обстояли дела между нами и чем каждый обязан другому. Вместо этого я спросил, почему он отказался от заманчивого путешествия в Индии в пользу наверняка короткой службы, за которую ему вряд ли скоро заплатят.

— Мы уж точно вернёмся на Темзу не раньше кораблей из Средиземноморья и Португалии, мистер Фаррел. Не стоит сомневаться, что они первыми получат плату.

— Ваша правда, капитан, — кивнул Кит. — Но видите ли, если я отправлюсь в Индии, то получу ли жалование раньше, чем вернусь назад спустя три года или даже позже? Верно, в конечном счёте я заработал бы много больше, но какой ценой? Достаточно людей гибнет в Индиях, будь то от болезней или от голландских и португальских пушек. А ведь есть ещё и дикари. И даже если убережёшься от них, то остаёшься на милости у обманщиков–арабов и ещё худших неприятностей на всём пути от Коччи до Малакки. — Он посмотрел вдаль, погрузившись в воспоминания. — Лет через пять я могу стать штурманом на королевской службе, если обработаю достаточно народу из Тринити–хауса и — прошу прощения, сэр — получу побольше хороших рекомендаций от разных капитанов. В пивной моей матушки все говорят, что рано или поздно разразится новая война с голландцами, а это всегда верный путь для появления вакансий и повышений. В Индиях мне повезёт, если я стану шкипером прежде, чем мне стукнет пятьдесят. Нет, капитан. Когда в Даунсе я получил ваше письмо, то заглянул себе в душу, и там большими, как сама жизнь, буквами было написано: ты моряк военного флота, Кит Фаррел, в точности, как твой отец.

— Ваша матушка написала, что отец ваш прослужил двадцать восемь лет во флоте, — сказал я.

— Так и есть, двадцать восемь, капитан. В первый раз он вышел в море в двадцатом году под командованием сэра Роберта Манселла против алжирских корсаров. Послужил своё и на «купцах», бывал в Индиях, но вернулся в военный флот в тридцать седьмом, когда на прогулку по океанам вышел флот из «корабельных денег» почившего короля. Но потом…

Для последних двадцати лет у каждой семьи в Англии, включая мою, имелось своё «но потом…». Это было время, когда отец шёл против сына, брат — на брата, и слишком многие из них погибли.

— Но потом началась война между королём и парламентом, — сказал я, — и флот принял сторону парламента. Ваш отец остался во флоте, следовательно, стал республиканцем.

Кит Фаррел с грустью пожал плечами. Отец рассказывал ему, что они с приятелями думали, будто сражаются за короля вместе с парламентом, а не для того, чтобы свергнуть монарха. Предводители убеждали их, что это война со злыми советниками, которые сбивали с толку его величество. Они твердили это год за годом, пока не отрубили королю голову — по крайней мере, так говорил отец Кита Фаррела. Подобными мыслями однажды поделился со мной дядя Тристрам, чьи взгляды, в отличие от брата и невестки, то есть моих отца с матерью, больше склонялись к республиканству.

— Они сказали отцу и остальным: «Ребята, вы дерётесь теперь за республику. За мир, где будут уничтожены все короли и Рождество в придачу, где придётся слушать по три проповеди каждое воскресенье и навеки запретят пить, играть, блудить и грешить». Один вечер мы вдвоём с отцом просидели в нашем пабе, не дождавшись ни одного покупателя. Видите ли, сэр, каждый моряк от Шадуэлла до деревни Степни так боялся священников, обличющих его с кафедры, и солдат–фанатиков, стоящих за спиной у священников, что не решался выпить на виду у всех. И отец сказал мне, сэр: «Кит, мальчик, если я проживу достаточно, чтобы увидеть всего одно, пусть это будет день, когда Англия снова получит своих истинных и праведных королей».

Такие откровения не были редкостью в те дни: люди избегали расписываться в симпатии к старым порядкам, когда богобоязненные фанатики и их приспешники, воины в шлемах–черепахах, судили, как людям следует жить. И как правило, кривили душой. Но глядя на Кита Фаррела, я знал, что он говорил правду. Невозможно было усомниться в честности этих ясных голубых глаз и в чистоте души, что светилась за ними. Мы недолго посидели в тишине, и я почувствовал зависть к Киту. Я позавидовал тому, как хорош он в своём деле — мне тоже хотелось бы безошибочно двигаться по кораблю, исправляя то, что плохо работает, и улучшая то, что и так хорошо. И я завидовал тому времени в пивной Фаррелов, которое он провёл с отцом. Его отец оставался рядом, пока Киту не исполнилось тринадцать — он почти стал мужчиной; моего же не стало, когда мне исполнилось всего пять — и я был ещё ребёнком.

— И есть ещё кое–что, — вдруг сказал он.

— Что?

— Обстоятельство, убедившее меня оставить «индийца» и присоединиться к вам в этой экспедиции. Я про день гибели «Хэппи ресторейшн», сэр. Про то, что мы сказали друг другу в форте Кинсейла. Я дал вам обещание, капитан Квинтон, — тихо проговорил он. — Как и вы мне. А Фаррелы тоже держат обещания.

— Боюсь, что буду плохим учеником, мистер Фаррел, — сказал я после минутного раздумья. — Не уверен, что сердце моё лежит к этому делу. Честно говоря, мои мечты всё ещё о другом — о назначении в конный гвардейский полк, по меньшей мере. — Я глянул на растянувшуюся вдаль слева от меня водную гладь, ставшую под вечерним солнцем цвета олова и фиалки. Прекрасный вид. Я повернулся, чтобы посмотреть Киту прямо в лицо. — И многие на этом корабле возненавидят вас за особое положение, которое вы займёте в моей компании как учитель морского дела.

— Как и вас — за то, что завели любимчика, это ненавидят все моряки.

Мне вспомнился Вивиан. Поначалу отвлёкшись на своё горе он, казалось, стал суровее и холоднее с появлением Кита. Манеры его оставались безупречны, но этот презрительный взгляд было нелегко выносить.

— Но, как вы сказали, капитан, это всего лишь короткая миссия, — продолжил он, — и потом, команда слишком привязана к тени капитана Харкера, чтобы полюбить вас, как бы вы ни старались. Я принесу куда больше пользы королю и себе самому, если помогу вам стать хорошим моряком, а вы мне — учёным человеком, нежели буду искать признания на нижней палубе. Или на шканцах.

Выстрелила вечерняя пушка, обозначая начало ночной вахты и время гасить все фонари и свечи. Когда Кит вернулся к беседе, его тон был серьёзным, но осторожным.

— Сэр, могу ли я говорить начистоту?

— Мне казалось, вы это и делали, мистер Фаррел, — сказал я, смеясь и одновременно тревожась от того, что может последовать. — Конечно же. Услышать искренние слова от того, кому можешь доверять — это большая редкость.

Он замолчал на минуту, взвешивая слова так тщательно, как было под силу человеку с его образованием.

— Сэр, — вымолвил он задумчиво. — Много спорят, кто лучше подходит для командования флотом короля: джентльмены–капитаны или морские волки. Я уже заметил, что мистер Лэндон только о том и говорит в ваше отсутствие и завидует вашему положению. — Я кивнул, поскольку угрюмо–враждебный штурман не делал из этого тайны. — Вот как мне это представляется. Сторонники морских волков скажут, что джентльмен не знает моря и не сможет повести людей за собой, поэтому должен предоставить навигацию штурману. Они будут настаивать, что джентльмен–капитан слишком строг к своей команде. Заметят, что джентльмен не в силах рекомендовать хороших офицеров, потому что не понимает их работу, а значит, офицеры могут ввести его в заблуждение и таким образом обмануть короля. — Это было слишком похоже на правду, чтобы оставить меня безмятежным, но мне хотелось узнать выводы Кита Фаррела, поэтому я ограничился кивком. — С другой стороны, морской волк выявит мошенника и сохранит счета в порядке, как утверждают его сторонники. Он будет заботиться о корабле и знать своих людей…

— Но, — воскликнул я, не сдержав тяжести грехов, возложенных на мои плечи, — несомненно, мистер Фаррел, кое–кто заметит, что ваш морской волк слишком уж близок с командой. Не говоря об отсутствии у него родословной и понятия о чести. Как может он уяснить, что честь военного корабля отличается от таковой простого «торговца»? К тому же, он не умеет вести себя в светском обществе. Представьте мистера Лэндона в роли капитана, обедающего вместе с великим магистром Мальтийского ордена или с королём Португалии, мистер Фаррел. Да он опозорится в первую же перемену блюд. Капитан королевского корабля должен быть благородным человеком, ведь это больше чем корабль — это воплощение самой Англии.

— Да, сэр, — кивнул Кит Фаррел. — Я слышал доводы обеих сторон. Но мне кажется, один из недостатков английского характера в том, что нам всегда нужно занять ту или иную позицию, просто чтобы принадлежать к какой–то стороне.

Я вдруг вспомнил, как Корнелия часто заявляла нечто подобное, но с одной небольшой разницей: по её словам, если англичане предрасположены разделяться на две партии, то голландцы не успокоятся, пока не придумают пять или шесть.

— К чему вы клоните? — спросил я Кита.

— Что ж, сэр. Я необразованный человек, как вам известно, ни читать, ни писать не умею — пока вы не окончите моё обучение, во всяком случае, — произнес он с мимолетной улыбкой. — Но мне кажется, что в обеих точках зрения есть зёрна истины, как о хорошем, так и о плохом. Так зачем же одним восхвалять джентльменов и требовать, чтобы все командные посты во флоте были отданы им? И зачем другим проклинать джентльменов и ставить на эти посты только неотёсанных морских волков вроде меня и мистера Лэндона?

— Мистер Фаррел, я слышал, как король с герцогом Йорком много раз говорили об этом, и всем сердцем согласен с ними. По их мнению, командовать должны джентльмены и морские волки вперемешку, соответственно с их достоинствами. Возьмите хоть наше задание. Я, джентльмен, получил один корабль, а капитан Джадж, морской волк — второй…

— Да, сэр, — сказал Кит, — но я хочу, чтобы настал тот день, когда мы больше не будем различать джентльменов и морских волков! Когда джентльмены будут знать море и свой корабль так хорошо, что смогут потягаться в умении управлять кораблём с любым заправским моряком. А морские волки, в свою очередь, станут джентльменами и обзаведутся всеми качествами, потребными, чтобы прилично себя вести за обедом у Мальтийского короля и рыцарей Португалии, сэр.

Огромное красное солнце погружалось в воду позади «Ройал мартира». Я смотрел, как оно окрашивает паруса золотом.

— Мне кажется, в ваших словах что–то есть, мистер Фаррел. Король с герцогом уже начали монаршим указом посылать юных джентльменов в море, некоторых в возрасте тринадцати–четырнадцати лет. Пройдёт немного времени, и у нас появится целое поколение морских офицеров, джентльменов по роду и воспитанию, однако пробывших в море почти столько же, сколько любой морской волк, и познавших своё дело не хуже. — Тут мне в голову пришла неожиданная мысль. — Людей вроде лейтенанта Вивиана, по сути.

— Я не стал упоминать его, сэр, — улыбнулся Кит, — но это правда. Отличный моряк и из хорошей семьи.

Кит Фаррел всегда говорил с редкой откровенностью. Тем не менее, его слова рассердили меня, и я на какое–то время замолчал, чтобы успокоиться, прежде чем обратился к нему снова.

— Очень жаль, что столь чудесный офицер так испорчен подозрениями и своенравием, — сказал я злорадно, тут же устыдившись своих слов. — Его навязчивая одержимость смертью дяди… — Я затих, осознав неподвижность и молчание собеседника. — Но возможно, мне следует больше стараться поладить с ним, мистер Фаррел, если вы говорите, что он — хороший пример для подражания.

Фаррел пожал плечами и улыбнулся, одним этим добродушным жестом рассеяв мою мелочность. Мы углубились в живое обсуждение направлений ветра и в хорошем настроении закончили трапезу.

Когда он собрался уходить, я ненадолго задержал его.

— Вы действительно говорите прямо, мистер Фаррел, — сказал я. — Я ценю это. Я нуждаюсь в этом здесь, на корабле, чьи офицеры верны Харкеру, а не мне. Я разрешаю вам говорить со мной прямо в любое время, Кит Фаррел. Не льстите мне, когда объясняете морскую науку. Если я тупица, так и скажите. Если я совершаю ошибки как капитан этого корабля, скажите мне и об этом. В одном я твёрдо уверен: я не приведу ещё один «Хэппи ресторейшн» и всю его команду в могилу и не предстану за это перед новым трибуналом.

— Я говорю прямо только с людьми, которым доверяю, капитан, — кивнул Кит Фаррел. Он с мальчишеским смущением почесал затылок. — Что ж, сэр, если вы хотите поразмыслить о том, куда ведёт нас дорога жизни и что нас ждёт после смерти, давайте займёмся счислением пути и небесной навигацией. Начнём в дополуденную вахту, капитан?

— А как же названия канатов, парусов и всех кусков дерева? Мне казалось, эти сведения лежат в основе мореходных тайн.

— Верные названия канатов и парусов не уведут вас от подветренного берега, капитан, — улыбнулся он, — и не помогут встать борт о борт с противником. В голландской войне мой отец служил под командованием генералов Блейка и Монка — последний стал теперь лордом герцогом Альбемарлем, — и они так мало знали о море, что кричали: «Поворачивай направо!», «Тяни вон за ту штуковину!» и тому подобное. Это не помешало им победить голландцев со всеми их великими моряками–адмиралами, не так ли? Море — не тайна, капитан, хотя моряки похожи на законников: те и другие делают из своей работы загадку, носят необычный наряд и дурачат прочий люд странным языком. Но идти по морю — это то же самое, что путешествовать по земле, сэр. Главное знать, где вы находитесь, куда собираетесь, как туда попадёте и чем займётесь, оказавшись на месте. Вам не нужно помнить имя коня, чтобы пустить его в галоп или чтоб добраться до следующего города, капитан. И не обязательно заучивать названия всех парусов и вант этого корабля, чтобы выиграть на нём сражение.

* * *

Рам–Хэд давно остался позади, и далёкий корабль пропал из виду на просторах Пролива. Я всё ещё оставался на шканцах. Из–за продолжающегося отсутствия Фрэнсиса Гейла с его новой книгой молитв этим утром я подверг команду формальному чтению ежедневной молитвы из старого молитвенника — прекрасно сохранившегося экземпляра, подаренного мне дядей Тристрамом на восьмой день рождения. Лэндон, Кит Фаррел и Маск спустились вниз, так же поступила и бо́льшая часть команды, прихватив деревянные миски для получения последнего приношения Дженкса в качестве полуденной трапезы. На вахте стоял угрюмый помощник штурмана из Ротерхита, выкрикивая иногда команды рулевому у колдерштока на нижней палубе (то были времена до новой моды на управление кораблём с помощью штурвала, как это делается теперь: ещё одно дурацкое новшество, воспетое и принятое по той лишь причине, что его предпочитают европейцы, а значит, оно лучше старых английских обычаев).

Помимо помощника штурмана, мавра Али–Рейса и двух юнг, на шканцах было пусто. Имея так мало свидетелей в пределах видимости, я украдкой вернулся к хилым попыткам освоить искусство мореплавания. На большой пушке правого борта я расположил пустой корабельный журнал, обёрнутый парусиной. Маск скрепя сердце расчертил колонки на каждой странице, и по настоянию Кита Фаррела я старался вносить туда данные о нашем путешествии. Уже тогда каждый капитан должен был вести собственный судовой журнал, но на обречённом «Хэппи ресторейшн» я, подобно большей части моих коллег–джентльменов, просто копировал записи из вахтенного журнала штурмана. Ныне бумаги Лэндона для меня находились под запретом Кита Фаррела. Я обежал взглядом море, такелаж наверху и изучил берег. Потом опустил взгляд и в замешательстве уставился в колонки на странице передо мной.

День недели. Вообще–то вторник, но этого мало для Тринити–хауса, мистера Пипса и Кита Фаррела. В тайном знании моряка каждый день обладал своим собственным символом, уходящим корнями в тёмные миры астрологов и алхимиков, эти символы, как оказалось, особо почитаемы моим штурманом Лэндоном. И хотя я нарисовал все обозначения дней, страница с ними находилась внизу в главной каюте. Фаррел и Финеас Маск сошлись в одном — в решимости не допускать меня к ней. Я решил, что оставлю пока эту колонку пустой.

Месяц и день. Это просто, несмотря на упрямое настояние моряков, что каждый день начинается в полдень, а не в полночь или на рассвете, как принято во всём остальном мире.

Пройденный путь. Я знал это число и записал его: семьдесят шесть. Однако одному Богу известно, что оно означает, поскольку моряки утверждают, будто бы их миля отличается от таковой на суше. Возможно, она больше, а может, и меньше. Фаррел рассказал мне о ней и сообщил точное значение разницы. И это лишь один из многих элементов загадочной новой науки, которую когда–то освоил мой дед; один из многих, проявивших нежелание размещаться в моей голове.

Я услышал внезапный взрыв смеха, посмотрел наверх и увидел двух матросов на канатах бизани. Пройдохи–мартышки глядели на меня, как школьники с большой высоты смотрят на пауков, которых собираются мучить. Их лица пытались изобразить невинность, но безошибочно несли на себе выражение людей, лишь могучим усилием воли сдерживающих веселье. Наверное, я мог бы наказать их за насмешку над капитаном, но вряд ли это улучшило бы моё положение. «Великий Боже, — подумал я, — зачем я это делаю?» Освоение моря — безнадёжная задача, превращающая меня в объект издёвок и унижения. Почему бы мне не прогуливаться по шканцам в надменном блеске, подобно Харрису и остальным? «Твоя судьба в гвардии, — напомнил я себе, — а не в море». Но тут перед моими глазами предстал «Хэппи ресторейшн» в предсмертных муках. Я оглядел свой аккуратный маленький корабль, что с такой живостью скакал по морской дороге, вспомнил терпеливое открытое лицо Кита, когда он учил меня, его суровую решимость, когда я показывал ему буквы. Вот и мой ответ. Я обратил к матросам на бизани хмурое лицо, как бы говорящее: занимайтесь, мол, своим делом, и продолжил потуги с журналом.

Курс. Что ж, мы явно плыли на запад — даже человеку из Бедфордшира знакомо движение солнца по небосводу — поэтому я с уверенностью вывел букву «W». Но теперь мне нужно было записать число, для чего требовался компас, который Лэндон берёг как зеницу ока. И хотя я уже с большой достоверностью ориентировался по неподвижной точке, пустой горизонт — совсем другое дело. Пока не буду больше ничего писать в этой колонке, решил я.

Широта по данным счисления пути. Это, конечно, и есть суть мистического ритуала, проводимого Лэндоном и его помощниками каждый полдень. Я смутно представлял себе значение слова «широта»: речь шла об огромных кольцах вокруг земного шара, или вернее, кольцах не реальных, а выводимых моряками после таинственных наблюдений солнца или звёзд в ночное время, за которыми следовало продолжительное бормотание над книгами, полными необъяснимых чисел. Касательно же «счисления пути», то как же нам вычислить путь по воде? Не шагами же? Фаррел, безусловно, упоминал об этом, но он рассказал мне так много и в такой короткий срок! Я сильно прижал перо к бумаге, сделав кляксу, будто бы случайно залил чернилами верное число.

Ветер. Несколько с кормы, и немного с берега, лежащего к северу. Но я знал, что просто «север» будет недостаточно хорош для Кита Фаррела. Нет, моряки установили существование множества видов севера: «норд–тень–ост», «ост–тень–норд–ост» и так далее. Может быть, всё ещё дует ост–тень–норд, как раньше? Похоже, реи слегка повернулись, но мы сменили курс, что ещё больше запутало дело. Я написал «N», сочтя это достаточной информацией.

Погода. Я взглянул на небо…

Раздался крик дозорного, Тренинника, угнездившегося невероятно высоко на грот–мачте, и, хотя кто–то обвинил бы меня в папизме, я всё же возблагодарил Бога, тень моего деда и старого семейного святого–покровителя Квентина за спасение от истязания судовым журналом. Мне не под силу было разобрать гортанные корнуольские возгласы Тренинника, даже если бы он и не болтался на мачте от восторга, однако Али–Рейс, очевидно, освоивший каждое наречие от Каликута до Каролины, не имел с ними никаких сложностей.

— Порт Лоо, капитан, — сказал темнокожий разбойник. — Первая гавань Корнуолла. К нам плывут лодки.

И действительно, пять или шесть небольших судёнышек выходили из бухты Лоо, быстро лавируя, чтобы перехватить нас, и собрав хороводы морских птиц позади себя. Через несколько минут почти вся команда оказалась на палубе: вахту правого борта, чьей обязанностью было находиться здесь, теснили матросы отдыхающей вахты, пришедшие снизу. Впервые я видел так много людей не на общем построении, позабывшими об осторожности, и Господи всемогущий, что это была за команда! Почти все покрыты бронзовым загаром от стольких лет, проведённых под открытым небом при любой погоде. По крайней мере каждый второй мог похвастать каким–нибудь шрамом, несомненно полученным в одной из многих битв Джеймса Харкера. Я уже знал несколько имён, в большинстве своём начинающихся на «Тре-», «Пол-», или «Пен-» — непривычные фамилии этого корнуольского племени. А вот что они думали обо мне, знает только Бог.

Один смельчак крикнул и помахал приближающимся лодкам. Боцман Ап, стоявший на палубе с выражением тревоги на угловатом валлийском лице, взглянул на меня, ожидая указаний, но я покачал головой. Увидев это, второй человек закричал, а за ним третий. В считанные секунды вдоль всего борта корабля скакали, вопили и смеялись «юпитерцы».

Встревоженные суматохой, Маск и Кит Фаррел вернулись на шканцы.

— Полагаю, это и есть так называемый мятеж, — проворчал Маск. Он потёр белые руки и уставился безутешным взором на буйную команду.

— Думаю, нет, — улыбнулся я. — Это их родина, Маск, так близко, что они почти способны её коснуться…

— Или бросить нас с вами рыбам и повернуть к ней, если это придёт им в головы, — ответил он.

— Все они много месяцев, если не лет, пробыли вдали от дома. Раз уж мы должны ползти вдоль берега, пусть порадуются этому, пока могут.

— Похоже, наши занятия заинтересовали капитана Джаджа, сэр, — сообщил Кит.

Подняв подзорную трубу, я увидел Джаджа на шканцах, изучающего «Юпитер» через подзорную трубу. Он отказался от парика и белил, обнажив бритую голову с седой щетиной и строгое лицо воина, так несочетающееся с изящным турецким халатом из жёлтого шёлка.

— Я сомневаюсь, что капитан Джадж одобряет такие излишества со стороны команды, мистер Фаррел, — сказал я. — Но если он желает вести нас вдоль Корнуолла так быстро, как только позволит ветер, я хотя бы дам моим людям утешение в возможности связаться с близкими.

Первая лодка из Лоо достигла пределов слышимости, и с неё раздался выкрик:

— Джон Крейз из Мачларника! — Молодой бородач из вахты левого борта помахал в ответ. — Джон Крейз, твоя мать три недели как умерла! — Крейз отвернулся, утешаемый приятелями.

— Уилл Ситон из Лоо! — закричали из второй лодки. — От тебя ушла жена! И к отцу Джона Крейза к тому же!

Ситон, здоровенный детина из команды плотника, взвыл в бешенстве, соскочил с поручней правого борта и свирепо набросился с кулаками на только что осиротевшего товарища по кораблю. Боцман Ап и двое его помощников тут же сноровисто настучали Ситону по голове.

— Возможно, капитан Джадж прав, — сказал Маск с неодобрением. — К тому времени, как мы доберёмся до Лендс–Энда, на этом корабле ни один человек не будет стоять на ногах.

Я уже начал сожалеть о решении позволить команде такие вольности, и тут другая лодка ловко поравнялась с нами. На ней были трое: два ухмыляющихся юнца у паруса и на руле и крепкая деваха с длинными чёрными волосами, которые ветер трепал у миловидного лица.

— Эй, «Юпитер»! — позвала она зычным голосом. — Эй, муженёк!

— Я стану тебе мужем, женщина, когда ни пожелаешь! — ответил Джулиан Карвелл, безошибочно выделяясь своим улыбающимся чёрным лицом и протяжной речью. Вокруг него засмеялись.

— У меня в любой день найдётся кто получше тебя, мавр! Где же ты, Джон Тремар?

Двое матросов подняли себе на плечи коротышку вдвое меньше женщины ростом. Он помахал рукой и закричал:

— Я здесь, Венна!

— Тремар, ты гигант! — воскликнула она, рассмешив весь «Юпитер». — Погляди, Джон Тремар, на свой прощальный подарок!

Она наклонилась к плетёной корзине, втиснутой на носу лодки, и приподняла угол одеяла, обнажив два крошечных красных личика.

— Господи Иисусе! Близнецы! — вскричал Джон Тремар.

— Тебе бы лучше захватить призы всех океанов в этом походе, Джон, — крикнула Венна Тремар. — Только испанский серебряный флот удовлетворит твоих жену и сыновей.

Ободрённый восторгом отцовства, Джон Тремар крикнул мне:

— Капитан, сэр! Сможем мы взять такой приз?

Боцман Ап грозно двинулся в его сторону, но я поднял руку и улыбнулся.

— Нам трудновато придётся со всем серебряным флотом, Джон Тремар. Но кому нужно папистское серебро короля Филипа, когда у нас есть честные монеты короля Карла? Поздравляю тебя со счастливым событием!

Я достал из кошелька и бросил ему серебряную крону, которую Тремар мастерски поймал. Команда возликовала, впервые приветствуя меня таким образом, и я увидел, как загадочный француз Роже Леблан улыбнулся себе под нос. Тремар ухмыльнулся и поднял монету на обозрение жене и сыновьям.

— Чёртово безумие, — пробормотал Финеас Маск. — Они посчитают вас слабым. Слабым, мягкотелым и богатым. Я приду будить вас завтра и найду с перерезанным горлом. Тогда они придут за мной. И перережут горло мне, и кровь Маска растечётся по всему полу. По палубе, я хотел сказать. Кровь Маска, уносимая волнами. Ой–ёй…

Я знал, что Маск совершенно неправ, и его желчь больше от обиды, что монета Квинтона попала не в его просторные карманы, как это случалось много раз прежде. Я же, скорее, был доволен собой и не сомневался, что этот поступок вознёс меня в глазах команды. Барская щедрость: я видел бессчётное число раз, как мой брат демонстрировал подобное великодушие в домах бедняков вокруг Рейвенсдена, и был по опыту знаком с добрым расположением, которое оно вызывало. И возможно, если капитан Мэтью Квинтон не способен заслужить уважение своей команды, то может купить его.

В это время на палубе появился Джеймс Вивиан. Он осмотрел сцену с презрительным видом, произвёл вычисления относительно ветра, прилива и курса с посрамившей меня лёгкостью и отдал мне приветствие.

— Что ж, капитан. Ветер заходит к носу, поэтому двигаться будет несколько труднее, чем раньше. — И неожиданно он улыбнулся так добродушно, что я не мог не ответить ему тем же. — Вести о нашем прибытии сейчас уже на Лоствитиельской дороге. К ночи весь Корнуолл будет знать. Лодки станут выходить из каждой гавани отсюда до Силли, что задержит нас ещё больше.

Так и оказалось. Ещё шесть лодок вышли из Полперро и дюжина из Фоуи, где мой отец сражался в последней большой битве, выигранной королём Карлом Великомучеником. Это было грандиозное сражение — в сорок четвёртом году, когда главнокомандующему армии Парламента, знаменитому графу Эссекс, пришлось поспешно спасаться по реке Фоуи на жалкой плоскодонке. Теперь о нём забыли, конечно же. А всё новые лодки приветствовали нас в Меваджисси, Горране, Верьяне и Джеррансе. Вивиан оставался на палубе, смакуя названия каждой деревушки и рыбацкого поселения, будто поэт, читающий сонет.

В такой близости к родному берегу он стал счастливее, почти как гордый хозяин, расхваливающий свой дом гостю из провинции. И это, безусловно, была его земля. Мы слышали траурные колокола по Джеймсу Харкеру в каждой церкви вдоль берега. Снова я почувствовал себя презренным чужаком, самозванцем на корабле, всё ещё управляемом мертвецом.

Наконец, мы добрались до гавани Фалмута, приветствуя круглый угрюмый замок Пенденнис, надёжно разместившийся на возвышенности, последнюю крепость во всей Англии, до конца стоявшую за подлинного короля в минувшей войне. Позади замка мы увидели четыре наших «ост–индийца» на якоре, два «больших голландца», идущих в Левант, флотилию низеньких грязных угольщиков из Уэльса с топливом для корнуольских очагов, и не менее двух десятков мелких лодок, направляющихся к «Юпитеру». В каждом порту, и особенно в Фалмуте, следовали новые известия о рождениях, смертях и изменах, пока, похоже, все присутствующие на корабле не узнали о положении дел в своих семьях. Даже брат Джеймса Вивиана приплыл по реке Хелфорд на собственной лодке и пробыл у нас на борту около часа, поделившись новостями о грядущей свадьбе их сестры с золотушным и якобы бессильным в постели наследником ирландского виконта. Я увидел своего лейтенанта в другом свете, полным смеха и безудержного веселья в компании брата.

Уже после того как старший Вивиан отчалил, и мы огибали землю, что называлась, по словам Кита Фаррела, мысом Менакл, Вивиан пришёл в мою каюту. Загадочный француз Роже Леблан уже был здесь, явившись починить дыру в дамасской портьере. Я надеялся завязать с ним разговор, желая больше узнать об этом человеке, который, по–моему, не был ни портным, ни матросом. Но тут послышался новый стук в дверь, и Вивиан вошёл, добавив тесноты в маленькой каюте.

— Поздравляю, сэр, — сказал я, — с новостями о вашей сестре: хорошая партия, мистер Вивиан.

Но мысли Джеймса Вивиана, казалось, витали далеко от рассказов брата. Он повернулся ко мне с мрачным и озадаченным видом.

— Сэр, один из матросов получил весьма странное известие. Оно может быть связано с убийством моего дяди.

После отплытия из Спитхеда Вивиан не заговаривал о смерти Джеймса Харкера. Собственное расследование в Портсмуте заметно ослабило его убеждённость в том, что произошло жестокое убийство. Более того, он был поглощён работой на корабле, доказывая капитану, что является лучшим моряком из нас двоих.

— Кто именно? — спросил я.

— Алан Трегертен, сэр. Он из Сейнт–Джаста в Розленде. Как и Пенгелли, дядин слуга, выполнявший роль клерка.

— И?

— Жена Трегертена передала ему сообщение, сэр. Не кто иной как окружной судья приезжал повидать жену Пенгелли. Он сказал ей, что труп Пенгелли нашли на обочине дороги из Портсмута в Саутгемптон, возле старого аббатства Титчфилд. Заколот, сэр. Но законники из Хэмпшира полагают, что перед этим его связали и пытали.

Глава 9

Медленно и и с трудностями мы обошли Лизард, лавируя против ветра, потом повернули, чтобы плыть прямо на Лендс–Энд — к большому разочарованию уроженцев Пензанса, Портлвена и других местечек в заливе Маунтс — так далеко от берега семьи и друзья не могли до них добраться. Кит Фаррел заставлял меня определять наше положение относительно отдалённых колоколен и старательно записывать результаты в журнал, заполняемый всё новыми, более длинными строчками. Малахия Лэндон смотрел на это с нескрываемым презрением, но был в достаточной мере военным моряком и в более чем достаточной — притворщиком, чтобы высказать своё мнение капитану в лицо.

Финеас Маск не страдал от подобных ограничений. Он слонялся по шканцам, громко стеная, мол, такая работа не под стать наследнику Рейвенсдена, и ему отлично известно, что добропорядочная жена наследника Рейвенсдена, окажись она рядом, решительно поддержала бы его позицию. По крайней мере, эти сетования служили приятной заменой бесконечным тирадам о том, насколько медленными он считает путешествия по морю с их непостижимой зависимостью от таких обыденных вещей, как приливы и ветра, с последующим недоумением: как далеки ещё мы от нашей цели в Шотландии.

Хотя Джеймс Вивиан и стоял на вахте, но держался в стороне, замкнутый и безразличный к движению корабля, бормоча иногда неясные слова команд. Узнав об этой второй смерти — жестоких пытках и убийстве Пенгелли, лейтенант снова стал одержим идеей, что его дяде помогли умереть, и, честно говоря, эта новость заставила и меня задуматься. Я начал носить за поясом заряженный пистолет. Вивиан ходил к матросам и допрашивал каждого на корабле, кто был знаком с погибшим, но похоже, что слуга капитана, как это обычно бывает, имел мало общего с остальной командой. Пенгелли так же легко мог быть призраком или выдумкой.

Когда мы обошли Лендс–Энд, ветер с юго–запада задул ещё сильнее, заставляя нас уходить всё дальше в море, чтобы избежать смертельно опасных утёсов подветренного берега Корнуолла. Мне показалось, что с появлением в небе первой звезды я заметил низкие тёмные очертания Силли далеко по левому борту. Наконец я удалился в свою каюту, пригласив Вивиана отужинать со мной.

Причиной тому отчасти было то, что мои попытки разделить трапезу с преподобным Фрэнсисом Гейлом неуклонно пресекались порядочными дозами портвейна, которые также могли быть виной частых и громких ночных кошмаров, о которых поведал мне Маск. Я подумывал явиться собственной персоной в каюту пастора и приказать ему покинуть её, но одному Богу известно, что такой сильный мужчина как Фрэнсис Гейл — ветеран гражданской войны — сделает в пьяном виде, даже со своим капитаном. Отчасти приглашение служило для умиротворения Вивиана. Я понимал, что особое отношение к Киту Фаррелу — необходимое для меня — трудно стерпеть лейтенанту, почти равному мне по происхождению и рангу: именно ему по праву принадлежало моё доверие, а не какому–то сверхштатному помощнику штурмана. И ещё я хотел дать Вивиану шанс облегчить душу и поделиться мыслями, связанными с убийством Пенгелли. Он стал слишком тих и задумчив. Люди начали замечать это, что не шло на пользу настроению команды. Я сам немного поразмыслил об этом деле и надеялся разговором вывести Вивиана из состояния глубокой и тревожной подозрительности.

Вот так вышло, что мы встретились за столом, дабы поесть и обсудить историю с Пенгелли. Я наполнил его бокал и предложил выпить, желая заслужить немного доверия и вернуть ему присутствие духа. На любой важной дороге королевства немало бродяг, сказал я, дерзких грабителей и странствующих шаек, состоящих из бывших солдат республиканской армии, грубых людей без роду и племени. Кого угодно могла привлечь дорога из Портсмута и шанс встретить только что сошедших на берег моряков с карманами и седельными сумками, полными звонкой монеты. Человек вроде Пенгелли запросто мог пасть жертвой таких разбойников. Я рассказал всё это Джеймсу Вивиану, пока мы жевали поданную Дженксом курицу, но лейтенант оставался глух к моим доводам. Он отвечал со слепой страстью, с диким взглядом, полным возбуждения и мстительной ярости. С Пенгелли покончили, твердил он, потому что тот знал правду об убийстве дяди. Должно быть, это Пенгелли принёс в каюту Джеймса Харкера загадочную записку с предсказанием смерти. Я признал, что это возможно, но поинтересовался, зачем верному слуге вообще сочинять записку, притом анонимную. Зачем изливать свои подозрения в столь неопределённой форме? И как он узнал о заговоре, если таковой существовал? Почему не сказал ничего после смерти хозяина? Нет, сказал я твёрдо. Это и впрямь странное совпадение, но неразумно видеть в нём нечто большее.

Вивиан не ответил. Вместо этого он совершенно неожиданно начал изливать яд на казначея, Стаффорда Певерелла. Похоже, Пенгелли был неофициальным клерком капитана, что ставило его в выгодную позицию для обнаружения мошенничества со стороны казначея. Харкер и Певерелл часто и яростно спорили, сказал он. Певерелл был единственным офицером, также сходившим на берег в день смерти Харкера. Певерелл не просто высокомерный грубиян, он хуже, много хуже… Джеймс Вивиан умолк, многозначительно глядя в свой бокал. Всё это домыслы, возразил я. Людей вешали в Тайберне и на меньших основаниях, чем подобные домыслы, возразил Вивиан, ибо таков английский закон.

— Лейтенант, если люди спорят, это не значит, что они готовы на убийство. Кроме того, в день гибели Пенгелли Певерелл находился на борту этого корабля, в море.

Я и сам считал, что казначей оскверняет своим существованием род человеческий, но не мог допустить таких обвинений против одного из моих офицеров.

Вивиан свирепо уставился на меня.

— Верно, — сказал он со злостью, — но у него, как и у дьявола, всюду найдутся приспешники.

С такой казуистикой сложно спорить, и пока Вивиан подливал себе вина, я сменил тактику и спросил его, за что он так невзлюбил Певерелла.

— Ха… — сказал он, раскачиваясь на стуле и едко ухмыляясь.

Ветер усиливался, нам уже приходилось время от времени хвататься за мебель, когда каюта заваливалась на большой волне. Я с тревогой осознал, что Вивиан выпил больше, чем мне казалось — возможно, он уже выпил, когда явился к ужину, а ведь через несколько часов ему предстоит заступить на вахту.

Следующие слова оказались внезапны и неожиданны.

— Содомит, — прошипел он.

Обвинение действительно серьёзное, поскольку тридцать вторая статья Дисциплинарного устава флота, подписанного Парламентом в минувшем году, гласила, что «противоестественный и отвратительный грех мужеложства и содомии с человеком или зверем» карался смертью. Будь такие строгие меры приняты на берегу, они выкосили бы ряды духовенства и придворных, а возможно, и морских офицеров, и меня немало беспокоили наклонности собственного брата. Но всё это имело лишь академическое значение в решении насущного вопроса. Смутное подозрение в содомии навряд ли заставило бы таких крепких людей как Вивиан, Стэнтон и Лэндон бояться надутой и тщеславной сухопутной крысы, какой был Стаффорд Певерелл.

— Лейтенант, — сказал я строго. — Мне кажется, вы забываетесь.

— Папист, — промямлил он, — и алхимик. Колдун. Он держит распятие и чётки в своей каюте. Андреварта видел их. И зелья. Он знает о зельях побольше Скина.

То, что образованный человек вроде Стаффорда Певерелла знает больше, чем наш глубоко безграмотный хирург, было весьма слабым основанием для обвинения, подумалось мне. Меня слегка озадачило, что юный Андреварта, слуга Вивиана, так подробно изучил каюту казначея, но потом я понял, что, возможно, это он сообщил хозяину и о других наклонностях Певерелла. Мы продолжили ужин в натянутой тишине, пока Вивиан пьяно глазел в свой бокал или на меня. Светильники, качаясь на бимсах, отбрасывали фантастические тени на эксцентричные стенные украшения Харкера. На миг мне подумалось: может, всё же что–то есть в пьяной болтовне Вивиана. Если Джеймса Харкера действительно отравили, а Певерелл умеет создавать алхимические снадобья…

Тут я упрекнул себя в том, как легко поддался распространённым во флоте суевериям и склонности всего человечества верить в самые тёмные заговоры. Мне представился дядя Тристрам, мирно смешивающий ингредиенты в поисках философского камня, будь то в его захламлённых комнатах в Оксфорде или в Рейвенсдене. В другую эпоху такие как Джеймс Вивиан отправили бы его на костёр за колдовство. Даже мою мать однажды объявили ведьмой на рыночной площади Бедфорда, пусть сделал это помешанный, считавший себя Иоанном Крестителем, и исключительно на основании её любви к кошкам. Стоит чуть глубже заглянуть в такого благоразумного человека как Джеймс Вивиан (и Бог свидетель, возможно, даже Мэтью Квинтон), и вы часто найдёте в нём подозрительного фанатика.

Мы закончили трапезу в дурном настроении, поскольку Вивиан был молод и убеждён в верности своей теории. Уходя, он тяжело навалился на переборку, и я не представлял, как ему удастся привести себя в порядок до следующей вахты. Впервые в жизни я — в свои двадцать два — почувствовал себя невозможно старым и скучным, повелевающим голосом зрелости, что гасит жаркие и безрассудные страсти юности. Однако при всём этом я не в силах был забыть его слов о казначее.

* * *

После ухода Вивиана я поднялся на палубу в поисках свежего воздуха и одиночества. Был поздний вечер, и мы уже далеко зашли в пролив Святого Георга, этот оживлённый перекрёсток в месте слияния Ирландского моря и Бристольского залива. Ветер усилился и снова изменил направление, превратившись в мощный шквалистый вест с резкими потоками ливня. На жуткое мгновение воспоминания о «Хэппи ресторейшн» заставили меня похолодеть, но даже я мог различить силу, с которой разные ветра бьют мне в лицо, и сразу понял, что этот шторм не рождён на погибель кораблям, однако достаточно силён, и мне приходилось двигаться от одного каната к другому, крепко держась в ожидании каждого нового крена палубы. Ланхерн, один из вахтенных матросов, небрежно приложил костяшки пальцев ко лбу, явно не придавая особого значения ни ветру, ни своему насыщенному влагой состоянию, перевернул песочные часы и прозвонил в корабельный колокол, обозначив, что минуло ещё полчаса. А корпус и мачты корабля скрипели в громкой досаде на ветер и море, что ополчились со всех сторон. Немногие оставались наверху, мне показалось, что я заметил ни с чем не сравнимую фигуру Джона Тренинника высоко надо мной на грота–рее. Иногда в складках между огромными валами я едва различал «Ройал мартир»: с наветра от нас и далеко впереди, уверенно идущий в северном направлении. Как и мы, он нёс только наполовину зарифленные паруса на нижних реях — зарифлённые фок и грот, как говорят моряки, хотя одному Богу известно, как мне удалось запомнить эти названия. Отклонился от нас не больше, чем на три румба, прикинул я. Вдали за правым бортом я видел мачты с полудюжины крупных торговых судов, несомненно, идущих от Бристоля, наверное, в Африку или в Америки. Им придётся лавировать, подумалось мне, ведь их курс лежит почти прямо против ветра. Вдалеке за левым бортом виднелась россыпь крошечных парусов корнуольских рыболовов, что сидели на высоких волнах, как утки на плотине, и занимались промыслом у отмелей, видимо, расположенных в том направлении. Храбрые сердца у тех, кто отправляется на столь хрупких судёнышках в бурное море, наверняка они в родстве с кем–то из моих людей, в большинстве своём знакомых с такой жизнью.

Я стоял на шканцах у правого борта, держась за верёвку — ванту, да, её самую! — и раскачиваясь вместе с движением корабля. Вопреки напряжению, ливню и шуму, я ощутил, что готов рассмеяться в голос — мне больше не нужны были подсказки, куда смотреть и на что обращать внимание. Я почувствовал себя новорожденным, впервые видящим мир вокруг, впитывающим его чудеса и загадки вместе с ветром и солёными брызгами.

Странно, как такое происходит в жизни. Мы учимся, и уроки скользят подобно волнам, омывающим берег, не оставляя следа. Но пройдёт достаточно приливов и отливов, и сама форма берега изменится — так же и с освоением новой науки. В какой–то миг материал слишком труден, и нам не под силу постичь его. И вдруг без предупреждения и без явной причины знание просто появляется. Преподаватели, без сомнения, назовут это моментом понимания или чем–то подобным. Как бы то ни было, на шканцах «Юпитера» я ощутил и узнал его, это прозрение. И спустя столько лет я нутром чувствую трепет того восторга — да, несмотря на все ужасы, которые он предзнаменовал.

Я огляделся снова с особым удовлетворением: сцена вокруг так напоминала кошмар, постигший «Хэппи ресторейшн», и в то же время так сильно отличалась от него. Мне вспомнилось доброе лицо деда, глядящее с холста высоко на стене в Рейвенсден–Эбби. Море было его стихией. Заметив, что ветер внезапно задул больше с юга, и проследив эффект, оказанный его переменой на зарифлённые паруса, я наконец начал понимать, что привело его в этот мир. Сама мысль о передвижении людей по морю противна логике. Любое путешествие по воде, даже в простой плоскодонке через реку — это чудо, триумф человеческой изобретательности над самой враждебной средой, какую только можно представить, и над нашими собственным мрачнейшими страхами. Умение повелевать водным миром, должно быть, доставляло деду больше гордости и наслаждения, чем все его титулы и земли, даже обожание королевы. То же можно сказать и о Годсгифте Джадже и о шурине Корнелисе, хотя оба были рождены для моря и, наверное, принимали его как должное. Но мы, два Мэтью Квинтона, две сухопутные крысы, явились к морю как невежественные просители к особо требовательной владычице. Я не мог бы поручиться за Джаджа, но был готов поспорить, что Корнелис никогда не испытывал того удовлетворения, какое чувствовал я, слушая скрип корпуса корабля, ощущая, как напрягаются канаты в ответ на усиливающийся ветер, и глядя, как покрытое серыми тучами апрельское небо скрывается в сумерках на западе, над могилой «Хэппи ресторейшн».

Момент удовлетворения, при всех своих достоинствах, оказался недолгим.

* * *

Малахия Лэндон нес вахту. Я смутно осознавал его присутствие на другой стороне квартердека. Теперь мне бросилось в глаза, что он чем–то обеспокоен. Штурман вышагивал по палубе, посматривал на меня, затем на небо и снова на меня, продолжая в том же духе почти целую склянку. Наконец, он подошёл ко мне, приподняв простую шерстяную шапку в знак почтения.

— Капитан, наше путешествие, — начал он с куда большим уважением, чем было ему свойственно, — до сих пор проходило хорошо. Нам, Божьей милостью, везло с ветром. Даже этот шквал с траверза, почти с раковины, идеальный ветер, чтобы примчать нас в Шотландию. — Я согласился с ним, но Лэндон оставался угрюмым. — Сэр, я строил наши карты. Они зловещи, худшие из того, что мне приходилось видеть.

— Какие карты, штурман?

На единственных виденных мною картах были нанесены линии, обозначившие наше движение к западу от Портсмута, вокруг Корнуолла, затем на север через Ирландское море к западному побережью Шотландии — согласно приказам лорда–адмирала. Это, внезапно вспомнил я, и было счисление пути, совсем недавно так смущавшее меня.

— Небесные карты, сэр. Предсказания для нашей экспедиции, основанные на соотношении светил в момент отплытия из Портсмута. — Всякая уверенность в моём предполагаемом внезапном усвоении искусства мореплавания тут же испарилась, а остроумный Посейдон счёл необходимым усугубить мои трудности, послав огромную волну и вымочив меня в водах Атлантики. Отряхнувшись и перекрикивая шторм, Лэндон продолжил: — Это Марс, сэр. Марс, глава девятого дома. Он отступает к границе с восьмым и потому отбрасывает зловещий квадрат на восходящего лорда. Хуже того, госпожа восьмого дома, дома смерти, восходит с большой силой!

Я слушал его слова, как будто он бормотал на арамейском.

— И что всё это значит, мистер Лэндон?

— Как же, всё это предвещает огромные сложности, капитан. Препятствия и опасности лежат на нашем пути, сэр. — Он отжимал воду из шапки, озабоченно глядя на меня. — Воистину, сама смерть.

Я был потрясён его словами, многие ли поведут себя иначе, услышав предречение смерти. Но я взял себя в руки и сказал с нетерпением:

— И что, по–вашему, мне делать, штурман? Вам известны приказы. Вы знаете, что я держу ответ только перед королём и лордом–адмиралом. Могу ли я развернуть корабль или войти в порт из–за ваших подозрений, основанных на наблюдении за звёздами?

Лицо Лэндона исказилось будто от боли, но он заговорил сердито:

— Никогда не видел таких плохих карт. Ни один знающий море капитан не станет игнорировать такое ясное предзнаменование. — Видимо, он понял, что зашёл слишком далеко, потому что продолжил тише, почти с мольбой: — Сэр, есть бессчётное множество способов задержать или отменить плаванье: можно обнаружить течь, и драгоценный руль Пенбэрона не прослужит вечно…

Внезапно он умолк, посмотрел на меня, будто впервые увидел, и покачал головой. Должно быть, он осознал, что даже будучи полным профаном, я никогда не позволю так бесстыдно обмануть короля. Потом он нахмурился, вяло козырнул и в дурном настроении вернулся на свою сторону шканцев, уцепившись за пушку, когда очередная волна захлестнула палубу. Поразмыслив об этой странной сцене, я понял, что обращение ко мне Малахии Лэндона в такой манере, решение довериться мне, даже осмелиться предложить отчаянную уловку с неподчинением прямому приказу короля, свидетельствовало о тёмных — под стать Аиду — глубинах его тревоги. Эти карты напугали его сверх всякой меры, даже так сильно, что внушённый ими страх на время пересилил его ненависть ко мне и долг перед монархом. Вивиан рассказывал, что Лэндон с Харкером часто ссорились, и теперь, увидев, каков Лэндон в гневе и как глубока его приверженность таинственному знанию древних некромантов, я обнаружил, что могу запросто представить его в роли убийцы Харкера. Или даже своего собственного…

Вдруг раздался хруст, который бывает, когда падает под топором могучее дерево. Я услышал отчаянный возглас Ланхерна: «Бизань дала трещину!», обернулся и увидел широкую трещину у основания мачты.

Это движение спасло меня. Краем глаза я заметил блок, почувствовал, как он коснулся волос на моём виске, пролетая мимо с сокрушительной скоростью. Подняв голову, я увидел, как натягиваются и рвутся снасти у трепещущей под натиском шторма бизани. Другие блоки бешено проносились в воздухе. Ланхерн выкрикивал приказы Трениннику и его товарищам на грота–рее, а матросы на палубе старались закрепить толстый канат под названием бизань–штаг. Окинув взглядом шканцы, я остановился на лице Малахии Лэндона — его исказило некое подобие улыбки.

Пока я стоял, парализованный ужасом, один из помощников штурмана рванулся вперёд через всю палубу, взбежал на бак и начал бить в судовой колокол с такой силой, что мог бы созвать и мёртвых в судный день. В считанные мгновенья Кит Фаррел и Маск оказались на шканцах, но лейтенант так и не появился: похоже, выпитое вино повергло его в забытье наряду с капелланом. Каждый, кто возникал из недр корабля по зову колокола и в ответ на отчаянные крики старшины–рулевого «все наверх!», бежал к вантам или к своему посту по расписанию. Даже сухопутному капитану было ясно, что теперь всё зависит от того, удастся ли сохранить грот–мачту, ведь если и она расколется, согнувшись под действием каната — вернее штага, что связывал её с бизанью, ветер загонит нас в Бристольский залив и выбросит на подветренный берег. Я не желал снова пережить крушение «Хэппи ресторейшн» на каком–то утёсе Гауэра или у острова Ланди, потому подгонял их, обращая призывы, которые, мне казалось, мог бы использовать и мой дед: «Бог в помощь, мои храбрые парни! Карабкайтесь, будто сам дьявол висит у вас на хвосте!» Маск одарил меня взглядом, обычно приберегаемым для помешанных, нищих и членов парламента. Однако мои старания были излишни — все до единого взмывали вверх быстрее белки, удирающей от лисы. Они отлично знали свою работу и брались за дело, не нуждаясь в понукании.

И никто не был лучшим тому свидетельством, чем Джон Тренинник. Совершенно неожиданно, невзирая на дикую качку и шум бури, отзывающиеся в такелаже, Тренинник ухватился за бизань–штаг и шагнул в пространство. Ланхерн говорил мне об этой его способности при первой нашей встрече, но Господи, какое зрелище! Одной только силой рук он начал стремительно подниматься от грота к бизани, рьяно пиная воздух короткими ногами.

— Благодарите Бога за то, что у вас есть такой моряк, сэр, — сказал мне стоящий рядом Кит Фаррел, когда Тренинник добрался до бизани и стал лихорадочно вязать узлы на топе стеньги. — Теперь он проследит, чтобы бакштаги держали. Бизань устоит, а с ней и грот.

Плотник Пенбэрон появился передо мной и мрачно отсалютовал.

— Разрешите ставить фишку, капитан, — сказал он.

Сначала я решил, что мне послышалось, потом мне пришло в голову, что я всё–таки получил удар блоком, лежу теперь без чувств и вижу во сне всё, что произошло после удара. Вот мы, посреди шторма, с бесполезной бизанью, а офицер, который в ответе за её починку, просит разрешения на партию в настольные игры.

— Что, во имя Иисуса… — начал я.

Кит Фаррел придвинулся ближе и шепнул мне на ухо:

— Фиш, капитан. Это способ ремонта треснувшей мачты.

— О, конечно, — кивнул я со всей подвластной мне серьёзностью, чувствуя на себе корнуольские взгляды. — Разрешаю, мистер Пенбэрон. Приступайте же, ради Бога, сударь.

И Пенбэрон приступил. Может, он и был принцем в стране дураков, но свою работу знал. Едва ли успела пройти минута, а его помощники уже притащили снизу два длинных куска дерева, чем–то напоминающих речные ялики с отсечёнными концами. Они установили один с передней стороны мачты, сверху на трещину, а второй — точно так же сзади. Бондарь принёс запасные обручи, и очень скоро люди Пенбэрона уже затягивали их поверх деревянных накладок на мачту. Кто–то потребовал вулинг, и вот уже канат толстыми кольцами обмотан вокруг мачты и туго стянут группой самых сильных мужчин на корабле — на удивление, среди них оказался крошечный отец близнецов, Джон Тремар. Ещё не успел пересыпаться песок в склянках, а вся операция уже завершилась.

— Огромные сложности, капитан, — прозвучал голос над моим ухом. Это был Лэндон. Слова его звучали спокойно, но лицо выражало нечто большее, чем простой вызов. — Препятствия и опасности. Карты никогда не лгут.

И снова эта искажённая гримаса. Улыбка, похожая на ту, что играла на его губах спустя миг после моего чудесного избавления от летящего блока. Радость, рождённая подтверждением твоей правоты. Безусловно, моя смерть стала бы ещё более ярким доказательством тягот, насылаемых зловещим квадратом Марса, и удовлетворительным завершением всего дела.

— Не такие уж большие сложности, мистер Лэндон, правда ведь? — сказал я со всей возможной беспечностью. — Пенбэрон со своей командой запросто поставили на бизань фишку.

«Поставили на бизань фишку — о дорогой дед, странствующий по вековечному океану наверху (а скорее, внизу), разве ты не гордишься?»

— О да, бизань укрепили на диво, капитан, — лицо Лэндона стало лютым, бешеным. — Дело в колдерштоке, сэр. Его заклинило. Видите, как мы повёрнуты носом на восток? Ползит — самый сильный рулевой на корабле, но даже он не удержал его, когда бизань треснула, и теперь его заклинило. Если нам не удастся его высвободить, шторм унесёт корабль в залив, сэр. — Он огляделся, дико выпучив глаза. — Гибель, как предсказано небесами. Дом смерти, вот где мы оказались!

Незыблемая вера Лэндона в небесные пророчества стала испытанием для моих взглядов на их бесполезность. Меня охватил ужас перед новым крушением, но лишь на краткий миг. Мой ум нашёл противоядие в странном месте: в воспоминании о невообразимо уродливом существе далеко–далеко в тёплом и уютном кабинете в Оксфорде. Речь идёт о моём дяде Тристраме, который добрую часть жизни барахтался в астрологических и алхимических практиках. Его ни капли не затруднили бы разговоры Лэндона о доме смерти и о зловещих квадратах. Вовсе не затруднили бы — я помнил, чем закончилась беседа между ним, мной и Чарльзом в Рейвенсден–Эбби вскоре после Реставрации, когда весь двор только и говорил о кометах и добрых предзнаменованиях, сделавших возвращение короля неизбежным. «Почти сорок лет я изучал небеса и строил схемы по звёздам, — сказал Тристрам Квинтон. — Ваш дед придавал огромное значение таким вещам и никогда не отправлялся в дорогу, не построив небесной карты, потому я вырос с уверенностью, что в них лежит истина. Сорок лет прошло в составлении карт и сравнении их с реалиями этого мира. И знаете, к чему я пришёл? После всей работы и всех схем? Это всё пустое, мальчики. В небе нет ничего. Вы так же легко узнаете своё будущее, читая круги на воде в пруду Рейвенсдена, ибо вы не найдёте ответов в звёздах».

Нет. Я не последую за Лэндоном по дороге отчаяния. Я выберу более практичный путь. Оставив Кита на шканцах, я отправился, чтобы лично вникнуть в проблему. Одному Богу известно, что хорошего я мог бы там сделать, но после своей промашки с игрой в фишки на мачте, я искал возможности оправдаться и одновременно скрыться от презрительных взоров команды.

Настроение внизу на рулевом посту походило на похороны. Эдакие похороны, устроенные на качелях, когда гостей бросает из стороны в сторону с большой частотой, и все они кричат и бранятся. Пенбэрон и два его помощника кружили около колдерштока, который замер под острым углом к правому борту. Время от времени то один, то другой пробовал осторожно подтолкнуть его к левому борту.

Я спросил у Пенбэрона, каков приговор. Он объяснил, что послал человека вниз, на орлоп–дек, и тот пытается высвободить кольцо и вертлюжный механизм прямо под палубой, на которой мы стоим. Этот механизм соединял колдершток с румпелем, который, в свою очередь, контролировал знаменитый своей ненадёжностью руль у кормы. Моя первая мысль была о том, что Пенбэрон много лет служит плотником корабля и хорошо знает своё дело. Я отступил на миг, но тут мне вспомнилась близость подветренного берега. Я припомнил также, что с подобным уважением относился и к Джону Олдреду. Моя робость стоила жизни почти сотне человек. Потом мне пришла в голову любимая поговорка Корнелии о том, что опыт — это лишь набор совершённых за всю жизнь ошибок. И наконец, я решил, что, возможно, не столь уж безграмотен в этом вопросе. Механизм не слишком отличался по своей сути от устройства водяной мельницы в Рейвенсдене, и ребёнком я часто наблюдал, как мельник Хиллард ремонтировал её подручными средствами. Более того, в годы изгнания я проводил время, инспектируя работу ветряных мельниц Ван–дер–Эйде от имени своего тестя. Кажется, я не встречал при этом такого рода осторожных толчков и потягиваний. Скорее, решение состояло в приложении как можно большей силы, чтобы освободить застрявший механизм.

— С вашего позволения, мистер Пенбэрон, — воззвал я. Он обернулся и изумлённо уставился на меня. — У нас нет на это времени. Пусть ваши люди внизу держатся подальше от румпеля. Карвелл, Ползит, месье Леблан — будьте любезны подойти ко мне.

Я ухватился за колдершток и потянул его изо всех сил. Маск зашёл с другой стороны и стал толкать. Леблан, Ползит и Карвелл переглянулись с недоумением, затем шагнули к рычагу.

— Все вместе на счёт три. Раз, два, три!

Несмотря на зловещий скрежет, донёсшийся из–под палубы, ясеневый колдершток упрямо стоял на месте.

— Иисусе, капитан, — запричитал Маск, — я слишком стар для таких игр! И ваш брат не поблагодарит вас за убийство своего дворецкого. Чёрт подери, видать, эта штука уже наградила меня грыжей.

Пенбэрон сцепил в агонии руки и молил меня прекратить. Сверху раздавались крики и возгласы людей на палубе. Я чувствовал, как рушится моя шаткая власть, но не сдавался. Я вызвал ещё двух человек с главной палубы, сразу под световым люком на рулевом посту. Один был громила из Девона, чьего имени я не знал, другой — малыш Джон Тремар. Во второй раз на счёт три мы всемером навалились, что было сил… и полетели кувырком в каюты левого борта, когда колдершток вернулся на место.

Я первым восстановил равновесие, и пока матросы перекрикивались и сразу принимались за свою работу, я взялся за колдершток и потянул его назад до почти вертикального положения. Ползит неуклюже поднялся и поднял руку, чтобы заменить меня, но я отмахнулся от него. Впервые в жизни я ощутил, что держу в руках корабль. Сквозь маленькие оконца в переборке, отделяющей рулевой пост от палубы, я мог видеть, как качнулись грот и фок в ответ на выравнивание колдерштока. Я чувствовал, как море бьётся о руль у кормы, испытывая на себе мощь шторма, толкающего корабль к востоку. Ползит тихо научил меня сопротивляться этому давлению, двигая колдершток так, чтобы нос «Юпитера» указывал в противоположную сторону. Это была тяжёлая работа, и работа недостойная брата графа, как заявил Маск всем присутствующим. Я знал, что служу зрелищем, на которое все глазели, кто с одобрением, а кто в замешательстве. Но редко бывал я исполнен таким странным восторгом, как в тот штормовой апрельский вечер в 1662 году от Рождества Христова, когда достопочтенный Мэтью Квинтон впервые держал руль корабля на водных просторах.

В этот момент на рулевой пост спустился Кит Фаррел и замер с ясно написанным на лице удивлением.

— Мистер Фаррел, — закричал я, — прошу сообщить мистеру Лэндону, что колдершток снова послушен и рулевой запрашивает курс.

— Сэр, — улыбнулся Кит, — я пришёл сюда с этим самым приказом, но не ожидал, что найду здесь единственного человека на корабле, которому нельзя приказывать! Наш курс норд–норд–вест. Право на борт, сэр!

Я изучил компас в нактоузе и потянул за мощный деревянный шест. Игла сразу качнулась слишком сильно влево.

— Сильновато, сэр, — сказал Ползит. — Попробуйте нежнее. Медленно и нежно, как только можете.

— Будто берёте женщину, кэп, — рассмеялся Джулиан Карвелл. — Я всегда находил, что лучше всего получается, когда медленно и нежно. В любом случае, пока не приспичит быть быстрым и грубым!

Как раз в этот момент лейтенант Джеймс Вивиан появился из своей каюты. Он осмотрел сцену вокруг без привычной холодности и презрения. Впервые за наше знакомство он выглядел тем, кем и был на самом деле: запутавшимся пареньком, хлебнувшим лишнего.

— Мистер Вивиан! — воскликнул я. — Добрый вечер, сэр. Прошу вас принять вахту. Мы идём курсом норд–норд–вест. Три склянки второй собачьей, и всё в порядке, лейтенант!

Глава 10

После трудов у колдерштока я провалился в крепкий сон, которому не помешали ни бесконечная качка, ни мрачные пророчества Лэндона, ни даже память о том, как я чудом избежал летающего деревянного воплощения этих пророчеств. Сон начал было приобретать незабываемые черты с появлением и особенно энергичным участием в нём Корнелии, как вдруг я был разбужен криками «убивают!». Когда в каюту ворвался растрёпанный Маск, он застал меня уже сидящим на краю койки с протянутой к палашу рукой.

— Слуга лейтенанта пытался убить казначея, — сообщил он восторженно. — Надо было помочь ему, наверное. В любом случае, все готовятся к суду с повешением.

Два светильника, болтавшихся на крюках в переборке, едва разгоняли мрак, но мне не нужно было видеть дорогу — я легко мог на слух проследить источник суматохи. Рулевой пост на корабле пятого ранга — это всего лишь тёмное низкое пространство, ограниченное с двух сторон приспособленными для офицеров каютами, шесть на пять футов каждая. В передней его части расположен колдершток с собственным фонарём, освещающим компас в нактоузе.

Я обнаружил юного Андреварту в попытках высвободиться из рук Монкли, тощего одноглазого помощника боцмана. Монкли крепко держал дрожащего от страха мальчишку, пока раскрасневшийся Стаффорд Певерелл истерично выкрикивал проклятия прямо в его заплаканное лицо. Джеймс Вивиан, которому следовало нести вахту, в свою очередь, орал на Певерелла, и только жёсткая хватка боцмана Апа мешала ему обнажить шпагу. Впереди стоял рулевой, он не произносил ни слова, но жадно ловил каждый звук и время от времени двигал огромный рычаг колдерштока, чтобы удерживать нас на верном курсе. У меня упало сердце. Сейчас я мечтал только об одном — о капле неисчерпаемого самообладания брата в минуту кризиса, или может, о новом шторме, чтобы все мы отвлеклись на свои непосредственные обязанности. Однако хотя ветер и оставался ещё достаточно сильным, делая поддержание равновесия трудной задачей в тёмном ограниченном пространстве, он дул всё слабее и оставлял мне лишь одну обязанность.

Вивиан и боцман при моем появлении застыли по стойке «смирно», но казначей, не замечая ничего вокруг, продолжал свирепо поносить босоногого парнишку.

— Мистер Певерелл! — прокричал я. — Вы нарушаете покой на моём корабле, сэр!

Он оглянулся и моргнул, впервые осознав моё присутствие. Казначей запыхался, вспотел, и связная речь требовала от него огромных усилий.

— Квинтон, — выдавил он, совсем позабыв своё место. — Этот мальчишка напал на меня. С ножом. Замыслив убийство, не меньше. — Оскалившись и брызжа слюной, он повернулся и ткнул костлявым пальцем мальчику в грудь. — Я требую правосудия, сэр. Я требую разбирательства. Я хочу, чтобы его высекли до костей. Под трибунал его, мелкого…

— Сэр, — неистово перебил Вивиан, с лицом, раскрасневшимся как семидюймовое орудие в момент выстрела, — Андреварта только защищался от атак этой… этой твари.

— Он убил капитана Харкера! — пропищал юный Андреварта, глотая слёзы и указывая на Певерелла. — Мистер Вивиан так говорит!

— Ну и жалкий же вы мерзавец, сэр, — гневно процедил казначей в сторону Вивиана, которому хватило порядочности покраснеть. — Что за фантазия, во имя Господа! Что я бы выиграл от смерти Харкера, если она могла отменить наше задание и положить конец моей службе? Ответьте мне, лейтенант!

Взвыл ветер, и большая волна послала всех нас к правому борту. Вивиан вывернулся из хватки боцмана и грозно шагнул к казначею. Я выступил вперёд и взял его за руку.

— Господа, — сказал я. — Во–первых, прошу вас говорить тише. Нет нужды офицерам горланить подобно торговкам рыбой в Биллингсгейте. Я не допущу этого на моём корабле. Во–вторых, мистер Певерелл, никто не может требовать чего–либо в присутствии капитана, назначенного королём.

Певерелл наградил меня сердитым взглядом, и они с Вивианом с ненавистью уставились друг на друга, но, похоже, оба приняли замечание к сведению. Присутствие рулевого гарантировало, что история о скандале разлетится по нижней палубе, как лесной пожар, как только рулевой сменится с вахты, мне же совсем не хотелось привлекать внимание моряков, а гамаки спящей команды располагались всего в нескольких дюймах под нашими ногами. Я отослал рулевого и велел Монкли отпустить юношу и взять колдершток.

— А теперь, — спокойно продолжил я, — прежде чем говорить о суде и порке, нам нужны доказательства и свидетели. Поэтому, джентльмены, прошу вас спокойно и откровенно ответить на мой вопрос. Кто видел, как паренёк напал на казначея?

— Я, — неохотно ответил Маск; он уже научился ненавидеть Певерелла со страстью, которой обычно заслуживают лишь лондонские законники.

— И я, — отозвался Монкли, обернувшись на миг от своего нового поста у колдерштока.

— И я, прости меня Господи, — признал Вивиан. — Но мальчик говорит правду: я вышел из–за вашего стола, сэр, и, как вам известно, продолжил пить, к стыду своему. Так я пропустил команду «все наверх», и это только усугубило мрачность моего состояния. Я стал пить больше и больше думать, и от этого ещё сильнее разъярился. Я при мальчике обозвал казначея убийцей. Потом снова заснул, а он, должно быть, взял мой нож и направился к каюте казначея. Проснувшись, я последовал за ним и увидел, как он набросился на Певерелла.

Глядя на кающегося лейтенанта, я не испытывал ничего, кроме гнева. Благодаря его несдержанности меня ждали впереди одни кошмары — мне представился троекратный трибунал: один для Андреварты, другой для Певерелла и третий для самого Вивиана. Одному Богу известно, что подумают король и герцог Йоркский о капитане, допустившем такие страсти и неповиновение среди своих офицеров. Возможно, найдется место и для четвёртого трибунала — надо мной, второй раз за мою карьеру, — а ничья репутация не выдержит двух. Боже, взмолился я, позволь мне проснуться, чтобы всё путешествие оказалось лишь страшным сном, и на самом деле я был в безопасности рядом с Корнелией, с назначением в гвардию в кармане! Но пробуждения не случилось, и я всё так же продолжал стоять на раскачивающейся палубе.

Положение Андреварты было много хуже, чем у всех остальных. Три свидетеля, включая его хозяина, видели, как он пытался убить одного из старших офицеров, человека благородного происхождения, получившего от Адмиралтейства пост на корабле. Даже юный возраст не помешает присудить Андреварте столько ударов плетью, что на его спине не останется живого места, а затем повесить мальчишку на рее.

Я повернулся к нему и сказал со всей возможной мягкостью:

— Что ты можешь сказать в своё оправдание, парень?

Андреварта дрожал. Сколько раз за свою короткую жизнь стоял он в строю со своими приятелями, слушая, как капитан зачитывает Дисциплинарный устав? Возможно, он задумывался о тридцать второй статье, но сейчас его, несомненно, занимала двадцать первая, говорившая о том, что нападение на старшего офицера, как и многие другие преступления, карается смертью.

— П-пришёл в его каюту, — начал он, запинаясь. — Он… он решил, что я пришёл за тем же, что и раньше. Вот он и накинулся на меня.

Певерелл начал было возмущаться, но я остановил его взглядом. Как капитан королевского корабля, назначенный лордом–адмиралом, я в этот момент был сразу и судьёй, и присяжными.

— Имеются ли свидетели этому? — тихим голосом спросил я собравшихся. — Кто–нибудь когда–нибудь видел, как казначей набрасывался на юнгу?

Тишину, что последовала за моими словами, прервал лишь тихий гневный голос Певерелла, заявлявшего о своей невиновности. Он предупреждал, что даже намёк на такое мог стать страшным пятном на его репутации, чести и добром имени всех Певереллов, что его могущественные друзья, чьих имён он не станет называть, заставят нас всех пожалеть об этом оскорблении. А мальчишка заплатит высшую цену за свою дерзость и за отвратительную клевету. Он всё продолжал, а корабль качался и кренился на волнах, и фонари бешено прыгали на крюках. И пока Певерелл шипел и плевал ядом, остальные переглядывались в этом тесном пространстве. Никто не заговорил, никто не видел нападения казначея на парнишку, хотя ни один не сомневался в жестокости этого человека. Это было слово Андреварты против слова Певерелла. Казначей выкрутится, и вся мощь государства обречёт мальчишку на мучительную смерть.

— Может, кто–то и видел, — произнёс новый голос. В дверях своей каюты появился преподобный Фрэнсис Гейл. Капеллан был бос и одет лишь в замызганные рубаху и штаны. Даже с расстояния в несколько ярдов от него разило спиртным, однако речь была достаточно трезвой, а холодные глаза — ясными.

Певерелл фыркнул. Он тоже осознал силу своей позиции и вернулся к привычному высокомерию.

— Вы, Гейл? Наверное, вы были не в себе, как обычно. — Он устремил на меня недобрый взгляд. — Капитан, я просто пытался наставлять мальца в древних истинах римской католической церкви. Он любознательный ребёнок и быстро учится. Почти так же быстро, как набрасывается на офицера.

Андреварта горестно покачал головой, но в такой манере, что я заподозрил существование некой полуправды в истории казначея. Гейл, однако, продолжал смотреть на Певерелла с нескрываемым презрением.

— Кто знает, что я видел, когда все остальные смотрели в другую сторону? — произнес он ровным до жути голосом. — Вот ведь что происходит в беседах с моими друзьями бутылками. Я могу проспать весь шторм, а потом проснуться и бродить по палубам, когда все вокруг дремлют. — Он шагнул ближе. — Кто знает, сколько раз я мог быть свидетелем того, как вы предаётесь содомии с мальчишкой, Певерелл, когда вы полагали, что я слишком пьян?

Я взглянул на лица Финеаса Маска и Джеймса Вивиана, мертвенно–бледные в танцующем свете фонарей. Все в этом кругу унижений и обвинений выглядели угрюмо, каждый страшился, что столь отвратительный и интимный акт будет вынесен на всеобщее обозрение.

— Вы лжёте… — лицо Певерелла превратилось в маску ужаса.

— Ах, казначей, казначей… — заговорил Гейл, придвигаясь ближе. — Предпочтёт ли хотя бы один суд на земле ваше слово моему? Кто осмелится подумать, будто Божий человек станет лгать под присягой и заявлять, что стал свидетелем того, чего он на деле никогда не видел? И я к тому же состою в крепчайшей дружбе с личным духовником короля. Знаете ли вы хоть одного такого судью, коллегию присяжных или трибунал, казначей?

— Верно ли я понял вас, преподобный Гейл? — перебил его я. При всей неловкости ситуации мне были ясны намерения капеллана. — Вы заявляете, что видели, как казначей мистер Певерелл и юнга Андреварта совершали акт, прямо противоречащий тридцать второй статье Дисциплинарного устава? Статье, предписывающей обязательную смерть в наказание за столь гнусный грех? И вы уверены в том, что видели, преподобный, и готовы повторить свои слова под присягой?

— Кто скажет, что я видел и чего не видел, капитан? — пожал плечами Гейл. — Мои воспоминания приходят и уходят в последнее время. — Тут его лицо посуровело, и он обернулся к Певереллу. — Но будьте уверены в одном. Если этот червь выдвинет какие–либо обвинения против мальчика, — казначей съёжился под его пристальным взглядом, — мои показания на трибунале будут ясны, как божий день.

— Беззаконие… — Певерелл едва мог говорить. — Ты служишь дьяволу, а не Богу. У меня есть друзья, и я отомщу тебе, грязный пропойца.

— Никому и ничему вы не отомстите, Стаффорд Певерелл, — свирепо проговорил Гейл. — В старые времена церковь давала убежище тем, кто нуждался в нём, священный гнев Господень защищал их от преследователей. Так же поступаю и я. С согласия лейтенанта Вивиана я принимаю мальчишку к себе на службу. — Вивиан кивнул. — По всем законам теперь он служит мне, а значит, и милорду архиепископу, и Господу Всемогущему. Запомните, Певерелл. Моя шпага двенадцать лет не пробовала крови, но если вы окажетесь рядом с этим парнишкой, находящимся отныне под моей защитой, чтобы обратить его в католичество или с любой другой целью, я насажу вас на неё, как и подобает поступать с таким перезрелым боровом, как вы.

Лицо казначея исказилось так, что на шее и лбу запульсировали вены. Секунду он стоял, разрываясь между страхом и гневом. Затем резко развернулся и скрылся в своей каюте. Андреварта растерянно поглядывал то на Джеймса Вивиана, то на преподобного Гейла. Капеллан кивнул в сторону лейтенанта, и мальчик подошёл к привычному для него хозяину, который прикоснулся рукой к шляпе и вернулся к своим обязанностям на шканцах. Боцман Ап, убедившись, что убийство и подобные беспорядки на корабле остановлены, в свою очередь притронулся костяшками пальцев ко лбу и покинул рулевой пост.

Я начал было благодарить Фрэнсиса Гейла, но тот вскинул руку.

— Простите меня, капитан. Я должен вернуться к прерванной беседе, а эта бутылка оказалась особенно красноречивой.

Он направился к своей каюте, и я воззвал ему вслед:

— Мы ещё поговорим, пастор! Вы не сможете избегать меня в течение всего плавания!

— Ох, мой дорогой капитан, — сказал он, — вы будете удивлены тем, как долго я способен уклоняться.

Глава 11

Кит Фаррел скрёб пером по бумаге, разбрызгивая чернила во все стороны. Он медленно провёл неуверенную линию вниз, затем повернул перо направо и нарисовал что–то вроде кольца, как его и учили. Подняв перо, перенёс его чуть правее, где нацарапал фигуру, отдалённо напоминающую арку. Ещё правее появились наброски молнии и столба с перекладиной. Кит остановился, посмотрел на бумагу и нахмурился. С выражением глубокой концентрации на лице он нарисовал вставший на бок гребень, прочертив по очереди три его зуба. И наконец, вывел ещё одно кольцо с линией, идущей вниз слева от него.

Он посмотрел на результат своих трудов и с каплей гордости произнёс:

— ЮПИТЕР.

— Действительно, Юпитер, — сказал я. — Вы умеете писать название своего корабля, Кит Фаррел. Благодарите Бога, что не служите на «Констант реформейшн».

Это случилось на следующий день после стычки со Стаффордом Певереллом. «Юпитер» пересекал Ирландское море в северном направлении под чистым приветливым небом. Настроение на борту улучшилось вместе с погодой, и от Малахии Лэндона не было слышно ни слова о мрачных предзнаменованиях гибели.

Этим утром я сидел в своей каюте с дедовой шкатулкой в руках и изучал надпись на передней стенке: «МКБК 1585». Мэтью Квинтон, барон Колдекот. Мой дед. За год до того, как он унаследовал графский титул. Я открыл шкатулку и посмотрел на ряд инструментов. Когда я играл с ними в детстве, они казались бессмысленными, и так же, мне казалось, будет и сейчас — десять лет я не удостаивал содержимое шкатулки внимания. Но как ни удивительно, теперь оно обрело определённое значение. Вот это, очевидно, календарь, а вот… что ж, это миниатюрные солнечные часы, не иначе. Один прибор — явно компас для пеленгования — у Лэндона и Кита Фаррела были увеличенные версии того же инструмента, который они называли буссолью. Я подошёл к кормовому окну, направил прибор на далёкий ирландский паром и определил направление. Другой диск напоминал компас, но имел шкалу с названиями месяцев и другую с часами и минутами. Значит, это ноктурлабиум — инструмент, используемый штурманом и его помощниками, чтобы ориентироваться по Большой Медведице! Ещё там была таблица, которая позволяла определить время прилива в любом месте на земле. Выходит, не так уж всё и загадочно! Мой дед сумел освоить это устройство, сумею и я: МК 1662.

Звон колокола обозначил смену вахты, Кит Фаррел спустился вниз, и в мгновение ока я из ученика превратился в учителя и начал посвящать Кита в словесные таинства, выписав на грифельной доске алфавит и предложив ему повторять звучание букв по памяти. Затем я показал ему, как правильно держать перо, и научил писать собственное имя — вернее, выводить слово «Кит», поскольку неучёного человека и «Кристофер», и «Фаррел» могли обескуражить не хуже, чем стихотворение Мильтона. Вторым его словом было «корабль», хотя потребовалось время, чтобы заставить «р» и «б» маршировать по бумаге в нужном направлении. Третьим словом стал «Юпитер». Финеас Маск, который для бродяги с таким сомнительным происхождением был подозрительно образованным, наблюдал за моими стараниями с улыбкой, пока не заскучал, и тогда отправился на палубу выкрикивать оскорбления в адрес отдалённых берегов Уэльса. Я надеялся, что направление его желчных излияний не будет превратно понято командой «Ройал мартира», идущего параллельным с нами курсом в нескольких сотнях ярдов по правому борту.

— Ох, капитан, — произнес Кит Фаррел, возвращая меня назад из мира грёз, — если морская наука также сложна для вас, как грамота для меня, то я думаю, нам нужно… — он замер, глядя через моё плечо в окно боковой галереи.

— Мистер Фаррел?

— «Ройал мартир»… — начал он, но не произнёс больше ни слова из–за внезапной яркой вспышки и мощного грома, разнёсшегося в тот же миг и оглушившего нас обоих. Я обернулся и увидел, как весь корабль Джаджа окутался дымом. Он дал полный бортовой залп. Он стрелял в нас.

* * *

Матросы бросались прочь с нашего пути, когда мы бежали на шканцы. Заметно было, что они удивлены, но никто не проявлял паники, которой я ожидал бы от людей под обстрелом. «Почему Вивиан не приказал очистить палубу? И почему Джадж стрелял в нас?».

Второй бортовой залп проревел из батареи левого борта «Ройал мартира». Мы достигли шканцев и нашли Джеймса Вивиана, ухватившегося за поручень и с каменным лицом глядящего на корабль Джаджа. Маск прижался к поручню левого борта с белым как саван лицом и с подозрительно влажными панталонами. Только в этот момент я осознал, что в нас ни разу не попали. Мачты стояли, паруса целы, корпус не получил ни царапины.

Пушки «Ройал мартира» не были заряжены ядрами!

— Лейтенант Вивиан, — сказал я, присоединяясь к нему у поручня. — Что, во имя Христа…

Первая пушка батареи левого борта «Ройал мартира» закончила фразу за меня. И если бы этого было недостаточно, с задачей бы справилась следующая за ней пушка, выстрелившая на считанные секунды позднее. Потом следующая, и другая, и ещё одна после неё. И тогда я понял.

— Это салют, — тут же объяснил Кит Фаррел. — Они даже вывесили все свои вымпелы и сигнальные флаги. Королевский салют, капитан.

— Сегодня нет никакой годовщины, нет повода для всего этого, — возразил Вивиан.

— Может быть, он хотел впечатлить нас своей стрельбой, сэр? — предположил Кит. — Я насчитал два полных бортовых залпа меньше, чем за пятую часть склянки, затем эти последовательные выстрелы. Вряд ли найдётся много кораблей в нашем флоте, способных повторить такую скорость стрельбы. В любом флоте, если подумать.

Я дал себе слово провести боевые учения с большими пушками при первой же возможности — то есть, когда «Ройал мартир» окажется вне поля зрения и не сможет злорадствовать над нашей неполноценностью, ведь если Джадж замыслил произвести впечатление, он всецело преуспел. Он говорил мне, что почти все его матросы были ветеранами, плававшими с ним раньше и отточившими свои навыки в великой войне с голландцами. Их мастерство наглядно объясняло, почему даже знаменитые моряки на «маслёнках», мой шурин в их числе, не смогли устоять против этих «железнобоких» на воде.

— «Мартирцы» поднимают сигнал «всем капитанам прибыть на борт», сэр, — доложил Кит.

— Ну что ж, — кивнул я. — Возможно, капитан Джадж будет достаточно любезен, чтобы объяснить, для чего именно он решил израсходовать столько королевского пороха.

Боцман Ап и его команда подвели баркас — при таком лёгком волнении мы тянули его за собой — и Мартин Ланхерн собрал гребцов. Они доставили меня на «Ройал мартир», где я был встречен почётным караулом, свистком боцманской дудки и угрюмым лейтенантом Уоррендером. Позади меня стояли Ланхерн, Леблан и Ползит, щеголяя поспешно созданными Лебланом нарядами — вполне достойный эскорт для наследника Рейвенсдена. Я приветственно приподнял шляпу в сторону кормы и развевающегося на ветру королевского вымпела. Делая это, я был потрясён видом человека, которого не встречал со своей первой ночи в Портсмуте. Мой прежний жестокий противник — бритоголовый Лайнус Брент — оглядел меня с ног до головы, затем повернулся спиной и склонился над моряком, лежавшим на палубе без сознания в луже собственной крови.

— Попал под отскочившую пушку, сэр, — объяснил Уоррендер, пока мы шли к шканцам в сопровождении его свиты, не отстающей ни на шаг. — Должен был сообразить, что нельзя там стоять — пятнадцать лет на службе. Он теперь только в коки годится, если сумеет получить назначение, а иначе — работный дом. Да смилостивится Бог над теми, чьи дни сочтены. Вроде бедного капитана Харкера.

Уоррендер произнёс эти слова тихим отстранённым голосом, озадачившим меня. Однако мне некогда было размышлять о его странном поведении — мы уже поднимались на шканцы. Годсгифт Джадж выглядел почти по–военному, по крайней мере, согласно его собственным совершенно уникальным стандартам. На нём был красный камзол в персидском стиле, который издалека можно было принять за гвардейский мундир. У бедра висела шпага, огромный парик нелепо покрыт чёрным тюрбаном, а в руке он держал объемистый кубок с вином.

— Капитан Квинтон, — почти пропел он. — Отличный день, дорогой сэр. Надеюсь, наш небольшой салют вас не потревожил? — С хитроватой улыбкой он похлопал меня по плечу. — Наверное, следовало бы предупредить вас, но мне так не терпелось отметить радостные вести.

— Вести, капитан?

— Принцесса, сэр! Новорожденная дочь герцога и герцогини Йоркских! Шлюпка из залива Кардиган привезла новость всего полчаса назад. Вы ведь присоединитесь ко мне, чтобы выпить за это славное событие?

Моя любовь к стране и королю была отнюдь не слабее, чем у любого другого, но я испытывал немалое смущение, снова стоя в наполненной ароматами главной каюте Джаджа и провозглашая тост за юную малышку в далёком Уайтхолле. Навряд ли, думал я, ребёнок стоит такого внимания. Девочка или умрёт в младенчестве, или её оттеснят все будущие сыновья герцога, и более того, многочисленные отпрыски короля Карла и его новой королевы–португалки. Похоже, изысканный Джадж в который раз пытается показать, какой истинный он кавалер — преданнейший роялист. Мне тошно было смотреть на него. Несомненно, отчасти мои чувства объясняли избранный им способ отметить прибавление в королевской семье и продемонстрированное при этом явное превосходство его корабля и команды над моими.

Таковы были мои мысли, поскольку видеть будущее нам не дано. Ни Годсгифт Джадж, ни я не знали, что в тот апрельский день 1662 года мы пили за рождение её христианнейшего величества Марии Второй, которая однажды по воле Господа и в результате нескольких неожиданных поворотов судьбы окажется правящей королевой Англии и женой Вильгельма Оранского, почившего и неоплаканного голландского короля. Королевой, что была на двадцать два года младше меня, однако много–много времени прошло с тех пор, как я наблюдал её похороны.

После того, как мы выпили достаточно верноподданное, по мнению Джаджа, количество вина, и он опять, не стесняясь, потребовал поддержки дома Квинтонов, я был усажен за стол перед расстеленной картой западного побережья Шотландии. Подобно нашему верховному властителю королю, когда речь заходила о жизни и смерти, Годсгифт Джадж отбрасывал заботу о своей внешности и бессмысленную манерность, и становился совсем другим человеком, решительным и прямым. Собственно говоря, именно таким, какому Оливер Кромвель и доверил бы командование мощным боевым кораблём.

— Итак, капитан Квинтон, — сказал он, — вот что я предлагаю. Достигнув оконечности Кинтайра, мы пошлём сообщение в Дамбартон с приказом королевскому полку начинать движение к берегу. Вы возьмёте себе лоцмана для плавания по шотландским водам — я, конечно же, не нуждаюсь в подобном. Затем мы двинемся к Саунд–оф–Джура — вот здесь — пройдём в Ферт–оф–Лорн — здесь — и пробудем на виду возле Малла, Лисмора и у других берегов вплоть до самого Ская. — Он указывал на проливы и островки у побережья, которые даже на карте выглядели чужими и враждебными. Я разглядывал, как море простирает свои пальцы глубоко в гористые земли, и замечал множество рифов и отмелей, рассыпанных вдоль нашего маршрута. — Это привлечёт к нам внимание Гленранноха и, возможно, изменит его настроение до прихода солдат в Обан. Мы нанесём ему визит, безусловно, и кое–кому из других лидеров в этих землях. Маклейну, конечно, и Макдугалу из Данолли, и нескольким кланам Макдональдов: Кланраналду, Гленгарри, Лохиелу… — Он умолк и задумался на минуту, рассеянно барабаня по карте ухоженными пальцами. — И ещё Ардверрану, наверное. Да, и Ардверрану. Им всем не помешает мягкое напоминание о том, что королевские законы имеют вес даже в их мрачных твердынях.

Я был сдержан и испытывал немалую досаду на Джаджа в тот день. Не обращая на это внимания, он откинулся в кресле, которое не посрамило бы и светский салон, и медленно покачал головой.

— Кровная вражда, капитан Квинтон. Бесконечная кровная вражда — вот чем развлекаются эти кланы. Поколение за поколением, век за веком. Бог свидетель, когда я был здесь в последний раз, у меня сложилось впечатление, что многие из них смотрят на нашу крупнейшую гражданскую войну как на пустую и скучную забаву, отвлекающую их от серьёзного дела мщения друг другу за вековечные обиды.

— Так что же мне следует узнать об этих землях и этих людях, капитан, — спросил я, — прежде чем мы достигнем места нашего назначения?

— Больше, чем я успел бы вам рассказать, Мэтью, — улыбнулся он, — и больше, чем вы хотели бы услышать. Поверьте мне. Я провёл в этих водах целый год и узнал лишь малую толику. Эти люди отстали от нас на столетие или больше как в своих манерах, так и в военном деле, а по сравнению с их усобицами итальянцы покажутся святыми. Но это сыграет нам на руку. Например, если мы хотя бы намекнём Макдональдам, что Кэмпбеллы поднимаются под предводительством Гленранноха, они скорее всего сделают за нас всю работу, без всяких затрат для короля. Кэмпбелл против Макдональда, капитан Квинтон. Забудьте остальные более мелкие имена и распри. Когда–то Макдональды правили этими землями — Королевством Островов, как они их называли, но потом короли Шотландии вместе с Кэмпбеллами свергли их. Вот почему, когда в минувшей войне Кэмпбеллы встали на сторону Парламента, то Макдональды поддержали короля. Они сильно пострадали тогда, конечно, но теперь, когда король снова на троне, а Кэмпбеллы, графы Аргайл, впали в немилость, Макдональды снова поднялись высоко. Они не захотят увидеть Гленранноха во главе армии, капитан Квинтон, ведь пусть его цель — завоевание Шотландии, вы можете быть уверены, что где–то по пути он воспользуется случаем покончить с каждым Макдональдом до последнего.

— Вы встречали Гленранноха, когда были здесь прежде? — спросил я.

— Нет, он тогда ещё путешествовал. Но я имел дело с остальными Кэмпбеллами — и со старым Аргайлом, разумеется, тоже — кузеном Гленранноха и его предводителем — на словах, по крайней мере. Он засел тогда в Инверари, предав каждого, кого когда–либо поддерживал. Имя Гленранноха, однако, было у всех на устах, от Галлоуэя до Шетланда. «Когда Гленраннох вернётся домой», — твердили они, будто бы он — Артур на пути из Авалона. Его считали величайшим генералом на свете — чем–то средним между Густавом Адольфом[16] и Оливером Кромвелем. «Клан Кэмпбеллов не пал бы так низко, — сказал мне кто–то, — если бы Гленраннох был здесь вместо Аргайла». Хвастливая болтовня шотландцев, конечно же. Мы и его поставим на колени в своё время, капитан Квинтон.

Джадж поднял кубок. Его перстни засверкали на солнце, и он вновь принял жеманный вид.

— Что ж, сэр, выпьем за скорое и успешное завершение нашей миссии. — Он сделал глоток и деликатно промокнул салфеткой губы, ни следа от воина не осталось в его движениях. — А потом, кто знает, каких щедрот можем мы ожидать от его величества, верно?

* * *

Матросы угрюмо гребли к «Юпитеру» через спокойные воды Ирландского моря. Наконец, тишину нарушил Леблан с неизменным умением французов игнорировать настроение англичан.

— Итак, monsieur le capitaine, мы тоже дадим салют в честь l’enfant royale?

Ланхерн воззрился на него за такое нахальство, и я ничего не ответил, но вопрос Леблана служил отражением моих собственных мыслей. Мы обязаны дать салют, конечно, но я прекрасно знал, что у нас нет и шанса сравниться с «Ройал мартиром» в скорости и безупречности бортового залпа. Джадж и его команда высмеют наши потуги, и это станет унижением, непосильным для гордых корнуольских парней и их капитана.

Краем глаза я заметил, как Леблан шепчется о чём–то с Ползитом и Ланхерном. Наградив «Ройал мартир» презрительным жестом, Ползит повернулся к Трениннику. Лицо обезьяноподобного гребца украсила самая жуткая, наверное, из виденных мною ухмылок, а затем — совершенно неожиданно — он запел. Вопреки весьма уродливой внешности, голос у него был мягкий, почти женственный. Конечно, я не раз слышал красивое пение — только прошлой зимой мы с братом Чарльзом присутствовали на выступлении великого французского баса Дегранжа в Лондоне — но ни один, даже самый знаменитый из известных мне певцов, не смог бы вывести мелодию так, как сделал это Джон Тренинник в баркасе «Юпитера» в тот день. Это была старая–старая песня, рассказал Ланхерн, о Марке, короле Корнуолла, и о любви прекрасной Изольды — песня на корнуольском языке. Тренинник допел последний куплет в тот миг, когда мы поравнялись с правым бортом «Юпитера», и, уложив весло, Роже Леблан повернулся ко мне.

— С самого своего появления на этом корабле, mon capitaine, я наблюдал две особенности в корнуольцах. — Он посмотрел на меня со странной улыбкой на губах. — Да, они умеют сражаться. Но ещё они умеют петь.

Так и вышло, что спустя несколько часов на корабле его величества «Юпитер» выстрелила ровно одна пушка в честь рождения её королевского высочества принцессы Марии. Однако никто на «Ройал мартире», да и на любом другом корабле флота, не сумел бы превзойти этот салют. Как только эхо единственного выстрела растаяло над Ирландским морем, Джон Тренинник пропел ноту, и сто тридцать пять корнуольцев, коренных или названных, вахты правого борта и левого борта вместе, в сопровождении скрипки магометанина Али–Рейса и корабельных трубачей, пропели великий гимн коронации мистера Лоса — «Садок–священник», которому мы с Лебланом поспешно их обучили. Я слышал, как эти же слова звучали без малого год назад, в Вестминстерском аббатстве, во время коронации нового монарха. Говорят, что немец Гендель переложил гимн заново для нынешнего короля, немца Георга, без сомнения, в исполнении легиона итальянских сопрано — великий Боже, страна кишит иностранцами, и хотя я не слышал его, готов поспорить, он хуже, чем произведение доброго старого англичанина Лоса. Но дело не в том. Потому что, могу поклясться на могиле каждого Квинтона в земле Рейвенсдена, какой бы Садок ни был вам милее, и певчие королевской капеллы, и смуглые дивы мистера Генделя в подмётки не годятся команде «Юпитера» в тот давний апрельский день.

— Боже, храни короля! — пели они. — Да здравствует король! Пусть живёт король вечно! — Когда они достигли финального крещендо, Финеас Маск указал мне на «Ройал мартир». Многие из его команды выстроились вдоль поручней правого борта, чтобы посмотреть и послушать. Я увидел Годсгифта Джаджа на шканцах — заметив меня, он улыбнулся и приподнял тюрбан в знак почтения. Затем «Ройал мартир» увалился под ветер, добавил парусов и снова занял позицию далеко впереди нас.

* * *

Вечером я угощал обедом всех офицеров, решив возместить свою невнимательность к ним с самого отплытия из Спитхеда. Более того, все они были отлично осведомлены о стычке из–за юнги Андреварты, потому как большинство, несомненно, жадно подслушивало из своих кают на протяжении всего события. Мне хотелось укрепить хрупкое чувство единства и солидарности между нами прежде, чем мы войдём в воды, которые запросто могут оказаться враждебными. По моему приказу Дженкс подал на суд профанов — офицеров «Юпитера» — угощение, достойное королей: варёную свинину, отличный бараний окорок с репой, славно приправленную и прожаренную говядину, гусёнка и — коронное блюдо — восхитительный свежий чеширский сыр. Я потребовал предельного разнообразия напитков, и доски палубы стонали под готовыми для тостов бутылками канарского и рейнского, хереса, кларета и белого вина, сидра, эля и пива, а пунша хватило бы, чтобы омыть всю компанию.

Когда мы собрались к обеду, наступил почти полный штиль. Мы едва ползли где–то посреди Ирландского моря, не опасаясь, что апрельский шторм смахнёт роскошный пир со стола — каковой была судьба многих застолий на море — не опасаясь также и того, что кислое настроение Малахии Лэндона испортит нам аппетит, поскольку он нёс вахту на палубе, несомненно, поглощённый мрачными мыслями о своих предзнаменованиях. Даже Стаффорд Певерелл, похоже, унял на время свою злобу. Он явно ещё не пришёл в себя после событий минувшего дня, в результате чего его общество было почти сносным — казначей не вымолвил и слова. Те же события, видимо, послужили катарсисом для Джеймса Вивиана. Я с облегчением заметил, что он оставил идеи об убийстве дяди при себе и блестяще играл роль лейтенанта, распоряжаясь дальним концом стола. Остальные офицеры были настроены осторожно: даже в лучшие времена они не могли похвастать придворным остроумием, в нынешних же обстоятельствах никто (включая капитана), похоже, не знал, какие темы безопасны, а какие неизбежно приведут к неловкой ситуации.

Мы расселись по местам, и Маск мрачно расположился позади моего стула, готовый прислуживать. Тут дверь отворилась, чтобы впустить преподобного Фрэнсиса Гейла. Я был рад тому, что его наряд оказался полнее, чем при нашей последней встрече.

— Я слышал, на этом корабле подан, наконец, обед, заслуживающий быть съеденным, — сообщил он без всяких церемоний.

Подавив улыбку, я велел освободить для него место рядом с собой, подвинув прочих офицеров, что вызвало минутное смятение в тесной каюте. Певерелл, побледнев и отвернувшись, стиснул над скатертью кулак и воскликнул внезапно, что ему совсем нехорошо, и, с позволения капитана, он предпочел бы удалиться в свою каюту. Позволение было дано немедленно и безоговорочно, и, когда дверь закрылась за спиной ушедшего, капеллан устроился возле меня.

Гейл снова отсутствовал при дневной молитве, проводимой капитаном с привычным недостатком энтузиазма, но теперь он казался достаточно трезвым. Состояние это не будет долгим, отметил я кисло, когда Маск по нетерпеливому сигналу Гейла налил тому канарского и затем бокал кларета, опустевший в два глотка. Мой шанс поближе познакомиться с капелланом, очевидно, был недолог.

На другом конце стола Пенбэрон опрокинул графин с вином. В последовавших смехе и хаосе я тихо обратился к Гейлу:

— Должен поблагодарить вас за своевременное вмешательство прошлой ночью, преподобный.

Гейл буркнул в знак того, что для него это дело закрыто. Я попробовал другой подход.

— Однако мы не видели вас на ежедневной молитве с воскресенья.

Он прожевал кусок барашка и запил его вином.

— Я одолжу вам молитвенник Билли Сэнкрофта, капитан, — ответил он наконец. — Он сделает ваш труд правомерным — по крайней мере, в ведении религиозных обрядов. А барашек хорош.

Я знал от Дженкса, что Гейл жил на одних галетах, эле и портвейне всё плавание, и был поражён его явной решимостью отыграться за все пропущенные ранее застолья. Он ел с тихой целеустремлённостью, часто подзывая Маска наполнить опустевший бокал, пока остальные пытались вести вежливую беседу на будничные темы. Я обнаружил, что хочу узнать этого человека получше, но не могу придумать, как бы завязать с ним разговор. Корнелия нашла бы подходящие слова, не задумываясь: за краткий срок её пребывания в Англии я наблюдал, как она одинаково легко справляется с епископами, пьяными до одури мальчишками и королевскими любовницами. Сам же я не обладал даром красноречия и мог прибегнуть лишь к власти, данной мне положением. После особенно энергичной дискуссии о театральных труппах, встреченных Вивианом в Пензансе, я улучил возможность опять заговорить с пастором.

— Со всем уважением к вашему духовному сану, преподобный Гейл, — негромко произнёс я, — нам обоим по чести и по долгу службы положено играть свои роли на этом корабле. Вы и я — церковь и государство — такие же неразлучные на море, как и на суше. Король и архиепископ Джаксон платят вам за помощь душам моих людей, а король платит мне за сохранность их тел и корабля у нас под ногами.

— Действительно, капитан, — сказал он, пригубив канарского. — В точности, как на «Хэппи ресторейшн».

Какое–то время я молчал, обратив всё своё внимание на тарелку. Я с облегчением заметил, что разговор моих сотрапезников стал громче. Вивиан, боцман Ап и главный канонир Стэнтон, вопреки всем правилам поведения за столом, увлеклись спором о гитовых, чем бы те ни были. Хирург Скин, хоть и глухой как пень, кивал в такт общей беседе, сосредоточенно наморщив лоб. Никто не слышал. Но я не мог допустить столь невыносимой дерзости. Возраст и призвание Гейла не имели значения, как и моя молодость. Не важно, что собеседник был мне интересен, а насмешка — вполне заслуженна. Я повернулся к нему, огромным усилием смирив стыд и гнев, вызванные его словами.

— Сэр, я капитан этого корабля. А капитан обладает властью Бога и короля вместе взятых. — Я глубоко вдохнул и усилием воли придал спокойное выражение лицу и голосу. — Я не потерплю оскорблений от вас и не потерплю, чтобы вы унижали честь корабля пьянством, невзирая на благородную роль, сыгранную вами в деле юнги Андреварты. Вы можете быть человеком Бога, сэр, но это не помешает мне вызвать вас на поединок или велеть боцману выпороть вас на решетке.

Впервые Фрэнсис Гейл посмотрел мне прямо в глаза. Он опустил бокал.

— Боже мой, — промолвил он, — думаю, вы и впрямь это сделаете.

На какое–то время меня захватил пристальный взгляд его серых глаз, который затем скользнул дальше — за окно галереи. Минуту или больше он не отрывался от вида вдали. Я ждал, небрежно прислушиваясь к беседе офицеров. Затем, похоже, Гейл принял решение.

— Вы чувствуете запах, капитан? — спросил он, снова повернувшись ко мне. Я ощущал только аромат блюд Дженкса и вопросительно покачал головой. — Я всё ещё чувствую его через тринадцать лет. Она там, на западе, далеко за горизонтом. Но я чую её. Я чувствую кровь на ветру и гнилую вонь могильных ям. Как будто всё случилось только вчера. И до сих пор слышу крики. Вон там лежит она, капитан Квинтон. Дроэда.

С этими словами и без моего разрешения Фрэнсис Гейл встал и покинул каюту. Гомон споривших офицеров стих, и все устремили ко мне тревожные лица — каждый осознавал чудовищную неучтивость, с какой отбыл священник. Я бился над дилеммой: последовать за ним или повести себя так, будто ничего необычного не случилось? Прошло не меньше минуты, когда я встал из–за стола и пожелал всем приятно завершить трапезу. Они со скрипом отодвинули стулья и наскоро поклонились при моём уходе, и за закрывшейся дверью мне послышался нарастающий шум голосов. Поднявшись на верхнюю палубу, я отправился на поиски Гейла.

Я нашёл его на баке, глядящим с левого борта туда, где за горизонтом скрывались земли к западу. Увидев его, я понял, как глупо было бы упрекать его за неуважение — этот человек ушёл далеко за границы светских манер. Я видел это в его чертах лишь мгновение назад, видел отчаяние в его глазах. Он будто бы и не заметил моего приближения, но затем, не оборачиваясь, начал медленное и размеренное повествование.

— Вы ждёте извинений, капитан. Джентльмен и человек чести принёс бы их, иначе он принял бы ваш вызов или порку. Джентльмен и человек чести. Когда–то я был и тем и другим. Но Дроэда положила конец сим тонким материям.

А потом Фрэнсис Гейл поведал мне свою историю, голосом таким же бесстрастным, как если бы зачитывал счёт от торговца.

Он вступил в гражданскую войну с комфортом, по его словам, как один из капелланов при королевском дворе в Оксфорде, но жажда деятельности скоро заставила его проповедовать солдатам короля на поле битвы.

— Я стал личным пастором полковника сэра Питера Уиллоуби, старого друга и соседа. Питер был умелым военным и порядочным человеком. Когда последние английские войска короля были разбиты в сорок шестом году, мы вместе отправились в Ирландию. Но казнив короля Карла, Кромвель и соглашатели из охвостья Парламента решили, что настал час расплаты — время покончить с ирландцами и кавалерами, продолжавшими сражаться там за безнадёжное теперь дело.

Он умолк, вспоминая о тех угрюмых днях. Фок хлопал над нами, одиноко вопрошая о лучшем ветре, но лёгкие порывы, игравшие над мирными волнами, видно, не спешили крепнуть.

— Они пришли в сентябре 1649‑го. Когда главнокомандующий Кромвель с проклятыми железнобокими подошли к городу, Питер и я находились в стенах Дроэды, где он исполнял роль вице–губернатора. У нас было около трёх тысяч человек, ирландцев и англичан вперемешку. Кромвель призвал жителей сдаться, но губернатор Астон был настроен стоять насмерть — полнейшее безумие, Бог мне свидетель. Армия главнокомандующего начала атаку утром 10 сентября. Вот когда всё для меня закончилось.

Во время его рассказа я — единственный слушатель — стоял рядом, завороженно внимая каждому слову. Конечно, мне была знакома судьба Дроэды. За последние четыре или пять лет я провёл достаточно зимних дней в Брюсселе, Веере и Рейвенсдене, не имея других занятий, кроме чтения отчётов о минувших сражениях, и мне казалось, я знал, что услышу дальше. Люди Кромвеля, опьянённые жаждой крови, уничтожили не только гарнизон Дроэды, но также мужчин, женщин и детей города числом в несколько тысяч невинных душ. «Праведное воздаяние Господа этим негодяям–варварам», — оправдывал свои действия Кромвель. Сыновья, внуки и земляки тех «негодяев–варваров» по сей день хранят эту историю и ненависть к Кромвелю в своих сердцах. Вот что я читал, будучи в изгнании, и даже сейчас я знаю ирландцев, которые поклянутся в правдивости этих слов. Я ожидал, что Фрэнсис Гейл, присутствовавший при событиях, повторит мне то же. Таково было моё предубеждение.

— Вам станут рассказывать, что Кромвель и его люди поубивали всех в Дроэде, даже женщин и детей, — заговорил он. — Но это не так. Война порождает ложь, а ирландские войны порождают лжи больше, чем другие. Астон не принял условий, и Кромвель имел полное право обрушить на нас меч гнева. Это я готов принять. Я видел, как Астону вышибли мозги его же деревянной ногой, а потом разрубили его на куски, и это я тоже могу принять — его упрямство и глупость привели беду на наши головы в тот день.

Гейл замер и зажмурился, словно надеясь опять увидеть башни Дроэды, как бы далеки они ни были.

— Но я видел, как мой друг Питер Уиллоуби вышел к ним и предложил свою шпагу в знак сдачи, видел, как четверо железнобоких прикончили его. Они называли его ирландской грязью и собакой–папистом, — голос Гейла дрожал, хотя пастор так и стоял без движения, опершись на поручень. — Уиллоуби, в ком не было и капли ирландской крови, а семья его — вернейшие сыны англиканской церкви, каких можно найти в Шропшире. И когда он пал, они продолжали терзать его тело и скармливать куски собакам Дроэды, пока солдаты и офицеры стояли вокруг и смеялись. И всё это — когда битва была уже, считай, выиграна.

Гейл умолк, пытаясь успокоиться. Теперь мне казалось, я понял. С детства я знал, как тяжело переносила матушка гибель своего мужа — а это была почётная смерть в честном бою. Грязная и бесславная смерть друга должна была оставить невообразимую рану в сердце Гейла.

— Я говорил, что они не убивали женщин и детей направо и налево, — продолжил он. — Но многие погибли в тот день. Была там одна… её звали Кэтрин Слейни. Из хорошей семьи в Дублине. — Его глаза блестели, губы были поджаты, и хотя последние лучи солнца сгладили его черты, я видел боль в каждой из них.

— Когда они закончили развлекаться с Питером Уиллоуби, то поднялись в башню. Я лежал там. Я был ранен, когда моего друга… увечили. При мне даже не было шпаги. Сражение давно закончилось, но первый же ворвавшийся в комнату накинулся на меня с эспонтоном[17]. Я ничего не мог поделать. И она… — я видел, как его руки крепко вцепились в деревянный поручень. — Она бросилась к нему и приняла нацеленное в меня остриё. Она приняла его в живот. Мы были любовниками два года, и она носила моё дитя.

Пусть мы почти заштилели, всё равно слышались обычные для корабля в море звуки: пение легчайшего ветерка в такелаже, плеск волн о корпус. Но даже они не могли нарушить абсолютной тишины на баке, когда солнце, наконец, село над Дроэдой. Думаю, я опять услышу эту тишину, только оказавшись в собственной могиле.

Прошло какое–то время, прежде чем Гейл посмотрел на меня. Когда он заговорил, то снова был спокоен.

— Его величество и архиепископ говорят, что мы должны смириться, капитан. Мы должны простить и забыть то, что случилось в минувшей войне. Круглоголовые и кавалеры должны вновь стать добрыми соседями. Господь наш Иисус Христос учит тому же, и я служу ему. Но я отказываю им сегодня так же, как и все эти долгие тринадцать лет. Бог, король, архиепископ и Билли Сэнкрофт могут проповедовать сколько им угодно, капитан Квинтон, но я не стану мириться с теми, кто был заодно с убийцами Питера Уиллоуби, Кэтрин Слейни… и моего ребёнка.

Яркие фонари на корме «Ройал мартира» мигнули, озарив тёмный корпус корабля. Под ними из окон главной каюты Годсгифта Джаджа разливался свет. Того самого Джаджа, что сражался на стороне человека, который повёл последнюю атаку на Дроэду.

— Я не прощу, — сказал Гейл тихим голосом, — и никогда не забуду. Но от вина я хотя бы могу впасть в беспамятство.

Я пытался найти нужные слова, но впустую. Лишь один известный мне человек сумел бы подобрать такие слова, но он давно как умер на кресте. Фрэнсис Гейл избавил меня от необходимости прибегать к унизительным банальностям.

— Капитан Квинтон, вы второй человек, услышавший эту историю за тринадцать лет. Рассказать её Билли — это одно, но поведать вам, абсолютно чужому человеку, совсем другое. — Пробил корабельный колокол, и он кивнул, будто соглашаясь с мудрым наблюдением друга. — Знаете, возможно, паписты правы. Может быть, исповедь действительно полезна для души. Я чувствую лёгкость в сердце, какой не ощущал уже долгое время.

Странная мысль посетила меня, как иногда бывает с такими мыслями — внезапная и непредсказуемая.

— Этот мальчишка, Андреварта. Ему столько же, сколько было бы вашему сыну теперь, не так ли?

Фрэнсис Гейл несколько мгновений с любопытством рассматривал меня.

— Вы полны сюрпризов, капитан Квинтон. Бог свидетель, вы слишком молоды для вашего поста, несмотря на имя и происхождение. Но что–то всё же в вас есть. — Он медленно кивнул, и призрак улыбки заиграл на его губах. — Да, капитан. Он того же возраста, что был бы и мой ребёнок.

Минуту мы стояли, глядя на яркие огни «Ройал мартира». Потом Гейл шевельнулся и положил руку мне на плечо.

— Думаю, настало время нам вернуться за стол, если позволите? Ведь нам следует доесть хороший обед и выпить за юную принцессу. И приношу извинения за свои отвратительные манеры, сэр.

Глава 12

Посреди ночи снова поднялся ветер. Затухла последняя свеча, а я всё лежал без сна на койке, размышляя об истории Фрэнсиса Гейла и крушении всей его жизни, как вдруг почувствовал, что корабль снова начал двигаться. Должно быть, движение убаюкало меня, поскольку проснулся я уже после рассвета под приглушенный звон склянок и был встречен видами разных берегов в окнах каюты: Антрима по левому борту и Кинтайра по правому борту. Ирландия и Шотландия на расстоянии всего нескольких миль друг от друга, отлично различимые невооружённым глазом. Маск явился побрить меня и сообщил, что ночью на борт поднялся лоцман и занял свой пост помощника Лэндона по навигации. После того как Маск чуть не перерезал мне горло в манипуляциях с бритвой, я оделся и нетерпеливо взбежал на шканцы.

Я оглядел море и увидел вдалеке «Ройал мартир», направляющийся к оконечности Кинтайра. Джадж следовал приказам до последней буквы. Он подойдёт к стенам замка Данаверти, где находится сигнальная станция короля, и поднимет там флаг: таков был заранее оговоренный знак для вызова полка из королевской крепости в Дамбартоне. Как предупредил меня Джадж, нам нет нужды бросать якорь или обстенивать паруса. «Юпитеру» предстояло плыть дальше, чтобы корабль и королевский вымпел на нём можно было разглядеть с берегов Кинтайра, Айлы и Джуры. Крейгниш, что у выхода из Саунд–оф–Джура, служил местом нашего рандеву, и Малахия Лэндон заявил без тени сомнения, что это лёгкий курс при любом ветре, кроме сильных норда и зюйда. Лоцман согласился. Это был маленький язвительный человечек с полуприкрытым правым глазом, который подписывался Рутвеном, но при этом называл себя Риввеном, похоже, с одной лишь целью запутать англичан. Но он знал своё дело и подтвердил, что путь до Крейгниша с нынешним лёгким вестом будет простейшим плаванием.

Стояло восхитительное утро. К северу я различил укрытые низкими облаками горы, и Рутвен провозгласил их пиками Айлы, что лежат за Ардбегом и Ардмором. Я постоял у поручня, наслаждаясь видом и наполняя грудь удивительно свежим воздухом, а затем подошёл к разложенной штурманом лоции и принялся изучать карту. Мне уже было известно, что значат числа, во множестве разбросанные по всему морю: они указывали измеренные лотом глубины, и я увидел, что у нас под килем достаточная глубина, чтобы подойти почти к любому берегу в поле зрения.

К явному неудовольствию Малахии Лэндона в этот момент на палубу поднялся Кит Фаррел. И тут мной овладела странная тщеславная прихоть. Я до сих пор помню это чувство: вроде желания удивить моего старого учителя Мервина верным ответом или обрадовать дядю Тристрама, показав, что я не пропустил мимо ушей его последнюю историю. Корнелия упрекнула бы меня за глупость и самонадеянность, и правильно бы сделала, но она была далеко, наверняка отыскивая предлог не проводить докучливое утро за шитьём в угрюмой компании моей матушки. Зная, что некому меня остановить, я снова огляделся, увидел лишь крохотные черточки рыбацких лодок близ Кинтайра и несколько мелких судёнышек у берегов Антрима и решил, что лучше возможности будет не найти.

— Мистер Лэндон, мистер Рутвен, — сказал я. — Нам ни к чему двигаться прямо к месту рандеву, мы окажемся там слишком рано. Будьте добры проложить курс на этот мыс на Айле под названием Оа. Сообщите мне, когда мы окажемся в пяти милях от берега, и тогда я попрошу вас изменить курс на норд–ост для рандеву.

Кит Фаррел поражённо уставился на меня — пустяковая реакция по сравнению с выражением неподдельного ужаса, исказившим лицо Малахии Лэндона.

— Капитан, — выдавил он, — следует ли рассматривать это как приказ?

— Да, мистер Лэндон, — улыбнулся я. — Это приказ.

Первая истинно морская команда в моей жизни!

Лэндон не умел притворяться: его лицо отразило всю ненависть, которую он испытывал ко мне, до последней капли. Он шагнул ближе и проговорил, едва подбирая слова:

— И это после всего, что сказали карты? С какой стати должен я уводить корабль прочь с верного курса, капитан?

Я мог бы сказать что–то умиротворяющее, но в этот миг его высокомерная уверенность в своей правоте породила во мне решение: я сведу с ним счёты, и сейчас же.

— По поводу ваших карт, штурман. Мне нет дела до восхождения и нисхождения Марса, меня интересуют лишь «Юпитер» в движении и «Юпитер» в сохранности. А что до объяснений: капитан королевского флота должен объяснять свои действия лишь двоим на этой земле, а именно, королю и лорду–адмиралу. И я не вижу ни одного из них на палубе, мистер Лэндон. Мне решать, что нам по пути, а что нет. И я веду корабль к тому берегу с определенной целью. С собственной целью, и ничьей больше.

С этими словами я покинул шканцы. Бедняге пришлось отдать мне честь.

Я спустился вниз и жадно набросился на завтрак из рыбы, яиц и хлеба, который Дженкс прислал ко мне в каюту. Продолжая жевать, я ощутил, как корабль начал медленный и плавный поворот на несколько румбов к северо–западу. С поворотом пришли сомнения и даже лёгкое раскаяние в том, как порывисто я отдал приказ. Что, если я неверно прочёл карту и не заметил существования некоего огромного рифа, к которому мы теперь неуклонно приближаемся? С большим облегчением я услышал стук в дверь каюты. Отворив её, Маск раздражённо провозгласил, что «начинается школа», и жизнерадостный Кит Фаррел ворвался внутрь.

— Вы не на шутку разгневали мистера Лэндона, сэр, — радостно заявил он.

— Хорошо. На кораблях бывает лишь один капитан, мистер Фаррел, — ответил я, проглотив очередной кусок и стараясь скрыть своё беспокойство. Затем добавил: — Даже если он совершенно безграмотен в морской науке.

— Со всем уважением, сэр, — сказал он мягко, — думаю, вы себя недооцениваете. Капитан, которого я знал на «Хэппи ресторейшн» и в начале этого плавания, мог быть кем–то подобным. Но даже эти несколько дней уже изменили вас. Да мне кажется, вы учитесь морю быстрее, чем я осваиваю азбуку, капитан.

— Чему тут удивляться? — пробурчал Маск. — Капитан Квинтон, знаете ли, человек образованный: его дядя, скажу я вам, магистр колледжа в Оксфорде, за него говорит благородное происхождение, что даёт текущая в его жилах кровь всех Квинтонов от начала времён. Не то, что мы с вами, мистер Фаррел. Порождения трущоб.

Я улыбнулся, а затем обратился к Киту:

— Не ошибся ли я, говоря так категорично со штурманом?

Маск прошипел что–то о лживом вонючем язычнике–содомите, получившем по заслугам, Кит же был более сдержан:

— Вы отдали команду, сэр. Она была ясной и не оставляла места сомнению. Вот и всё.

Прямая противоположность приказу, который я так и не смог отдать на «Хэппи ресторейшн», подумал я, и возможно, Кит Фаррел подумал о том же.

Я указал Киту на стул и поручил ему скопировать адрес моего письма герцогу Йорку. Это заняло около двадцати минут, во время которых Кит возмущался, почему «Йорк» произносится в точности так же, как «ёлка», а пишется совсем по–другому. Мы поговорили немного, а потом я послал Маска привести ко мне лейтенанта Вивиана и главного канонира Стэнтона.

Очевидно, они оба слышали о моём приказе. Вивиан, в особенности, изучал меня с непривычным любопытством. Как и все офицеры, он, несомненно, считал Кита Фаррела моим зловещим спутником — вроде чёрного кота у ведьмы. И попытка превратить Мэтью Квинтона в моряка рассматривалась им как гиблое дело, но лейтенант был джентльменом и не выказывал своих чувств, тогда как коренастому Стэнтону с его лохматыми бровями непроходимая глупость, видимо, не позволяла сформировать собственное мнение на этот счёт. Я поделился с ними своим замыслом, зная, что это ещё больше рассердит Лэндона. Оглядываясь назад, я считаю свой поступок мелким ребячеством, каким он и был на самом деле — но даже сейчас я нахожу, что нет занятия приятнее, чем намеренно дразнить тех, кто тебя недолюбливает. В самом деле, я обнаружил, что всё чаще тешу себя этой забавой в последнее время — хорошо, что общество прощает подобное поведение древним старикам.

Задача моя была простой, и я поставил её днём раньше, когда «Ройал мартир» так растревожил нас темпом и слаженностью бортового залпа во время салюта. Мы пройдём в пяти милях от Айлы, сказал я им, далеко от насмешливых взглядов Годсгифта Джаджа и его команды, и проведём учения с собственными большими пушками. Я желал увидеть, может ли «Юпитер» потягаться в боевой мощи с нашим прославленным консортом.

* * *

Малахия Лэндон не был человеком, готовым нарушить прямой приказ, поэтому он добросовестно отправил одного из своих помощников сообщить, что мы находимся ровно в пяти милях от мыса Оа. Затем он, согласно моей команде, сменил курс на норд–ост. Вивиан и Стэнтон уже ждали меня на палубе. Я огляделся вокруг и увидел только пустое море, синее небо с низкими быстро бегущими облаками и серо–зелёный берег Айлы. Кинтайр остался далеко на востоке. От «Ройал мартира» не видно и следа.

— Очень хорошо. Мистер Вивиан, мистер Стэнтон, — сказал я. — Давайте приступим, как мы и обсуждали: попробуем в точности повторить салют «Ройал мартира». Сначала батарея левого борта, затем правого. По моей команде.

Оба коснулись шляп, подтверждая получение приказа. Вивиан направился на бак занять позицию, а Стэнтон спустился вниз, командовать пушками главной палубы. «Юпитер» нёс в общей сложности тридцать два больших орудия. Восемнадцать, включая два, стеснившие мою каюту, были полукулевринами длиной в девять футов и стреляли девятифунтовыми ядрами. У нас также имелось десять лёгких фальконетов, которые стреляли ядрами по пять фунтов, и четыре миньона на носу и на корме — с четырёхфунтовыми снарядами. Я смотрел, как команды пушек на верхней палубе, в особенности ближайшие ко мне, расположенных на шканцах, заряжали орудия: весьма энергично, хотя и не слишком уверенно. Тканевые картузы с порохом осторожно всовывали в дула пушек с помощью ковшей на длинной ручке, потом проталкивали до самого казённика и прижимали пыжом, забивая его таким же образом. Если бы мы на самом деле стреляли, то после этого в ствол отправилось бы ядро, но мы лишь делали вид. И наконец, командир каждого орудия воткнул железный протравник в запальное отверстие, чтобы продырявить картуз, насыпал порох в канал и застыл, ожидая моих приказов.

Эти приказы по крайней мере были мне знакомы: то была истинная работа военного. И недаром я начал учить порядок слов, ещё сидя на колене дяди Тристрама, который, в свою очередь, усвоил их на колене собственного отца. Граф Мэтью очень любил вспоминать, какие команды он отдавал в тот судьбоносный июльский день в 1588‑м, когда «Констант эсперанс» вошёл в неуязвимый полумесяц Непобедимой армады.

— Ослабить тали! — прокричал я. — Открыть порты! Выдвинуть орудия!

По всему левому борту распахнулись пушечные порты, и дула пушек высунулись наружу. Я проследил за работой людей у орудий, выждал подходящего момента и наконец крикнул:

— Канониры, приготовиться к стрельбе!

Команда повторилась снова и снова вдоль всех палуб.

— Пли!

По моим замыслу и надежде, весь левый борт должен был выстрелить разом: одним громадным залпом огня и дыма — совсем как на «Ройал мартире» прошлым утром. Вместо этого несколько пушек на верхней палубе и, может быть, три на главной выпалили примерно в одно время. Затем последовала неровная серия выстрелов, больше похожих на неумелый фейерверк, сопровождаемый скрежетом при откате каждого орудия. Одна пушка на верхней палубе совсем не выстрелила, и у одной внизу при отдаче сломался станок — так мне сообщили. Широкая пелена дыма заволокла шканцы, раздирая мне нос и горло едким зловонием. Когда она развеялась, я посмотрел на окружающих, задаваясь вопросом: было ли и у меня на лице такое же искреннее выражение ужаса и стыда.

— Великий Боже на небесах, — воскликнул Финеас Маск, считающий себя ныне мастером в артиллерийском деле, — да голландский флот обделается на всём пути отсюда до Амстердама. Обделается от смеха.

Спокойный и относительно трезвый Фрэнсис Гейл пересёк шканцы и подошёл ко мне.

— Капитан, — печально сказал он, — мне знакома артиллерия. Я смотрел в дула пушек самого генерала Дина, так что я видел лучших. При всём уважении, сэр, теперь я видел и худших.

Я стоял недвижимо, обозревая это бедствие. «Юпитерцы» нервничали, боясь реакции даже своего невежды–капитана, и с серьёзными лицами перезаряжали пушки так умело, как только были способны. Дула прочистили пыжовниками и охладили банниками, после чего заново стали заряжать их картузами. Когда командиры орудий, казалось, были готовы, я снова скомандовал «пли». В этот раз чуть больше пушек выстрелили по моей команде, но пришлось ещё дольше ждать, пока выстрелит последнее орудие. Другая пушка на главной палубе дала осечку. Остальные снова были заряжены, и теперь мы попытались стрелять по очереди: от носа к корме, как сделал это «Ройал мартир». Последовавшая бездарная какофония укоризненно разнеслась над Шотландским морем. Несколько пушек на обеих палубах выстрелили без очереди, две — не выстрелили совсем. Ветер относил от «Юпитера» сердитые клочья дыма.

Кит Фаррел следил за временем.

— Почти полсклянки, сэр, — приглушённо проговорил он. — Три бортовых залпа, или вроде того, примерно за двадцать пять минут.

— Господи Иисусе, — воскликнул я, — даже у французов лучше получится!

Роже Леблан, рассеянно занимавшийся на шкафуте некой прорехой в полотне, с усмешкой приподнял бровь. Я задумался. До рандеву оставалось несколько часов. Я произвёл быстрые расчёты, затем подозвал Вивиана и послал вниз за Стэнтоном. Мы попробуем выполнить задачу ещё трижды: один раз с левого борта и два раза с правого.

Развернувшееся после этого удручающее зрелище подтвердило то, что и так было очевидно для всех. Нам нелегко будет противостоять даже дрейфующему с приливом блокшиву, а не то что голландскому военному кораблю под командованием опытного капитана вроде моего шурина Корнелиса. С большим облегчением я отдал приказ о завершении учений и позволил матросам вернуться к своим обязанностям.

Я пригласил Вивиана и Стэнтона в свою каюту. Мне страстно хотелось знать, как подобное бедствие могло быть допущено столь знаменитым и способным капитаном, как Джеймс Харкер. Два офицера неуверенно переглянулись, и Стэнтон начал объяснять, что Харкер никогда не уделял особого внимания отработке стрельбы из пушек. Послушав несколько секунд, Джеймс Вивиан бросился на защиту дяди.

— Капитан Харкер верил в старые традиции, сэр. Пали из всех орудий, на здоровье, но главное: быстро подведи корабль, встань поперёк клюзов противника, если сможешь, и на абордаж! Вот как любят драться корнуольцы. В рукопашной!

«Подобно пиратам, что живут внутри каждого из вас», — подумал я. Я видел корнуольцев в действии в ту ночь в Портсмуте, когда впервые взошёл на «Юпитер». Я не сомневался, что они могут пойти на абордаж и самозабвенно биться. Однако в современной войне стало модно сходиться, выстроившись в длинные линии, встав параллельно не ближе, чем на расстояние выстрела, и молотить друг друга до одури. Старый метод, предпочитаемый Харкером, до сих пор имел своих последователей, в том числе покровителя капитана, принца Руперта, и всё же новый, научный подход с упором на мощь артиллерии хорошо показал себя в голландской войне, когда меньшие по размеру корабли противника были разбиты в щепки тяжёлыми бортовыми залпами более крепких английских. Годсгифт Джадж участвовал во многих из тех битв, он и его команда были специалистами в этом новом виде войны, который сохранился и поныне, чем доказал своё превосходство. «Юпитерцы» с их почившим капитаном были пережитком старых времён — времён моего деда — и, похоже, те дни миновали.

Я отпустил Вивиана и Стэнтона и в расстроенных чувствах упал на стул, закрыв лицо руками. «Благодарение Богу за одну ничтожную милость, — подумалось мне. — По крайне мере, нам не понадобится вступать в бой с другим кораблем».

* * *

Позже в тот же день мы подошли к деревне, которая, по словам Рутвена, называлась Кринан. Впереди лежали мыс Крейгниш и бухта с лабиринтом приятного вида островков под защитой небольшого замка. Я стоял на шканцах и слушал одухотворённую лекцию Пенбэрона о вреде, предположительно нанесённом бортовыми залпами нашему хрупкому рулю. «Вероятно, это единственная вещь, которой мы способны навредить», — подумал я, принимаясь за дело умиротворения моего восторженного собеседника.

Пока он говорил, моё внимание переместилось к «Ройал мартиру», идущему теперь прямо у нас за кормой. Он приближался с тех пор, как мы впервые увидели его невдалеке от острова Гиа. Его новая носовая фигура гордо двигалась в нашу сторону: святой король Карл Первый, вырезанный из дуба, с венком в волосах и шпагой в руке. Вивиан рассказал мне, что только для этого корабля король и его брат сделали исключение из правила, по которому носовые фигуры должны изображать коронованных львов, как и было на нашем корабле. Я помахал Годсгифту Джаджу, одетому в странное нагромождение мехов — жалкое подобие того, что мне доводилось слышать о наряде русских — совершенно неуместное при такой мягкой весенней погоде. Он поднял рупор, приказал мне войти в бухту Крейгниш, где нам предстояло бросить якорь на ночь, и пригласил снова отобедать на «Ройал мартире».

Еда, как всегда, была исключительной. Нам подали отличного жареного вепря — деликатес, полученный в подарок от губернатора Данаверти, — а также оленину и восхитительный пудинг. Джадж снова достал карты и объяснил, что Лох–оф–Крейгниш с трёх сторон окружён землями Кэмпбеллов — маленький замок на мысе тоже принадлежал им — и что мы находимся так близко, насколько это возможно, к престолу Кэмпбеллов в Инверарее, где сидит лорд Лорн, погруженный в тяжкие думы о крахе своего отца. Однако, заметил Джадж, между морем и далеко протянувшимся озером Лох-О существует узкий, но важный клочок земли, по которому вынуждены двигаться все путешественники, идущие на север или на восток. Встав здесь на якорь мы, несомненно, поможем новостям быстро долететь до Инверарея и до самого Гленранноха, если они до сих пор этого не сделали.

Джадж был не так восторжен, как обычно, казалось, его что–то беспокоит, и он часто терялся в собственных мыслях. Я спросил, что не так, но он отмахнулся ухоженной рукою. Его помощник болен, объяснил капитан, и ему самому приходится нести дополнительные вахты. Такие трудности были пустяком для него в моём возрасте — здесь промелькнул прежний Джадж–подхалим, но он уже не тот порывистый юный капитан, какого встречали эти воды в прошлый раз. Я не замечал раньше в Годсгифте Джадже этой склонности к размышлениям: все попытки произвести впечатление и заручиться покровительством семьи Квинтонов для собственной карьеры остались в прошлом. Он так вырядился, будто собрался на придворный маскарад, но всё это больше походило на оболочку, а не на истинную сущность человека передо мной. Мне снова вспомнился король — тоже способный по желанию примерять костюмы и выражения лица, скрывающие настоящие чувства. Я был знаком с несколькими разными версиями Карла Стюарта, подобно тому, как теперь, видимо, узнал несколько версий Годсгифта Джаджа. И я начал понимать, что каждый из них хранит свой подлинный беспощадный облик сокрытым в некоем недостижимом месте.

Покидая корабль, я попросил Джаджа передать Натану Уоррендеру мои пожелания скорейшего выздоровления. Он странно посмотрел на меня, но затем пообещал, что его лейтенант скоро будет чувствовать себя, точно заново родился.

* * *

Следующим утром всё ещё дул лёгкий вест. Мы отверповали корабль шлюпками к мысу Крейгниш, затем повернули в северном направлении. Джадж велел мне смотреть на запад, в пролив между северной оконечностью Джуры и маленьким островком Скарбой, где, по его словам, был расположен водоворот Коривреккан. То было самое замечательное и самое страшное явление в местных водах: свирепые водяные вихри, где многие ничего не подозревавшие корабли нашли свой конец. Когда мы стремительно пронеслись мимо, я спросил лоцмана об этом месте и услышал искренний ужас перед странным феноменом в его невнятном бормотании. Маск невозмутимо предположил, что, возможно, Зимняя Старуха, королева ведьм, стирает в водовороте бельё. Широта и разносторонность знаний Маска всегда были так же неожиданны, как и редкие случаи их проявления.

Мы вошли в широкий Ферт–оф–Лорн, двигаясь в направлении большого гористого острова Малл, а затем повернули под ветер, чтобы показаться у стен Обана — простого рыбацкого городишки под покровительством Макдугалов — и расположенного неподалёку Данстаффниджа, чей потрёпанный ветром штандарт с красным восстающим львом явился редким, но желанным символом монаршей власти. Королевский замок Данстаффнидж был единственной нашей связью с миром, который мы оставили позади: письма, адресованные «Юпитеру» и отправленные с него, могли попасть через древние ворота замка на королевскую почту, в чьём распоряжении находились отряды всадников вдоль всей длинной дороги в Англию.

Позже в этот день под гомон выкрикиваемых команд мы стали лавировать, направляясь на запад. Миновали остров Лисмор. «Юпитерцы» взмывали на реи и спускались вниз, носились здесь и там с новым и заметным воодушевлением — видимо, пытаясь вернуть себе доброе имя после пушечных учений. Дальше мы заявили о своём присутствии в Саунд–оф–Малл, проливе, по обе стороны которого тянулись суровые серо–зелёные холмы. Замок Дуарт, гордо возвышавшийся на огромной скале у входа в пролив, принадлежал Маклейну, который остался верен монарху в минувшей войне. Замок приветствовал нас, приспустив флаг. Я не сомневался, что у Маклейна остались после войны пушки, незаконно сокрытые в тайниках, как и у любого вождя в этих землях. Конечно, он не стал давать салют и тем самым раскрывать карты королевскому кораблю.

Так мы добрались до Тобермори, небольшой рыбацкой деревушки на краю острова Малл. Галеон Испанской армады разбился здесь в дни королевы Бесс, пытаясь пробраться мимо этих жутких берегов в отчаянной надежде вернуться в добрую старую Галисию. Дядя Тристрам настаивал, что это был один из кораблей, атакованных моим дедом в июле 1588‑го. Проплывая мимо, я кивнул в знак почтения старому воину и его благородным врагам, погибшим в этом море.

За Тобермори ветер снова стих. Не прошло и часа, как нас окутал такой густой туман, что мы не могли различить «Ройал мартир» на расстоянии нескольких чейнов[18] впереди. Только звуки колокола и дудок указывали на его местонахождение. Джадж прокричал, что нам следует верповать корабль туда, где, как ему кажется, расположена надёжная якорная стоянка. Боцман Ап спустил шлюпки на воду, и Ланхерн расположил свою лодку впереди всей процессии. Через каждые несколько ярдов бросали лот, и вскоре после этого слышался крик, сообщающий о глубине под килем. «Четыре сажени!» — зловеще разносилось в промозглой серости, а я плотнее кутался в плащ, стоя на шканцах. Наверное, мы провели таким манером около часа, пробираясь, как я надеялся, к безопасности, а не к забвению на невидимом берегу. Вдруг я услышал звук, подобный стону сотни мертвецов.

— «Ройал мартир», — сказал Кит Фаррел, появляясь из мрака. — Он бросает якорь.

— Эй, на «Юпитере»! — почти сразу последовал крик Мартина Ланхерна. — Приказ капитана Джаджа! Бросить якорь!

В этот раз Лэндон посмотрел на меня, прежде чем отдать приказ. Я кивнул. Отпустили канат, и наш становой якорь скользнул в тёмные воды. Выполнив работу, Лэндон ушёл вниз и оставил меня наблюдать странную сцену. Был ранний вечер, но могла быть и глухая ночь — ничего не видать, кроме трёх смутных проблесков света: кормовых фонарей на «Ройал мартире». И ни звука не доносилось после того, как корабль встал на якорь и матросы прекратили работу. Ни единого звука.

Джеймс Вивиан услышал первым. Правда, он был моложе всех нас, хоть и ненамного, но Вивиан никогда не участвовал в битве и его слух не пострадал от грохота выстрелов.

— Сэр, — произнес он приглушённым тоном, который человечество приберегает для церкви и густого тумана, — клянусь, я слышу барабанную дробь…

Тогда я тоже услышал. Один барабан, отбивающий ритм, всё ближе и ближе.

Мой дед, наблюдавший, как Дрейка в свинцовом гробу столкнули в воды залива Номбре де Диос, заявлял, что это он создал легенду о барабане Дрейка: потустороннем звуке, который разбудит от мёртвого сна призрак старого пирата. На мгновенье — одно краткое мгновенье — мне подумалось, что в этих водах, где пала Армада, с которой они бились, Дрейк и почивший Мэтью Квинтон вернулись, чтобы опять сражаться против великого крестового похода папистов.

Барабан стал громче, но теперь два других звука присоединились к нему: ритмичный плеск воды и ни с чем не сравнимый скрип дерева о дерево. Этот звук был мне хорошо знаком по баржам, что заполонили Аус и Айвел в своих неторопливых странствиях через Бедфордшир.

— Вёсла, — сказал я.

На миг туман расступился, и я увидел их. Сначала три, потом шесть, потом десять: длинные низкие судёнышки с высокими носом и кормой, одной мачтой и одним реем, но без парусов. Вместо этого они двигались силой гребцов, вздымавших вёсла в такт барабану на лодке, идущей впереди.

Я вызвал не тех призраков: я воображал, будто вернулись мой дед и его старый друг. Эти духи, однако, были не менее знамениты и даже более уместны. Я видел их на картинках в книгах дяди Тристрама и сразу узнал.

Это были ладьи викингов, вернувшиеся из ада, чтобы забрать с собой души бедных моряков «Юпитера».

Глава 13

Теперь я уже достаточно долго пожил, чтобы знать: призраков не бывает, есть только тени из нашего прошлого. Не бывает призрачных флотилий, и духи норманнов не возвращались на своих ладьях, чтобы утащить «Юпитер» в геенну огненную. Но в те времена я был молод, моя голова полнилась легендами о прошлом, вколоченными туда дядей Тристрамом: о ярости викингов, приводящей в ужас все древние земли от Гренландии до Византии, о пылающих монастырях повсюду между Линдисфарном и Сент–Дейвидсом, об опороченных женщинах и растерзанных мужчинах. Потому я остолбенело смотрел, как длинные низкие силуэты возникают из тумана под ритмичные взмахи вёсел в такт единственному барабану на первом корабле, на носу которого стоял великан, бородатый великан, облачённый в чёрные меха, и я подумал об Одине и Торе, о Скьёльде и о Свене Вилобородом. Мои мысли закружило в веках, и известное мне настоящее растворилось в тумане.

Тогда–то на палубе появился лоцман Рутвен, немало уже поживший, да ещё и шотландец в придачу. Он от души повеселился при виде «юпитерцев» — их капитан не был исключением среди замерших на месте и глядящих на зрелище, которое лишало мужества их предков тысячелетие назад. Эти судёнышки, объяснил он, всего–навсего бёлины, древние боевые галеры клана Кэмпбелл. Может, они и выглядят пугающе в тумане, но даже наш жалкий бортовой залп оставит от них только щепки. Это лишь последние реликвии давно ушедшего прошлого.

Первое судно поравнялось с нами, и одетый в меха великан взобрался на борт. Вблизи сразу стало заметно, что это вполне современный воин. Два пистолета торчали из–за ремня, похоже, кремнёвые, возможно, даже французские — самые лучшие. На изуродованной левой руке гиганта недоставало двух средних пальцев. Золтан Шимич, представился он, слуга его превосходительства генерала Кэмпбелла, который приглашает нас посетить его в башне Раннох. Речь Шимича была безупречной, и только неожиданные гэльские интонации выдавали человека, многие годы сражавшегося рядом с шотландскими и ирландскими наёмниками. Я обратил его внимание на то, что он взошёл на мой корабль по ошибке, и ему следует засвидетельствовать своё почтение старшему по званию капитану Джаджу, который голосил через разделяющую нас воду в надежде узнать, что происходит. Но Шимич лишь пожал плечами, и мне пришлось послать Ланхерна на «Ройал мартир» для передачи приглашения.

Не прошло и часа, как Шимич, строго одетый Джадж и я оказались на берегу, сидя верхом на гарронах — приземистых длинношерстных лошадках этих мест. Около тридцати горцев бежали рядом — босоногие и закутанные в куски грубой ткани вместо одежды, они, очевидно, способны были держать такой темп бесконечно долго. Дальше от воды туман исчез, обнажив унылое холодное небо. Дорог не было, только угрюмые безлесые холмы и вересковые пустоши. Лошади скакали по ним, и казалось, будто родники возникают под их копытами. Через каждые несколько миль мы видели дым и чуяли запах горящего торфа в очагах домишек, словно выросших прямо из земли, но ни один мужчина и ни одна женщина не вышли, чтобы взглянуть на нас. Темнеть стало раньше, чем это бывает в Рейвенсдене или в Портсмуте, однако ничто не говорило о близости места нашего назначения. Я спросил Шимича, молчавшего в течение всего путешествия, как далеко ещё ехать — мне совсем не льстила мысль возвращаться тем же путём во мраке ночи.

— За тем гребнем впереди, — ответил он, — лежит башня Раннох.

Спустя мгновения мы одолели гребень и смотрели вниз на широкую долину. Я ожидал увидеть мрачный дом–башню — всё ещё популярное сооружение в те времена в Шотландии, вроде тех, что выстроились как стражники вдоль берегов, мимо которых мы проплывали. Но башня Раннох совершенно потрясла меня. У длинного озера — или лоха, как говорят шотландцы — был разбит регулярный парк, что не посрамил бы и долину Луары. Кусты и живые изгороди, составляя аккуратные геометрические узоры, окружали низкий белый дворец, точно исполненный во французском стиле. Безупречные аллеи были освещены факелами, чьё пламя колыхалось от ветра, начавшего — заметил я — равномерно набирать силу. Я готов был поспорить, что смотрю на миниатюрный Шенонсо, перенесённый посредством некоего алхимического трюка из его тёплой обители в эту чужую изломанную землю на краю света.

Мы спустились, оставили лошадей у основания гордо раскинувшихся ступеней и последовали за Шимичем внутрь. Изящный коридор с классическими статуями и вазами ничем не выдавал воинственных наклонностей хозяина. Не лежали на стойках шпаги и пики, не выставлены с любовью напоказ мушкеты. Вместо этого стены украшали бумажные обои, так модные тогда в Уайтхолле. Справа расположился камин, над которым висел портрет юного красавца–кавалера в придворном одеянии времён короля Якова. В конце коридора двое слуг эффектно распахнули внушительные двери. Мы переступили порог и оказались в поразительном зале, все стены которого, похоже, были стеклянными.

Джадж и я замерли, оглядываясь в безмолвном изумлении. Огромные — от пола до потолка — окна расположились с трёх сторон, четвёртую же составляли зеркала и два маленьких камина. Язычки пламени танцевали в стёклах, перепрыгивая от одного окна к другому, неспособные создать сколько–нибудь заметного тепла. Только потом я заметил фигуру, сидящую посреди комнаты в кресле с высокой спинкой. Это был коротышка едва ли выше Джона Тренинника, худой и седовласый, возможно, лет шестидесяти или около того, с небольшой заострённой бородкой, популярной в начале правления прежнего короля. Через всю левую щёку к челюсти спускался старый, но всё ещё сердито–багровый шрам от удара, явно чуть не оставившего нашего хозяина без глаза. Простой наряд, как и всё в нём, принадлежал к прежним, совсем иным временам. Перед нами была личность, совершенно незначительная на вид — эдакий заурядный нотариус из провинции, если не считать чудовищного рубца.

Он поднялся и протянул нам обоим руку. Когда мы приблизились, я обнаружил, что возвышаюсь над ним.

— Я Гленраннох, — просто представился он, скользнув по нам взглядом в манере, свойственной робким людям. — Добро пожаловать в Шотландию, джентльмены, и добро пожаловать сюда, в башню Раннох.

Сначала Джадж, а затем и я пожали ему руку. Как и взгляд, ладонь великого генерала была мягкой, будто у юной девы.

— Капитан Джадж, капитан Квинтон.

Он на мгновение задержал рукопожатие, казалось, отыскивая что–то в моём лице. Потом отвернулся и дал знак принести стулья. Два мальчика, нелепо разряженные по последней лондонской моде, бросились вперёд и поставили их перед генералом.

Джадж озирался с нарочитым восхищением.

— Вы обладаете весьма впечатляющим домом, сэр, — провозгласил он. — Я слышал о нём, конечно, во время своего прежнего назначения в эти воды, но возможности нанести визит так и не появилось — вы отсутствовали тогда, а у меня были другие заботы.

Гленраннох пожал плечами и произнёс лишь одно слово. «Безумие». В последовавшей тишине я подумал о двусмысленности его замечания. Затем он махнул рукой на окружающее нас стекло.

— Полнейшая дурь, капитан Джадж, — продолжил он. — Здесь был мощный старый замок. Настоящая башня Раннох, в которой я вырос. Вековое строение с толстыми стенами, дававшими тепло зимой и прохладу летом. Но мой отец тридцать лет прослужил в Гард Экосэз[19] французского монарха, сопровождая почившего короля Людовика от одной блистательной фантазии на Луаре к другой, и ему взбрело в голову стать хозяином собственного шато. И вот старая башня пала, а вместо неё выстроили это. Зимой мы соскребаем лёд вон с тех зеркал, а летом я могу разбить яйцо и изжарить его на своём кресле. В то время я участвовал в боях где–то в Брабанте и не в силах был остановить отца. Он умер за неделю до того, как адское сооружение было завершено. Как говорят проповедники, пути Господни неисповедимы, но не думаю, что даже сам Господь ведает, какими путями мы, обитающие здесь, остаёмся в живых.

Гленраннох произносил слова так тихо, что мне приходилось напрягать слух, чтобы понять его. Почти ни следа от шотландца не осталось в его речи, а случайные гласные выдавали многие годы, проведённые на службе у Нидерландов. Однако чем дольше длился разговор, тем быстрее таяло первое впечатление о его незначительности и слабости. Существует мнение, что величайшие из генералов дерутся как можно меньше, убивают как можно меньше и говорят как можно меньше. Когда же им всё–таки приходится драться, убивать или говорить, они делают это беспощадно и чётко. Мне стало любопытно, так ли это в случае с Колином Кэмпбеллом из Гленранноха. Простота его манер смущала меня, будто бы что–то под ней скрывалось.

Генерал кивнул Шимичу и произнёс несколько резких гортанных слов. Должно быть, это был язык народа Шимича, живущего далеко к востоку от Рейна. Громадный наёмник поднёс три кубка вина, и мне странно было наблюдать, как могучий великан прислуживает крошечному генералу. Когда он удалился, я пригубил вино, оказавшееся более чем приемлемым кларетом, и снова посмотрел на Гленранноха, который продолжал говорить.

— Что ж, джентльмены. При всём удовольствии принимать таких редких гостей, я вынужден поинтересоваться, что привело два военных корабля его величества и двух столь блестящих капитанов в этот тёмный уголок его владений?

— Сэр, его величество заботится о каждом уголке своих владений, — без запинки ответил Джадж.

— Может, и так. Однако он уже два года как счастливо восстановлен на своих престолах, капитан Джадж, и всё это время мы и королевского кеча не видали в этих водах. Не встречали мы и ни единого солдата западнее Инверарея, где, должен признаться, они немилосердно досаждают моему родичу Лорну.

Джадж отпил вина и кивнул.

— Его величество желает защитить местные воды от любых проделок голландцев, сэр. Он также хочет удостовериться, что само отсутствие его войск в этих землях не даёт повода недовольным творить бесчинства. — Джадж невозмутимо смотрел на Гленранноха. — К слову сказать, я думаю, кое–кто и в вашем клане мог затаить обиду после казни прежнего лидера, Аргайла.

— Только не я, — вежливо улыбнулся Гленраннох. — Арчи представлял собой наиболее опасное сочетание, капитан: он был человеком одновременно бесконечно лживым и чрезвычайно глупым. Своим абсурдным позёрством он мог уничтожить весь клан Кэмпбеллов. Никто из моего рода не огорчился, когда его голова покатилась с плеч, и я меньше всех. — Гленраннох не отпил вина. Теперь же он осторожно поставил кубок на стол рядом с собой. — Совсем другое дело — новая голландская война, как вы говорите. Я более чем достаточно знаю о Нидерландах, прослужив четверть столетия их высокочтимым Генеральным штатам. — Он пристально посмотрел на нас. — Прошу вас, объясните, джентльмены. Почему его величество полагает, что голландцы вдруг возникнут у этих берегов? Будь я великим пенсионарием де Виттом или лейтенант–адмиралом бароном Обдамом, джентльмены, я бы двинулся прямо на Темзу, мощно и быстро, и измором заставил бы Лондон сдаться, пользуясь вашей беззащитностью. Меня не интересовали бы забытые Богом пустоши вроде этой.

В мягкости Кэмпбелла и впрямь скрывалась неожиданная проницательность.

— Сэр, — горячо возразил я, склонившись к нему, — в прошлой войне многие голландские корабли огибали Шотландию, чтобы избежать встречи с нашим флотом в Проливе. Они и теперь часто укрывают свои рыболовные суда в гаванях на местном побережье. Эти воды важны для них, сэр, и они могут попытаться овладеть ими в преддверии новой войны. — Джадж взглянул на меня с любопытством, похоже, удивившись, что подобное озарение пришло в голову такому профану. Тем не менее, оно пришло из безупречного голландского источника. Большая часть работы моего шурина Корнелиса, по–видимому, состояла в сопровождении пузатых амстердамских флейтов на пути вокруг Шотландии — в обход, «ахтером», как он это называл — и в охране любых передвижений рыбаков, обследующих сельдевые отмели. — Мы всего лишь преграда, сэр, поставленная, чтобы напомнить голландцам, да и всем остальным, что земли эти находятся во власти короля Англии.

— Единственный, кому принадлежит власть в этих землях, капитан Квинтон, — натянуто улыбнулся Гленраннох, — это король Шотландии. Даже если он предпочитает все дни свои проводить к югу от Фенских болот и обращается с родным королевством хуже, чем с ничтожнейшими английскими графствами. — Я неловко заёрзал на стуле, пристыженный, как школьник, за свой промах. — Но вот что меня заботит, — задумчиво продолжил Гленраннох, — будут ли всего два корабля в состоянии хоть чему–нибудь преградить путь? Даже при поддержке бравого полка, выступившего вчера из Дамбартона. Четыре сотни солдат и четыре пушки, как мне сказали, под командованием полковника Уилла Дугласа из Сент–Бридс. Того самого, к слову, которого я прогнал за некомпетентность ещё в Бреде в тридцать седьмом.

Я посмотрел на Джаджа, но он упрямо уставился в лицо Гленранноху. «Ему известно о движении полка? И эти новости долетели до сей твердыни всего за один день?»

— Преграда, джентльмены, — изрёк Гленраннох, — должна быть достаточно крепкой, чтобы заставить врага задуматься, иначе как же она его остановит? Но что такое два корабля в этих смертельно опасных водах? Да всего один полк под командованием невежественного старого клоуна вроде Уилла Дугласа, бредущий за много миль по незнакомым землям, через лощины, где опытный полководец так легко устроит засаду? И Карл Стюарт всерьёз называет это преградой? Хотя я слышал, у короля Карла в казне шаром покати, так что, возможно, пустые жесты — это всё, что он может себе позволить.

Мне следовало парировать в духе, лояльном монарху, но смысл слов Гленранноха меня огорошил. «Он знает. Он уже всё спланировал. Он застанет полк врасплох и уничтожит его. Наше путешествие не имеет смысла, а миссия провалена».

Джадж, однако, оставался безмятежен.

— При всём уважении, сэр, — любезно возразил он, — это всего лишь домыслы. Мы не ждём и не ищем трудностей. Я, например, предвкушаю встречу со старыми знакомыми.

— О да. Я наслышан о ваших похождениях в этих краях, капитан Джадж. — Гленраннох с одобрением поднял кубок. — Но скажите же мне, капитан Квинтон, — и он посмотрел на меня как прежде, внимательно нахмурив брови, — как поживает ваша матушка?

Моя матушка?

— Она… Что ж, она чувствовала себя отлично, сэр, когда я отправлялся в это путешествие. Но как…

— Ах. Это история из других времён, капитан. И я думаю, рассказывать её следует в другое время. Однако идёмте же, джентльмены. Вы должны увидеть нелепый французский сад моего отца, пока ещё не совсем стемнело. Потом вы отужинаете со мной. Шимич проводит вас обратно к кораблям прежде, чем тьма станет кромешной.

* * *

Я почти не сомневался, что нам суждено было погибнуть той ночью на болотах, что Шимич и его бегуны изрубят нас на части и скормят волкам. Но, видимо, Кэмпбелл из Гленранноха не считал нужным приглашать в свои земли дополнительные войска короля, довольствуясь тем, что открыто продемонстрировал своё презрение к уже присутствующим. В пути мне не выпало возможности поговорить с Годсгифтом Джаджем наедине, а по прибытии на берег Шимич сразу же проводил нас к своему бёлину. Небольшая ладья доставила каждого к его кораблю, ориентируясь лишь на свет кормовых фонарей. Корабли покачивались на якоре в чёрных водах залива, над которыми туман растаял, обнаружив небо, полное звёзд. Сначала мы подошли к «Ройал мартиру», и я спросил у Джаджа, не хочет ли он, чтобы я составил ему компанию. Нет, ответил он, в этом нет нужды, и пожелал мне доброй ночи. Бёлин отвёз меня к «Юпитеру», где дозорный Тренанс привлёк внимание Кита Фаррела, нёсшего вахту, и я взошёл на борт под вялые звуки фалрепных. Я кивнул Фаррелу, узнал от него, что ни одно дело не требует моего участия, и отправился в свою каюту.

Скинув башмаки, я уселся на койку и стал прокручивать в голове события этой ночи. Мне также вспомнилось письмо Корнелии, полученное мной в Спитхеде, в котором она говорила о том, как встревожилась мать, узнав, что местом моего назначения будут Западные острова. Явился Финеас Маск, отчаянно жалуясь на поздний час, но держа в руках столь желанную кружку лёгкого пива. Он зажёг пару свечей и, бормоча себе под нос, стал копаться в сундуке, пытаясь отыскать мою ночную сорочку.

— Маск, — спросил я, — тебе приходилось слышать, как моя мать или мой брат говорили о человеке по имени Кэмпбелл? Колин Кэмпбелл из Гленранноха? Генерал на голландской службе?

Маск прервал поиски и поднял на меня свирепый взгляд.

— Мы сидим на задворках ужаснейшей в мире страны, забытой Богом и королём. Тысяча миль отделяет меня от родного очага и славной девицы в Лондоне, и вы желаете знать, слышал ли я за все мои дни одно имя? — Наверное, в моих глазах отразилось нечто кровожадное, потому что он поспешно добавил: — Нет, капитан. Кэмпбелл из Гленранноха. Никогда не слышал этого имени.

Я разжевал жёсткую корабельную галету, выпил и задумался: где, во имя Спасителя, этот великий генерал, так непохожий ни на одного виденного мною раньше генерала, мог познакомиться с моей матерью, надёжно укрытой за стенами Рейвенсден–Эбби?

Маск в беспокойной суете расхаживал по каюте, тем временем делясь со мной собственной версией последних новостей.

— На вас посыпалось изобилие приглашений, сэр, на вас и на капитана Джаджа. Каждый мелкий князёк в окрестностях желает проявить гостеприимство. Должно быть, это самое увлекательное, что случилось с ними в последнее столетие, по меньшей мере. Абсурдные имена, у всех до единого, но я записал их. — Он пышным жестом извлёк список и приступил к чтению. — Макдональд из Лохиела — завтра днём, на охоту. Маклейн из Дюарта — завтра вечером, на ужин. Макдугал из Данолли — тоже завтра вечером. А также… — Он сделал драматическую паузу. Я поднял голову и встретил сощуренный глаз–бусинку, уставившийся на меня поверх бумаги. — А также есть ещё леди.

— Леди?

— Выдающаяся фигура в этих местах, очевидно. Удивлён, что капитан Джадж не упоминал вам о ней. У нас на борту побывали сегодня шотландцы всех пород и размеров, и они очень разговорчивы на подобные темы, стоит привыкнуть к их заморской манере выражаться. Да, настоящая леди, как говорят. Леди Макдональд из Ардверрана, вот она кто. Но у неё есть и другое имя. Графиня Коннахт, ни больше ни меньше, и полноправная к тому же. Ожидает вас завтра вечером на аудиенцию — подумать только, совсем как у короля в Уайтхолле — к ней и к сэру Иэну Макдональду Восьмому Ардверранскому, баронету. Люди здесь все такие раздутые и важные со своими титулами. И тем не менее, думаю, ясно, какое приглашение следует принять, капитан.

Глава 14

На следующий день, ровно в четыре часа пополудни шлюпка с «Юпитера» доставила меня к молу под высокими стенами замка Ардверран — огромной башни, нависшей над морем, с мощной куртиной со стороны суши. Это была крепость, возведённая в обычной для страны манере, не в пример фантастической башне Раннох. Отец Кэмпбелла из Гленранноха был уверенным и могущественным человеком, не иначе, раз позволил себе лишиться такой формы защиты от набегов врагов. В отличие, скажем, от замка в Бедфорде, который сохранился лишь в виде земляного вала, высокие невредимые стены башни молчаливо подтверждали слова Джаджа о постоянной кровной вражде между здешними жителями. Власть сменявших один другого королей Шотландии явно была непрочной, отчего и выжили эти твердыни: большинство английских замков пришли в запустение или были разрушены по королевскому приказу гораздо раньше, чем пушки гражданской войны покончили с остальными.

Стоял один из тех гнетуще–блеклых дней, когда общая серость моря и неба будто проникает в самую душу. Пока я впитывал взглядом всю неприступную мощь замка, мне пришло в голову, что если бы я перенёсся назад во времени лет на двести, то не заметил бы разницы. Суровые серые стены Ардверрана повествовали о других временах, о рыцарях и ладьях, что снились мне в детстве. Тем не менее, имелась в замке одна заметная уступка современности: из бойниц в основании стены выглядывали три пушки. Но даже они были маленькими и древними, может быть, фальконеты, снятые с разбитых кораблей Армады. Они несомненно способны отпугнуть шайку горцев, но на большее не сгодятся. Артиллерийский обоз, что двигался сейчас с королевским полком из Дамбартона, быстро бы расправился со стенами Ардверрана, такими внушительными и при этом такими хрупкими. Современный мир оставил их далеко позади.

Джадж был уже на берегу, в потрясающем камзоле, казавшемся издали сшитым из золотой парчи, и в парике даже большего размера, чем обычно. Я оделся скромнее: в подобранный Корнелией чёрный мундир. Старик с окладистой бородой, чей наряд состоял из тщательно уложенных складками юбки и накидки, появился из задних ворот замка и сообщил на правильном английском, но с сильным акцентом, что он Макдональд из Килрина, родич и управляющий благородного Макдональда из Ардверрана и графини Коннахт, которые готовы принять нас в замке. Затем он развернулся и направился обратно к воротам. Признаться, я был ошарашен видом жилистых мужских ног с хорошо развитыми мускулами. Наверняка я со временем привыкну к диковинному костюму шотландцев, но всё же это было весьма странное зрелище для придворного.

Мы двинулись к воротам и вошли во внутренний двор. Несколько грубого вида пастухов со своими косматыми подопечными с любопытством разглядывали нас. Перед нами оказались ступени, ведущие к первому этажу громадного дома–башни, и Килрин показал ещё один пролёт, что соединял его с залом. Мы взобрались наверх и попали в сводчатое помещение, полное горцев, затихших при нашем появлении. Большой очаг с горящим торфом согревал комнату и щедро разливал едкий дым над собравшимися. Зал освещался через четыре высоких и узких окна–бойницы — по два с каждой стороны — и пылающими факелами, расставленными вдоль стен. Стены по большей части просто голый камень, только в дальнем конце зала, по обе стороны от большого очага и расположенного перед ним помоста, висели огромные гобелены, поражая глаз своим великолепием. Я кое–что знал о таких вещах: трудно было не знать, пожив во Фландрии, где ткачество — не только одно из самых развитых ремёсел, но и главная тема для разговоров в обществе её невыразимо скучных жителей. Передо мной было произведение настоящего мастера, которому место во дворце великого короля. Я не мог себе представить, как оно оказалось в этой дыре на краю забвения.

Килрин провёл нас через зал и по узкой лесенке вверх на галерею. Мы расположились там, где менестрели и волынщики играли когда–то для почётных гостей внизу, а может, и теперь продолжали играть. Отсюда было видно всё. Стоило нам пройти, как тут же возобновились оживлённые разговоры, будто нас и не было вовсе — послышались неприкрытые насмешки как над внешностью Джаджа, так и над моим ростом. Мальчики–служки, одетые в тартан, принесли нам серебряные блюда с нарезанным мясом и пирогами и чаши с внушающим страх напитком шотландцев, который они называют «водой жизни». Пока мы ужинали и разглядывали сборище, в центр зала выступила серая измождённая фигура в родовых цветах Ардверрана. Устав от чрезмерного усилия, старец с трудом переводил дух. И тем не менее, толпа разряженных гостей развернулась к нему. Все говорившие умолкли. Мгновение за мгновением — быть может, целую минуту — стояла полнейшая тишина. Наконец, старик посмотрел вверх на галерею, будто бы уставившись мне в лицо. Его глаза были влажными от слёз. И я понял, что они меня не видят. Взгляд пронзал меня насквозь и устремлялся дальше, за пределы окон и стен замка Ардверран, в те времена и дали, что не ведомы никому из присутствующих в зале.

И тогда он заговорил. Но не тонким ломким шёпотом, какой ожидаешь от столь древнего старца. Ему принадлежал, наверное, самый глубокий и раскатистый тембр из всех, когда–либо слышанных мною.

— Узрите, вы, явившиеся к Ардверрану всех времён! Узрите, вы, слабые мира сего! Узрите, говорю я вам, могучего Иэна! Склонитесь пред своим владыкой Макдональдом из Ардверрана! Ибо это сэр Иэн, сын сэра Каллума, сына сэра Иэна Мора, сына Якова, сына Аластера, сына Каллума… — Напевное перечисление имён продолжалось, уходя в прошлое сквозь поколения. Десятки людей в зале слушали со вниманием, некоторые произносили имена вместе со старцем. Вернее, не произносили их: всякий раз, когда старик говорил «сын», слушатели беззвучно повторяли слово «Мак». Я понял, что сей ритуал обычно проходил на гэльском языке. Английское произношение было выбрано для нашего удобства, хотя я не видел в этом большой необходимости.

— … сына Дональда, сына блистательного принца Александра, графа Росса, последнего истинного лорда Островов! Здравствуй, Ардверран, потомок королей! Все приветствуйте Ардверрана самой чистой королевской крови на всей земле! Дрожите, правители мира, ибо грядёт Ардверран! Все приветствуйте Ардверрана! Ардверран! Приветствуйте Макдональда! Все приветствуйте Макдональда!

И тут вступили зрители, чьи возгласы нарастали в крещендо, которое, казалось, сотрясало древние стены Ардверрана:

— Макдональд! Макдональд! Макдональд!

Сердце моё бешено забилось — невозможно было устоять против этого вихря эмоций. Дверь в конце зала отворилась. Вот–вот войдёт Макдональд Ардверранский, грандиозный всемогущий принц…

Очень маленький бледный мальчик — лет восьми или девяти — стоял в дверях. Он был одет в обычный тартан цветов клана и в шапочку с тремя перьями. Моё удивление быстро угасло, и я почти рассмеялся. «Мы приехали в эту забытую Богом дыру на аудиенцию с малолеткой?»

Пока мальчик неуверенно пробирался к помосту, восторженные крики постепенно прекратились. В наступившей тишине престарелый герольд заговорил снова:

— Приветствуйте леди Нив, полноправную графиню Коннахт, дочь благороднейшей крови в старой Ирландии и мать Ардверрана.

Следом за мальчиком в зал вошла женщина. Все глаза с жадностью уставились на неё, и мои среди прочих. Она оказалась очень высокой, эта графиня Коннахт, в блестящем белом платье, которое не осрамило бы и бал при дворе в Фонтенбло. Волосы были такого оттенка рыжего, какой можно наблюдать разве что в открытом огне или в дерзких пылающих красках солнца на закате. Они окружали лицо, превосходившее всякое, виденное мною раньше — даже среди красоток, осаждающих Уайтхолл в надежде заполучить место в постели короля. Гладкая кожа не нуждалась в украшениях — ни жемчуга, ни драгоценные камни не смогли бы что–либо добавить к такому великолепию. Изящные губы и грустные зелёные глаза должны были создать впечатление слабости, однако они каким–то образом придавали её лицу вид одновременно абсолютной беззащитности и безграничной силы. Я был женатым мужчиной, верным своей милой супруге. Но в тот момент не сомневался, что здесь, в холодном зале замка, застрявшего между бесцветным океаном и гористой пустошью, я вижу самую прекрасную женщину на свете.

Подобно каждому мужчине, даже состоящему в благополучнейшем браке, я думал так о женщине много сотен раз в течение своей жизни. Но, пожалуй, лишь однажды в жизни мужчина встречает ту, для которой — он знает это в глубине души — эта мысль истинна.

Леди Макдональд заняла место чуть позади сына. Она подняла руку, и толпа замерла в ожидании. Женщина и старец вместе кивнули мальчику. Получив указание, ребёнок начал речь, спотыкаясь через почти беззвучные слова.

— Я, Ардверран, приветствую вас, мои лорды и друзья.

Потом заговорила леди Макдональд. Её голос — с оттенком ирландской мелодичности, но непривычно жёсткий — сразу же развеял мои грёзы.

— Люди клана Макдональд, мы рады снова видеть вас в Ардверране и предложить вам всё радушие сей скромной обители. Особо мы приветствуем наших гостей, воинов на службе у державного владыки Карла, короля Шотландии и прочих земель. Мы просим их присоединиться к нам, лично поприветствовать Макдональда и обсудить дела, приведшие на край их мира.

Эти слова вызвали перешёптывания, не обошлось и без злорадного смеха. Счесть английское королевство слишком незначительным, чтобы назвать его — достаточный повод для одобрения даже тех, кто не способен был заметить иронию в искусно подобранных словах.

В этот момент дородный бородатый Килрин подошёл к ступеням и жестом предложил нам спуститься. Джадж слегка подтолкнул меня и, пока мы шли по ступеням, сказал вполголоса:

— Один лишь вздор и позёрство, сэр. Я уже видел это раньше, конечно же. Не могут расстаться со своей мёртвой традицией…

Мы пересекли зал, полный горцев. Враждебных взглядов было заметно больше, чем просто любопытных. Тревожная картина возникла в моей голове: будто бы эти головорезы смыкаются вокруг, кромсая нас кинжалами на куски — но мы преодолели путь без потерь и предстали перед помостом. Джадж чуть заметно поклонился ребёнку и графине, и я последовал его примеру. Крошка–Макдональд кивнул неуверенно, его мать — торжественно.

— Что же, капитан Джадж, — сказала она. — Мы не ожидали вашего возвращения в Ардверран так много лет спустя. — С минуту графиня молча изучала его. Я решил было, что это моя ровесница, но вблизи стали заметны мелкие морщинки вокруг её глаз, выдающие десятилетнюю, если не больше, разницу между нами. — Вы сильно изменились с последнего вашего визита. Интереснейший парик, должна признаться. Думаете, лорд–протектор Кромвель одобрил бы?

— Благодарствую, миледи, — Джадж изобразил улыбку и склонил голову. — Я счастлив, что могу хоть немного послужить моей стране, и ещё более счастлив, что эта служба позволила мне снова оказаться перед вами.

— Вы стали льстецом, капитан, — приподняла бровь графиня. — Идеальный придворный, ни дать ни взять. Вы не были так галантны прежде. Король и впрямь умеет прощать.

— Время многое меняет, миледи, и все мы его рабы. Даже почивший лорд–протектор не избежал своего часа, ибо время назначило малярии унести его. Однако позвольте представить вам капитана корабля его величества «Юпитер» Мэтью Квинтона, который приходится братом весьма благородному и блистательному человеку, графу Рейвенсдену.

— Надо же, брат английского графа, — леди Макдональд повернулась ко мне. — Король выбирает своих капитанов из общего котла, не так ли? И с кем же вы плавали, капитан Квинтон? Вы уж точно были слишком молоды для флота принца Руперта? Или, может, вы служили голландцам с их могучим Ван Тромпом?

Её знания о флотских делах удивили и смутили меня.

— Это моё второе плавание, миледи…

— Второе плавание? И наш досточтимый монарх с его королевским братом отправили вас к островам и заливам Шотландии. Здесь проходят одни из опаснейших морских путей в мире, капитан Квинтон, и всё же они посылают новичка — английского новичка к тому же! И где, позвольте спросить, проходило ваше первое назначение, капитан?

Я не спускал глаз с лица графини и совсем позабыл о стоявшем рядом Килрине. Пока тот не заговорил.

— Миледи, доброму капитану выпало потерять его первый корабль. То был «Хэппи ресторейшн», неудачно названный. Это случилось в Кинсейле, в графстве Корк, двадцать первого октября минувшего года. Сто семь человек утонуло, как говорят.

Точный ответ Килрина не мог не растревожить меня и явно был подготовлен заранее. Леди Макдональд с насмешливым выражением обернулась к публике.

— В самом деле. Как печально. И тем не менее, король вдвойне милостив, ибо он снова даёт корабль капитану Квинтону, который топит его корабли по случайности, так же, как и капитану Джаджу, топившему их когда–то умышленно. Мы живём в милосердный век, не правда ли? — Кое–кто в зале рассмеялся в ответ, предположительно те, кто способен был понимать английскую речь. — Итак, капитаны, что же такое могли сделать мы в этих варварских землях, чтобы убедить великого короля Карла Стюарта послать два мощных корабля для нашего устрашения?

Не обращая внимания на её шпильки, Джадж отвесил нелепый церемонный поклон и принялся излагать ту же историю, которая прошлым вечером была представлена Кэмпбеллу из Гленранноха. Пока он говорил, мы стояли, будто просители перед троном, не получив предложения сесть. Но и графиня поднялась на ноги, и юный Макдональд, её сын, встал перед ней, прислушиваясь с кажущимся вниманием к разговору взрослых. Графиня, в отличие от её соседа Гленранноха, не стала вдаваться в обсуждение целей нашей миссии. Наконец, положив руку на плечо сына, она шагнула ближе.

— Что ж, капитаны, — сказала она, — раз вы вынуждены оставаться в этих водах, чтоб отпугивать зловредных голландцев, или, может, ещё более зловредных Кэмпбеллов, — снова эта насмешливо приподнятая бровь, — значит, нам опять предстоит развлекать вас, вместе и каждого по отдельности. Как шотландцы, так и ирландцы всегда серьёзно относились к долгу гостеприимства, о котором вы, англичане, склонны забывать при случае.

Она царственно кивнула нам, и Килрин выступил вперёд, чтобы обозначить завершение необыкновенной аудиенции.

— Редкая красавица, не правда ли? И зачем она прячется в эдакой глуши? — заявил Джадж по дороге к молу.

Я попросил его рассказать мне об этой восхитительной загадке — леди Макдональд, графине Коннахт. Он был хорошо знаком с её историей и не прочь поделиться. Оказывается, король и его чиновники не признавали титула графини. Её дед был одним из старых гэльских графов, покинувших Ирландию в конце правления королевы Елизаветы, оставив своё достояние и своих людей, когда старухины армии подошли слишком близко. По словам Джаджа, отец юной графини умер в испанской лачуге, оставив дочери лишь титул — ибо ему принадлежало одно из редких ирландских графств, которые могли передаваться по женской линии. Со временем дядя сумел найти ей подходящего супруга: сэра Каллума Макдональда, седьмого баронета Ардверранского, состоятельного человека и преданного роялиста.

— Каллум Макдональд, — повторил Джадж. — Он погиб, участвуя в восстании графа Гленкейрна, которое Кромвель поручил мне подавить, когда я был в этих водах в прошлый раз. Значительный человек, но слишком вспыльчивый.

— Вы знали его? — спросил я. — Её мужа, сэра Каллума?

На лице Джаджа застыло выражение, жёстче и мрачнее которого я не встречал прежде.

— О да. Более того, мой милый Мэтью, я убил его.

Глава 15

Я обернулся и посмотрел на бухту, где стояли на якоре «Юпитер» и «Ройал мартир». Выдался на редкость ясный день: и море, и камни отражали слепящие солнечные лучи. Наш рейд почти полностью окружали болотистые пустоши, за ними — на много миль к востоку — я видел горы, куда более высокие, чем те, что встречались мне в Англии. В Бедфордшире даже самый маленький из местных кряжей считался бы непреодолимой вершиной. Где–то между горами и берегом, сокрытая за тёмными хребтами, стояла башня Раннох с её тихим и опасным владельцем. Надо мной по безупречно синему небу проносились облака, подгоняемые свежим вестом. Насладившись восхитительным видом, я продолжил изучение местности.

Этим утром я увидел в подзорную трубу разрушенные стены старого форта, и поскольку сегодня нам с Джаджем не нужно было наносить визиты местным вождям и лэрдам, я решил исследовать его. Мне не помешает, думал я, сбежать от тесноты корабля и провести время в почти полном одиночестве. Мы стояли на якоре уже четыре дня: в предыдущие три мы получили и ответили на бесконечное число приглашений, побывали в продуваемых всеми ветрами замках–башнях, поохотились на оленя и отведали уникальной местной пищи. Шлюпка из Данстаффниджа доставила на корабль почту, но в ней не оказалось ничего адресованного мне — хотя я знал, что вины Корнелии здесь нет: в прошлом плавании мне везло, если я получал от неё не больше четырёх посланий день, и по свойственной королевской почте традиции, они часто приходили пачками, собранными за несколько недель.

Дождь лил три дня без перерыва. Кит Фаррел — такой славный и достойный малый — занял все мои свободные часы, играя попеременно роль ученика и учителя. Тем временем преподобный Гейл сошёл на берег в сопровождении своего недавно приобретённого слуги Андреварты. Вскоре после моего возвращения из замка Ардверран Гейл обнаружил острую потребность найти особую книгу в знаменитой библиотеке, которую, по его убеждению, собрал где–то в этих землях некий священник–ковенантер. «Не что иное, как изысканный эвфемизм для винокурни», — фыркнул Маск, однако я обнаружил, что пастор стал чрезвычайно воздержан после той ночи, когда поведал мне свою историю о Дроэде, и провёл образцовую службу в воскресенье. В отсутствие Гейла казначей Певерелл вернулся из изгнания, куда по собственной воле удалился в последние дни. Полностью восстановив силы после выпавшего на его долю испытания, он, очевидно, решил, что длительная стоянка даёт ему священное право навязывать мне своё гнусное общество и бесконечную канцелярию. Это стало последней каплей. С засиявшим, наконец, солнцем и с лейтенантом Вивианом и штурманом Лэндоном, более чем способными командовать моим кораблём, я не видел причин отказать себе в коротком увольнении на берег.

* * *

У меня был проводник — юный рыжеволосый рыбак по фамилии Макферран, возникший на корабле на второй день нашего пребывания и тут же назначивший себя посредником между нами и местными жителями. Он хорошо владел английским, в отличие от большинства обитателей здешних берегов, сносным голландским и даже зачатками французского, за развитие которых быстро взялся Леблан. Многие большие корабли проходят мимо или укрываются в этих водах, рассуждал Макферран, и изучение языков откроет ему дорогу к торговле, заработку и процветанию. Он сразу заслужил благосклонность команды (и в особенности Маска), обеспечив, похоже, неистощимые поставки хорошей рыбы и, что важнее, многих бутылок «воды жизни». Макферран, не имевший, видимо, другого человека, с которым был бы готов поделиться, привязался ко мне с пылом, выдававшим его намерения. Он обладал немалым интеллектом и устал от неумолимых тягот и уединения жизни рыбака. Он жаждал места на королевском корабле и шанса увидеть мир, и я был бы рад услужить ему, если мог бы найти для него койку; но Джеймс Харкер позаботился о том, чтобы корабль имел полную команду числом даже больше положенного, и на удивление, никто из матросов ещё не умер от болезней и несчастных случаев. Я пообещал юноше, что приму его на королевскую службу, если место появится до нашего отплытия, но не питал на это больших надежд.

Макферран обогнал меня и уже взобрался на укрепления. Я поспешил присоединиться к нему и остановился, чтобы перевести дух. Здесь, на вершине, я, конечно, мог видеть и земли, лежащие далеко к западу. Невдалеке возвышался замок Ардверран, дым вился из его труб, а у мола стояла пара бёлинов Макдональдов. Дальше раскинулось море, и мне видны были рыбацкие лодки, растянувшиеся между берегом и островами вдалеке. Земля по большей части была пустынна — так непохоже на плоские оживлённые угодья вокруг Рейвенсдена, хотя то тут, то там можно было заметить большие стада оленей или рогатого скота с длинной шерстью, или одинокого горца. Это был чудесный вид, и я с удовольствием уселся на старую стену. Макферран предложил мне флягу с «водой жизни», или «виски», как он её называл, и хотя она была слишком жгучей для моего вкуса (как обнаружилось в замке Ардверран), я сделал большой глоток и спросил, как давно стоит здесь форт, и юноша ответил, что сказители в его деревне утверждают, будто бы пикты возвели эту крепость задолго до того, как святой Колумба принёс христианство в их земли. История этих мест была для меня новой и запутанной, ибо шотландцы, как оказалось, были когда–то ирландцами и воевали с пиктами — коренными шотландцами. Я не сомневался, что у дяди Тристрама найдётся книга, способная меня просветить, и решил по возвращении на юг отправиться в Оксфорд и покопаться в его библиотеке, несомненно, снова испытав на себе щедрое гостеприимство профессорских застолий и погребов колледжа.

Я лёг на спину, ощутил тепло солнца на своём лице, и вдохнул острый свежий воздух этой окружённой морями земли. Я думал о Корнелии и о том, как скучаю по ней. Думал о Гленраннохе, и как мы с Джаджем можем помешать его отчаянным планам. Думал о леди Макдональд, графине Коннахт. Думал о брате, задаваясь вопросом, не умер ли он и не стал ли я теперь графом Рейвенсден со всеми вытекающими из этого ужасами. И снова о леди Макдональд. Потом о смертных муках «Хэппи ресторейшн». Я думал о гибели отца в бойне при Нейзби. Думал о внезапной кончине Джеймса Харкера и в сотый раз или более отбросил вероятность убийства, а затем размышлял, что, если всё же его убили, могут ли и со мной обойтись в той же манере? Я думал, как хочу назначения в Конную гвардию, и слегка удивился, осознав, что уже много дней мысли об этом не приходили мне в голову. Думал о леди Макдональд. Я вспомнил, как Джадж объяснял мне по дороге из Ардверрана к нашим кораблям, каким образом убил её мужа. Сэр Каллум Макдональд, как выяснилось, был ранен, служа в роялистской армии графа Гленкейрна, и вернулся в свой замок поправить здоровье. Когда же эскадра лорда–протектора подошла к тем самым водам, которые я обозревал из форта, он поспешно собрал батарею пушек, чтобы задержать её, однако Джадж возглавил десант, напавший на батарею с тыла. Сэр Каллум храбро сражался, сказал он, но стал медлительным из–за ран, и когда они вновь открылись, то оставили его беззащитным перед фатальным ударом Джаджа. Меня удивляло, что леди Макдональд снова пригласила в свой замок убийцу мужа, но я уже достаточно пробыл в этих землях, чтобы понять, как высоко здесь ценятся законы гостеприимства. Похоже, даже убийство не могло их ослабить.

Должно быть, вскоре после этого я заснул, потому что помню, как очнулся, разбуженный лёгким толчком Макферрана. Он указал на бухту с двумя кораблями. «Юпитер» стоял на якоре с убранными парусами, как я и оставил его, несколько матросов рыбачили с палубы. Но «Ройал мартир» был охвачен деятельностью. На реях сновали люди, падали паруса. Корабль готовился к отплытию.

* * *

Примчавшись к берегу, я вынужден был проститься с Макферраном. Баркас Ланхерна доставил меня на борт, где лейтенант Вивиан нёс вахту. К тому моменту «Ройал мартир» поднял якорь и поворачивал с попутным вестом в направлении фьорда, ведущего к северу. Вивиан передал мне записку, доставленную, по его словам, старшиной Джаджа около получаса назад.

«Капитану Квинтону, корабль Его Величества «Юпитер».

Сэр, я получил известия о том, что корабль, похожий на разыскиваемый нами, был замечен на траверзе Сторновея позапрошлым вечером. Я намерен отправиться на север, чтобы осмотреть якорные стоянки отсюда до названного города и перехватить его прежде, чем он достигнет территории генерала Гленранноха. Мои приказы Вам заключаются в следующем: корабль Его Величества под Вашим командованием должен оставаться на якоре в готовности к немедленному выходу в море, если кораблю противника удастся избежать захвата. В этом случае, сэр, нам следует удержать его между нами и привести миссию к счастливому завершению. Вам, капитан Квинтон, принадлежит моё глубочайшее и неизменное уважение,

Годсгифт Джадж»

Я вызвал бо́льшую часть офицеров в свою каюту и изложил им приказы капитана Джаджа. Рутвен, знакомый с местными водами, проклял затею, назвав её погоней за химерами: множество островов и проливов сделают обнаружение среди них определённого корабля чудом сродни хлебам и рыбам. Я напомнил ему, что Джадж тоже знает эти места, и в любом случае, он старший капитан, и мы обязаны подчиняться его командам.

Я распустил офицеров и послал за Китом Фаррелом.

— Что ж, мистер Фаррел, — спросил я, — чем сегодня займёмся? Морской наукой для меня или словесной — для вас?

Мгновение Фаррел сомневался, но затем с улыбкой сказал:

— Морской наукой, я думаю, сэр. По крайне мере, чем–то вроде того, с вашего позволения.

Я кивнул, и мы направились к рулевому посту. В одной из крошечных деревянных кают, где спали офицеры, кто–то громко и решительно пукнул. Наверное, главный канонир Стэнтон, подумал я, а этот храп, должно быть, исходит из каюты плотника. Я неизменно оставлял верхнюю палубу в этом месте, минуя переборку рулевого поста с украшающими её резными фигурами пантеона Юпитера в человеческий рост и поворачивая, чтобы взобраться по витой лестнице к своему привычному месту на шканцах. Вместо этого Кит Фаррел повёл меня вниз по крутому трапу, ведущему из рулевого поста в самое сердце главной палубы.

Иногда я бывал здесь, но только во время капитанского смотра, с Джеймсом Вивианом и боцманом Апом у меня за спиной, когда вся команда стояла навытяжку. Теперь же палуба не знала забот. Матросы сидели за столами между пушками, играя в кости и разговаривая. Другие развесили гамаки или разложили матрасы на палубе, умудряясь спать среди постоянного гомона и смеха, не теряя ни минуты из четырёх часов до новой смены вахты, ибо мы придерживались вахтенного расписания, даже стоя на якоре. В центре палубы с десяток человек собрались вокруг большой кадки для воды, расположенной под вентиляционной решёткой, и с наслаждением курили глиняные трубки — тогда любителей этого занятия ещё не изгнали на бак или на верхнюю палубу, как станет принято в скором будущем.

Ближайшая компания заметила моё появление и вскочила на ноги, от одного к другому пробежал шёпот: «Капитан! Капитан на палубе!» Я жестом позволил им сесть, и постепенно мирный шум возобновился. Я не знал тогда, что такая атмосфера на главной палубе говорит о счастливом корабле. Никогда я не спускался таким вот неформальным образом вниз на обречённом «Хэппи ресторейшн», и мне не с чем было сравнивать. Возможно, и к лучшему, поскольку на «Ресторейшн» была грубая и опасная команда, по большей части набранная в прибрежной зоне Лондона и включавшая немало воров, пропащих людей и убийц. Наказание плетью случалось почти ежедневно, и только боцман с его исключительно безжалостными помощниками могли поддерживать что–то вроде дисциплины на том многострадальном корабле. «Юпитерцы» же были все до одного добровольцами — время стояло мирное — и в большинстве своём людьми Джеймса Харкера, верными ему и старому Корнуоллу, по обыкновению легко переносящими общество друг друга (и к этому времени, похоже, терпимыми к не гнушающемуся их общества молодому капитану). Есть нынче корабли на службе у короля, где уроженцы Норфолка и Саффолка или ирландцы и англичане готовы в любую минуту вцепиться друг другу в глотки. В военное время есть корабли, две трети или более команды которых завербованы принудительно и всегда ищут возможность бежать. Есть корабли, чьи капитаны гордятся своим жестоким обхождением с матросами и почитают порку. Мне же навсегда запомнился тот день на главной палубе «Юпитера», когда я наблюдал, как выглядит довольная команда военного корабля.

Посередине палубы у левого борта, между двумя полукулевринами, прозванными «Люцифер» и «Месть лорда Беркли», расположилась группа, включающая Джона Тренинника и Али–Рейса. Похоже, эта пара, подзадориваемая соседями, вела оживлённый спор на корнуольском. За следующим столом я увидел Ползита и Тренанса, занятых игрой в карты с двумя девонцами. На кону стояла честь графства — каждый так пристально изучал розданные карты, что они так и не осознали присутствия поблизости капитана. Ещё дальше Джулиан Карвелл мерялся силой рук с любым желающим. Он оставался непобедимым, пока не пришла очередь крошечного отца близнецов, Джона Тремара, с грохотом обрушившего руку чернокожего на стол.

— Будь мы все прокляты, Тремар, — воскликнул Кит. — Чем они тебя кормят? Или ты возрождённый старина Самсон?

Карвелл, ухмыляясь проигрышу, хлопнул Тремара по спине под рёв смеха своих товарищей по столу.

Куда ни глянь, было заметно, что Кит Фаррел легко ладит с матросами, а они с ним. Ранние подозрения команды растаяли, когда мы вышли в море, и все увидели в нём отличного моряка, а не надутого бездельника, избалованного джентльменом–капитаном, предпочитающим мальчиков. Поведение старшего над ним офицера облегчило доброжелательный приём. Штурман Лэндон явно испытывал ко мне отвращение, но к матросам относился куда хуже. Они, в свою очередь, презирали штурмана за показное высокомерие, за суеверные страхи, нарушающие покой корабля, и за жестокие и непредсказуемые повадки — его громогласный смех всегда мог оказаться предвестником суровейшего наказания за ничтожную проделку. Другие помощники Лэндона были слишком хорошими подхалимами и слишком плохими моряками, чтобы матросы питали к ним хоть какую–то любовь. Неудивительно, что Кит Фаррел заслужил такое скорое и полное уважение.

Мы прошли по палубе назад — то есть к корме — и когда достигли трапа, по которому спустились сюда, Фаррел спросил:

— Ну что, капитан, желаете посетить и орлоп–дек?

Мне ни разу не приходилось спускаться ниже ватерлинии: туда, где располагались полупалуба, известная как орлоп, и соседствующий с ней трюм. Это были неведомые земли, полные кладовых, бочек с провизией и таинственных тёмных закоулков — владения уоррент–офицеров, и только их. Но дух исследователя во мне, не удовлетворённый прерванной экспедицией в форт, побуждал изучить вместо этого каждый дюйм корабля под моим командованием.

Мы спустились по трапу, ведущему вниз с главной палубы. Я достиг дна и обнаружил, что вынужден согнуться под непривычным углом. В этом мире лишь люди вроде Джона Тренинника могли стоять прямо, мой же рост заставлял склонять голову всякий раз, стоило мне спуститься под палубу. Несколько синяков красовались у меня на лбу, свидетельствуя, что я ещё не полностью усвоил эту необходимость. Воды Шотландии мощно плескались о корпус корабля, доски скрипели и стонали, будто армия мертвецов, и вонь трюмных вод поднялась, чтобы приветствовать меня. Глаза начали привыкать к темноте. Тесное пространство освещалось лишь парой маленьких фонарей: слишком близка была крюйт–камера, и так много кораблей унесли в забвение неловко оставленные свеча или светильник, что открытому пламени были не рады в нижних отсеках.

Мы двигались вперёд вдоль левого борта, с трудом пробираясь мимо канатной кладовой — где от одного борта до другого были разложены корабельные канаты — и огромных книц, поддерживающих палубу над нами. Мы обошли камбуз: кирпичное сооружение, окружающее громадные медные котлы — Дженкс и его помощник потянули себя за чуб в знак приветствия и снова взялись открывать бочку с солёной свининой. По обе стороны от нас располагались кладовые главного канонира, боцмана и плотника, сильно напоминающие офицерские каюты на верхних палубах, только размером побольше. Фаррел открывал каждую следующую дверь, и меня поразила мысль, что любой на корабле мог сделать то же. Конечно, офицеры должны вести точный учёт всего имущества, но ведут они его или нет? Если что–то исчезнет, как заметят они потерю в этих огромных горах припасов, уложенных стопками высотой от палубы до палубы? И если они не сделают запись о пропаже, чтобы бумаги оставались безупречно точными, то ни одному капитану не узнать о ней! Я решил, что потребую немедленно повесить замки на каждую кладовую.

Развернувшись, мы направились обратно вдоль правого борта. Фаррел остановился у одного из парусных хранилищ и отворил дверь. Устроившись высоко на сложенных запасных парусах, сидел загадочный француз Роже Леблан и читал при свете фонаря. Он удивлённо посмотрел на меня, а затем улыбнулся.

— Что ж, mon capitaine. Un visiteur — действительно неожиданный визит! — Он поднялся на ноги и приветственно коснулся чуба — жест, в котором не было заметно и капли почтения.

— Странное место вы выбрали для библиотеки, месье Леблан, — вопросительно заметил я.

— Ох, capitaine, читать на верхних палубах совершенно невозможно. Вокруг говорят и кричат, а англичане всегда с подозрением относятся к чтению. Так я избегаю оскорблений и, починив пару парусов, сооружаю из них кушетку — и читаю.

— И какая же литература вам интересна, месье?

Я невольно был заинтригован.

Он передал мне книгу. На французском, конечно, но благодаря бабушке научный текст на этом языке не представлял для меня трудностей. Книга называлась «Discours de la méthode» («Рассуждения о методе»), однако, перелистывая страницы, хотя понимая слова, я не мог уловить почти ничего из смысла. Я перевернул ещё один лист. «Je pense, donc je suis» — «Я мыслю, следовательно, я существую», — прочёл я вслух. И что, чёрт возьми, это должно означать? Качая головой, я вернул книгу Леблану.

— Как же, capitaine, я не смогу пристрастить вас к образу мыслей месье Декарта? Тогда, наверное, мне не стоит и предлагать знакомство с картезианской геометрией — ибо это загадка даже для меня.

Я посмотрел в смеющиеся тёмные глаза француза и на мгновение задумался, не заковать ли его в кандалы. Он был не тем, за кого выдавал себя, а теперь ещё и шутил надо мной. Мне подвластны были средства, достаточные, чтобы выведать у него правду о его истинной сущности — разве не был я капитаном? Но каждый из нас имеет право на секреты. Джеймс Харкер, очевидно, оставил в покое тайну Роже Леблана, и так же, решил я, стоит поступить и мне.

— Месье Леблан, — сказал я ровным голосом, не в силах удержаться, — если вы и впрямь сбежавший портной, то я — турецкий султан.

— Как вам угодно, месье le capitaine. Но я думаю, вы человек знакомый с историей, даже если вам не ведома натурфилософия. Вспомните о времени, когда французами правил король Франциск Первый, и о том, как складывались дела после этого. Франция с султаном всегда были наилучшими друзьями.

Оставив Леблана с его странной книгой, мы продолжили путь к корме. Снова преодолев груды канатов, мы оказались по правому борту от кокпита, ограниченного, но по сути, открытого пространства, где хирург Скин занимался пациентом на возвышающемся над палубой ложе. Я остановился чуть вдалеке от этой сцены, поскольку обычный для Скина дух был дополнен смертным зловонием разложения, исходившим от страдальца, бесчувственно обмякшего от выпивки.

— Гангрена, сэр, — сказал Скин. — Нам вскоре предстоит отнять ему ногу.

Я вгляделся в матроса, но лицо его было мне незнакомо.

— Матрос с «Ройал мартира», сэр, — пояснил Скин в ответ на мой взгляд, — прислали его к нам вчера, пока вы были на берегу. У них нет хирурга, только брюзгливый помощник со странными идеями о врачевании.

Что–то шевельнулось в моей памяти — безусловно, что–то важное — нужно было лишь ухватить воспоминание и ясно увидеть его. Но мне не хотелось продолжать вдыхать эти нездоровые миазмы, и тем более смотреть, как Скин станет отпиливать человеку ногу. Мы с облегчением отвернулись и продолжили шагать в сторону кормы.

В самом конце Фаррел открыл люк и показал мне расположенные под нами хлебную кладовую и рыбную камеру. Я заглянул в небольшие хранилища, и при свете фонаря увидел сложенную в одном углу гору буханок хлеба высотой примерно в половину расстояния до палубы, на которой мы стояли. Мне не нужна была математика так любимого Лебланом месье Декарта, чтобы оценить количество буханок в кладовой, как и для того, чтобы заметить разницу между этим числом и цифрами, показанными мне совсем недавно.

На трапе, ведущем на главную палубу, возникла сумятица, и передо мной предстал казначей Певерелл, краснолицый и запыхавшийся.

— Капитан, я и не подозревал о проводимой вами инспекции…

— О, это не официальная инспекция, мистер Певерелл. Отнюдь. Просто прогуливаюсь по своему кораблю, не более того. Но раз уж вы заговорили об этом, казначей, думаю, нам давно пора провести настоящую инспекцию. Скажем, завтра в четыре склянки утренней вахты. В десять часов, если вы неуверенно владеете морской традицией. Сразу после утренней молитвы, если распорядок католической церкви для вас удобнее.

Последняя фраза попала в точку: подобно всем католикам, продолжающим посещать мессу в те дни, Певерелл не спешил поведать об этом миру.

— Принесите все свои бумаги, — продолжил я непринуждённым тоном, чрезвычайно довольный собой, — и тогда мы спустимся в трюм, мистер Певерелл. Естественно, цифры, которые вы так часто показывали мне в моей каюте, безупречно отражают то, что мы обнаружим в хранилищах, но, когда я в следующий раз стану докладывать об этом мистеру Пипсу и его высочеству лорду–адмиралу, и моя, и ваша совесть будут куда спокойнее после тщательного сравнения одного с другим. Вы так не думаете, казначей?

До самой смерти мне будет вспоминаться и согревать душу выражение, отразившееся на самодовольном и снисходительном лице Певерелла. Предыдущий триумф над ненавистным казначеем принадлежал Фрэнсису Гейлу. Этот был моим, и я наслаждался им.

* * *

— Спасибо, мистер Фаррел, — сказал я по возвращении в каюту. — Как вы и предсказывали, урок оказался весьма поучительным. Может быть, даже больше для казначея, чем для меня.

— У меня были подозрения, сэр, — весело улыбнулся Кит, — но моряки всегда подозревают казначеев. Негодяи все до одного, воруют без разбора, у короля и у простого матроса. Однако этот — худший из всех, что мне попадались. Я начал интересоваться делами Певерелла. Не то чтобы я достаточно разбираюсь в цифрах и в манифестах. Но кое–кто разбирается.

Дверь распахнулась, будто от удара. Сверкая глазами на Фаррела, появился Маск и недовольно сообщил:

— У вас обедает мэр Обана, припоминаете? Надо бы стол накрыть.

Маск принялся за дело с привычно подчёркнутой неохотой. Наблюдая за ним, я вдруг осознал, что ненависть к Киту Фаррелу, проявляемая им с первого дня на «Юпитере», уступила место чему–то другому — чему именно, я никак не мог ухватить. Когда же понимание всё–таки пришло, оно оказалось так же приятно, как и неожиданно.

— Что же, Маск, — сказал я, — вижу, ты помогал мистеру Фаррелу? Расследовал мошенничества казначея против короля?

— Кто–то же должен был, — буркнул Маск, — а большинство матросов не умеют считать.

Я вспомнил слова брата, приславшего ко мне Маска, будто бы старый разбойник «достаточно хорош». На деле, он оказался куда лучше. Безупречное ведение счетов и управление имуществом в лондонском доме стало причиной, по которой он все эти годы служил моей матери, а затем и брату. Такое, на первый взгляд, неподходящее занятие для человека явно грубого и бессовестного. Но возможно, не такое уж и неподходящее. Кто лучше уследит за счетами, чем человек, знающий все возможные способы их подделать?

Мы с Фаррелом сидели на кормовой галерее, обсуждая способы, которыми капитан может проверить работу своих уоррент–офицеров, не нанеся им при этом обиды. Я слышал, как пробили семь склянок — всего полчаса до смены вахты. Пока мы говорили, Маск ворчливо хлопотал: готовил пышный приём для мэра Обана, время от времени жалуясь на страшные тяготы, что сам он и возложил на свои плечи. Настало время отлива, и корабль развернулся на единственном якоре, встав носом к берегу. Теперь я знал такие вещи — скорее, чувствовал их. Сквозь окна каюты мы смотрели на безрадостный берег, а за фьордом позади нас было различимо открытое море.

Я заметил маленькую лодку, отходящую от берегов Ардверрана, но не придал ей значения: каждый день нас посещали не меньше десятка подобных, обычно неся на себе любопытных шотландцев или коварных негодяев, явившихся втридорога продать свой товар, что–нибудь вроде виски, доверчивым королевским матросам. Но бесцельно разглядывая лодку, я вдруг с удивлением увидел неподражаемо широкую бороду её пассажира.

Несколько минут спустя Макдональд из Килрина взошёл на борт и был приглашён в мою каюту. Оказавшись внутри, он передал приглашение для высокочтимого капитана Квинтона составить компанию леди Макдональд в короткой морской прогулке на следующий день. Моё согласие могло выглядеть слегка поспешным. Обернувшись, я на мгновение уловил след понимающей улыбки на лице этого старого разбойника, Финеаса Маска.

Глава 16

Бёлин Макдональдов поравнялся с нами незадолго до полудня, сразу по завершении разоблачительной и весьма некомфортной (с точки зрения Певерелла) проверки отчётов казначея. На лодке сидели двенадцать гребцов, по шесть с каждой стороны, все в роскошных нарядах из тартана и перьев, девочка–служка и кормчий завершали картину. Ближе к корме из подушек соорудили удобную тахту, на которой возлежала графиня Коннахт, одетая строго и практично: мужской камзол, плащ и пышная юбка до пола, поскольку, несмотря на яркое солнце, ветер всё же дул с запада и был достаточно свеж, чтобы считаться холодным.

Пугающе большое число матросов нашли повод оказаться у правого борта и обозреть представление, громко — так, чтобы капитан хорошо расслышал — предлагая советы по различным тактическим подходам к его гостье. Боцман Ап грозно вышагивал, помахивая дубинкой, и что–то ворчал об уважительном отношении к капитану и леди, но его словам не хватало пыла. Возможно, он оставил меня как безнадёжный случай чрезмерного мягкосердечия.

Пропуская скабрёзности мимо ушей, я спустился в галеру. Графиня улыбнулась, подала для поцелуя руку и велела мне сесть рядом с ней. Бёлин отчалил от «Юпитера», легко двигаясь прямо против ветра, курсом, неподвластным ни одному паруснику.

— Итак, капитан Квинтон, — произнесла она, и я вновь был поражён сталью в её голосе, совсем неожиданной для такой красавицы. — Всё–таки вы здесь. Килрин считал, что вам не хватит духу, на виду у всей команды.

Я возразил, что женат, и всего лишь принимаю великодушное приглашение благородной леди, чей титул не позволяет мне отказаться. Она спросила, полушутя, значит ли это, что я здесь только из чувства долга, а не ради удовольствия, и я ответил какой–то галантной чепухой о том, как можно счастливо сочетать одно с другим. На это она улыбнулась и стала угощать меня маленькими шотландскими лепёшками, будто бы её собственного приготовления. Служанка, юная уроженка островов, не говорящая по–английски, налила нам сносного вина.

Бёлин проходил у самых скал сквозь узкие проливы, недоступные для большого корабля. Вокруг нас расстилались земли Ардверранов, сказала графиня, вернее, то, что от них осталось. Она гордо указывала на то хозяйство или эту рыбацкую хижину, с удовольствием перечисляя имена людей и названия мест на напевном шотландском языке, так похожем, по её словам, на родной для нее ирландский.

Она расспросила о моей семье и меньше чем через час уже знала всё: о моей прелестной жене и желчной матери, о героическом отце и скрытном брате, о деде–пирате и бабушке–француженке, об обеих сёстрах, живой и мёртвой — всю историю Квинтонов. Она узнала о смерти капитана Харкера, моём внезапном назначении ему на замену и о непростых отношениях с офицерами «Юпитера». О собственной истории она не сказала ни слова.

В свою очередь, я спросил про её почившего мужа, в попытке лучше уяснить роль Годсгифта Джаджа в его смерти. Она отметила лишь, что её муж был сильным человеком, верным своему королю. Оживилась она, только рассказывая о сыне и его будущем вступлении в права наследства. Тогда, возможно, она удалится в свою родную Ирландию, хотя, говорят, многое там изменилось: её близкие изгнаны со своих земель людьми Кромвеля и явившимися вслед за ними дельцами–перекупщиками. «В ад или в Коннахт»[20], — так было сказано, и её титул стал проклятием, хотя земли Коннахта не так уж плохи, утверждала она. По её страстным речам было ясно, что недостижимость земель Коннахта для графини, чья семья их потеряла, делала их особенно желанными.

Мы поравнялись с разрушенной крепостью на берегу. Не такая древняя, как форт, что мы с юным Макферраном исследовали накануне, крепость, похоже, принадлежала к дням сражений между Англией и Шотландией за обладание всей этой страной. Когда я спросил графиню, так ли это, её глаза вспыхнули — но оттого ли, что ей было отвратительно моё невежество или по совсем другой причине, трудно сказать.

— Вовсе нет, — ответила она. — Здесь находился престол лэрдов Островов, предков моего сына. То было великое морское королевство, охватившее все острова вокруг — Внутренние и Внешние Гебриды — и земли вдоль берега: Арднамерхан, Кинтайр и другие. Главная их резиденция располагалась в Финлагане на Айле, но иногда лорды приплывали и сюда, поохотиться и насладится более мягким климатом.

История этих мест была мне неведома. Я попросил её рассказать ещё. Мгновение она перебирала пальцами длинные рыжие волосы, будто потерявшись в мыслях. Затем повернулась ко мне.

— Это не древние предания, капитан. Последний Макдональд, носивший имя лэрда Островов, был незаконно лишён своих владений и титулов королём Шотландии Яковом Четвёртым в 1493 году, меньше семидесяти лет назад. Когда я, девочка–невеста своего мужа, появилась в Ардверране, был здесь один старик, давно перешагнувший девяностолетний рубеж. Его отец женился поздно, лет под семьдесят, на женщине, что была на полвека моложе его. Мальчишкой, капитан Квинтон, этот отец служил поварёнком у Александра, последнего лэрда Островов. Он был свидетелем гибели королевства. Он видел, как солдаты короля Якова прискакали к этой башне и подожгли её. Он передал эту историю сыну, а тот — мне, так ярко, будто бы я наблюдала всё своими глазами. Минуло всего два поколения, капитан, и мы с вами уже здесь, у края живых воспоминаний.

Да, сейчас такое происходит и со мной. Вот я живу в Лондоне второго Георга и этого грязного ворюги Уолпола, но перед моим мысленным взором легко предстаёт старик, которого я знал когда–то, старик, что сражался с Непобедимой армадой и танцевал с королевой Бесс. Тот самый, у которого в детстве был престарелый слуга, что пронзил тело пресловутого Якова, короля Шотландии, павшего на Флодденском поле. В такие загадки и фокусы играет с нами время. И чем старше становишься, тем сильнее затягивают воспоминания, и тем яснее видишь, какой же ты всё–таки глупец.

Это утраченное наследие явно очень много значило для графини. Изогнув изящную шею, она отвернулась и углубилась в изучение руин, пока служанка наполняла наши кубки. Я сидел в тишине, наблюдая за сотнями чаек, что кружили у скалистых утёсов берега, издавая грубые пронзительные крики. Внезапно миледи встряхнулась, с улыбкой склонившись ближе, чтобы спросить, есть ли у нас с женой дети. Когда я ответил, что нет, и это после трёх лет брака, она чуть нахмурилась.

— Но ваши отношения, Мэтью — да, думаю, я буду звать вас Мэтью — ваши отношения таковы, как вам бы и хотелось? — Она умолкла, будто бы старательно выбирая слова. — Вы близки со своей женой, Мэтью?

В такой тёплый день, выпив хорошего вина и сидя рядом с той, что прекрасней всех на свете, я легко мог представить, о каких отношениях шла речь. Слишком легко. Я почувствовал, как начинаю краснеть, глядя в её лицо, на игривую улыбку безупречных губ. Неловко, чуть задыхаясь, я ответил, что «отношения» у нас с Корнелией вполне удовлетворительные — и не лгал. Они были такими удовлетворительными, по правде сказать, и такими частыми, что неспособность зачать ребёнка оставалась загадкой для нас обоих. Это не особо заботило Корнелию, чьи родители за сорок лет супружества лишь дважды и с десятилетним перерывом произвели потомство. Но я был наследником Рейвенсдена и рисковал стать последним наследником — последним из Квинтонов. Не похоже, что мой брат Чарльз, нынешний граф, соберётся жениться, и ещё менее вероятно, что он станет отцом — ибо те его наклонности, которых он не лишился после битвы при Вустере, имели иное направление. Оставался дядя Тристрам, более чем на тридцать лет меня старше. И хотя он, подобно нашему королю, наплодил немало сыновей по всему королевству, он — опять же, подобно нашему королю — не женился ни на одной из их матерей. Все остальные ветви рода Квинтонов окончились дочерями, мертворождёнными или бесплодными безумцами. Моя мать была достаточно тактичной, чтобы не напоминать нам с Корнелией об этих чудовищных обстоятельствах и о нашем долге произвести наследника — чаще трёх или четырёх раз в неделю, по крайней мере.

Графине Коннахт понадобилось совсем немного времени, чтобы вытянуть из меня все страхи и надежды. Её замужество продлилось около десяти лет и увенчалось лишь одним ребёнком, и она посочувствовала мне и предложила ещё лепёшек и вина. Ободрённый добрым рейнвейном, ослепительными бликами солнца на воде и близостью этих полусмеющихся–полусерьёзных зелёных глаз, я спросил, не возникало ли у неё желания снова выйти замуж. Несомненно, жизнь вдовы в этих землях, особенно зимой, это истязание одиночеством.

Она могла, и, возможно, должна была заклеймить меня за такую дерзость. Вместо этого графиня спокойно ответила:

— О, у меня не было недостатка в предложениях, капитан. Титул, даже лишённый земель и не признанный королём, привлекает особый тип мужчин, как мотылька пламя. Макдональд из Гленверрана, родич моего почившего мужа, просит моей руки ежегодно на Рождество, но этот человек никогда не был знаком с мылом. Даже Кэмпбелл из Гленранноха сватался ко мне, как только вернулся с войны.

Это было неожиданно. Графиня перехватила мой удивлённый взгляд и продолжила:

— Его жена–немка умерла много лет назад. А сын, как говорят, предпочитает роскошь Амстердама заботам землевладельца. Генерал влачит уединённое существование. Но свадьба между кланами Макдональд и Кэмпбелл, даже если невеста Макдональд только по праву замужества, что ж, капитан, это сродни свадьбе между Францией и Англией, только с меньшими шансами на успех. — Она посмотрела на море вокруг. — И потом, мне кажется, я отпугиваю мужчин. Думаю, большинство считает, что я слишком откровенна в своих речах. Общий недостаток моей семьи и моего народа. Но меня вполне устраивают одиночество и компания сына.

Она спросила о моих планах на будущее, и оказалось, что я не в силах ответить с какой–либо долей уверенности.

— Я полагаю, что как наследник, должен осторожно строить планы… — я запнулся. — Все они зависят, вернее сказать, все они рассчитаны…

— На то, что ваш брат не умрёт? А он может умереть, Мэтью Квинтон?

— Чарльз — то есть, граф — был ранен на войне…

— Ах. Как говорят циники у меня на родине, капитан, мы все умираем, даже младенцы на руках. Вопрос лишь в том, сколько времени на это уходит. Возможно, время вашего брата уже пришло?

Я был поражён её намёком. Не грубостью слов. Я слышал достаточно прямых речей от шлюх при дворе в Уайтхолле, и Частити Баркок в Рейвенсдене умела говорить просто, как обычная торговка, расписывая, что ей хотелось бы сделать с достопочтенным Мэтью. Но такое ложное, ошибочное предположение…

— Я не желаю смерти своему брату, миледи. Я не хочу быть графом!

— Ох, Мэтью. Бедный, несчастный Мэтью, — улыбнулась она, изогнув бровь. — Я не желала быть титулованной графиней Коннахт, но так вышло, что мой отец умер. Я не хотела быть хозяйкой Ардверрана, но так вышло, что умер мой муж. — Странное выражение, которое я не смог объяснить, промелькнуло на её лице. — Иногда зимой, когда день отличается от ночи только тем, что тучи становятся чуть светлее на несколько часов, мне больше нечего делать, кроме как читать. Недавно мне попалась гадкая лживая книга, где утверждалось, что жизнь — это вещь одинокая, бедная, грязная, грубая и короткая. Я много думала об этой фразе, Мэтью. Одинокая, бедная, грязная, грубая и короткая. Правдивость её привела меня сюда, и кто знает, куда занесёт она вас?

Наша лодка двигалась вдоль пустынного берега. То тут, то там сиротливо стояли башня в руинах или хижина. Миледи молчала, глядя на озарённые солнцем земли за береговой полосой. Наконец, указала на них тонкой рукой.

— Потерянные земли Макдональдов, капитан, — сказала она. — Всё вокруг, куда ни глянь, принадлежало когда–то клану моего мужа. Владения Ардверранов простирались почти до самого Кинтайра. Теперь они собственность Кэмпбеллов. Вон там, к северу, — земля Гленранноха, вся она — на прежней территории Макдональдов. Всё, что лежит к югу и к востоку — в руках Кэмпбелла из Аргайла, несмотря на то, что сам Аргайл мёртв. Скажите мне, капитан Квинтон, вы знакомы с королём, не так ли? Я слышала, ваш брат — его старый друг. — Я согласился, и она продолжила: — Тогда объясните мне, капитан. Макдональды, и мой муж в их числе, сражались за этого короля. Лорд Аргайл издевался над ним и предал его, и король вполне оправданно насадил его голову на пику Эдинбургского замка. Так не будет ли справедливым теперь отдать земли предателя, Кэмпбелла из Аргайла, верным королю Макдональдам, которым они и принадлежали по праву с незапамятных времён? — Она посмотрела мне прямо в глаза с непроницаемым видом. — Где же ваш король со своим правосудием, капитан Квинтон?

Я молчал, крепко задумавшись над ответом. Честь требовала от меня защищать короля, моего монарха и друга моего брата. И тем не менее, в её словах было много истины — я уже не раз со дня Реставрации слышал подобные доводы. Многие кавалеры ринулись домой из изгнания, только чтобы узнать, что их земли давно попали в руки перекупщиков или военных, и, возможно, проданы ещё раз совершенно невинным и полноправным новым владельцам. Что же делать королю? Умиротворить верных соратников и объявить недействительным любой передел земель с момента казни его монаршего отца? Это почти наверняка станет поводом для начала новой гражданской войны под крики обделённых. Или подтвердить права нынешних хозяев, тем самым наградив людей, десятилетиями яростно воевавших с короной, и оставив ни с чем тех, кто так преданно служил ей?

По своему обыкновению, король выбрал тот же путь, каким всегда пользовался в подобных случаях, если выбор перед ним был сродни Сцилле и Харибде.

Он не сделал ничего.

Вернувшимся кавалерам и занявшим их территорию круглоголовым пришлось самим по мере возможностей договариваться о решении, и многие семьи вынуждены были снова платить за землю, столетиями принадлежавшую им. И хотя даже в худшие времена моя мать как–то сумела сохранить почти всё имение Квинтонов в целости, она волей–неволей продала кое–что из менее важных владений в Хантингдоншире старому корыстному законнику, члену парламента с Чансери–лэйн. Он до сих пор остаётся их счастливым обладателем.

Я начал неуклюже объяснять леди Макдональд тернистые затруднения на пути короля, но ей это быстро надоело.

— Достаточно, капитан. Вы подтверждаете то, что мне и так известно. Земли Аргайла не будут возвращены истинным владельцам, а перейдут к его никчёмному сыну Лорну, пусть на нём и лежит обвинение в измене. И если не к Лорну, то, несомненно, к Гленранноху. Да, уверена, генерал с радостью вновь расширит свои границы, как он уже не раз делал за счёт Макдональдов. Зачем давать такую мощь в руки генерала Кэмпбелла, обделяя при этом моего сына? Гленраннох ничем не доказал верности нашему королю и состоит в родстве с такими знаменитыми предателями!

Её щёки горели страстью, но она гордо не склоняла головы. Я сказал, что разделяю её мнение о генерале, и когда она обернулась к берегу, коснувшись моего лица огненно–рыжими волосами, я вновь увидел себя суровым рыцарем в доспехах, побеждающим врагов попавшей в беду дамы.

Мгновение казалось, что наша прогулка окончится на этой печальной и горькой ноте, но я давно заметил, что любую мать, даже мою собственную, можно благополучно увести от трудной темы, задав вопрос о сыне — и это наблюдение подтвердилось. Стоило мне заговорить о юном сэре Иэне Макдональде Ардверранском, как лицо миледи просияло. Она начала длинное обсуждение всевозможных болезней, перенесённых им в детстве, его настроений и достоинств, и своих надежд на его будущее.

— Он станет великим человеком, Мэтью, — воскликнула она, гордо сверкая очами. — Он превзойдёт своего отца. Может быть, под его правлением могущество вернётся в Ардверран.

На аудиенции в замке мальчик показался мне хлипким малым с посредственными способностями, но я восхвалял его как нового Ахиллеса, Аристотеля и Соломона в одном лице. Это было приятно графине, и она с благодарностью потрепала меня по плечу.

— Вы должны отобедать с нами, капитан. Иэну будет полезно побеседовать с человеком вроде вас — капитаном королевского корабля, потомком великих воинов и благородных графов! Да, вы должны отобедать в Ардверране. Я настаиваю.

Она задержала на мне взгляд чуть дольше, чем положено, и отвернулась с лёгкой улыбкой, играющей в уголках губ.

Мы подошли к оконечности короткого мыса, и гребцы трудились, борясь со встречным течением. Ветер стих, и я не мог припомнить другого такого же идиллического дня в моей жизни. Солнце ярко отражалось в воде и сверкало в брызгах, летящих от вёсел. Берег был достаточно близок, чтобы мы чувствовали сладкий аромат вереска. Крошечная разрушенная часовня возвышалась на мысе, и мне стало любопытно, стоит ли она здесь со времён Колумбы. Миледи умиротворённо расположилась рядом, закрыв глаза и подставив солнцу лицо и волосы. Плащ соскользнул с её плеч, и я следовал взглядом от её подбородка, вдоль длинной шеи и к белой коже, изящными изгибами уходящей под край камзола. К своему вечному стыду, я думал о том, о чём женатому мужчине думать не положено. Корнелия жила в моём сердце, но мои мысли и взгляд принадлежали только этой женщине. Я представлял себе, что произойдёт, окажись мы с ней наедине в Ардверране. Я помню, что подумал: «Этот день не может быть более совершенным…»

Внезапно, когда мы обогнули мыс и повернули в следующую бухту, раздался странный возглас кормчего. Леди Макдональд открыла глаза и тревожно подалась вперёд. В середине бухты стоял на якоре большой военный корабль.

Я ещё не стал настоящим моряком, но уже знал достаточно, чтобы дать быструю оценку этому кораблю. Сорок орудий, я полагал, может быть, парой больше — он почти равен по мощи «Ройал мартиру» и превосходит «Юпитер». Точно не английской постройки. Фламандский или, возможно, голландский, хотя они строят корабли для всей Северной Европы. Его корпус был выкрашен в тёмный, почти чёрный цвет. Корабль не поднял флага, говорящего о его принадлежности, паруса свободно обвисли, и он раскачивался на единственном якоре. И команда его не отдыхала, как матросы «Юпитера» в тот момент. На реях виднелись люди, и дозорный уже заметил нас. На верхней и главной палубах начали выдвигать пушки.

По приказу леди Макдональд кормчий резко двинул румпель к левому борту, и мы развернулись, чтобы с удвоенными усилиями гребцов вновь скрыться за мысом. Корабль не мог нас преследовать, даже если бы капитану и пришло это в голову — пролив был слишком мелок, да и ветер очень слаб. Не прошло и минуты, как мы оказались в безопасности, вне досягаемости мощных пушек.

— Мы сейчас же направимся в Ардверран, — сказала леди Макдональд с мрачной решимостью. — Я пошлю людей пройти вдоль берега, узнать всё возможное об этом корабле. Это может быть голландец, конечно, или датчанин. Они часто останавливаются здесь пополнить запасы провизии…

— Миледи, — подумав, заговорил я, — и часто они заходят за провизией с пушками наготове и со спущенным флагом? — Она смотрела мне в глаза, пытаясь понять значение моих слов. — Какой бы это ни был корабль, он не спешит быть узнанным.

Я не мог поделиться с ней подозрением, зародившимся в моей голове. Все, от короля до его скромного капитана Мэтью Квинтона, полагали, что корабль с оружием для Кэмпбелла из Гленранноха — это простой «купец» из Брюгге или Остенде. Такова была информация от торговца, Кастель–Нуово. Но что, если Гленраннох собрал достаточно денег, чтобы купить не только мощный арсенал для своей армии, но и военный корабль, с которым не сравнится ни один другой в западных морях? По крайней мере, ни один корабль, обычный для этих морей — поскольку явным и единственным исключением ныне был «Ройал мартир» капитана Джаджа. Покупая корабль, Гленраннох не мог знать, что королю станет известно о его планах и он пошлёт на перехват эскадру. Тогда, в 1662 году, все войны в Европе завершились, и купить оружие и военный корабль было так же легко, как жареные каштаны, и почти так же дёшево. Никогда ещё рынок орудий убийства не был настолько переполнен.

Бёлин быстро доставил нас обратно к «Юпитеру», где мы с графиней попрощались с целомудренным соблюдением придворного этикета. Глядя на небольшое судёнышко, уходящее назад к Ардверрану, я размышлял, как могло бы всё обернуться, если бы за последним мысом нас не поджидал загадочный корабль.

Глава 17

Я отправил Мартина Ланхерна и Джулиана Карвелла найти «Ройал мартир» и предупредить капитана Джаджа о неизвестном корабле. Макферран был рад услужить и предложил отвезти их на своей лодке узкими каналами, через которые «Юпитеру» не пройти, и я с радостью согласился. Следующие несколько часов прошли в подготовке корабля к отплытию или к бою, если возникнет такая необходимость, даже при столь явном превосходстве противника. У каждой пушки покоилось по несколько ядер, капрал выдал ручное оружие, и каждый матрос получил что–нибудь из впечатляющего арсенала алебард, полупик, мушкетов и сабель. Строгая флотская дисциплина, несколько ослабевшая на корабле в последнее время, была жёстко восстановлена Джеймсом Вивианом и боцманом Апом. Остро как никогда ощутив, что на палубе я никому не нужен и лишь мешаюсь спешащим по делам матросам, я спустился в каюту. Там я стал изучать карты, пытаясь из глубин, мелей, приливов и ветров выработать какую–то стратегию, хотя и не представлял, кого собираюсь победить.

С наступлением вечера на меня снизошло странное спокойствие. При мне графиня приказала Макдональдам занять все возвышенности вокруг бухты, где мы стоим на якоре, в том числе и посещённый мной ранее старый форт — по крайней мере, так перевела она мне команды, отданные ею на гэльском своим гребцам. Я знал, что дозорные увидят приближающийся корабль задолго до того, как он подойдёт близко, и у нас будет достаточно времени, чтобы подготовиться к бою или удрать в открытое море. И потом, и Лэндон и Рутвен придерживались единого мнения, что ни один капитан, как бы хорошо ни знал он эти воды, не решится подойти к нам ночью через узкие фьорды, мимо грозных скал. Берег же — территория Гленранноха, а значит, безусловно, враждебен, но оттуда на нас уж точно не нападёт военный корабль. Я выставил дополнительных дозорных на случай атаки с земли или с лодок, однако, по общему мнению моих офицеров, мы не оказались бы в большей безопасности, даже находясь на верфи в Чатеме.

Джеймсу Вивиану хотелось атаковать загадочный корабль, но офицеры согласились, что он слишком велик, и кроме того, у нас нет доказательств, что он враждебен — не дай Бог, я спровоцирую войну со шведами или, хуже того, с голландцами, беспричинно напав на их корабль! Даже если это и впрямь корабль Гленранноха, здравый смысл подсказывал оставаться на месте, стоя на якоре между ним и его вероятным местом назначения — землями генерала; тем более что старший офицер ясно приказал мне находиться на этой якорной стоянке. Вивиан смирился без лишних обид, моряк в нём превозмог жаждущего славы юнца.

Мы пообедали все вместе, позже обычного — в моей каюте, освещённой фонарями и свечами. Дженкс снова сотворил отрадное чудо: восхитительный бифштекс из купленной у Макдональдов и забитой на берегу коровы, с изобилием рыбы и сыра. На этот раз мы были веселы и почти единодушны. Только угрюмое молчание Стаффорда Певерелла, подчёркнутое его неприятно шумной манерой еды, омрачало дух застолья. Вскоре Джеймс Вивиан изрядно захмелел. Я был рад, что он не завёл разговор об убитом дяде. Джеймс радостно пел о девушке из Труро, в которую был влюблён, и я напомнил ему, что несколько дней назад он пел ту же песню о девушке из Бодмина. Даже Малахия Лэндон был само очарование, ненависть морского волка к джентльменам–капитанам на время была позабыта. Возможно, ему доставляло извращённую радость скорое осуществление всех мрачных предсказаний его небесных карт. Я осмотрел собравшихся и подумал: воистину, ничто так не объединяет военных, как предстоящее сражение.

Но во время веселья и смеха я продолжал думать о недавних артиллерийских учениях, о бортовом залпе загадочного корабля и о том, что он сделает с нами, если подойдет на расстояние выстрела.

Офицеры покинули меня, и я разулся, однако Маск всё не уходил, слоняясь по каюте и изображая какую–то работу. Воинственная лихорадка прочих не тронула его — он, казалось, куда больше интересовался, соблазнил ли я графиню. «Или она вас», — хохотнул он. Я подозревал, что, разделяя тревоги моей матери о наследнике, он счёл вдовствующую леди Ардверран подходящим племенным материалом. Без сомнения, высокий ирландский титул тоже не повредит наследнику Рейвенсдена. Я легко мог представить, как старый негодник изобретает разные способы избавиться от Корнелии, некоторые из которых наверняка включают их совместный побег (ибо для меня никогда не было тайной то, как страстно он её желал). Маск обладал многими странностями, но, пожалуй, самой неожиданной была безграничная и непоколебимая преданность, которую он выказывал — пусть и в чрезвычайно заунывной форме — дому Квинтонов.

Разнюхивая и выспрашивая, Маск допил остатки эля и вина из графинов на столе, ворча, насколько хуже он ест и пьёт в королевском флоте, чем в Рейвенсден–хаусе. Добрый капитан, конечно, так не думает, заметил он кисло: доброго капитана щедро развлекают на земле и на море графини и менее важные персоны.

— Шотландцы вообще что–нибудь делают, кроме как едят, пьют и охотятся? — с негодованием вопросил он, хлебнув из графина и утёршись рукавом. — Мне это вот что напомнило: вы завтра снова приглашены, в полдень. Для верховой прогулки, по–видимому. Не сомневаюсь, там будут эти их бегуны, нагруженные ветчиной и виски. Ба! А мне придётся довольствоваться твёрдым сыром и корабельными сухарями. Опять.

Я не мог принять приглашение на охоту, когда рядом находился чужой и, возможно, враждебный корабль, и сказал об этом Маску.

— Никак нельзя отказаться, капитан, — хитро проговорил он. — Это же не что иное как приказ.

Приказ? Кто, помимо капитана Джаджа, смеет мне приказывать? Без него здесь, в своей каюте, я олицетворяю высшую власть в местных водах после Бога и короля. И учитывая, что король за сотни миль отсюда, в Уайтхолле, а Бог предположительно занят другими делами, мне не грозили никакие приказы.

Маск театрально воззвал к своей памяти:

— Как же выразился этот огромный старый турок? Или он поляк? Словом, этот Шимич, свирепый уродливый дикарь. — Глаз–бусинка уставился на меня, пока я ждал продолжения. — Ах да. «Вице–адмирал побережья Аргайла, Кинтайра и Мойдарта», вот как он сказал. Другими словами, генерал Кэмпбелл из Гленранноха.

Если бы мне вздумалось, я мог бы запросто отмахнуться от так называемого приказа — что я и сказал Маску в выражениях, от которых он принялся возмущённо сновать по каюте. Вице–адмиралы побережья имеют размытые права на корабли, потерпевшие крушение в их графствах, и не обладают никакой властью над капитанами королевского флота. Гленраннох не мог мне приказывать и знал это. Но он явно был хорошим стратегом, во всех смыслах этого слова, и понимал, что приглашение в такой категоричной форме заставит меня задуматься. Я отпустил Маска и сидел в одиночестве, глядя на море за окном и взвешивая в уме сложившееся положение. Наконец, я решил, что если к полудню не получу донесений о таинственном корабле, то приму приглашение Гленранноха. Ибо, как он должен был догадаться, меня переполняет любопытство о том, что же связывает Колина Кэмпбелла и вдовствующую графиню Рейвенсден, мою мать.

* * *

Было очень раннее утро, едва пробили семь склянок ночной вахты — такие названия становились мне привычнее, чем старое «полчетвёртого утра». Однако я уже расхаживал по каюте: мои сны, переполненные битвами и графинями на подушках, не оставляли места безмятежной дрёме. Я услышал крик дозорного и вышел на палубу. Вахту нёс Джеймс Вивиан. Он стоял у поручней правого борта, глядя в сторону земли на небольшую рыбацкую лодку, что двигалась в нашу сторону. К моему восторгу, его мальчишечье лицо расплылось в радостной улыбке при моём приближении, он дотронулся пальцами до шляпы и начал со смехом объяснять:

— Вот, сэр. Кажется, я стал свидетелем небольшого чуда. Не думал, что мы снова увидим преподобного Гейла раньше дня рождения короля.

Мы стояли в дружелюбном молчании, глядя, как лодка лавирует в нашем направлении. Через какое–то время она подошла к кораблю, и на борот поднялся Фрэнсис Гейл в сопровождении юного Андреварты. Он был на удивление трезвым и выразил желание поговорить наедине в моей каюте, и я тут же предложил позавтракать вместе. Гейл проявил непривычную набожность, даже произнёс молитву над хрустящим беконом Дженкса, какое–то время вёл мирную беседу о погоде и о пустынной красоте этой земли и вдруг повернул разговор на тему, занимавшую мои мысли всё утро.

— Ваша графиня, капитан, — начал он, — полагаю, вам не известна её девичья фамилия?

Этого я не ожидал. Так спокойно, как только мог, я признался, что нет, и Гейл прожевал ещё кусок бекона, прежде чем продолжить.

— Когда я услышал, кто принимал вас в тот первый раз в её замке, я задумался о титуле графини Коннахт, и мне показалось, что я слышал его раньше. — Он умолк, положил себе ещё еды и продолжил: — Но, видите ли, капитан Квинтон, я не доверяю своей памяти после стольких лет портвейна и кошмаров. Мне нужна была книга с родословными, и от парнишки Макферрана я узнал о существовании приличной библиотеки поблизости, хотя это было столь же невероятно, как если бы Моисей попал на пир, взобравшись на гору Синай.

Он объяснил, что не далее двадцати миль вглубь суши, в ничем не примечательной убогой горной деревушке находится поразительное сокровище: низенькая церковь, на вид — как амбар, а на чердаке у нее общедоступная библиотека — щедрый дар просвещённого лорда тех мест, хранимый пастором, чересчур ревностным, на вкус Гейла, но образованным. Там–то, по его словам, он и нашёл нужную книгу.

Трезвый завтрак Фрэнсиса Гейла, очевидно, закончился, он достал кожаный бурдюк, и, когда он вынул пробку, я узнал насыщенный аромат «воды жизни». Священник глотнул прямо из бурдюка, но меньше, чем было ему свойственно раньше, и причмокнул.

— До того, как она прибыла сюда худенькой девчушкой, вашу графиню звали О’Дара. Тогда Нив О’Дара, теперь леди Нив Макдональд из Ардверрана. А имя О’Дара я частенько слышал, живя в Ирландии в пору, предшествовавшую Дроэде.

Я давно забыл о завтраке. Отодвинув тарелку, я кивнул Гейлу, чтобы тот рассказывал дальше.

— Повстанцы–католики в те времена имели собственное государство, независимое во всём, кроме имени: они называли его Конфедерацией. Несколько лет, пока Англию раздирала гражданская война, они рассылали посольства по всей Европе и даже принимали ответные визиты. Не обошлось и без участия папского нунция. Я разок встречал его в Килкенни, году в сорок шестом или сорок седьмом.

Гейл замолчал. Я подумал, не вспоминает ли он те непохожие на нынешние дни, когда был молод, трезв и влюблён. Я не решался прерывать его, поскольку, как и у большинства англичан, знаний об Ирландии и истории её страданий у меня — с гулькин нос.

Шло время. Гейл съел ещё бекона и выпил немного виски. Я сделал большой глоток слабого пива.

— Прислуживал нунцию один из местных, — наконец продолжил он. — Епископ–ирландец, которого заметили как перспективного послушника, и он прошёл обучение в Ватикане и у инквизиции. Уже тогда он пользовался репутацией лучшего политика среди ирландских папистов. Поговаривали, однако, что он скорее следует урокам синьора Макиавелли, чем Господа нашего. Его я тоже встречал тогда в Килкенни и должен согласиться с этим мнением. Копна ярко–рыжих волос, хотя они, наверное, теперь поседели. И, возможно, самый острый ум из всех, какие мне встречались. Его звали, — Гейл замер и взглянул на меня, — О’Дара. Ардал О’Дара. Младший брат графа Коннахта на тот момент и дядя вашей леди.

Я слушал со всё возрастающей тревогой. Конечно, мне было известно, что графиня — папистка, как и подавляющее большинство местного населения, но так дело обстояло и с половиной придворных короля Карла. Более того, даже в ранние годы его правления уже появились слухи об истинной вере самого монарха. Однако я легко относился к этой проблеме. Для матушки папизм всегда был более приемлем, чем несущая смерть королям гидра раскола и множество несуразных протестантских сект, расцветших во времена Кромвеля и Республики, и я унаследовал её верования. И потом, моя бабушка, в девичестве Луиза–Мари де Монконсье де Бражелон, вдовствующая графиня Рейвенсден, умерла с чётками в руках, проведя немалую долю последних лет жизни в бесплодных попытках обратить любимого внука в свою веру. Нет, я не чувствовал ни капли истерического страха перед Римом, движущего многими моими соплеменниками. Моя неприязнь к казначею Стаффорду Певереллу была вызвана не его верой, а самой его сущностью. Тем не менее, слова Фрэнсиса Гейла имели совсем иное значение, и я боялся услышать окончание его речи.

Он взял ещё хлеба, чтобы составить компанию виски, и продолжил:

— В наши дни он куда более велик — человек, которого я знал как епископа Ардала О’Дара из Ратмаллана, теперь он князь церкви в красных одеждах, ни больше ни меньше. Кардинал–архиепископ Фрасконы, вот как теперь его зовут. Чудесная епархия на Сицилии, богатая урожаями и вином, с хорошей морской торговлей, как говорят книги из библиотеки в деревне Инверларих. Должно быть, он очень богат, этот кардинал О’Дара. Хотя и не так богат, как его лучший друг. — Гейл отодвинул тарелку и откинулся на стуле, сложив руки на круглом животе. — Вы, конечно, слышали о Фабио Киджи.

Я покачал головой и готов был вступить в разговор, но он, наверное, почувствовал, что достаточно долго наслаждался моментом, а моё терпение в вопросах истории Ирландии и высшего духовенства не безгранично, и поднял руку, чтобы остановить меня.

— Семья Киджи, капитан, уже много веков владеет одним из величайших банкирских домов в Европе. Что, наряду с махинациями его милого друга кардинала Ардала О’Дара на конклаве, несомненно, объясняет, почему его высокопреосвященство кардинал Фабио Киджи зовётся нынче его святейшеством Папой Александром Седьмым.

* * *

После ухода Гейла я ещё около часа просидел в одиночестве. Я даже попросил Маска удалиться. Голова шла кругом от мыслей о Папах, кардиналах, армиях и о муках адовых. Я слышал, как стараниями вахты левого борта у меня над головой оживает корабль: матросы мыли палубу, укладывали канаты и выполняли сотни других работ, обычных для военного корабля. Я различал легкий запах дёгтя: святой закон моряков гласил, что каждый день к чему–нибудь на борту нужно применить дёготь, не важно, есть в том нужда или нет. Однако моё внимание ни на чём не задерживалось. Я уставился на страницы капитанского журнала, всё ещё ожидающие моей записи за прошлый день, но даже написанных ранее слов не в состоянии был прочесть. Я взял лоцию и, глядя на карту, попытался вспомнить всё, что мог, из своих путешествий в бёлине леди Макдональд и в рыбацкой лодке юного Макферрана. Подойдя к кормовому окну, я открыл шкатулку с инструментами деда, произвел измерения и выполнил ряд вычислений. Я изучил таблицу приливов и измерил расстояния на карте. Пожалуй, ничем я не занимался так сосредоточенно с тех пор, как много лет назад в страхе перед розгами от корки до корки выучил латинский букварь Мервина. Впервые я изучал моряцкое дело так, будто от этого зависела сама моя жизнь.

Затем я послал за Китом Фаррелом.

Поначалу я толком не знал зачем. Я не мог рассказать ему о новом направлении, которое приняли мысли, проносящиеся в моей голове. Он не был мне ровней, и мне не следовало говорить с ним о графине Коннахт, её дяде и о зарождающихся опасениях. Я не мог поделиться с ним ужасом, что сжимал нутро и отдавал желчью в горле: ужасом, что ещё одна моя команда погибнет, ещё один мой корабль упокоится на дне морском. И не могу признать, что, глубоко затаившись, грыз мне душу самый тёмный страх: страх собственной бесчестной смерти, а с ней — исчезновения рода Квинтонов. Как мне хотелось, чтобы Корнелия или мой брат Чарльз волшебным образом перенеслись сквозь сотни миль, и я мог излить им свою тоску! Я даже желал возвращения Годсгифта Джаджа, пусть его характер и приводил меня в замешательство. С ними, по крайней мере, я мог быть откровенен.

Но вместо них у меня есть лишь Кит Фаррел. Впрочем, он хотя бы обладал навыками, неведомыми моей жене и брату, и мог дать совет, на который те неспособны. Я хотел бы скрыть от него своё настроение и намерения, но получить совет. На минуту я задумался, затем повернулся к нему с таким бесхитростным выражением лица, какое только было мне под силу.

— Мистер Фаррел, — сказал я беспечно, — сегодня, с вашего позволения, я бы перешёл от теории навигации и управления кораблём к рассмотрению гипотезы. — Озадаченный вид Кита вызвал мою первую искреннюю улыбку. — Вот что я имею в виду: вообразите себе военный корабль с тем же числом пушек, что и, скажем, у нашего «Юпитера». Теперь давайте представим, будто этот корабль противостоит кораблю гораздо большей мощи в полных островов узких проливах вроде этих, и что вражеский корабль занимает наветренную позицию. Давайте также предположим, что на большом корабле капитан лучше, команда сильнее, а бортовой залп тяжелее. Кроме того, предположим, что у врага есть союзники на суше, потому спустить флаг, оставить корабль и бежать на берег невозможно: ваших людей изрубят на куски. Итак, как вы поступите, мистер Фаррел? Как вы будете действовать, чтобы выжить и спасти корабль и команду?

Фаррел не был учёным человеком, но сообразительности при этом ему было не занимать. Несмотря на мою уловку, он явно понял по меньшей мере часть моего замысла. Кит без разрешения сел и глубоко задумался, лицо его приняло строгое и сосредоточенное выражение.

— Не может ли, — спросил он наконец, — меньший корабль попытаться найти пролив, достаточно глубокий для него, но слишком мелкий для большого корабля?

Я ответил твёрдо, что такого пути не существует: из лоции и своих наблюдений я знал, что его нет.

Кит размышлял над проблемой ещё несколько минут.

— В таком случае, капитан, — сказал он, — выходит, ваше положение безнадёжно. Похоже, вы обречены. — Я ждал совсем не такого совета, но прежде чем я успел перебить, Кит продолжил: — Корабль моего отца попал почти в такое же положение в пятьдесят втором году, в зимнем сражении у мыса Дандженесс, которое мы проиграли голландцам. Мели и песчаные банки окружали их со всех сторон в тех водах, совсем как в вашей истории. — Кит замолчал, будто что–то вспоминая. — Отец служил на одном из старых «Вельпов», тяжеленном и неуклюжем, как слон в посудной лавке. Проворный фрисландец с бортовым залпом вдвое мощнее загнал их в ловушку между отмелей. В последнюю ночь, которую мы с отцом провели вместе в нашей пивной, в ту ночь, о которой я уже говорил вам прежде, капитан, он рассказал мне об этом сражении и научил вот чему. — Кит поднял голову и посмотрел мне в глаза. — В такой ситуации, капитан Квинтон, у вас есть один выход — и только один.

* * *

Когда Кит ушёл, я сел за стол и снова принялся сочинять письма. В те дни многие мои собратья–капитаны нанимали клерков для такой работы. Однако единственным кандидатом на эту должность был бы Финеас Маск, и хотя он, вероятно, обладал всеми необходимыми для этого способностями, он и так уже в достаточной мере правил моей жизнью.

Мистеру Пипсу и его коллегам в Адмиралтействе я написал о состоянии корабля и о готовности шотландцев поставлять нам хорошие продукты, хотя и необязательно по самой низкой цене. Герцогу Йорку я написал об отплытии капитана Джаджа на перехват судна с оружием, о своих опасениях, что оно ускользнуло от него, и подозрении, что это и был тот загадочный корабль, увиденный мной с бёлина леди Макдональд. Королю я не смог написать ничего, кроме «Ваше Величество». Что мог я сообщить о мыслях, мчавшихся одна за другой в голове с тех пор, как Фрэнсис Гейл поделился своими генеалогическими открытиями? В конце концов я излил все свои тревоги и размышления в письмах Корнелии и брату, хотя и виновато ограничился в них лишь самыми поверхностными ремарками о графине Коннахт.

* * *

С завидной регулярностью ко мне заходили. Я осознал, это и есть обязанность старшего по званию: прочие считают, что у тебя всегда найдётся для них минутка, не замечая, что после всех их визитов капитану совершенно некогда заняться своими делами. Ненавистный Певерелл вновь возник перед моей дверью с намерением доказать, что в корабельных бумагах нет ни ошибок, ни приписок. У меня не было времени на его отчаянные полуправды, и я отослал его прочь. За ним прибыл главный канонир Стэнтон с докладом, что две бочки с порохом отсырели. Я был погружен в свои мысли и лишь сочувственно покивал, что, судя по косым взглядам Стэнтона, было не совсем подходящей реакцией.

Следующим, кто прервал мои размышления, стал Джеймс Вивиан. Увы, он опять занялся поисками убийцы своего дяди. Заикаясь, лейтенант проговорил, что с последней почтой из Данстаффниджа один матрос получил письмо от своей матери, которая водила знакомство с матерью Пенгелли, убитого клерка капитана Харкера. Джеймс услышал разговор матросов об этом. Получатель письма — кажется, его звали Бэрри — сейчас находился на берегу в команде, отправленной пополнить запасы плотника. Вивиан собирался поговорить с ним по возвращении. Я потворствовал моему юному лейтенанту в его поисках причин смерти дяди, но это была уже старая история, и нынешние известия наверняка внесут так же мало ясности, как и другие до них. К счастью, явился Пенбэрон, и наш разговор завершился. Я ободряюще улыбнулся Вивиану и с облегчением повернулся к плотнику. Пенбэрон пришёл доложить о критическом состоянии колдерштока или, возможно, руля, либо, вероятно, обоих. Я должным образом отметил это в послесловии к моему письму мистеру Пипсу, затем в некоторой растерянности вернулся к письму королю. Так прошёл день, и всё это время заботы и опасения не оставляли меня ни на минуту.

Уже пробили восемь склянок послеполуденной вахты — или четыре часа. Команда только что приступила к первой собачьей вахте: одной из двух коротких двухчасовых вахт, ломающих привычный распорядок и позволяющих каждому человеку на борту выполнять равную долю своих обязанностей утром, днём и вечером. Тут раздался крик одного из дозорных об очередной приближающейся к нам небольшой лодке. Я не обратил внимания, однако пару минут спустя один из помощников Лэндона явился и доложил, что это лодка юного Макферрана, и в ней Ланхерн, Карвелл и какой–то груз. Это было странно: я не думал, что они сумеют так быстро найти «Ройал мартир» и вернуться. Я вышел на палубу и стал наблюдать, как лодка ловко подошла к нашему борту. Старшина Ланхерн поднялся на палубу и отсалютовал мне, а Макферран и Карвелл с трудом вытаскивали свою ношу, завернутую в лодочный парус.

— Капитан, сэр, — произнес Ланхерн и глубоко вздохнул, — мы так и не встретили «Мартир», но вот что мы нашли. — Не глядя, он указал на свёрток. — У Макферрана острый глаз. Он увидел, как это выбросило на берег у…

— Мойдарта, — после паузы продолжил за него Макферран.

Ланхерн кивнул.

— Решили, что нужно поскорее привезти это сюда.

Свёрток положили на палубу. Джулиан Карвелл распутал узлы и развернул парусину. Я не смог сдержать испуганный возглас, ибо передо мной лежал труп. В воде он раздулся, им попировали рыбы, но мне знаком был этот кожаный жилет, а того, что осталось от сурового лица, хватало, чтобы узнать погибшего. Я смотрел на бренные останки Натана Уоррендера, лейтенанта «Ройал мартира».

* * *

Мы спустили тело на орлоп–дек, где им занялся хирург Скин. Кого–то отправили за преподобным Гейлом. Мне не пришлось спрашивать у Скина, как Уоррендер умер, даже если бы мнение хирурга хоть чего–то стоило. Было и так ясно, что это не результат некоего грандиозного морского сражения между «Ройал Мартиром» и загадочным тёмным кораблём. Я повидал достаточно утопленников, чтобы хорошо знать разницу, но не это заставило команду вздрогнуть от ужаса, смешало мои мысли и приостановило исследование Скина, а верёвки, которыми скрутили запястья и лодыжки мертвеца. Не таким должен был стать конец для человека, честно бившегося против моего отца при Нейзби и с тем же благородством отнёсшегося ко мне, его сыну. Я содрогнулся, вспомнив его последние слова, сказанные мне: «Да смилостивится Бог над теми, чьи дни сочтены».

Подавленный, я вернулся в свою каюту, чтобы дописать несколько слов во всех письмах, сообщая получателям об этом новом повороте событий. Я делал это с тяжёлым сердцем: я был уверен, что, если Корнелия когда–нибудь и прочтёт эти строки, я уже давно буду мёртв и стану кормом для рыб, подобно Натану Уоррендеру. Запечатав письма, я вручил их Макферрану, чтобы на его лодке они доплыли до замка Данстаффнидж и отправили их с королевской почтой.

Вскоре после этого в дверь каюты постучал Джеймс Вивиан. По правде говоря, я совсем забыл о лейтенанте и о новом направлении его изысканий. Я с неохотой пригласил его войти. Лицо Вивиана несло глубокий отпечаток страха и неуверенности. Он вдруг показался мне совсем ребёнком, куда младше своих восемнадцати лет.

— Сэр, смерть капитана Уоррендера… — прошелестел он и затих, попробовал снова заговорить, но безуспешно. Я налил ему немного слабого пива, и он выпил.

— Капитан Уоррендер был человеком непреклонным, мистер Вивиан, — сказал я. — То, как он умер, шокировало всех нас.

— Нет, сэр. Не в этом дело. Сэр, это его… — и снова он запнулся, а затем умолк.

Я терпеливо ждал, изобразив на лице ободряющее выражение, хотя на самом деле был более чем недоволен непроходящей одержимостью лейтенанта. Я уже с трудом выносил её. Наконец, он судорожно вздохнул и сумел описать, внятно и последовательно, как прошёл его день. Человек, которого он хотел расспросить о смерти Пенгелли, вернулся с берега. Это был один из немногих наших девонцев, Уильям Бэрри, осторожный и хитрый плут, не пользующийся популярностью на нижней палубе. Его реакция на известие о страшной участи Уоррендера была сильной и совсем нехарактерной, настолько, что именно он попросил разрешения поговорить с Джеймсом Вивианом прежде, чем тот успел сам его найти.

Вивиан дрожал так сильно, а речь его была так прерывиста и несвязна, что моё терпение начало иссякать. Я резко велел ему говорить по существу. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел панику. Он молча протянул руку. В ней лежало смятое письмо. Я вопросительно взглянул на лейтенанта, он кивнул, продолжая протягивать мне письмо, и я взял его.

«Любимый сын, — было неловко выведено корявым почерком, — прости своей Ма это письмо, писаное за меня констеблем, но жуткая история взбудоражила всю деревню, и я не могла не послать тебе весточку. Дело в госпоже Роуз, вдове, приехавшей из Корнуолла и вышедшей замуж за старого Исаака Роуза (у него была ферма в Калхеле, если помнишь, хотя ты тогда, по правде говоря, был совсем ещё крохой). Ужасные вещи произошли с её сыном, что звался Пенгелли, он был помощником у торговца из Труро, когда она здесь появилась. Да хранит Бог его душу, она узнала, что сына встретил чудовищный конец — его зарезали, как борова, на дороге в Хамптоншире. Ещё она рассказывала о его последнем хозяине, твоём бывшем капитане Харкере. Тоже убийство, говорит. Я так напугана, ты должен простить свою старую Ма, но во имя нашего драгоценного Спасителя, напиши мне, сын — эти тёмные дела так тяжко давят на моё сердце, мне нужно знать, что ты в целости. Госпожа Роуз исполнена горя и взывает в своих бедах к брату на другом корабле, что плывёт с вами. Говорит, он офицер, звать Уоррендер, хотя, наверное, она не в себе, ведь я слышала, во время войны он был в кавалерии Чудли…»

— Сэр, это мать Пенгелли, — заговорил Вивиан, не в силах сдерживаться, пока я читаю. — Её девичье имя было Уоррендер.

Мужчинам трудно хранить секреты, ибо наши имена неизменны, но женские тайны могут вечно прятаться за новыми именами, что получают они в каждом новом браке. Дважды в тот день я познал этот урок среди далёких западных оплотов Шотландии, и с тех пор не раз находил повод убедиться в его пользе. Макдональд и О’Дара, Пенгелли, Роуз, Уоррендер — так долго скрываемые истины. Я стоял перед Джеймсом Вивианом, а имена всё повторялись и повторялись у меня в голове.

Тогда, и только тогда, с моих глаз наконец упала пелена.

Глава 18

Мы похоронили Натана Уоррендера ранним утром следующего дня, в Страстную пятницу, на кладбище древнего покосившегося кёрка, — так шотландцы называют церковь — что стоял на одном из мысов напротив нашей якорной стоянки. Макферрану удалось отыскать местного пастора, дряхлого старика, который был убеждён, будто я — маркиз Монтроз, вернувшийся из мёртвых, и без возражений позволил преподобному Гейлу провести службу. Возражения возникли со стороны самого Гейла. Уоррендер был мятежником и, несомненно, раскольником, творившим зло против короля и церкви. Он поднял оружие против помазанника Божьего. Это правда, сказал я. Но кем бы ещё он ни был в жизни, Натан Уоррендер умер флотским офицером на службе у короля Англии, и мы обязаны отдать должное его рангу. Более того, он сражался не только против короля, но стал свидетелем гибели моего отца и с почтением относился к его памяти. Может, у Фрэнсиса Гейла и нет желания простить или забыть, сказал я ему, но Мэтью Квинтон готов это сделать.

Тело Уоррендера, завёрнутое в парусину, с берега доставил почётный караул из матросов, возглавляемый Джеймсом Вивианом. Мартин Ланхерн следовал за телом, а Карвелл, Леблан, Ползит и Тренинник вчетвером несли его. Они опустили свою ношу у края могилы, и Гейл, достав новый молитвенник, стал читать погребальную службу. Он с вдохновением произносил слова девяностого псалма, величественное «Владыка, Ты — наше прибежище», но я знал, что думал он, скорее, о собственной жизни, а не о бренных днях Натана Уоррендера.

«Тысяча лет в очах Твоих, как день вчерашний, что минул, и как стража в ночи. Словно наводнением уносишь людей; они проходят как сон. Они — как трава, что утром взошла: утром она цветёт и зеленеет, а вечером вянет и засыхает. Возвесели нас за дни, когда Ты наказывал нас, и за годы, в которые мы испытывали бедствие…»

В ту Страстную пятницу я стоял в лучах бледного утреннего света и думал о других смертях: прежних, нынешних и грядущих. Всё на тихом разрушенном кладбище на холме было абсолютно недвижимо. Легкий ветерок принёс запахи весны, а бормотание моря заполняло пустоту. Я чувствовал себя ошеломляюще живым, но переполненным печалью. Мои мысли вновь вернулись к одинокому солдату, которого мы хоронили так далеко от дома, и я попытался вслушаться в слова богослужения.

«Человеку, рождённому женщиной, — напевно читал Гейл, — суждено жить недолго и в мучениях. Он взойдёт и увянет, подобно цветку; он пронесётся как тень, и нигде не задержится. Посреди жизни мы объяты смертью…»

Хоть слова и были изменены, я вдруг вспомнил, как впервые услышал их, в версии старого и теперь заброшенного молитвенника королевы Елизаветы. Это произошло на похоронах моего деда в Рейвенсден–Эбби. Даже пятилетним ребёнком я подумал, как ложно звучат слова: «суждено жить недолго и в мучениях», когда мне казалось, что дед жил вечно и был полон беззаботной радости до последнего дня. Однако, услышав их снова спустя всего несколько недель на похоронах отца, я уже подумал иначе. Наверное, между двумя этими погребальными службами, случившимися так скоро одна за другой, я повзрослел быстрее, чем это свойственно большинству детей пяти лет.

Джеймс Вивиан, лейтенант, как и Уоррендер, бросил горсть земли на саван, когда тело опустили в неподатливую шотландскую почву, и Гейл продолжил богослужение.

«Коль возжелал Господь Всемогущий своей великой милостию принять душу брата нашего, ныне почившего, мы предаём земле тело его: земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху…»

Я смотрел на море за кладбищем и думал о тех, кого любил, и кто теперь обратился в прах: о деде с бабкой, об отце и сестре. Вскоре эти слова произнесут и надо мной, ибо живым я не покину здешние воды.

Служба закончилась. Ланхерн скомандовал почётному караулу «смирно». Мушкеты в руках матросов всегда смотрелись неловко, но среди них нашлись ветераны корнуольской пехоты Гренвиля. Они были лучшими и знали свое дело. Когда останки Натана Уоррендера навеки исчезли под землёй, по команде старшины матросы дали дружный залп. На рейде «Юпитер» дал траурный салют из пяти орудий, и приглушённая канонада разнеслась эхом по холмам Шотландии.

Джеймс Вивиан первым заметил небольшую группу всадников, приближающихся к церкви. Их было шестеро, с двумя запасными лошадьми позади. Один всадник был выше остальных, он легко и уверенно сидел на лошади, которая для него была мелковата, я узнал в нём хорвата Шимича. Он ехал следом за лошадью, которая, наоборот, казалась слишком большой для своего малорослого наездника. Гленранноха.

Группа остановилась у стен кёрка. Генерал спешился, подошёл к нам и отдал дань уважения умершему, мрачно отсалютовав шпагой.

* * *

— Я узнал о смерти, — сказал он мне вполголоса. — Полагаю, вы не захотите сильно удаляться от корабля, но мы могли бы проехаться по окрестностям. Мне есть что показать вам всего в нескольких милях отсюда.

Я колебался. Неизвестный корабль мог всё ещё скрываться поблизости, Джадж и «Ройал мартир» исчезли, а смерть Уоррендера прозвучала сигналом тревоги для всей команды. Ради чего капитану «Юпитера» оставаться на берегу в обществе человека вроде Гленранноха? И всё же… Невозможно было противиться силе личности этого человека. Мгновение я сомневался, затем подозвал Джеймса Вивиана и тихо сказал ему, что, если возникнет любая угроза кораблю, он должен один раз выстрелить из пушки. Гленраннох, стоявший рядом и слышавший мои слова и удивлённый ответ Вивиана, уверил нас, что в случае такого сигнала один из его всадников быстро приведёт меня обратно к кораблю. Ветер слабый, мы не станем уезжать далеко, и теперь, когда дозорные могут предупредить меня, атака на «Юпитер» не начнётся прежде, чем я успею вернуться на борт.

Затем Гленраннох спросил, кто будет сопровождать меня на второй лошади. Я задумался. Вивиан не мог покинуть корабль. Маск и Кит Фаррел остались на «Юпитере», и посылать за ними будет слишком долго, и потом, навряд ли Кит хорошо держится в седле, уж точно не на такой гористой местности, а и Маск, несмотря на всю его похвальбу, был лишь посредственным наездником. Из всех моих спутников в старом кёрке только один наверняка справился бы с задачей: Фрэнсис Гейл, сын джентльмена и военный священник.

Но возможно, был и ещё один. По правде сказать, я в этом не сомневался.

— Месье Леблан! — позвал я. Он обернулся, чуть удивлённо. — Вы хорошо сидите в седле, если не ошибаюсь?

— Mais non, monsieur le capitaine. На что мне, портному из Руана, лошади?

— Я хочу, чтобы вы сопровождали меня в этой экспедиции с генералом, месье Леблан. В качестве личного слуги, если желаете.

Лицо Леблана вытянулось.

— Но, капитан…

Дела и впрямь приняли серьёзный оборот, раз Роже Леблан произнёс моё звание по–английски. Это позабавило меня, и, не обращая внимания на его доводы, я небрежно сказал:

— Это приказ, месье Леблан. Вы поедете со мной.

— Хорошо, mon capitaine. Но я возьму свой ранец. — В его устах слово приобрело нелепое звучание. — Не доверяю этим корнуольцам.

На это Ланхерн и Ползит рассмеялись и крепко похлопали его по спине. Француз поднял самый большой из виденных мною ранцев и неохотно двинулся к одной из запасных лошадей генерала. Как я и подозревал, он вскочил в седло с грацией человека, рождённого для верховой езды, и уверенно осадил коня. Я улыбнулся ему, но он лишь пожал плечами в свойственной французам манере. Так, верхом, мы двинулись прочь, и я поспешил оказаться бок о бок с Колином Кэмпбеллом из Гленранноха.

* * *

Мы пересекали дикие пустынные земли, скача по ухабистым холмам и болотам. Гленраннох был хорошим наездником, что не удивительно для того, кто проехал вдоль и поперёк всей истерзанной войнами Европы. Леблан тоже был исключительно хорош, вопреки его протестам. Что касается меня, я не мог не наслаждаться свободой, которую ощутил, вновь оказавшись в седле. Мне достался отличный конь, хоть и не под стать моему Зефиру, и пока мы скакали лёгким галопом, я чувствовал, как накопившиеся часы тревоги и флотской дисциплины уносятся прочь. На мгновение я почти поверил, что я обычный молодой человек двадцати двух лет, отправившийся весенним днём на бодрящую конную прогулку. Я пришпорил коня и отдался энергичной радости бытия.

Мы достигли уступа на крутом подъёме, и я натянул поводья, чтобы полюбоваться бескрайней и пустынной красотой этой земли. Гленраннох остановился рядом.

— Итак, капитан Квинтон, — сказал он запросто, — как я понимаю, лейтенанта с «Ройал Мартира» убили?

Его осведомлённость не стала сюрпризом. Это была его земля — всё кругом, чего касался взгляд — и мало из того, что происходило здесь, оставалось ему неведомо. Может быть, ему сообщил юный Макферран. Я рассказал генералу, как было найдено тело Уоррендера. Он поинтересовался, подозреваю ли я кого–то в этом убийстве, и я дал неопределённый ответ. Не стоило делиться своими мыслями с этим человеком.

Мы ещё немного проехали вверх по склону, как вдруг он неожиданно сказал:

— Я не враг вам, Мэтью.

Его прямота огорошила меня, и я ничего не ответил.

— Мне пришлось быть осторожным, когда я принимал вас и капитана Джаджа в своей башне. Мне приходилось сдерживаться, пока не убедился в том, что… но это не важно. Скажем, в нескольких вещах.

— Я не смотрел на вас, как на врага, сэр, — неловко солгал я.

— Может быть, и нет, капитан, — улыбнулся Гленраннох, — хотя не сомневаюсь, что король видит меня таковым. Но Карлу Стюарту многое неизвестно. Он всегда был глубоко невежественен во всём, что касается этих земель: северное королевство мало занимает его, когда он сидит в своём дворце в Уайтхолле, окружённый льстецами и любовницами. Я отчасти могу это понять — мой кузен Аргайл обращался с ним чудовищно во время его пребывания здесь. Возможно, нашему державному владыке можно простить то, что он вспоминает Шотландию с отвращением. Но существуют другие проблемы, в которых ему стоило бы получше разобраться. — Он отвернулся от меня, осматривая свои территории. — По моим наблюдениям, капитан, — сказал он тихо, — войны возникают, когда умные люди действуют глупо или когда глупые люди думают, будто они умны. Говорят, король Карл — человек умный. — Он повернулся и пристально заглянул мне в глаза. — Но поверьте мне, Мэтью, в нынешнем вашем деле он поступил глупее, чем это казалось мне возможным.

Сегодня каждый уличный мальчишка говорит о нашем блистательном немце Георге в таких же выражениях или хуже. Мистическое обожествление королевского семейства покинуло Британию ради других краёв. В те времена, однако, я не был готов к подобным речам о короле, даже от людей вроде моего свояка сэра Веннера Гарви, который тайно презирал его.

Когда мы взобрались на холм, я ещё пытался найти верные слова в защиту его величества от непростительных обвинений Гленранноха, секундой позже всё было забыто. Я резко остановил коня, поражённый открывшимся мне видом. На ровном участке земли внизу стояла армия. Две, может, три тысячи человек, все навытяжку, все вооружены. У многих были длинные мечи с корзинчатой гардой, характерные для этих мест, но целые полки держали пики, другие — мушкеты. Все в наряде горцев, большинство в тех же цветах, что и спутники Гленранноха. Такие же цвета украшали жёлто–чёрные флаги, гордо развевавшиеся перед ними.

Генерал посмотрел на меня.

— Воинство клана Кэмпбелл, капитан, — сказал он и, повернув коня, начал осторожно спускаться вниз по склону к своей впечатляющей личной армии.

Я замер на миг, чувствуя, как сердце колотится у меня в груди. Я услышал цокот копыт поднимавшихся на холм лошадей, затем судорожный вдох Леблана. С возрастающим трепетом я направил коня вниз по крутой тропе к тонкой фигуре Гленранноха, спешившегося перед своими людьми. Не последовало ни приветствий, ни движения. Передо мной стояла не толпа диких горцев, а армия, знакомая с муштрой и дисциплиной.

Генерал меня поджидал. Я спешился, и мы начали осмотр, проходя вдоль каждой шеренги.

— Как видите, капитан, у меня нет нужды в арсенале из Фландрии. — «Значит, он всё–таки знает». — Стоит мне приказать, и эта армия будет в Эдинбурге в считанные дни. Ни один представитель Карла Стюарта не способен мне противостоять. Уж точно не бедный старый Уилли Дуглас с его полком — который, кстати, провёл вчерашнюю ночь под стенами замка Килхерн. Надеюсь, никто больше не дезертировал. У них и так уже на двадцать три человека меньше, чем вышло в поход, — сказал Гленраннох, а затем нахмурился. — Мэтью, вы должны понять одну вещь: что бы ни думал его величество о моей лояльности, она полностью и безусловно принадлежит ему.

Я хотел верить этому спокойному и убедительному человеку. Хотел доверять ему. Но молчаливая армия выглядела зловеще и неуместно. И ещё я вспомнил, каким спокойным и убедительным показался Люцифер Еве, когда явился к ней в образе змея в Эдеме.

Мы подошли к началу второй шеренги. Гленраннох поправил пику в руках одного солдата и обсудил с другим состояние его фермы. Когда мы двинулись дальше, он снова повернулся ко мне.

— Я немало повидал на войне, Мэтью Квинтон. Я видел ужасы, что вывернут нутро любому человеку. Я стал свидетелем осады Магдебурга, и сам был в ответе за зверства, почти столь же жестокие. — Он посмотрел вдаль за холмами на востоке, будто пытаясь различить пропитанные кровью могилы Германии. Спокойным, почти робким голосом он продолжил: — Я поклялся, что не поведу больше ни одной армии и не стану приказывать молодым парням идти на смерть в бессмысленных войнах, развязанных идиотами. Но судьба велит мне пройти последним маршем и биться в последней схватке.

Мы достигли конца второй шеренги и повернули, чтобы пройти вдоль третьей. Теперь я знал или думал, что знал, против какого врага будет сражаться Гленраннох. Но если мне предстояло довериться этому человеку, я должен был, наконец, узнать ответ на вопрос, мучивший меня с первой нашей встречи в башне Раннох.

— Как вышло, генерал, что вы знакомы с моей матерью?

Он остановился пожурить очередного солдата в строю. И лишь затем повернул лицо со шрамом ко мне.

— С вашей матерью и с её матерью, а также с вашим отцом и с его родителями. Я всех их знал. То была другая эра, Мэтью. Лучшая эра. Знаю, мы, старики, склонны говорить подобное. Но, возможно, не многие молодые люди смогут оспорить это после всех этих лет войны и смерти. — Он слабо улыбнулся. — И вы будете удивлены, с кем ещё из вашей семьи я вожу знакомство.

Мы шли, и Гленраннох начал рассказывать о себе, а я слушал одновременно с тревогой и предвкушением. Он прибыл в Англию, вспоминал генерал, зимой двадцать четвёртого года, ему было тогда столько же лет, сколько мне теперь. Фракция при дворе искала нового фаворита, чтобы вытеснить великую любовь короля, и юному Колину Кэмпбеллу выпало сыграть эту роль.

— И хотя я был достаточно пригож в те дни, как свойственно большинству молодых шотландцев, прежде чем виски возьмётся за них всерьёз, старый король Яков предпочитал другую породу. Длинноногих, в первую очередь. Как рост и внешность меняют историю, Мэтью!

«Портрет в зале башни Раннох, — вспомнил я, — красивый молодой придворный, с яркой, не омрачённой шрамами внешностью. Юный Колин Кэмпбелл собственной персоной».

— Мой соперник остался не превзойдён, хотя он вскоре стал мне хорошим другом. Он вышел и ростом, и ногами — Джорди Вильерс, герцог Бекингем.

Что–то шевельнулось в моей памяти. «Вспомните о его милости…» — гласила загадочная записка, найденная у мёртвого Харкера. Вивиан был убеждён, что в ней шла речь о герцоге Бекингеме, который был предательски убит в таверне Портсмута, и что записка служила предостережением. Предостережением, которое Харкер проигнорировал и которое привело к фатальным последствиям. Или было что–то ещё? Могла ли существовать связь между смертями Харкера и Бекингема? Они когда–то знали друг друга — как и Гленранноха… Я нетерпеливо оттолкнул эту мысль. Не время и не место размышлять о бредовых идеях Вивиана и о давно забытых смертях. Грозили куда более свежие смерти, и моя в том числе.

Генералу неизвестны были мои мысли, и он продолжал рассказывать о своей юности. Молодой Колин Кэмпбелл остался при английском дворе, сказал он, даже после смерти старого короля. Бекингем, одновременно фаворит короля, главный министр и лорд–адмирал, распознал в друге способности к военному делу, о чьем существовании тот никогда не подозревал, и нашёл в нём полезного адъютанта в планируемых им кампаниях против Франции и Испании. Так Кэмпбелл и познакомился с моим дедом — для военных в те дни он был почти полубогом, наряду со всеми, кто вместе с Дрейком бился против Армады. Я с горячностью попросил его рассказать что–нибудь о великом старом графе. Он улыбнулся в ответ и сказал, что помнит большого сластолюбивого мужчину, всегда готового посмеяться над помпезностью двора.

Гленраннох свёл знакомство и с моим отцом. Они были ровесниками. Отец тогда собирался участвовать в своём первом походе с катастрофической экспедицией на Кадис. Он был славным человеком, сказал Гленраннох: твёрдым и надёжным, не таким сумасбродным во всех своих начинаниях, как дед, — человеком, предпочитавшим шпаге книгу и сонет.

А моя мать? — спросил я тогда. Да, ответил генерал, его и впрямь представили женщине, захватившей сердце моего отца: леди Энн Лонгхерст, одной из множества дочерей вдовствующей леди Торнавон. Я попросил описать, какой она была в те дни, но Гленраннох сказал лишь, что она служила образцом совершенства при дворе, сочетая в себе ум и красоту, приводившие в восторг любого мужчину, если у него текла в жилах хоть капля крови.

— Ваш отец отсутствовал несколько месяцев. Кроме него у меня мало было друзей в Уайтхолле, за сотни миль отсюда, от моего дома. Ваша матушка была… она была добра. Полна сочувствия. Не поймите меня превратно, Мэтью, — осторожно произнёс он. — Ничего, противного заповедям, между нами не произошло. Но если в судный день, когда отзвучит последняя труба, и мёртвые поднимутся лицом на восток… — Он умолк, закрыв глаза. — Если в этот день архангелы попросят меня назвать одного человека на земле, кому принадлежат моё доверие и моя любовь, я назову имя вашей матери.

Потом всё изменилось, сказал он. Мой отец вернулся с войны и женился на моей матери. Но та короткая и безнадёжная кампания, фиаско в Кадисе, изменила тогдашнего лорда Колдекота, моего отца. Он вдоволь насмотрелся, как хорошие люди гибнут, а дуралеи в правительстве требуют продолжения войны, потому дал обет никогда больше не брать в руки оружия. Матушка, уже тогда верившая, что те, кто сражается и умирает за короля, навеки возносятся во славе, находила эти новые взгляды странными и отталкивающими, и на время, по словам Гленранноха, между ними даже возникло отчуждение.

Между тем, новый король, Карл Стюарт, бывший лишь немногим старше моего отца и Гленранноха, тоже женился — на французской принцессе Генриетте Марии. В те дни их союз был таким же холодным и ненадёжным: Карл всё ещё пылал излишним восторгом — а может, и не только — к последнему фавориту своего отца и собственному лучшему другу, герцогу Бекингему.

— Человеку свойственно ошибаться, Мэтью Квинтон, и я ошибся сильнее других. Молодая королева была напугана и одинока в чужой стране. Я хорошо знал это чувство. На время мы стали с ней близки. Но при дворе невозможно сохранить что–либо в секрете. Всюду есть глаза и уши, а также рты, неспособные оставаться закрытыми, и вскоре королю поведали о нашей дружбе. Мне запретили появляться при дворе. Многие вступились за меня, ваши дед и мать среди первых: их слово много значило для короля в те дни. Но бесполезно. — Он, наконец, повернулся ко мне. — Вся Европа воевала, Мэтью. У меня были рекомендации Бекингема, позволявшие получить должность в любой армии на выбор, а за время работы с ним я понял, что одарён в военном деле. Следующей весной я уже был новоиспечённым капитаном в Рейнланде, и моё будущее было предрешено. Вскоре Бекингем пал от ножа убийцы, и я подчинялся теперь только голландцам и немцам, платившим, чтобы я убивал для них. Я не встречался с вашей матерью с тех давних времён. Я часто думаю, что если бы судьба повернулась иначе, я легко мог бы оказаться…

На этих словах генерал умолк. Когда мы направились обратно к лошадям и ожидающим нас всадникам, он не произнес больше ни слова. Леблан развалился в седле с видом невыразимой скуки. Шимич, хорват–гигант, слушал доклад горца, сидящего верхом на гарроне. Мы почти дошли до них, когда Гленраннох повернулся ко мне. Его глаза, всегда холодные и невозмутимые, вдруг засияли жизнью и эмоциями.

— Мэтью, — сказал он, и в его голосе слышалась мольба, — ради всего, что связывало меня с теми, кого вы любите, и кто любил вас, я снова прошу, доверьтесь мне. Я вам не враг.

Ему нужен был ответ, в этом я не сомневался, но в моём сердце царил полный сумбур, и я не мог вымолвить ни слова. Я отвернулся.

Мы отправились обратно к «Юпитеру». Нас было всего четверо: двое Кэмпбеллов, что сопровождали нас, остались позади. Я был угрюм, проигрывая в голове слова генерала и примеряя их к тому, что знал — или думал, что знал. Гленраннох тоже, казалось, был поглощён собственными мыслями. Леблан замыкал процессию, лениво изучая суровую страну вокруг. Хорват Шимич ехал чуть впереди.

Мы проезжали узким ущельем, когда Леблан поравнялся со мной и склонился к моему уху.

— Нас преследуют, капитан, — сказал он очень тихо. — Пять человек, может быть, шесть. Думаю, кто–то из них обошёл нас справа…

В этот момент Гленраннох крикнул:

— Шимич, почему мы едем этим путём? Нам лучше было выбрать дорогу на Килверран…

Хорват обернулся. В руке он держал кинжал. Не произнеся ни слова, он замахнулся и метнул его в генерала.

Конь Гленранноха встал на дыбы, и это спасло генерала, клинок вошёл в его левое плечо. Я резко развернулся, поравнялся с ним и схватил его лошадь за поводья, он взялся за кинжал правой рукой и выдернул его из раны.

— Царапина, не больше, — сказал он. — Внимание на фланг!

Три человека стремительно спускались по склону ущелья. Они были вооружены дирками, смертоносными короткими мечами горцев. Двое других, верхом и с клейморами, двуручными шотландскими мечами, возникли в ущелье позади нас. Шимич впереди тоже обнажил меч. «Им куда проще было бы прикончить нас из мушкетов», — подумал я, хотя, конечно, грохот выстрелов в минуту собрал бы здесь половину войска Кэмпбелла. Предателю Шимичу и его людям нужно прикончить нас быстро и тихо. Я обнажил собственный клинок, палаш, послуживший моему отцу при Нейзби. Окровавленными пальцами Гленраннох сжимал шпагу. Два клинка против шести…

Тут Леблан запустил руку в свой огромный ранец и, вытащив великолепно инкрустированную рапиру, широко мне ухмыльнулся. Затем он повернулся навстречу двум всадникам позади нас и с диким смехом взмахнул клинком.

Я повернулся к тем, что катились вниз по крутой насыпи, и атаковал их, пока они не успели достичь дна ущелья. В тесном пространстве им ничего не оставалось, как отпрыгнуть в сторону, чтобы не попасть под копыта моего коня, но теперь они могли атаковать, а мой Росинант не спешил развернуться в таком узком месте. Я ударил сверху вниз, целясь в плечо, но пронзил лишь пустоту. Тут один из нападавших схватился слева за поводья и попытался стащить меня с седла, но я саданул его локтем в нос. Тот, что справа, ткнул в меня мечом, но он опасался свистящего палаша в моей правой руке и промахнулся. Теперь я уже полностью развернул коня и снова нанёс удар. Он увернулся от моего клинка и отбежал назад, чтобы присоединиться к своему напарнику. Они нападут вдвоём на мой слабый бок.

Краем глаза я заметил, что Гленраннох спешился. Он силился не опустить шпагу, а кровь всё текла из его левого плеча. Его соперник держал по дирку в каждой руке и кружил, выжидая момент, выжидая, пока рана ослабит генерала. Слева я видел Леблана, ведущего кавалерийскую атаку в миниатюре, его рапира и конь двигались в унисон. Только человек, рождённый для седла и шпаги, мог так сражаться.

Тут мои оппоненты снова напали, подскочив слева. Не было ни места, ни времени, чтобы развернуться. Я ощутил, как дирк вонзился в холку коня подо мной, всего в дюйме от моего бедра. Второй противник ткнул лошадь в шею, но та увернулась, от боли встав на дыбы. Враги отступили, готовясь к последней атаке. Затем снова напали.

Я перехватил палаш левой рукой и ударил вниз, а потом вверх.

Первый горец получил остриём в правую подмышку. Я почувствовал, как пронзил плоть, а за ней кость. Я услышал его вопль, и он схватился за наполовину отсечённую руку. В тот же миг я пришпорил коня и с силой вонзил отцовский клинок в живот его изумлённого напарника, который рухнул на землю, соскользнув с моего палаша, кровь и кишки растекались под его пальцами, которыми он безуспешно пытался зажать рану.

Я снова переложил палаш в правую руку и возблагодарил Бога за то, что первым меня обучал фехтованию дядя–левша, доктор Тристрам Квинтон. Затем я оглянулся на Гленранноха.

Он ещё парировал выпады соперника, но было очевидно, что генерал слабеет. Мой конь обезумел от боли и больше не слушался поводьев. Я соскочил с его спины и бросился на противника генерала, который повернулся ко мне, отразил мой удар дирком в правой руке и атаковал тем, что в левой. Значит, я встретил себе ровню: ещё одного, кто может биться обеими руками. За его спиной Гленраннох упал на колени, уронил шпагу и схватился за окровавленное плечо.

Мой соперник держался между генералом и мной. Он уклонялся от каждого моего удара, предугадывал каждый финт. Он был хорош, куда лучше тех неумех, с которыми я только что управился. Те были неотёсанными шотландцами, но в этом человеке чувствовалась выправка и выучка военного.

Я услышал позади топот копыт и выругался про себя. Я не сводил глаз с соперника, он захватил всё моё внимание. Я забыл посмотреть назад, где предатель Шимич с обнажённым мечом, наверное, пришпоривал сейчас коня, чтобы меня затоптать…

Я не смел повернуться к нему: так я получу удар двумя дирками в спину…

Копыта грохотали уже почти за спиной, я чувствовал, как земля дрожит у меня под ногами. Быть затоптанным насмерть или насмерть пронзённым — вот всё, что мне оставалось…

Гром выстрела спугнул птиц в редких кустах. Конь Шимича задел мою левую руку, проскакав вдоль ущелья один, без всадника. Мой противник замер как вкопанный. Он так и не заметил, как генерал Колин Кэмпбелл из Гленранноха неуверенно поднялся с колен позади него. Он узнал об этом только в короткий последний миг после того, как генерал с силой вонзил шпагу в спину своему несостоявшемуся убийце.

Я обернулся и увидел Золтана Шимича, распростёртого мёртвым на дне ущелья не дальше, чем в десяти футах от меня. Пуля из пистолета угодила ему в верхнюю губу, сплющившись, прошла через мозг и вышла через затылок.

Я поискал глазами Леблана. Вот и он, у входа в ущелье. Идеально сидит в седле, рука вскинута от отдачи, в ней ещё дымится пистолет. Я возблагодарил Господа за содержимое этого чудесного ранца. Два тела лежат рядом с Лебланом, их кровь окрашивает вереск, ярко демонстрируя работу его клинка.

Я поднял отцовский палаш и отсалютовал им в знак почтения тому, кто спас мне жизнь, моему собрату–воину.

Глава 19

Выстрел Леблана разнёсся среди холмов и долин и в считанные минуты привёл к нам вооружённую группу конных Кэмпбеллов. После краткого объяснения Гленранноха часть из них расположилась вокруг, защищая нас от возможной атаки, остальные тревожно сгрудились над своим генералом, и хотя они переговаривались на напевном гэльском языке, в их голосах явственно слышалась обеспокоенность.

Гленраннох заметно ослабел, но быстро унял наше беспокойство. Ему довелось получить достаточно ран, сказал он, чтобы знать, что эта лишь пустяк. Когда кровотечение должным образом остановится, то не останется ничего, кроме нескольких дней боли и ещё одного шрама в дополнение к паре дюжин уже существующих. Отвергнув наши уговоры лечь и отдохнуть, генерал пожелал увидеть тело Золтана Шимича. Гленранноха, казалось, не слишком удивило предательство хорвата. Наёмник, объяснил он, остаётся верен, пока не получит лучшего предложения, и тогда его верность легко и без запинки меняет направление. Леблан поинтересовался, кто мог подкупить Шимича, но генерал отмахнулся, как делает это человек, который отлично знает ответ, но не собирается им делиться.

Поворачиваясь, Гленраннох пошатнулся и начал падать. Все до одного Кэмпбеллы бросились к нему, выражение искренней заботы смягчило суровые лица воинов. Тем не менее, я оказался ближе всех, и Гленраннох почти упал мне на руки, когда я шагнул к нему. Я помог ему устроиться на примитивной лежанке, быстро созданной из травы, побегов вереска и плащей едва ли не каждого из его сторонников. Вскоре сознание начало его покидать. Я опустился на вереск рядом с ним, глядя в посеревшее лицо, искажённое болью и отмеченное ещё каким–то чувством. Может, сожалением? Кэмпбеллы теснились вокруг, с тревогой глядя на своего лидера. Он заметил меня и притянул ближе, так, чтобы другие не могли нас услышать.

— Мэтью, вы должны знать о корабле… — начал он, но усилие истощило его, и он закрыл глаза. Прошло минут десять. Я ослабил стеснявшие его одежды и подложил свой плащ ему под голову. Когда он вновь пришёл в себя, то стал бредить о секретах и о короле. Затем его глаза снова прояснились и остановились на мне.

— Тайны, что храним мы с вашей матерью, Мэтью…

Напряжение для него было чрезмерным, и я поспешно настоял на покое и тишине, мы поговорим скоро, но не теперь. Он потянулся и схватил меня за руку слабо, но настойчиво.

— Говорю вам, Мэтью. Это важно. — Он судорожно вдохнул и отвернул голову. — Гражданская война произошла из–за меньшего… из–за меньшего… — Но он не мог сказать больше ни слова. Его глаза закатились, и он вновь потерял сознание.

Наконец, генерала подняли на носилки и унесли прочь в направлении башни Раннох под многочисленной охраной Кэмпбеллов. Там им займётся личный врач, швед, которому он спас жизнь однажды, и чья верность, предположительно, была надёжнее, чем Золтана Шимича.

Когда носилки исчезли из виду, я задумался, что за великие секреты мог разделять Гленраннох с моей матерью. Я очень немного знал о нём, но в одном был уверен наверняка: он не походил на человека, склонного к преувеличению. Раз он утверждал, что их общие секреты настолько ужасны, значит, так оно и есть; и со временем я узнал, что он говорил одну лишь правду. Я пообещал себе, что поговорю с ним об этом, когда закончу свои дела здесь, и позабочусь о том, чтобы они с моей матерью снова увиделись. Однако всё это в будущем, сейчас мне следовало вернуть долг чести.

С необъяснимым предчувствием и глубокой грустью я повернулся, наконец, к человеку, известному мне до сих пор как Роже Леблан: способный портной, мало на что способный моряк, неизменная загадка. Он отсалютовал рапирой, затем взмахнул ею вниз и вправо во французском стиле.

Я ответил тем же.

— Месье Леблан, — сказал я. — Друг мой. Думаю, настало время покончить с этими шарадами.

— Что ж, mon capitaine, — улыбнулся он, — всё кончается. — Он протёр рукой глаза и лицо, будто снимал нарисованную маску. Затем посмотрел на меня, распрямив плечи и гордо вскинув голову. — При крещении в кафедральном соборе Руана я получил имя Роже–Луи де ля Гайар–Эрбле. Я больше известен в моих землях как граф Андели.

Я глубоко поклонился, одновременно в знак почтения и благодарности.

* * *

Мы вышли из ущелья и спустились к близкому берегу. Там, в бесцветной и блистательной пустоте, которую можно встретить на одних лишь пляжах Шотландии, он поведал мне свою историю.

Это правда, сказал он, что из–за ревнивого мужа ему пришлось променять Францию на койку на «Юпитере». Но он не рассказывал ни Джеймсу Харкеру, ни своим товарищам–матросам, ни мне, что ревнивым мужем был никто иной, как Николя Фуке, министр финансов его наихристианнейшего величества, французского короля Людовика XIV. Сплетни в Уайтхолле рисовали месье Фуке жадным, ревнивым и обладавшим куда большей властью, чем давало его положение. Неудивительно, что он без устали преследовал и пытался схватить пылкого любовника своей прелестной, но распутной и юной жены.

Леблан — или как теперь его следовало называть, граф д’Андели — хлестнул по пучку водорослей рапирой, которую всё ещё держал в руке.

— Наёмные убийцы Фуке сидели у меня на хвосте, и я со всей скоростью поскакал на юг, выбрав самый отдалённый от своих земель путь, где они вряд ли стали бы меня искать. Я надеялся найти корабль, отправляющийся на Сицилию или Мальту. Спрятаться в далёком уголке, где существование Франции считают лишь неподтверждённым слухом. Но что я увидел, достигнув Тулона, если не судно на якоре под флагом короля Англии? И я подумал — превосходно! Я всегда мечтал повидать мир за пределами долины Сены, а королю и месье Фуке никогда и в голову не придёт, что французский вельможа выйдет в море простым матросом, — рассмеялся он. — Да ещё и на английском корабле. Не сомневаюсь, что капитан Харкер имел подозрения о моих мотивах и положении, но он держал свои мысли при себе и был великодушным человеком. Когда я доказал, что могу быть полезен, починяя флаги, паруса и одежду, он больше не задавал вопросов.

Меня озадачил его необычный талант, и я спросил, как знатному французскому лорду удалось достичь мастерства в такой плебейской работе — женской работе, говоря начистоту. Граф ответил, что его отец тоже жил в изгнании из–за разногласий с могущественным кардиналом Ришелье. Он едва сводил концы с концами на одном чердаке в Люксембурге, когда его взгляд упал на проходившую по улице внизу белошвейку. Она оказалась восхитительной, сильной, откровенной и поразительно плодовитой, и вскоре стала графиней д’Андели. Пять лет спустя Ришелье был мёртв, старый король вскоре последовал за ним в могилу, объявили всеобщую амнистию, и бедная швея из Люксембурга внезапно оказалась обладательницей обширного осыпающегося замка Андели. Такая удача не ударила ей в голову. И она принялась обучать всех своих детей, в том числе и наследника её мужа, шитью и ремонту одежды, ибо, как она всегда говорила, одного поворота судьбы хватит, чтобы вернуть её потомство туда, откуда она пришла.

Мне достаточно хорошо была известна жизнь в изгнании и то, на какие крайности она вынуждает людей высокого происхождения, чтобы посочувствовать этой истории. Но моё изгнание завершилось, и я удивлялся тому, что Леблан — вернее, граф — продолжал терпеть своё. Я спросил, не слышал ли он о новостях, пришедших из Франции прошлой осенью. Фуке, раздувшись от важности, пригласил молодого короля Людовика в свой шикарный новый дворец Во–ле–Виконт. Людовик XIV осмотрел великолепные сады, подивился роскоши дома и полюбопытствовал, где именно его министр финансов взял средства на создание этого рая. В считанные недели Фуке был брошен в первую из ряда мрачных тюрем, а двадцать лет спустя — когда моя прогулка с графом д’Андели вдоль пустынного шотландского пляжа осталась давно в прошлом — король Людовик наконец достроил замок, превзошедший творение Фуке. Он до сих пор существует, остаётся чудом королевской роскоши и зовётся Версаль.

— О, поверьте, я знаю о падении Фуке и поднял немало кружек вашего отличного халлского эля в честь этого события, — ответил мой новый друг. — Мне также известно, что его преемником стал некий месье Кольбер, всегда бывший хорошим другом моего отца. Но французский двор — гнездо гадюк, капитан, и я всё ещё не уверен в том, как меня примут. — Он посмотрел на море, туда, где за низким полуостровом виднелись мачты «Юпитера». — И, честно говоря, я не спешу расставаться со своей новой жизнью. В ней нет ни удобств, ни слуг, что исполнят любую прихоть, но есть кое–что большее. Я почувствовал связь и взаимопонимание с ближними, какие, думаю, благородные господа вроде нас редко испытывают. В последние месяцы на мне не лежало тяжелой ответственности, я не решал проблем с арендаторами и урожаями, меня не заботили дела королей, придворных и знатных дам. Я пел и смеялся, много работал и пил. Я играл в кости с внебрачными детьми крестьян. Более того, я полюбил море. У меня даже возникло что–то вроде мечты стать капитаном военного корабля. — Тут он повернулся, хлопнул меня по спине и рассмеялся. — Кто знает? Может, однажды мы поплывем вместе, mon ami.

Я тоже рассмеялся, но вспомнил о долгой и мучительной истории отношений между Англией и Францией.

— Конечно, только может статься, что мы станем биться друг против друга, милорд.

— Будем надеяться, что этого не произойдёт, Мэтью Квинтон, — сказал Роже, граф д’Андели. — Будем надеяться.

Мы шли дальше, и оба молчали с минуту или больше. Затем граф д’Андели повернулся ко мне и мрачно произнёс:

— Мы люди чести и благородного происхождения, капитан Квинтон. Но есть кое–что выше этих понятий, какими бы значительными они ни были. Умиротворение. Здесь, на «Юпитере», я нашёл мир с самим собой. — Он посмотрел туда, где кончался пляж, на острова и океан вдали. — Но я думаю, что этот мир остался в прошлом, Мэтью.

* * *

Внезапная трансформация нашего француза, помощника парусного мастера, в полноценного дворянина вызвала на борту много разговоров и немало веселья. Ланхерн, Ползит и остальные его друзья с большим апломбом доставили его рундук и ранец с главной палубы в каюту казначея Певерелла, теперь принадлежащую графу д’Андели. Что бы Певерелл ни думал о своём вынужденном переселении — не сомневаюсь, то были кровожадные мысли — казначей не смел противиться воле капитана, обладавшего достаточной информацией, чтобы привлечь его к трибуналу, если пожелает; не мог он сдержаться и от недостойного подобострастия по отношению к резко возвысившемуся портному. Без всякого такта он резко и грубо изгнал своих помощников из затхлой каморки на орлоп–деке и в надменном молчании удалился в свою новую обитель.

С новым и подчеркнутым почтением Леблана приняли офицеры. Удивительно, как добавление титула к имени меняет отношение людей друг к другу. Малахия Лэндон кланялся и шаркал ногой, будто приветствовал персону королевских кровей, Джеймс Вивиан совершенно остолбенел, и даже Финеас Маск стал в десять раз обходительнее, чем я когда–либо видел его прежде, несмотря на то, что граф был равен по положению моему брату. Только преподобный Гейл нисколько не изменил своих манер, хотя, возможно, этого и стоило ожидать от человека, называвшего архиепископа Кентерберийского стариной Биллом Джаксоном.

Я созвал совет офицеров с целью обсудить смерть Натана Уоррендера, нападение на Кэмпбелла из Гленранноха, местонахождение загадочного военного корабля и длительное отсутствие капитана Джаджа и «Ройал мартира». Я намеревался изложить им свои подозрения и теории, и, хотя мнение некоторых не значило для меня ровным счётом ничего, надеялся услышать что–нибудь полезное от Вивиана, Гейла, Фаррела и графа д’Андели, который теперь автоматически вошел в наш совет благодаря титулу и положению.

За час до уговоренного времени собрания в мою дверь постучали. Я смотрел на чаек вдали за окном и размышлял о событиях дня, но услышав стук, резко повернулся к столу с разложенной картой, взял в руку перо и только тогда крикнул «войдите». Кит Фаррел привёл ко мне юного Макферрана. У замка Ардверран, сказал тот, стоит корабль, и с него снимают большой груз. Я спросил, не был ли это военный корабль, чуть больше «Юпитера», с высокой кормой в голландском стиле и выкрашенный в тёмный цвет. Нет, ответил парнишка. Он повидал немало кораблей разных типов, проходивших мимо или укрывавшихся на местных рейдах. Судно у Ардверрана — обыкновенный флейт, какой обычно используют голландцы в северных морях, широкий с раздутыми боками и предельно малочисленной командой, чтобы выиграть в цене у конкурентов и повысить прибыль хозяина. Я захотел увидеть его своими глазами, поэтому мы с Китом спустились в лодку Макферрана, подошли к берегу и забрались на стены старого форта пиктов.

Там он и стоял, у мола замка Ардверран, бросив два якоря. Юный шотландец не ошибся. Это был не тот корабль, который я видел из бёлина леди Макдональд. Я сощурился против солнца, которое уже далеко зашло на запад, и изучил море и острова так далеко, как только мог увидеть. Но не отыскал ни «Ройал мартира», ни корабль–загадку.

Но у замка Ардверран кипела работа. Три бёлина непрерывно сновали к молу и обратно, где цепочка людей разгружала большие мешки и свёртки, передавая их из рук в руки к воротам замка. Не могло быть сомнений. То было оружие, купленное во Фландрии, предположительно Кэмпбеллом из Гленранноха. Ложные сведения — один из способов развязать войну. Ибо глаза говорили мне то, что сердце знало весь предыдущий день. Оружие принадлежало Макдональдам и миледи Коннахт.

И всё же я не хотел, чтобы это оказалось правдой.

— Макферран, — спросил я, — разве графиня не расставила стражу здесь и на всех остальных возвышенностях в округе?

— Нет, сэр, капитан. — Он озадаченно помотал вихрастой головой. — Весь день я просидел здесь, и тут ни слуху, ни духу не было от этих чёртовых Макдональдов, — плюнул он. — Прошу прощения, сэр, капитан.

— Но другие высоты, Макферран. Что с ними? — спросил я.

— Что же, сэр, капитан, не могу сказать про все, сам–то я здесь сидел. Но мой кузен сегодня ходил на Бен Брехав, — он указал на большой холм к северу, — и там было пусто.

Вполне ожидаемо. Графиня явно не собиралась защищать «Юпитер».

— Если мы останемся на якоре, где и сейчас, капитан, — сказал Кит Фаррел, — то станем лёгкой добычей. Стоит вашему таинственному кораблю пройти с благоприятным ветром вон по тому проливу, и «Юпитер» сгодится лишь на растопку адских огней.

* * *

Вернувшись на «Юпитер», я отдавал приказы один за другим, сохраняя, как мог, уверенный вид. Внутри, однако, я совсем не чувствовал уверенности. Напротив, желудок, похоже, пустился играть в чехарду с сердцем. Куски головоломки вставали на место, но слишком поздно: я был не готов к этому и злился на самого себя.

Я подозвал Джеймса Вивиана.

— Мистер Вивиан, я прошу вас отправиться к замку Ардверран в лодке Ланхерна, подняв флаг перемирия. Передайте моё почтение графине Коннахт и сообщите ей, что капитан Квинтон с «Юпитера» с радостью принимает её предложение отужинать в Ардверране. Немедленно.

* * *

Корабельная шлюпка доставила меня к молу замка Ардверран, когда солнце начало спускаться к островам на западе. Всё стихло. Я слышал крики чаек и плеск вёсел. И больше ничего. Там, где я наблюдал лихорадочную деятельность, глядя из старого форта, теперь всё замерло. Флейт стоял на двойном якоре в нескольких сотнях ярдов от меня, но на нём не видно было ни души. Мол, как и дорога к замку, был пуст. Я оставил шлюпку с матросами, приказав Ланхерну действовать самостоятельно при малейшем признаке опасности.

Я ощущал странную смесь страха и решимости. Многие на «Юпитере» сочли нужным со мной поспорить. Френсис Гейл и Джеймс Вивиан назвали мой план безумным. Кит Фаррел молил меня одуматься. Финеас Маск сетовал на то, что неизбежная гибель капитана Квинтона оставит его без работы и в полной зависимости от прихотей этих жутких шотландцев. Даже граф д’Андели настаивал, чтобы я взял с собой надёжную группу вооружённых матросов для защиты.

Я буду защищён в должной мере, сказал я им, и в глубине души надеялся, что прав.

Я ступил на двор замка Ардверран и снова взошёл по ступеням к залу. В отличие от моего прежнего визита, здесь было тихо и пусто. Пусто, если не считать большого стола, накрытого на двоих; ни души вокруг, кроме леди Нив, графини Коннахт, сидящей во главе стола.

— Миледи, — поклонился я.

На ней было платье из королевского пурпура с глубоким декольте, золотое распятие на длинной цепочке украшало её белую шею. Она казалась царственной и одновременно невероятно хрупкой — будто от одного неловкого движения могла исчезнуть без следа. Она была даже более великолепна, чем в тот день, когда я впервые увидел её в зале Ардверрана. Я подумал тогда, что возможно, величайшая красота всегда идет об руку с величайшей опасностью.

Пока я смотрел на неё, она изучала меня зелёными глазами, столь же холодными теперь, сколь яркими, пронзительными и игривыми они были в тот день, который мы провели вместе. После долгой молчаливой паузы она предложила мне сесть, и два лакея возникли из–за гобеленов в конце зала, чтобы прислуживать нам.

— Капитан Квинтон. Должна признаться, ваше запоздалое согласие на моё приглашение стало неожиданностью. Ещё и в Страстную пятницу. Я полагала, вы будете заняты своими христианскими обязанностями, сэр.

— Тысяча извинений. Надеюсь, я не оторвал вас от молитв?

На это она холодно улыбнулась и не произнесла ни слова. Слуга с изощрённым вниманием положил на её тарелку лучшие кусочки, затем с поклоном удалился.

Я посмотрел вокруг, на старые доспехи, мечи и пики, украшавшие стены. Второй слуга поставил передо мной блюдо из кролика и наполнил вином бокал. Если она желала мне смерти, подумалось мне, сейчас подходящий момент для отравления. Но я слишком далеко зашёл, чтобы останавливаться, и продолжал надеяться, что верно разгадал намерения этой женщины.

— Отличная демонстрация оружия, миледи. Но вижу, ваше последнее приобретение не для всеобщего обзора.

Я выпил, попробовал мясо. Кролик был хорошо приготовлен и не грозил мне гибелью, вино — приличное и не смертоносное.

— Вы говорите загадками, капитан, — осторожно произнесла она, — а у меня нет времени…

— Довольно, миледи.

В те времена прервать собеседника было непростительной грубостью, хоть ныне это и в порядке вещей. Графиня, однако, ничем не выявила своих чувств. Она лишь осушила кубок и затем поставила его на стол, глядя на меня.

— Настало время нам поговорить начистоту: думаю, вы достаточно долго водили меня за нос. Я не позволю больше дурачить меня, миледи Нив. — Я впервые назвал её настоящим именем, и она вздрогнула. Я продолжил: — Мне известно о грузе, который доставил вам корабль, стоящий у мола. Пять тысяч мушкетов, две тысячи пик, шпаги и пушки. Хватит на целую армию. На вашу армию Макдональдов, миледи. Оплаченную вашим дядей кардиналом О’Дара и его близким другом Папой.

Тут она окинула меня иным взглядом. Её прекрасное лицо стало бесстрастным и расчётливым.

— Вы лучше осведомлены, чем я ожидала, Мэтью.

— Недостаточно осведомлён, миледи. Этим утром вы велели убить меня вместе с Кэмпбеллом из Гленранноха…

— Это сделано не по моему приказу! — она сильно ударила кулаком по столу, задев блюдо, со звоном отлетевшее в сторону. Слуга порывисто шагнул вперёд, но она отмахнулась от него, не поворачивая головы.

— И с какой же целью? Сокрушить клан Кэмпбелл и вернуть себе все земли, когда–то отобранные у вас? Неужели вы думаете, что король позволит вам это сделать? О, ему потребуется немало времени, миледи. Но он созовёт ополчение и вышлет флот куда сильнее, чем два этих корабля. Вас раздавят…

Она презрительно рассмеялась, тряхнула огненно–рыжими волосами и воскликнула с издёвкой:

— Да вам вообще ничего не известно ничего, Мэтью Квинтон! Мария, Матерь Божья, прости меня! Вы и вправду верите, что я рискну столь многим, чтобы сразить Кэмпбеллов? Вы и впрямь верите, что я пойду на такой риск, зная, что Карлу Стюарту стоит щёлкнуть пальцами, дабы раздавить нас, как вы выразились? — Она встала, ухватилась за край стола побелевшими от напряжения пальцами и склонилась ко мне. — Здесь творятся дела куда более великие, чем противостояние Макдональдов и Кэмпбеллов, капитан. Куда более великие, чем Карл Стюарт может знать или предотвратить.

Потом она медленно направилась в мою сторону вдоль длинного зала. Я наблюдал за ней, изо всех сил стараясь не пасть жертвой её красоты. Это спокойное лицо, гордая походка, волосы, тронутые золотом в свете факелов. Завораживающее зрелище.

— Королевство островов будет восстановлено, капитан. Наследие моего сына получит независимость, подтверждённую Папой и защищённую Нидерландами.

Я уставился на неё. Королевство островов? Папа и Нидерланды? Это невозможно. Её слова не имели смысла. Она обезумела, или я обезумел, или, может, всё путешествие «Юпитера» мне приснилось. Да. Я проснусь в своей постели в Рейвенсден–Эбби с протекающей, как всегда, под дождём крышей, и с Корнелией, как всегда, лежащей рядом со мной, и всё снова будет хорошо.

Я помотал головой. Мысли неслись в ней одна за другой, мысли, заявлявшие, что я не сплю и не сошёл с ума. Папа и Нидерланды — католики и протестанты — никогда не объединятся для создания нового государства здесь, на краю Европы, подумал я. Я пытался осознать грандиозность заявлений графини, её амбиций. Королевство островов давно пало, оно мертво и захоронено, и не может воскреснуть; бо́льшую часть последнего столетия голландцы сражались за своё выживание против армий католиков, стремившихся стереть их с лица земли, армий, посланных, а иногда и оплаченных Папой. Нет. «Нет», — кричал мой рассудок, пока я смотрел на невозмутимое прекрасное лицо, что становилось всё ближе и ближе, это не просто невозможно, это противоречило всему, что я считал истинным: «Папа и Нидерланды?».

Тут я вспомнил годы, проведённые мною в качестве гостя в Голландии. Я подумал о том, что узнал от семьи Ван–дер–Эйде и их соседей. Голландцы с лёгкостью терпели католиков в собственных границах, они заключат союз с самим Папой, если это принесёт им доход. Для голландцев торговля важнее всего, а Римская церковь со всем её богатством была привлекательным торговым партнёром. Его святейшество Папа Александр Седьмой из знаменитого банкирского дома Киджи, возможно, был вдвойне привлекательным. В таком случае…

— Голландцы получат гавани для торговли и рыболовства и надёжное укрытие на случай новой войны с Англией, — медленно заговорил я, думая вслух. — Базу для атаки вглубь земель короля при любых разногласиях между нами в будущем. И с таким выгодным соглашением им нет никакого дела до того, какую веру исповедуют их марионеточные лэрды островов: католическую, протестантскую или магометанскую.

Миледи кивнула с улыбкой, что дарит учитель особо твердолобому ученику, наконец ухватившему простейшее понятие.

«Королевство островов будет восстановлено». Это походило на безумие — но то воистину была эпоха, когда безумие вошло в моду, и новые государства рождались каждый день. Я подумал о Португалии, самом молодом королевстве в Европе, причуде, которая, тем не менее, вскоре даст Англии её новую королеву. В ту пору, вспоминаю я теперь, Бранденбург был обычным болотом среди промозглых лесов на востоке Германии, теперь его называют Прусским королевством, и наш нынешний толстый король Георг боится его армий больше, чем всадников Апокалипсиса. Даже за недолгие годы моей юности карта Европы переписывалась заново несколько раз в результате всё новых соглашений. Возникали новые короли, старые земли исчезали, а новые государства появлялись на свет — всё по прихоти кого–то вроде Папы и Нидерландов. И теперь они, видимо, пожелали создать королевство для сына леди Нив. Нет… это не было совершенным безумием.

— Но король не потерпит такого оскорбления, — сказал я, потому что нужно было хоть что–то сказать. — Вы вряд ли смогли бы дать ему лучший повод для войны с Нидерландами, о которой он мечтает…

Она стояла теперь совсем близко, в нескольких дюймах от меня. Я чувствовал запах её тела, сладкий, как дрок, солоноватый и свежий. Я поднял глаза, и в мерцающем свете факелов мне показалось, будто я вижу двух разных женщин. Одна была властной и великолепной — до мозга костей будущая королева–регентша этой новой земли. Но когда тени пробегали над её огненно–рыжими волосами и гладкой бледной кожей, то в мгновение ока она превращалась в существо зловещее и сверхъестественное.

— Позвольте предложить вам альтернативную историю, капитан, — заговорила она, и голос её был так же резок, как крики чаек, кружащих за стенами замка. — Ваш король Карл уже слаб. Глупец, он оттолкнул собственных сторонников, и Макдональдов в их числе. — Она замолчала, сердито подняла руки, затем со вздохом опустила их. — Это намного важнее того, кто получит назад свои земли, а кто — нет, Мэтью. Многие сравнивают вашего короля с Кромвелем в дни его величия, и король проигрывает в сравнении. Вам это известно. Кромвель заставлял Европу дрожать. Карл Стюарт стал для неё посмешищем.

Её слова были чудовищны, невыносимы, вдвойне таковы оттого, что я знал — это правда.

— Представляете, что станут делать в Уайтхолле и в Лондоне, когда наша маленькая задумка осуществится, Мэтью Квинтон? С политикой вы знакомы лучше меня. Мы преуспеем, и из западной части Шотландии вырежут католическое государство под защитой голландских пушек. — Она наклонилась ближе, и я почувствовал её дыхание на своём ухе. — Подумайте об унижении, о бесчестье. Король Стюарт неспособен сохранить в целости даже унаследованное им Шотландское королевство? Старые пуритане, служившие Кромвелю, и многие другие поднимутся против него. Это будет великое воинство, Мэтью. Все те, кто видят в короле похотливого профана, а я слышала, что это бо́льшая часть населения Англии. Они выгонят его обратно за море, Мэтью, или пошлют на плаху, подобно отцу.

Я знал, что в её словах кроется правда. Я чувствовал это нутром, как понимал и разумом. Но мой отец сражался и погиб за короля Стюарта, слабого, неумелого, но всё же короля. Возможно, настало время и мне поступить так же. Да! В этот миг я понял, что буду биться за своего короля до последнего вздоха, как сделал и отец. Что ещё мне оставалось? Это был мой долг, смысл моего существования и Богом данная почётная обязанность. Это моя семья и моя жизнь. У меня не было выбора. И всё же в тот миг я сделал выбор.

Я глотнул вина и посмотрел прямо в пылающие зелёные очи Нив Макдональд. Пришло время начать бой, пришло время подняться, наконец, против неё и против всей мощи этого страшного заговора.

— Так вот во что заставил вас поверить капитан Джадж, миледи?

Она отступила назад, широко распахнув глаза и приоткрыв рот.

— Теперь я достаточно осведомлён о вас, леди Нив? — Я встал во весь рост, и немалый, каким наделила меня кровь Квинтонов. — О да, мне известно, что Годсгифт Джадж — предатель. Но одно мешало мне поверить в это, и даже ваша история о возрождении Королевства островов этого не объясняет. Каким бы низким отступником ни был Годсгифт Джадж, миледи, он не папист. Пусть он остался в душе республиканцем и фанатиком, обманувшим всех нарядами и лестью. Но такой человек не станет помогать вашему дяде–кардиналу и заключать сделку с его другом Папой, чтобы воздвигнуть папистское государство в этих землях.

Наступил момент абсолютной тишины. Затем графиня смерила меня ровным спокойным взглядом. Когда она заговорила, голос её был тих, но полон силы.

— Какой человек не станет искать королевства для собственного сына?

Глава 20

Для собственного сына.

Волна тошноты смыла все чувства куда–то в глубину живота. Я потянулся к подлокотнику кресла, нащупал его со второй попытки и сел. Передо мной стояла леди Макдональд, одновременно и самая желанная из всех, кого я когда–либо знал, и самая вероломная.

Она кратко поведала мне о своём безнадёжном браке, и я слушал её рассказ — не враждебный и не торжествующий. Сир Коллум Макдональд из Ардверрана обходился с ней грубо. Сначала такое случалось лишь изредка. Но время шло, и поводом для его ярости стала её неспособность дать мужу наследника. Самый древний, самый достойный род дворянской Шотландии угасает по её вине, твердил он. Его жестокая месть принимала разные формы, моральные и физические. Графиня всё это терпела. Она была так молода и полна надежд, когда прибыла в Ардверран. Она думала, что сумеет изменить мужа, или, быть может, подарит ему ребёнка, внезапно став почитаемой матерью наследника рода Макдональдов. Но после многих лет, омрачённых бесплодием, жестокостью и насилием, она пришла к пониманию, что жизнь супруги Макдональда навек останется невыносимой.

А потом началось восстание Гленкейрна против Кромвеля, и Макдональд отправился на юг Шотландии, воевать. Спустя всего несколько дней по морю для противодействия тому же восстанию в Ардверран прибыла английская военно–морская эскадра, и капитан–англичанин явился в замок засвидетельствовать своё почтение. Под внешним щегольством Годсгифт Джадж был человеком надёжным, внимательным и добросердечным. Он отразил ответное нападение Кэмпбелла, он защищал и успокаивал леди Нив. Связь между ними росла и крепла — морской капитан–пуританин и католичка–графиня, заброшенные судьбой в замок на краю света. Она не знала, была ли это любовь — по крайней мере, так она утверждала. Но эти двое остались вдали от дома, в таком месте, где против обоих действовали враждебные силы, и этого оказалось достаточно. А вскоре появилось и доказательство, что вина за неспособность леди Нив зачать наследника Ардверрана лежит полностью на её муже.

Когда сир Коллум Макдональд вернулся в Ардверран, корабль Джаджа уже плыл на юг. Макдональд получил ранение при подавлении безнадёжного мятежа Гленкейрна непобедимыми войсками лорда–протектора. Слишком слабый, чтобы избить жену, что он сделал бы, находясь в здравии, Ардверран только бессильно злился. Её спасло тайное заступничество Макдональда из Килрина, единственного, кто знал, что произошло. Когда её положение стало заметно, он, опасаясь за неродившегося ребёнка, отправил весть Джаджу. Тот решил раз и навсегда разобраться со злобным сиром Коллумом Макдональдом — и во имя верности Кромвелю, и ради спасения своей возлюбленной и ребёнка. По её словам, рассказ Джаджа о том бое на артиллерийской батарее был вполне правдив. За исключением одной важной детали.

— Смерть Коллума не была достойной. Его батарея уже сдалась на милость победителю. Но Годсгифт Джадж твёрдо решил, что Макдональд из Ардверрана в этот день умрёт. Он казнил его, капитан. Во имя Республики. Однако, сказать по правде, это было наказанием за зло, причинённое мне, защита нашего неродившегося ребёнка. — Её глаза были мертвенно холодны, но я заметил в них слёзы. Они так и остались непролитыми. — Я простила ему то, что он сделал, капитан, — продолжала она. — И каждый прожитый день приношу ему за это безмолвную благодарность.

Она сказала, что корабль Джаджа оставался у них надолго, капитан увидел рождение собственного ребёнка, который был без вопросов принят в клан Дональдов как их новый глава, сир Иен, баронет Ардверрана. Для Джаджа, который знал, что ему не суждено будет видеть, как растёт сын, это, надо полагать, послужило значительным утешением.

До тех пор, пока на горизонте не появилось нечто гораздо большее.

Королевство для его сына.

Тот час в огромном зале замка Ардверран показался чем–то нереальным. Я застыл в кресле — ведь если даже мой разум не мог справиться с чудовищностью её слов, то что говорить о моих ногах? Она всё это время мерила зал шагами, ходила кругами вокруг меня, временами останавливалась так близко, что я мог рассмотреть чётки на её груди. Мы оба лишь говорили, и только. Я хотел правды, и потому мои вопросы были откровенными. Но я чувствовал, что ей нужны эти объяснения, что она хочет всё оправдать как для себя, так и для меня. Возможно, она тоже понимала, что при иных обстоятельствах, когда этот план ещё не свершился, отношения наследника Рейвенсдена и графини Нив могли сложиться иначе. Поэтому мы говорили с откровенной честностью людей, понимающих, что они недостаточно хорошо знают друг друга и никогда более не получат шанса узнать, поскольку больше не встретятся.

Я спросил, когда заговор впервые возник и чьими руками.

— Как большинство такого рода людей, воинов–пуритан, капитан Джадж видел в возвращении вашего короля конец всех своих ожиданий лучшего мира, конец всего, за что он сражался. Как многие, он признал поражение и, подчиняясь королевскому указу, с горечью принёс клятву верности и повиновения.

Я сам был тому свидетелем — лакеи, временщики и фанатики наперегонки бросились отыскивать покорного законника или клирика, чтобы засвидетельствовать свою вечную преданность церкви и королю. Странно думать, что Годсгифт Джадж смешался с толпой этого бесстыжего сброда.

— Поначалу он на самом деле пытался снискать расположение кавалеров. Но потом, когда увидел, с какой готовностью Карл Стюарт доверяет тем, кто совсем недавно сражался против него, и как слепо соглашается с примирением, то начал разрабатывать большой план. Он втайне написал мне, а я, в свою очередь, написала дядюшке. Всё это — замысел Джаджа, Мэтью, хотя деньги шли из Рима и Амстердама. А теперь у нас есть даже неявная поддержка Испании — благодаря идиотскому выбору португальской невесты для вашего короля, единственному браку из всех, который мог нанести смертельное оскорбление двору короля Филиппа. Да, Мэтью. Сын Годсгифта Джаджа станет лэрдом Островов, что послужит сигналом для начала восстания в Англии, дабы свергнуть вашего немощного короля. Вот как это будет.

Я всё ещё сопротивлялся, но уже чувствовал холодную хватку страха в собственном теле. Это выглядело абсурдно и в то же время вполне могло увенчаться успехом.

— Гленраннох будет против вас, — сказал я. — Я сам буду против вас.

— Но даже этот достойный генерал и его Кэмпбеллы не устоят против армии, которую мы вскоре соберем. Кроме того, дорогой Мэтью, поддержать нашу обретённую независимость скоро явится армия Нидерландов. Так что, сами видите, вас я не боюсь.

После этих слов она склонилась и поцеловала меня.

Нидерланды? Значит, всё зависит от них? А я знал голландцев. Что–то в ее словах было не так, но я не мог определить, что именно. Зная этот народ, зная их страну, я понимал, как хитро они всё это организовали. Моя жена из Нидерландов, её брат — капитан их корабля, Гленраннох служил у них генералом, я жил среди них…

Разумеется. Что ж, по крайней мере, я знаю всё необходимое.

Я снова собрался с силами и встал. Я смотрел на неё, такую высокую и изящную в свете огня, потом сдержанно поклонился, отдавая дань вежливости.

— Мне следует вас поздравить, миледи. Думаю, вы добились почти невозможного — поддержки всех Генеральных Штатов. Все их «величия» вместе? По правде говоря, это так непохоже на голландцев, где одна провинция выступает против другой, что я поражён.

Её лицо и то, как она стиснула руки, сказали мне, что я попал в цель. Я не сводил с неё глаз, и моя улыбка исчезла.

— Да, я знаю голландцев, миледи. По любому поводу их мнения разойдутся, это верно как то, что солнце встаёт и садится. Это не государство, а недоразумение, и поддержку вы получите лишь отчасти.

Каждый великий тайный план, каждый заговор в истории имел свой изъян, некую фатальную слабину. Успех или неудача зависели от того, своевременно ли эта слабость проявится. В этом и состоял недостаток плана графини и её возлюбленного — вся их схема опиралась на государство, которое вовсе и не государство, а гидра. Тем не менее, графиня быстро взяла себя в руки.

— Капитан, нам окажут достаточную поддержку. План секретный и будет исполнен быстро. Скорее, чем вы думаете.

Кивнув мне, она направилась к винтовой лестнице. Мы поднялись на крышу древней башни замка Ардверран.

С восточной стороны, в соответствии с моими приказами, к Ардверрану медленно приближался «Юпитер». Его добыча, судно с оружием, стояло пустое и безмолвное неподалеку от причала. Теперь, слишком поздно, я понял, чем на самом деле оно было. Приманкой.

Потому что там, позади «Юпитера», из пролива вышел и скользил вдоль мыса несомненно знакомый контур — «Ройал мартир». Узнаваемый, но с двумя значительными изменениями: королевская носовая фигура была обезглавлена, в точности как её прототип, покойный король Карл I. И ещё — флаги на корабле казались одновременно странными и ужасно знакомыми. Две из четырех частей флага несли красный крест на белом фоне, крест святого Георгия, а две другие — белый крест на синем, крест святого Андрея. Цвета старой и беспощадной Британии тех времён, когда Англия и Шотландия были собраны вместе силой армии Кромвеля.

И я понял, чем стал корабль. Он не был больше «Ройал мартиром», царственным мучеником. Теперь он нёс имя и флаг своего подлинного хозяина.

Он снова стал «Республикой».

Графиня приблизилась ко мне. Пальцы предательницы коснулись моей руки, но я резко отшатнулся.

— Вы по–прежнему мой гость, Мэтью, — мягко заговорила она. — Ардверран веками оставался верен старым обычаям и законам. Вы знали это, когда явились сюда вечером, знали, что вы в безопасности под крышей тех, кто вас пригласил. И вы правы. Я не допущу, чтобы мой гость пострадал. Вы можете оставаться здесь, или я позабочусь о том, чтобы вас благополучно доставили в Англию.

— Кому нужна безопасность без чести? — Я не совладал с горечью в голосе. — Я капитан этого корабля. Я ответственен за сто тридцать душ на нём. Я в ответе за них перед Господом и перед королём, которого предал ваш драгоценный капитан Джадж.

Она с грустью посмотрела на меня.

— «Юпитер» обречён, Мэтью. Джадж рассказал, что у вас меньше орудий, чем у него, и команда меньше. Не вам с ним тягаться. Его корабль уничтожит ваш. — Она протянула руку, её пальцы нежно коснулись моих. — Вернётесь назад, на корабль, и расстанетесь с жизнью.

И тут я её возненавидел.

— Мы, Квинтоны, умеем сражаться и умирать, если обречены. Я доверюсь Богу и своим людям. Вы позволите, миледи?

Я отступил на шаг и поклонился, скорее насмешливо, чем галантно. Я увидел слёзы в её глазах, но подумал, что у нее хорошая практика, и она не допустит их дальнейшего пролития.

— Тогда ступайте, Мэтью. Отправляйтесь туда и умрите.

Но я ещё какое–то время молча стоял. Я смотрел на неё, отбросив скромность и этикет, я знал, что больше нам не увидеться. Я вглядывался в это такое бледное, смотрел на волосы — их трепал ветер, а солнце заявляло на них права. Я рассматривал её всю, с головы до ног, и в тот миг хотел, чтобы судьба нас к такому не привела. Она была самой прекрасной женщиной, какую я встречал в жизни.

Я склонил голову, как у могилы той, кого когда–то любил. А потом развернулся и оставил её в одиночестве.

Ланхерн и его команда по–прежнему верно дожидались на пирсе, хотя все смотрели в восточную сторону, на два приближающихся корабля. Они доставили меня назад, на «Юпитер», где меня встретили выстроившиеся на палубе моряки, молча наблюдавшие за приближением своего капитана. Я поднялся на палубу и прошёл сквозь них на шканцы, где меня ждали Вивиан, Лэндон, Гейл, Стэнтон и Кит Фаррел. «Ройал мартир» — «Республика» — находилась ещё где–то в полумиле от нас, неспешно двигаясь со слабым юго–западным ветерком. Но на военный совет времени уже нет, как нет его и для объяснений.

Я коротко пояснил, что теперь Джадж наш враг, что его корабль поднял флаги Кромвеля и намерен нас уничтожить. Я приказал очистить палубы, и вскоре послышался стук и грохот — разбирали перегородки кают, включая и мою собственную, чтобы создать единую орудийную палубу по всей длине корабля. Следующим я отдал приказ канонирам занять места у орудий левого борта.

В этот момент ко мне подошёл Кит Фаррел. Очень тихо, чтобы не слышал никто другой, он предостерёг меня.

— Людям требуется объяснение, сэр. Вы не можете приказать им сражаться против своих же и не сказать почему.

Он был прав. Многие из экипажа ещё толпились на палубе и негромко переговаривались между собой, бросая взгляды на шканцы. Среди них сновали и боцман Ап, и его люди, но они тоже выглядели растерянными. Я сделал глубокий вдох и вскарабкался на поручень, цепляясь за ванты, чтобы удержать равновесие.

Вся команда столпилась передо мной, не сводя глаз, в которых сменяли друг друга страх и надежда. Я пытался представить, какие слова произнёс мой дед, бросив свою команду против строя Непобедимой армады. Я постарался представить, что сказал отец на поле Нейзби, готовя кавалеристов к атаке против далекого строя парламентской кавалерии. А потом, сам не знаю как, мне не понадобилось ничего представлять. Я окинул взглядом команду и заговорил.

— Корабль, который мы называли «Ройал мартир», потерян для нас. Он опять зовётся «Республикой», мы сойдёмся с ним в сражении, которое Божьей милостью станет последним в гражданской войне. После боя я прослежу, чтобы корабль опять обрёл своё честное имя, имя благословенного короля Карла I. — Некоторые офицеры мрачно закивали. — Да, я не слишком хорошо знаю море. Всем вам это известно. Однако я происхожу из рода тех, кто знал, как сражаться, и сам король вверил мне этот корабль. Я надеюсь исполнить свой долг и перед королём, и перед своим родом. Итак, ребята, исполните и вы свой долг, если не ради меня, то ради них. — Я извлёк палаш, поднял его, салютуя им, моей команде, и выкрикнул: — За Бога, за короля и за Корнуолл!

Команда подхватила призыв и повторила его раз пять или шесть. Я видел, что даже магометанин Али Рейс кричал, выражая верность Богу, которому не служил, я видел слёзы чернокожего Карвелла, который клялся во имя Корнуолла, земли, лежащей в трех тысячах миль от его дома.

Потом юный Джеймс Вивиан шагнул ко мне и обнажил шпагу, чтобы вернуть мне салют.

— Капитан, — произнёс он так тихо, что слышали только находящиеся на шканцах, — мы с вами не всегда сходились во мнениях, но с той минуты, как вы взошли на борт этого корабля — возможно, вы не поверите — вы пользуетесь поддержкой и уважением каждого на нижней палубе. — Потом Вивиан обернулся, взмахнул шпагой и громко воскликнул: — Корнуолл был верен покойному королю, сэр, и верен нынешнему, и каждому корнуольцу известно, что никто достойнее не отдал жизнь за короля, чем ваш отец. Для всех нас честь и привилегия служить и умереть рядом с вами, наследником Рейвенсдена! — Он обернулся к столпившейся команде и крикнул: — За капитана Квинтона и за Рейвенсден!

И они подхватили призыв.

Затем вперёд выступил Фрэнсис Гейл, ибо теперь наступало время обратиться к тому единственному, в чей воле было спасти всех нас. Я прошёл к левому борту в надежде, что команда решит, будто я снова рассматриваю приближающуюся «Республику». На самом деле я просто надеялся скрыть бегущие по лицу слёзы.

— О наш великий и всемогущий Господь, который правит и властвует всем, — начал Гейл, и его голос разнёсся над почтительно смолкшими людьми и над морем. — Ты восседаешь на престоле, судия праведный, к Твой мудрости обращаемся, предаём себя в Твои руки, суди нас и наших врагов. Силой Своей, о Господи, приди и спаси нас. Не отдаёшь Ты победу в битве сильнейшему, но можешь спасти многих ценой нескольких.

Гейл посмотрел на приближающуюся «Республику», и я заметил, что многие матросы оторвались от молитв и посмотрели туда же.

— К тебе с верою прибегаем и тебе с любовию молимся, буди щит несокрушим, огради молниеносным мечём твоим от всех враг видимых и невидимых, — Гейл запнулся, оторвался от молитвенника, импровизируя на ходу. — Господи, убереги нас от ужасов безжалостной гражданской войны, приведи нас в целости в твою благословенную гавань. О, Господи, взываю к милости твоей, даруй нам победу. Аминь.

Команда с готовностью эхом повторила «Аминь!», немало из них, по обычаю всех папистов, внезапно почувствовали потребность перекреститься. В этот момент Джеймс Вивиан снова шагнул вперёд и протянул мне руку, дотронувшись другой до полей шляпы.

— Какие будут приказы, капитан Квинтон?

Я поклонился ему. Потом выпрямился и протянул руку. Он немедля её пожал.

— Я думаю, мистер Вивиан, сегодня почти не потребуется отдавать приказы, — ответил я. — Команда знает свои боевые посты и знает, что делать. А всё остальное — в руках Господа нашего. Да пребудет он в сей день с вами, Джеймс.

Он улыбнулся.

— И с вами, Мэтью.

А потом Вивиан повернулся и просто кивнул собравшейся внизу команде. Уоррент–офицеры и старшины сделали то же самое. По этому безмолвному приказу все тут же засуетились, однако засуетились целенаправленно. Барабанщик и трубачи проиграли сигнал. Расчёты орудий верхней палубы уже находились на местах, и я слышал хлопанье откидываемых крышек орудийных портов на главной палубе, скрежет выкатываемых пушек. Матросы карабкались по такелажу, чтобы оставить только боевые паруса: грот, фок и фор–марсель. Остальные разворачивали парусиновый чехол — красную материю шириной в ярд, подвязанную к поручням по всему кораблю, чтобы скрыть матросов от вражеских мушкетов.

Я опять обернулся к Вивиану — из всех офицеров на шканцах остались лишь он, Малахия Лэндон и Кит Фаррел.

— Мистер Вивиан, — сказал я, — будьте любезны, поднимайте наш стяг и вымпелы. Стяг короля.

— С вашего позволения, сэр. Капитан Харкер ещё взял на борт флаг, к которому он, как и я, и большинство членов экипажа, испытывал особенную привязанность. Крест Святого Пирана. Флаг Корнуолла. Вы позволите, капитан, поднять его на бизани?

— Разумеется, мистер Вивиан. Пускай Джадж и его изменники точно знают, против кого сражаются.

Наш флаг заскользил вверх, и на топе бизани под громкие приветствия матросов горделиво развернулся белый крест на черном фоне. Подготовившись таким образом, мы ждали, когда «Республика» нападет. Мы могли бы попытаться сбежать, но это подставило бы нас под пушки Ардверрана и корабля, доставившего оружие, а гостеприимство леди Макдональд не заходило так далеко, чтобы они остались незадействованными. Чем попадать под перекрестный огонь, я предпочел подождать и попытать шансы против Годсгифта Джаджа. Корабль против корабля.

Явился Маск, принесший кирасу, что носил мой отец до самой гибели при Нейзби, которая стала моей потому, что Карл от такого наследия отказался. Маск закрепил её на моей груди и отступил на шаг, рассматривая меня.

— Ну, капитан, значит, время пришло. Я ведь видел погребение и вашего деда, и отца. И не думаю увидеть, как вы к ним присоединитесь — боюсь, сегодня жнец придёт и за старым Маском.

После этих слов, несмотря на жнеца, Маск занял место рядом со мной, ведь он был кем угодно, только не трусом. За его поясом были заткнуты два пистолета и кинжал, и я знал, что он использует их, защищая в первую очередь меня, а не себя.

Я окинул палубу взглядом. Матросы уже у пушек, ядра в стволах и ждут только, когда пальники наводчиков воспламенят заряды. Джеймс Вивиан шел между расчетами на свой пост перед грот–мачтой, ободряя матросов. Там же был и наш неофициальный новый рекрут — Макферран, который как–то ухитрился не сойти на берег, когда следовало, а присоединился к мальчишкам, подносящим снизу порох и ядра к пушкам.

Ползит, Тренанс и Тренинник вместе управлялись с одной пушкой на миделе. Карвелл, входивший в расчет соседнего орудия, обернулся и улыбнулся, потому что увидел старого сотрапезника — графа д'Андели. Француз поднялся на шканцы: обнаженная рапира в руке готова вписать еще одну кровавую главу в блистательные анналы его древнего рода. Кит Фаррел стоял рядом со мной, как при гибели «Хэппи Ресторейшн». Его глаза постоянно перебегали от парусов к берегу и на «Республику», просчитывая ветер, прилив и расстояние. То же делал и я.

Внезапно Джон Тренинник запел. Английские, заученные наизусть слова вслед за ним запел его орудийный расчёт, потом все остальные на верхней палубе. Я услышал, как припев подхватили внизу — низкими, почти скорбными голосами. Старинная прощальная песнь моряков — тоска разлуки, «Loth to Depar».

Носовые пушки «Республики» дали залп.

Звук бьющегося стекла и расколотого дерева сообщил, что орудия Джаджа попали в цель. Маск поспешил вниз, проверить ущерб, и прежде чем он вернулся, пушки врага снова выстрелили. Два ядра врезались в корпус корабля, прямо перед кормовой галереей. Я услышал крик и понял, что мы понесли первую потерю. Я надеялся, что это не Маск.

— Мистер Стэнтон, — крикнул я, — выстрелите из ретирадных орудий, цельтесь выше — по такелажу!

— Есть, капитан!

Джаджу не имело смысла стрелять нам по такелажу и мачтам, потому что это тактика слабого корабля: обездвижить противника, чтобы потом сбежать. Джадж изучал военную тактику в плавучих бойнях англичан с голландцами: стрелять точно по корпусу более легких и слабых голландских кораблей. Прямо как мы сейчас — более слабый и легкий противник, если сравнивать мощь бортового залпа. «Республика» могла послать более пятисот фунтов металла за раз, а мы способны вернуть чуть меньше половины, даже если выстрелим из всех пушек одновременно и в одном направлении.

Две кормовые пушки «Юпитера» выстрелили. Одно ядро даже не задело «Республику», другое лишь пробило фок. Я отдал приказ перезарядить и снова стрелять по готовности. «Республика» снова дала залп первой, задолго до того, как мы подготовились. Ещё два удара попали куда–то в корму. Стэнтон прислал сообщение, что одно из ретирадных орудий сбито со станка. Мы выстрелили из второго орудия, и в парусе Джаджа появилась ещё одна дыра, однако «Республика» неуклонно двигалась вперёд. Через считанные минуты она встанет с нами борт о борт и введет в дело почти всю батарею правого борта.

— Не стрелять, ребята! — крикнул я. — Как только они приблизятся, тогда и дадим им хороший корнуольский залп!

Матросы по левому борту вяло отреагировали. Все понимали, что это просто бравада. Все знали, что у нас за залп. Все знали, что могут сделать орудийные расчёты «Республики».

Приближаясь к нашей корме, передние пушки правого борта «Республики» выстрелили, внеся дополнительный хаос в остатки моей каюты. Теперь нас окутывали клубы дыма, едкий туман, скрывающий все морские баталии. Барабанщик и трубачи продолжали выбивать воинственный ритм, но в их глазах застыл страх.

На шканцы поднялся помощник Скина и доложил, что у нас уже трое убитых, еще трое искалечено — у одного в брюхе гигантская щепка. Помощник Пенбэрона сообщил, что поврежден руль, но можно управлять через колдершток. Через прореху в дыму я глянул на верхнюю палубу и увидел неутомимого Вивиана, тот что–то кричал расчетам, подбадривал, наклонялся помочь. Пока он пробирался вперед, его спутник двигался к корме: в руке зажат клинок, подбадривает матросов и одновременно выкрикивает грязные ругательства. Я узнал преподобного Фрэнсиса Гейла.

Нам следовало выстрелить первыми. У нас было совсем мало шансов против большего корабля с лучшей командой. Если мы выстрелим первыми и повыше, смесью ядер и цепных книппелей, то сумеем сбить одну из мачт. А если повезет, то и снести голову Годсгифту Джаджу.

Наконец я увидел его на шканцах «Республики». Исчезли и пышный наряд, и пудра с его лица. Он стоял там, мрачный и невозмутимый, в простом камзоле и с непокрытой головой. Кажется, он не отдавал приказов, но я понимал, что их и не требовалось. Команда «Республики» была хорошо подготовлена к этой минуте. Джадж знал, что должно произойти.

При виде меня он чуть улыбнулся. Я поднял рупор и крикнул: «Пли!».

Задняя часть нашей батареи левого борта выпалила. Вышло лучше, чем когда мы практиковались мористее Айлы. Залп вышел практически одновременным, облако серого дыма поплыло к нам, эта завеса немного разошлась, и Роже д'Андели радостно крикнул:

— Капитан, вы попали! Браво, mes braves!

Однако Кит Фаррел тоже смотрел на «Республику».

— На ней слегка повреждён такелаж. Несколько ядер пробили грот, еще парочка попала в корпус. Она лишь слегка поцарапана, капитан.

Я видел Годсгифта Джаджа с воздетой шпагой в руке. Я глянул вниз, на нашу палубу, на мою команду. Они, как и я, готовились умереть. Рука Джаджа опустилась, и с жутким рёвом разверзлись врата ада.

Глава 21

Я ослеп мгновением раньше, чем оглох. Спустя ещё миг я умер.

Слитный бортовой залп «Республики» — это действительно адская штуковина. Дым и пламя из двадцати двух огромных пушек. Их рёв превзошел всякий гром, что я когда–либо слышал. Я ощутил дыхание Бога у себя на лице. Уши разорвало от боли, послав смертельные муки дальше, вниз по глотке. Все чувства умерли. Я ничего не видел, ничего не слышал, ничего не ощущал. Это смерть. Я умер. Руки двух ангелов потянули меня в рай.

Знакомый мне лысый ангел сказал:

— Его не задело.

А французский ангел ответил:

— Да, месье Маск, оглушён ядром. На волосок промахнулись.

Ангелы аккуратно подняли меня и прислонили к фальконету. Зрение медленно прояснялось. Маск склонился ко мне, рядом стоял граф. А за ними — картина побоища. Грот–мачта наклонилась под невозможным углом. Бо́льшая часть такелажа изорвана. Взглянув вниз, сквозь дым я увидел, что весь левый фальшборт разбит. В верхней палубе зияют огромные дыры. По меньшей мере три пушки сбиты.

Вся палуба покраснела от крови. Ползит и Тренинник возились с Тренансом, вернее, с тем, что от него оставалось — я смог узнать только торс и голову этого высокого и стройного человека, который когда–то помог спасти мне жизнь. А посреди всего этого стоял Джеймс Вивиан, залитый кровью, с огромной раной на голове, и отдавал команды.

Я с трудом приподнялся выше и сквозь самую большую пробоину в настиле взглянул на нижнюю палубу. Снесло половину колдерштока и рулевого с ним вместе. Кит Фаррел, державший остатки колдерштока, крикнул, что, несмотря на случившееся, включая и предчувствия Пенбэрона, руль всё ещё слушается. Я увидел чью–то руку, валяющуюся в луже крови, и оторванную ногу неподалёку.

Маск заметил мой взгляд. Его голос звучал приглушённо — мои уши до сих пор отказывались слышать, как раньше, но я разобрал слова.

— Это всё, что осталось от мастера Лэндона, упокой Господь его лицемерную душу.

Так осуществились страшные предсказания Малахии Лэндона из прочтенных им небесных карт.

Я поднялся, немного пошатываясь и стараясь удержать равновесие, и окликнул своего лейтенанта, который раздавал матросам приказы убрать рухнувший такелаж, чтобы освободить батарею.

— Мистер Вивиан! Ответный огонь из всех пушек!

Орудийный расчёт Джулиана Карвелла немедля откликнулся на команду, как и пара пушек на нижней палубе. Я услышал крик Стэнтона, подбадривавшего людей, и возблагодарил Бога за то, что в бою мои офицеры проявляли себя куда лучше, чем за обеденным столом. Но на этом выстрелы с «Юпитера» закончились, а шпага Годсгифта Джаджа опять взметнулась вверх. Нам не выдержать ещё одного бортового залпа, не так скоро…

«Республика» снова опоясалась пламенем.

Опять пороховая вонь, такая же ярчайшая вспышка, такой же грохот. Но ни одно ядро не пролетело рядом со мной. После предыдущего бортового залпа «Республика» проплыла чуть вперед, и этот залп пришелся на тот момент, когда она оказалась в подошве волны, к тому же её раскачивало ветром. Бо́льшая часть из двадцати двух ядер пришлась в нижнюю часть нашего корпуса, в главную палубу.

Я отправил юнгу доложить об ущербе, однако он не вернулся. Я прокричал Вивиану приказы и побежал вниз по трапу с рулевой площадки на главную палубу.

Даже если моей бессмертной душе суждено провести в аду вечность, преисподняя больше меня не пугает, ибо я видел худшее.

Нижняя палуба «Юпитера» являла собой разорванный в клочья мир. В корпусе зияли четыре или пять огромных дыр, и сломанные доски расщепились в самое смертоносное оружие. Ко мне пошатываясь шёл матрос, из его горла торчал огромный дубовый обломок. Он рухнул, и кровь хлынула мне под ноги. То, что происходит за ним, я смутно видел сквозь дым, но слышал стоны раненых и умирающих. Пострадавшие просили о помощи, звали матерей и возлюбленных. Поперёк палубы валялись опрокинутые орудия. Под ближайшим я увидел троих раздавленных, а точнее, их останки. В лужах крови валялись руки и головы. По всей палубе размазаны внутренности. Подошедший матрос из команды Стэнтона должным образом поприветствовал меня, доложил, что кишки принадлежат главному канониру, и разрыдался.

Меня стошнило.

Подошедший помощник плотника коснулся пальцами лба и доложил, что мы получили несколько пробоин по ватерлинии, Пенбэрон посадил людей за помпы, но кому–то нужно прыгнуть за борт и заделать течи пробками со смолой и паклей. Я собрался с духом и отправил его обратно с капитанским приказом: когда бой закончится и можно будет выделить человека для работы, все течи следует ликвидировать. Но в душе я вовсе не был уверен, что через час здесь ещё останутся люди, как и в том, что ещё будет существовать корабль, требующий починки.

Фрэнсис Гейл возник рядом со мной, я не понял откуда. Весь в потёках грязи и крови, он, однако, выглядел уверенным и целеустремлённым, и я был рад его видеть.

— У нас ещё хватит людей, чтобы драться на этой палубе, капитан. Но ещё один залп или два — и с нами будет покончено.

Он превратился в воина с клинком в руке. Гейл снова встретил в бою старого врага, и его это радовало.

Я кивнул и попробовал собраться с силами и сказать что–нибудь, но он уже отошёл и выкрикивал приказы канонирам, словно был для этого рождён. Ко мне тут же подбежал слуга Малахии Лэндона, передал приветствия от мистера Фаррела, а также его просьбу возвратиться на шканцы.

Я снова выбрался к дневному свету. «Республика» подошла совсем близко к нам и стояла ярдах в пятидесяти. Паруса свёрнуты, якорь опущен. Орудия откатили назад для перезарядки, но когда их снова выкатят, стрельба наверняка продолжится до тех пор, пока от «Юпитера» и его команды ничего не останется. В любой момент нас ждёт новый смертоносный бортовой залп. Когда мы с Китом Фаррелом обсуждали подобную ситуацию, он говорил, что сделать можно только одно. Но для этого уже поздно…

Я окинул шканцы взглядом. Фаррел, д'Андели и Финеас Маск почему–то смотрели в сторону кормы, а не на «Республику». Я присоединился к ним — подошёл к остаткам кормового поручня, над которым до сих пор реял наш потрёпанный стяг. Дым последнего залпа «Республики» до сих пор оставался густым и при слабом ветре в закрытом проливе окутывал нас как саван. Я не мог разобрать, на что все они смотрят.

Дым немного рассеялся. Тем же курсом, что и «Республика», в пролив входил тот самый таинственный корабль. Чёрный корпус, высокие мачты. Огромный незнакомец двигался прямо на нас. Его экипаж убирал паруса с мастерством и скоростью, до которых далеко даже команде Джаджа. Так умели только голландцы. А они теперь наши враги — так сказала мне коварная графиня Коннахт. Значит, второй корабль присоединится к Годсгифту Джаджу и прикончит нас…

Но тогда, увидев чёрный корабль, она была потрясена не меньше меня.

Не все голландцы наши враги. Таков был мой аргумент в разговоре с леди Нив, и теперь он оказался последним и решающим аргументом для её любовника, отца ребёнка, которому предстояло стать королём. Не отдаёшь Ты победу в битве сильнейшему…

Команда тёмного корабля подняла флаг. Я хорошо его знал, ибо достаточно долго прожил под ним. Именно его я видел, когда мы с Корнелией вышли из церкви после венчания. Красный, белый и синий реяли над кораблём — цвета провинции Зееланд. На бизани взвился чёрно–бело–чёрный флаг города, хорошо мне знакомого, города, что когда–то был моим домом.

Это «Вапен–ван–Веере».

Это Корнелис.

Я увидел на палубе «Республики» Джаджа, который оценивал нового противника. Матросы уже кинулись выкатывать орудия по левому борту. Зачем ему тратить время на разбитый и погибающий «Юпитер»? Разобраться сначала с Корнелисом, а потом между делом прикончить нас. Разумеется, он наверняка знал про новый корабль, графиня должна была рассказать о нём. Я вспомнил слова, сказанные Джаджем, когда я впервые обедал на его корабле. Он уже сражался с голландцами, он их побеждал. «Вапен–ван–Веере» не мог его напугать. В лучшем случае, Джадж с фанатичным высокомерием посмотрит на него как на достойного противника. Безусловно, это куда более серьезный враг, чем несчастные и немощные кавалеры с «Юпитера» и их неопытный и невежественный юный капитан.

С правого борта «Республики» в нас выстрелили из четырёх орудий, причинив небольшой ущерб баку. Джадж, видимо, решил, что этого хватит, чтобы нас занять, а он пока разберётся с настоящим противником. Я обернулся к Киту и Джеймсу Вивиану, чья раненная голова была замотана окровавленной повязкой. Маск, неизменно державшийся возле меня со своими пистолетами, подался ближе, чтобы услышать.

— Итак, мистер Фаррел, — сказал я почти с облегчением, — помните, что мы вчера обсуждали? Как капитан более слабого корабля может изменить ситуацию? А вы, мистер Вивиан, помните, что говорили мне о методах боя, которые предпочитал ваш дядя с его командой? Джентльмены, я следую вашим советам. Пришло время наказать капитана Джаджа за предательство и убийство капитана Харкера.

При упоминании о судьбе дяди Джеймс Вивиан признательно кивнул.

— Но сэр, — сказал он, — вы уверены, что этот зееландский корабль на нашей стороне? И даже если так, достаточно ли ему места, чтобы вступить в бой с «Ройал мартиром»?

— Что касается последнего, лейтенант, я оставляю это на усмотрение его капитана. Но да, он с нами, а не то ему крепко достанется от острого языка сестры. Его сестры и моей супруги.

Впервые за все долгие годы знакомства Финеас Маск воззрился на меня с крайним изумлением.

«Вапен–ван–Веере» приближался. Похоже, Корнелис взял курс к другому берегу, напротив Ардверрана. Если глубина воды там достаточна, он подойдёт к «Республике» слева, чтобы драться с ней борт к борту.

— Капитан! Они теряют ветер! — крикнул Кит.

Я и сам это видел. Матросы на реях «Вапена» допустили, что паруса начали хлопать. Даже я понимал, что он потеряет ход задолго до того, как поравняется с «Республикой». — Нет–нет, так нельзя, — со страдальческим видом продолжил Кит. — Ни один капитан не отдаст такого приказа, здесь нет места, пролив слишком узкий. Это безумие. Корабль выбросит на подветренный берег…

Казалось, что несмотря на хаос и боль, все на борту «Юпитера» замерли и, затаив дыхание, наблюдали. Медленно, совсем медленно нос «Вапена» поворачивался к побережью Ардверрана. Как и всем большим кораблям, ему требовалась целая вечность для разворота. «Вапен» оказался вдвойне уязвимым, поскольку с убранными парусами Корнелис мог управлять только с помощью руля. Корабль потеряет управление. Не дотянет до «Республики», и его выбросит на берег, или его уязвимый бак, столь мучительно медленно поворачивавшийся, окажется под ударом полного левого бортового залпа Джаджа.

Четыре пушки батареи правого борта «Республики» снова выпалили по нам, разбив бушприт. Что бы ни намеревался сделать Корнелис или какой бы промах ни совершил, мы должны шевелиться и сами. Мы всё ещё сохраняли слабый ход, и настало время отдать приказы.

— Мистер Вивиан! — закричал я, — вооружите людей для абордажа! Мистер Фаррел! Лево на борт!

«Юпитер» мучительно медленно подчинялся движению остатков колдерштока. Жестокий обстрел Джаджем нашего корпуса, по крайней мере, позволил уцелеть части парусов и такелажа, достаточных, чтобы сохранить ход. Разрыв между нами и «Республикой» постепенно сокращался. Джадж, должно быть, понял наши намерения, и четыре его орудия правого борта начали стрелять чаще. К ним присоединилось ещё два. Пока я наблюдал, как мои матросы на верхней палубе разбирают абордажные сабли, полупики и ножи, ядро начисто оторвало голову последнему помощнику штурмана. Мгновение его тело оставалось в вертикальном положении, потом повалилось на палубу.

Мы медленно ползли к «Республике». Джадж тоже положил руль на левый борт и начал уклоняться.

Слишком поздно. «Вапен» завершил поворот. Корнелис рассчитал расстояние, ветер и прилив точнее старика Ньютона. Голландский корабль решительно приблизился, встав прямо поперек кормы «Республики», образовав с ней букву «Т». Нет, Корнелис не ошибся. Сейчас он отдавал двойной якорь, а паруса как можно сильнее перебрасопили к правому борту, придвигая корабль еще ближе к «Республике».

— Он забирает ветер у «Республики»! — вскричал Кит, уже радуясь. — Ох, Господь всемогущий, в жизни не видел ничего подобного! Так совершенно выполнить маневр в столь узких водах, а теперь он её просто выпотрошит продольным огнем, Богом клянусь!

Первый бортовой залп «Вапена» был столь же мощным, как и у «Республики». Встань они борт к борту, это была бы честная схватка равных. Но продольный огонь в корму — это другое дело. Бортовой залп поразил самую слабую часть корабля Джаджа, вообще любого корабля — корму. Кормовая галерея и окна капитанской каюты разлетелись в щепки. Обе ретирадные пушки — единственные пушки на корабле, способные стрелять назад, скорее всего, тут же вышли из строя. Учитывая, что на «Республике» главная палуба очищена для сражения, ядрам «Вапена» ничто не мешало, и они пронизывали корабль насквозь. Это была бойня.

«Республика» больше по нам не стреляла. Теперь мы подошли уже близко, нас разделяло лишь несколько ярдов. Оставив Кита Фаррела на шканцах командовать «Юпитером», мы с Д'Андели бросились вниз, на бак, где сосредоточилась команда. Правый борт «Республики» нависал над нами. Я чувствовал запах смерти с её главной палубы, где «Вапен» учинил разрушения. Прямо надо мной из орудийного порта торчала половина человеческой головы, единственный уцелевший глаз безучастно глядел в никуда.

Потом останки нашего бушприта врезались в бак «Республики». Два корабля сцепились в путанице рваного такелажа и разбитого рангоута. Моему измученному разуму показалось, будто оба корабля вскрикнули от боли, когда дерево ударилось о дерево. Я поднял палаш, вскочил на наш поручень и крикнул:

— Ко мне, «юпитерцы»!

Адский грохот возвестил, что Корнелис снова прочесал «Республику» продольным залпом, я воспользовался моментом, схватился за канат и подтянулся вверх, «юпитерцы» с пронзительными воплями последовали за мной, желая крови и мести. Ланхерн, Тренинник и Карвелл ползли следом за мной. Рядом взбирался Фрэнсис Гейл с длинным кавалерийским палашом в руке. Через поручень над нами свесились головы, я услышал, как Вивиан скомандовал дать залп из мушкетов и крикнул, чтобы мой авангард пригнулся. Головы над нами исчезли, и я повел своих людей через поручень на верхнюю палубу «Республики».

Команда Джаджа сгруппировалась на миделе. Наша стрельба их не задела. Они построились в три шеренги, как это было принято в армии нового образца: первый ряд присел на одно колено, второй пригнулся, третий стоит в полный рост. Каждый ряд навел на нас тридцать с чем–то мушкетов. Они будут стрелять по очереди, ряд за рядом, пока не сбросят наши тела обратно в море.

«Единственное, что ты можешь сделать, мой мальчик», — казалось, прозвучал у меня в ухе знакомый, но невозможный голос. Я указал палашом на вражеский строй и бросился в атаку.

Первый ряд дал залп, и бедро обожгло болью. Я споткнулся, но удержался и вбежал в мушкетный дым, размахивая палашом направо и налево. Я ощутил, как клинок впился в чью–то плоть и понял, что добрался до первого ряда и заглянул в дуло мушкета матроса, стоявшего во втором ряду. Гейл отбил это дуло палашом, а я ткнул клинком того, кто его держал. Мои люди были уже с нами, и строй мушкетеров сломался.

Пусть они и выглядели как армия нового образца, но это всего лишь матросы с мушкетами. Должно быть, Джадж рассудил, что одного строя и перспективы перекатывающегося огня хватит, чтобы смутить «юпитерцев». Ему нужно было быстро с нами разделаться, если он хотел воспользоваться шансом и совершить маневр уклонения от ужасающих залпов пушек Корнелиса. Но мы оказались слишком близко и, сохранив выдержку и атаковав их до того, как они перезарядят мушкеты, могли победить. И, похоже, сумели, потому что никто в мире не смог бы с такой скоростью броситься на наведенные в упор мушкеты, как сотня кровожадных корнуольцев.

Сейчас всё свелось к свирепой рукопашной. «Вапен–ван–Веере» произвел еще один разрушительный залп по главной палубе (видели ли они вообще, что «юпитерцы» пошли на абордаж?), и я услышал крики умирающих. Бойню на верхней палубе окутал дым. Люди Джаджа обнажили дирки и абордажные сабли, и между кавалерами и круглоголовыми с так и не угасшей яростью вспыхнула ожесточённая драка. Я рубил палашом направо и налево, пытаясь пробиться на шканцы.

Я увидел, как рукоположенный в сан Фрэнсис Гейл одним ударом палаша срубил голову противника. Сквозь едкий дым заметил, как Тренинник и Ползит тычут противника клинками в живот. А юный Макферран не по годам свирепо орудует устрашающих размеров дирком.

Горячая кровь плеснула мне на лицо и рубашку, я не понимал, чья она и откуда. Возможно даже — моя. Я слышал, как один вопль сменяется другим, и характерные звуки металла, скрежещущего по металлу или разрывающего живую плоть. Палуба стала скользкой от крови, казалось, даже сам воздух светится багровым. Смрад стоял, как на скотобойне.

Мои люди тоже погибали. Я увидел, как Ситон, рогоносец из Лоо, рухнул, получив пулю в живот из офицерского пистолета. Я столкнулся с Джеймсом Вивианом, с ног до головы покрытым чужой кровью — по крайней мере, я так надеялся. Он жутковато ухмылялся, сражаясь в своей первой битве и повергая первого врага. Мы наконец–то подружились, стали братьями по оружию. Потом сумятица боя нас разделила, мне в кирасу ударила полупика, боль скрутила бедро мучительно сильной хваткой. Я убил своего противника, убил еще одного. Затем обернулся, снова ища взглядом Вивиана.

Сквозь дымку я увидел его всего в паре ярдов от меня. Эту картину я не забуду никогда: он смотрит на меня широко распахнутыми голубыми глазами, светлые волосы в струпьях засохшей крови. Он всё еще улыбался. Лицо залито кровью, и с ужасающей уверенностью я понял, что это его собственная. Затем лейтенант рухнул ничком, и я увидел торчащий у него в спине кинжал.

Позади него вызывающе щерился тот, кого я немедленно узнал. Мой противник в ту ночь, когда я принял в Портсмуте командование «Юпитером». Лайнус Брент.

До этого момента «юпитерцы» лишь удерживали позиции, но при виде убитого лейтенанта Джон Тренинник волком завыл, что–то выкрикнув на корнуольском. Его голос перекрыл все крики, стоны умирающих, лязг оружия. Матросы замерли, их рыдания начались глухим рёвом, который мгновение спустя обернулся воплем ярости. Джеймс Вивиан, их лейтенант, убит. Джеймс Вивиан, корнуолец и один из них. Джеймс Вивиан, убитый племянник убитого капитана Джеймса Харкера.

Обезумевшие «юпитерцы» ударили с новой силой. Я увидел, как Али Рейс размахивает над головой смертоносным турецким скимитаром, а во все стороны отлетали отрубленные конечности. Вон там коротышка Джон Тремар, отец близнецов, пробил себе путь сквозь противника в два раза крупнее, а за ним Джулиан Карвелл насадил кого–то на полупику, как свинью.

Тут раздался новый звук. Я услышал его сразу же после еще одного залпа «Вапена». В бою настало внезапное краткое затишье, как это иногда бывает, когда обе стороны почти намеренно решают перевести дыхание, перед тем как возобновить схватку. Звук доносился откуда–то издалека, но даже в этой адской мясорубке ошибиться было невозможно. Где–то на побережье Ардверрана пронзительно визжали волынки. Роже д'Андели протиснулся ко мне, глубокая кровавая ссадина обезобразила его щеку, клинок залит кровью английских предателей. С горящими глазами он указал на берег:

— Гляньте, Мэтью. Вон наш генерал.

Через холм над Ардверраном валило войско Кэмпбеллов с волынщиками впереди. Сбоку от них маршировал полк в красных королевских камзолах, а впереди всех на коне ехал Колин Кэмпбелл из Гленранноха, облаченный в полные кавалерийские доспехи и в великолепный чёрно–золотой шлем. Длинный плащ складками опускался на круп коня, грудь пересекала оранжевая перевязь.

Либо он оказался прав насчет своей раны, либо обладал такой силой тела и духа, чтобы скакать, несмотря ни на что. Над ним реяли флаги клана Кэмпбеллов, Соединённых Провинций и вздыбленный красный лев короля Шотландии. Как и предсказывал великий генерал, он вёл свою последнюю армию.

Я посмотрел на замок Ардверран и увидел, как от причала отходит бёлин Макдональдов, его нос смотрел в открытое море. Я разглядел только миледи Нив, графиню Коннахт, стоящую на корме вместе с сыном и наблюдающую крушение всех своих надежд. В какой–то момент мне показалось, что она смотрит прямо на меня, потом рядом выстрелила пушка, и дым скрыл их из виду.

Мы с д’Андели уже почти добрались до трапа на шканцы. Вот мы сразили двух солдат в мундирах армии нового образца. Еще выше, на шканцы…

На шканцах «Республики» остался только один человек. И здесь наконец–то я увидел настоящее лицо капитана Годсгифта Джаджа.

Глава 22

Вокруг больше не было ни людей, ни кораблей. Джадж сосредоточенно посмотрел мне прямо глаза, а я в его. Франт умер. Теперь, без грима, париков и мушек, худощавое лицо Годсгифта выглядело лицом настоящего воина. Передо мной стоял убийца, готовый убивать за своего Бога, свою женщину и своего сына. В руке он сжимал окровавленную абордажную саблю. Глубокий порез поперек груди, казалось, совсем его не беспокоил. Однако глаза смотрели устало, а когда он заговорил, голос оказался утомленным и хриплым.

— Корабль на корабль, Квинтон, я бы вас победил. Вы это знаете. Это голландец поменял шансы, мой благородный капитан.

Я недоверчиво обошел его, пытаясь сдержать гнев, обрести контроль над своими чувствами.

— Это вы и ваша графиня вовлекли голландцев, капитан Джадж. Чтобы дать вашему сыну королевство, так она объяснила. Но, возможно, кое–кто знает голландцев лучше вас. Например, вот этот благородный генерал.

Армия Гленранноха рассыпалась, окружая Ардверран. На мгновение обернувшись, я подумал, что замок напоминает лишь призрак самого себя. Позади Джаджа стоял молчаливый «Вапен–ван–Веере» с наведёнными на разбитый корпус «Республики» пушками. Всего в сотне ярдов я видел Корнелиса на его шканцах. Я поднял левую руку, приветствуя его, а он неловко поднял правую, потому что помнил: если сделает это быстро, то вызовет еще один бортовой залп, и меня может разнести в клочья.

Я снова перевел взгляд на Джаджа.

— А ещё мой шурин, капитан ван–дер–Эйде, вон там.

Впервые с момента нашего знакомства Годсгифт Джадж казался по–настоящему изумлённым.

— Ваш шурин? — переспросил он. Потом улыбнулся. — Да, конечно, так и есть. Папы, кардиналы и графини могут интриговать как угодно. Господь знает, я всё продумал. Но человек предполагает, а Господь располагает. — Он вздохнул. — Значит, божественная справедливость.

Джадж сощурился, его губы скривились в жестокой усмешке.

— Что я за невезучий дурак. Я приказал убить Джеймса Харкера, чтобы развратник Карл Стюарт заменил его каким–нибудь ничтожеством. И я был очень доволен результатом. — Он издевательским жестом отдал мне честь, — но Бог решил, что этим ничтожеством станет зять лучшего голландского капитана. К тому же из фракции, ненавидящей наше дело. Что это, капитан, божественная справедливость или божественная ирония?

Я вспомнил Джеймса Вивиана и ощутил боль. Я знал эту историю, но слышать её из его язвительных губ было невыносимо.

— Вы убили Харкера?

Во взгляде Джаджа отсутствовали угрызения совести.

— Приказал его убить, да, разумеется. Кто же ещё, Квинтон? И его слугу. И этого презренного перебежчика Уоррендера, который пытался выдать нас Харкеру. Сейчас это ничего не стоит, ибо мы оба знаем, что я не сойду с этого корабля живым. Или вы убьёте меня, или меня растерзают ваши люди, если я убью вас. Вот что на самом деле означает глупые разглагольствования Карла Стюарта о примирении старых врагов. Единственное истинное примирение лежит в могиле. — Он улыбнулся блеклой, злобной усмешкой. — А именно туда, капитан, мы и направляемся.

— Но как?.. — спросил я и запнулся.

— Вам интересно как, капитан? — Джадж приподнял бровь, затем оглядел палубу и кивнул на человека, хорошо мне знакомого. — Видите Лайнуса Брента, помощника моего врача? Полезный тип. В юности он был учеником старого хирурга в Чипсайде, а тот долгое время баловался алхимией. Есть мало зелий, с которыми не знаком мой Лайнус. Как жаль, что его клинок не сделал с вами в Портсмуте того же, что его яды сделали с Харкером.

В этот момент Джадж поднял саблю в приветствии. Распираемый яростью, я встал в боевую стойку. Я не стану салютовать этому убийце и предателю. Это просто мясо, которое нужно порубить на куски и отомстить за Джеймса Вивиана, Джеймса Харкера и Натана Уоррендера. Я смотрел на Джаджа, и ярость прорвалась наружу.

— Во имя Господа Бога и короля, пробил час расплаты, Годсгифт Джадж.

— Мне плевать на вашего короля, Мэтью Квинтон. Мне по душе старая добрая идея Республики Англия. А еще главнее — любовь всей моей жизни и будущее моего сына.

Его губы растянулись в усмешке, он шагнул вперед, воздел клинок над головой и рубанул мне по плечу, но я был готов, и кавалерийский палаш моего отца заблаговременно отбил абордажную саблю. Я ответно кольнул Джаджа в бок, но для простого морского пехотинца он оказался очень подвижен, замахнулся и снова полоснул по тому же плечу. Я опять парировал и сделал выпад ему в грудь, но Джадж машинально бросил клинок вниз и отбил палаш. Клинки со звоном столкнулись, заскрежетала сталь. И снова я не сумел пробить его оборону. Абордажная сабля — хорошая штука, когда сражаешься на корабле или в толчее схватки, она режет и пронзает плоть как нож мясника, и Джадж мастерски ею владел, это уж точно.

Однако один на один, на море или на суше, два фехтовальщика — это только клинки и выучка. Годсгифт Джадж изучал мастерство владения саблей на море. Я получил своё от дяди Тристана, а тот учился искусству боя у своих брата и отца. Да, тогда я не был выдающимся фехтовальщиком, ещё нет, как не был и морским офицером.

Но я — сын, племянник и внук величайших фехтовальщиков. Пусть Корнелис и Кит Фаррел оставят при себе морскую премудрость. В тот миг ушли мои невежество и сомнения. Я держал в руке палаш и сделал то, ради чего столетиями рождались и жили поколения Квинтонов.

Я с силой рубанул Джаджу по поясу, и тот неуклюже парировал. Он явно привык расправляться с противниками одним ударом, максимум двумя. Он устал, и мы оба это знали. Я сделал выпад в грудь, но противник как–то ухитрился взметнуть саблю вверх и отразить удар. Я нанёс рубящий ему в плечо, но он отбил и этот.

«Перебрось в левую руку», — мальчишкой слышал я крик дяди Тристрама. Никто подобного не ожидает.

Но Годсгифт Джадж не оплошал. Он устал, но его реакция оставалась превосходной, а интуиция — непревзойдённой. Как только я поменял руки, он ударил меня справа, вскрыв мне предплечье. Я вскрикнул и увидел, как кровь заливает руку и пальцы. Я отшатнулся, чтобы перевести дыхание, но Джадж наступал, нанося удары и ругаясь, как последний пират. Я парировал, держа палаш левой рукой, но теперь слабел уже я: этой рукой я владел хуже, и внезапно у меня закружилась голова.

Я услышал какие–то крики: грязно ругался Маск, Роже д'Андели призывал контратаковать и пнуть Джаджа в пах. Я продолжал парировать сабельные удары, голова у меня кружилась, я видел опасно раскачивающуюся бизань «Республики», хотя знал, что она стоит неподвижно. Послышался другой голос: «Лучшая рука, парень. Забудь юного Тристрама. Выпад лучшей рукой».

Джадж взмахнул саблей, целясь мне в голову. Одним движением я перебросил палаш в правую руку, и на мгновение, всего на одно мгновение, боль в предплечье ушла. Я ткнул клинком ему в бок и почувствовал, как палаш скрежетнул по ребрам и прошёл насквозь.

Мы сошлись лицом к лицу, я чувствовал запах его пота и его смерти. Глаза Джаджа были от меня всего в паре дюймов и смотрели прямо в душу. Я видел, что он уже уплывает прочь и от меня, и от этого мира.

— Она того стоила. — Его голос затухал, но я его слышал. Джадж вцепился мне в руку, и я ощутил невыносимую боль. — Вы это знаете. Она и мой сын.

Секунду я смотрел в глаза живого человека, через мгновение — уже в глаза мертвеца.

Я оттолкнул тело Годсгифта Джаджа. Словно сквозь туман я слышал восторженный крик корнуольцев и голландцев, в один голос приветствующих наследника Рейвенсдена. Пытаясь устоять на ногах, я почувствовал чью–то руку на локте, кто–то рядом указывал вверх. Я перевёл взгляд на кормовой флагшток, где Мартин Ланхерн ликующе поднимал королевский флаг на возвращённом «Ройал мартире».

Большой алый флаг разворачивался на ветру и сливался с красной пеленой, застилающей мне глаза.

Я очнулся — Маск и доктор Скин, видимо, наперебой старались вернуть меня к жизни. В руке и бедре пульсировала боль. Кажется, я лежал на мешках под чем–то вроде навеса, натянутым, как я смутно видел, на шканцах «Юпитера». На такелаже висели зажжённые фонари, их мерцающие огни дополняли последние отблески вечернего света.

Маск сказал, что моя каюта слишком разрушена, чтобы положить меня там, а Скин дополнил, что орлоп–дек переполнен мёртвыми и умирающими с обоих кораблей, и там меня тоже не разместить. Я разобрал ещё два голоса позади них и увидел обеспокоенные лица Кита Фаррела (на нем запеклась чужая кровь) и шурина. Корнелис бесстрастно смотрел на меня. Я попытался изобразить улыбку и приветственно поднять руку, но застонал от боли.

Лицо Корнелиса эмоциональностью могло посоперничать с гранитом. Он мрачно посмотрел на меня и склонил голову.

— Итак, брат Маттиас, морской бог уберёг тебя во второй раз.

Кит наклонился и поднёс воду к моим губам.

— Всё кончено, сэр, — мягко сказал он. — Остатки команды Джаджа сдались, как только увидели, что он пал. Армия генерала Кэмпбелла завладела замком.

Я улыбнулся его честному доброму лицу. Затем попытался немного приподняться, но не смог. Я посмотрел на окровавленные повязки и понял, что клинок Джаджа нанёс мне глубокую рану. Ко мне наклонился Скин и сказал, что проникни клинок Джаджа хоть чуток глубже, то все ткани руки, всё, что заставляет её жить и двигаться, было бы безвозвратно искалечено. Интересно, где же тогда я нашёл силы для последнего удара, отправившего его на тот свет? Я вспомнил голос, но в голове всё плыло, и я не мог понять, принадлежал ли этот голос нашему миру или загробному, или вообще не существовал.

Маск и Кит Фаррел подошли ближе и помогли мне чуть приподняться на импровизированном ложе. За разбитыми поручнями, через залив, я видел берег и стены замка Ардверран, освещаемые кострами войска Кэмпбелла, который окружил и занял крепость. Движение, казалось, придало мне сил, и я спросил про наши потери.

— Сорок четыре человека погибли, сэр, — сообщил Кит, отводя взгляд. Получается, почти треть команды. — Ещё пятьдесят четыре ранены, из них десяток вряд ли выживет.

Скин молча кивнул. Боже мой, подумал я, всего сорок человек остались невредимыми. Ни один корабль за все сражения последней войны с голландцами не понёс столь ужасающих потерь.

— А офицеры? — наконец спросил я.

На шканцах стало тихо. Даже Корнелис, мой храбрый шурин, смотрел в сторону.

— Преподобный Гейл. Пенбэрон, плотник, — после долгого молчания произнес Скин.

— Что? — спросил я, пытаясь подняться, опираясь на левую руку. — Только эти двое погибли? — Но пока я произносил эти слова, меня накрыла волна воспоминаний. Я вспомнил Малахию Лэндона, которого разнесло на куски у меня на глазах, и беднягу Джеймса Вивиана, убитого наповал Лайнусом Брентом.

— Только эти двое выжили, сэр, — ответил Скин, склонив голову, — ещё несколько помощников боцмана и плотника. Да и Пенбэрон заполучил огромную щепку промеж рёбер. Но он выживет, с Божьей помощью.

Корнелис шагнул вперед и склонился надо мной. Я взял его за руку, пытаясь пожать.

— Твой капеллан, Маттиас. Никогда не видел священника, равного ему. Он уже сейчас исполняет обязанности твоего лейтенанта, подгоняет людей и распоряжается о ремонте, а затем молится над погибшими и умирающими.

— Боцман Ап? — спросил я.

— Погиб, сэр, — Фаррел не поднимал взгляда и положил руку мне на плечо, — его сразила пуля из мушкета.

— А Дженкс?

Лицо Маска нависало надо мной, свет фонарей придавал ему ещё более неприятный вид, чем обычно.

— Пытался атаковать их полубак, — сказал он. — Запнулся о свой костыль, упал прямо на клинок. — Он шмыгнул носом и вытер глаза. — Я был с ним рядом, держал его, когда он умирал. Он говорил перед смертью, сэр. Довольно неловко. Сказал, как он счастлив умереть рядом с графом Рейвенсденом.

Я улыбнулся. Я понимал, что этот человек, сражавшийся вместе с моим дедом, перед смертью прежде всего вспоминал те славные дни. Он умер как жил, преданным и отважным.

— А Певерелл? — наконец спросил я. — Что c казначеем? — Стоявшие вокруг меня переминались с ноги на ногу и переглядывались. — Ну же?

— Похоже, во время боя он пытался укрыться в хлебной кладовой, сэр, — неохотно ответил Кит, — но одно из последних ядер с «Ройал мартира» попало ниже ватерлинии, пробив в кладовой дыру. Мешки с хлебом перекрыли ему доступ к люку, и он захлебнулся. Тело лежит на нижней палубе, сэр. Мы вложили ему в руки распятие.

Оставался только один.

— А граф д'Андели? Месье ле Блан? — я боялся услышать ответ.

Корнелис улыбнулся. Он, должно быть, уже слышал о внезапном дворянстве моего парусных дел мастера.

— Он невредим, брат, и сейчас командует твоим призом. Мы с трудом помешали ему поднять на флагштоке стяг с лилиями короля Луи.

— Посмотрите, сэр, — указал Кит.

Я посмотрел влево и увидел «Ройал мартир», плавучую развалину. Мрачные матросы трудились над такелажем и жуткими пробоинами в корпусе. А на шканцах я заметил улыбающегося Роже д'Андели, его ни с кем не спутаешь даже в сумерках. Он обернулся и приветственно взмахнул нелепо огромной коричневой шляпой с перьями, должно быть, похищенной из гардероба Годсгифта Джаджа. Выглядел Роже как заправский капитан военного корабля.

Память быстро ко мне возвращалась, и я спросил:

— А что с людьми Джаджа? Что с этим убийцей, Лайнусом Брентом?

В это время я обратил внимание, что за спинами моих ближайших соратников собрался целый круг обеспокоенных моряков. Я увидел Мартина Ланхерна, Джорджа Ползита, Джулиана Карвелла, Али Рейса и Джона Тренинника. Вместе с ними стоял их новый боевой товарищ, юный Макферран. При упоминании Брента они нервно переглянулись и уставились на меня.

Кит Фаррел прервал неестественное молчание.

— Брент мёртв, сэр. Погиб в бою.

Из Кита плохой лжец, я уже это знал. С другой стороны, Финеас Маск ещё в меньшей степени позволял врать в своём присутствии. Его лицо скривилось, и он насмешливо хмыкнул.

— Когда вы упали, все подумали, что вы мёртвы. Пронеслось, что Брент убил капитана Харкера, как и бедного лейтенанта Вивиана. Они отплатили ему тем же.

Тогда и только тогда я заметил, что мои корнуольцы уж как–то очень сильно обагрены кровью, и, фигурально выражаясь, не меньше обагрены и их руки. Значит, Джеймс Харкер и Джеймс Вивиан отомщены.

С каждой минутой я чувствовал себя всё лучше. Я попросил виски и откусил ужасный овсяный хлебец, столь любимый шотландцами. Жизнь возвращалась ко мне, я приказал выжившим офицерам вернуться к своим обязанностям, отослал Скина на нижнюю палубу ухаживать за ранеными. Уверившись, что я ожил и не собираюсь умирать, кружок моих помощников растаял. Гибель столь многих всех уравняла и создала на шканцах подобие демократии.

Кит Фаррел, Фрэнсис Гейл и Ланхерн поделили меж собой роли лейтенанта, штурмана, боцмана и главного канонира и распорядились о самом срочном ремонте. К этому времени корабль уже очистили от убитых. Вскоре я услышал, как скрипка Али Рейса аккомпанирует узнаваемому голосу Джона Тренинника в попытке поднять настроение выжившим «юпитерцам».

Маск и Корнелис остались около меня. Шурину на своём корабле делать было нечего: я видел «Вапен» уголком глаза, он стоял на двойном якоре. Безупречный и почти неповреждённый.

— Брат, — позвал я, даже не зная, что сказать суровому родственнику, но следовало попытаться, — ты спас нас. Ты спас меня.

Корнелис снова улыбнулся и похлопал меня по руке. Я постарался не вздрогнуть от боли.

— Я меня были свои приказы, брат Маттиас. Твоё спасение — дело случая, хотя, когда я впервые встретился с генералом и поговорил с ним… — он заметил моё удивление и кивнул. — Да, Маттиас. Гленраннох был моим союзником. Это произошло несколько дней назад, вскоре после моего прибытия в эти воды, именно тогда он сообщил мне имя второго капитана. Меня посетила мысль, что на всё воля Божья, а уж предначертанность судеб — тем более.

Даже одержав победу и заслужив признательность за спасение моей команды, Корнелис умудрился свести всё к скучным кальвинистским наставлениям. Но я ещё раз его поблагодарил и пожал руку.

— Я должен написать твоей сестре, — произнес я, порадовавшись своей находчивости, — но, полагаю, моя правая рука еще долго будет бездействовать. Если я продиктую, ты напишешь? Она поверит тому, что мы оба положим на бумагу, — Корнелис кивнул. — Маск, — позвал я, — нужно будет написать ещё и моей матушке.

— Она не поверит ни слову из того, что вы ей расскажете, если это будет написано моей рукой, — заявил мой верный слуга, шаркая прочь.

Я подумал о генерале Гленраннохе и о секретах, на которые мог бы намекнуть.

— Есть такие слова, которым она поверит, Маск, не беспокойся. Но погоди. — Тот уже собирался ускользнуть. — Мне еще потребуется рука, чтобы написать письма герцогу Йоркскому и королю. Неподходящая работа для исполняющего обязанности казначея королевского корабля, но, возможно, ты согласишься разок взвалить на себя эту ношу?

Маск выпучил глаза. Как я и рассчитывал, старого прохиндея в равной степени поразила как перспектива писать самому королю, так и внезапное и неожиданное повышение в ранг флотского офицера. Он как–то ухитрился милостиво кивнуть, а затем исполняющий обязанности казначея «Юпитера» напыщенно удалился, чтобы взять перо, чернила и бумагу.

Я взглянул на замок Ардверран. Крепость леди Нив кишела Кэмпбеллами, а королевский полк оккупировал причал и охранял грязных пленных с корабля Джаджа. На крыше главной башни я видел генерала — та самая наблюдательная позиция, с которой всего несколько часов назад мы с графиней смотрели, как корабль Джаджа приближался с наветра к «Юпитеру».

Свет маяка (башня служила им в ночное время) освещал генерала. Казалось, он смотрит прямо на меня, и на мгновение мне захотелось поприветствовать его взмахом руки, но он уже повернулся посмотреть на чёрно–золотой флаг клана, гордо реявший над новой крепостью Кэмпбеллов.

Это последнее, что он видел в жизни. В ту же секунду мощный взрыв разнес башню на куски. Сначала я увидел, как рухнули стены, мгновением позже всё поглотил огромный столб дыма, а в следующую секунду донесся звук взрыва, столь же оглушительный, как и недавние бортовые залпы. Огромные камни рухнули в воду как ядра, какие–то даже врезались в наш побитый корпус. Языки пламени взметнулись в проломе, где только что стояли стены и крыша.

Сработал длинный запальный фитиль, спрятанный где–то в глубине замка. Многовековой Ардверран исчез. Генерал Колин Кэмпбелл из Гленранноха тоже исчез, а с ним и все загадочные государственные секреты, которые знали лишь он и моя мать. Миледи Нив, моя прекрасная графиня–предательница, все–таки отомстила. И отомстила в полной мере.

Глава 23

Две недели мы стояли на якоре под разрушенными, дымящимися руинами Ардверрана. Первым же делом, конечно, погребли наших погибших. Фрэнсис Гейл взял на себя всю организацию погребения в крохотной церквушке неподалеку от мыса. Всех здоровых матросов отправили рыть общую могилу. Они трудились два дня почти без отдыха, пока последнее тело бережно не уложили в место его последнего упокоения.

Мне подумалось, что это прекрасное место, чтобы упокоить павших: легкий ветерок доносит запах раннего дрока, а внизу искрится море. Для погибшего Гленранноха и его родичей ничего нельзя было сделать, и это меня печалило, но, возможно, руины замка Ардверран — это подходящий мавзолей для великого воина.

Джеймс Вивиан, как королевский офицер и отпрыск древнего корнуольского рода, заслуживал лучшего. Для столь молодого человека он удивительно много размышлял о своей смерти, о том, какие похороны предпочел бы, по крайней мере, так сказал Гейл. Он будто бы жил в постоянной уверенности в собственной близкой кончине, этот смелый и благородный молодой воин, о котором я так несправедливо злословил.

Поэтому в тот солнечный шотландский день мы вверили его тело глубокому морскому заливу около Ардверрана. Мы обернули его тело флагом Святого Пирана, и когда оно скользнуло в воду, утяжеленное пушечными ядрами в ногах и шее, Джон Тренинник запел старую корнуольскую песню, похоронную песню из другого места и времени:

— My agaran rosen wyn mar whek mar dek del dyfhy.

Рулевой старшина Ланхерн начал переводить:

— Когда я впервые встретил тебя, любовь моя, твоё лицо было прекраснее розы, но теперь твоё милое лицо побледнело, стало таким, как невинная белая роза.

«Юпитерцы», выстроившись у бортов и заполнив ванты, подхватили припев на родном языке.

Я люблю белую розу во всем великолепии,

Я люблю белую розу, когда она цветет,

Я люблю белую розу, когда она растет.

Потому что роза напоминает мне о тебе.

Это была какая–то сверхъестественно красивая песня. По многим лицам текли слёзы, потому что юный Вивиан пришелся по сердцу этим грубым просолённым морским волкам. Я тоже сильно по нему горевал. Горевал по дружбе, что могла вырасти между нами. Не знаю, возможно, я тоже плакал. Когда корнуольскую прощальную песню унес ветер, далекие пушки «Юпитера» начали салютовать, через залив эстафету подхватило громоподобное эхо пушек «Вапена–ван–Веере», а затем пушек корабля, который его временный капитан называл на французский манер «Ле мартир руаяль».

Воздав должное павшим, мы, выжившие, занялись текущим ремонтом. Корнелис и одетые в траур управители Гленранноха прислали людей в помощь, но в этой безлесной земле ремонт — дело медленное и непростое. Что касается меня, я мало что мог поделать, только подбадривать помощников плотника и остальных матросов, потому что сам Пенбэрон всё еще был слишком слаб.

Почти каждый день приходили письма от Корнелии, полные страдания и советов, касающихся моего выздоровления. Несколько раз доставляли посылки со зловонными зельями (каждый раз со всё более отвратительным запахом), которые, как она клялась, ускорят процесс. Лишь позже я узнал, что только прямой запрет моего брата помешал ей поспешно и в одиночку отправиться в Шотландию, чтобы ухаживать за мной.

Раны мои затянулись. Царапина от мушкетной пули на бедре зажила быстрее глубокого пореза предплечья (этот шрам всё еще заметен, иногда он служит источником резкой боли, напоминая мне о давней битве у побережья Ардверрана).

Выживших с «Ройал мартира» уже допросили, и я узнал, как тщательно Годсгифт Джадж набрал команду из тех, кто верен тому, что они называли «Старое доброе дело». Все — фанатики, поклявшиеся свергнуть монархию и снова превратить Британию в пуританскую республику. Все, кроме одного, потому что Джаджу не удалось согласовать назначение на должность лейтенанта своего кандидата, и ему против воли назначили Натана Уоррендера: человека, столь же фанатично преданного, как и любой из его команды, но в нём произошел раскол между верностью и чувством долга, между делом, которому он служил так долго, и королевской властью, вернувшей его на военную службу.

Похоже, Уоррендер сильно обеспокоился, когда узнал о заговоре. Как человек чести, он категорически возражал против скрытности и вероломства их плана. Он уговаривал своих соратников и Джаджа отказаться, но безуспешно. Поэтому, четко осознавая, что рискует жизнью, Уоррендер организовал (вероятно, воспользовавшись помощью своего племянника — «юпитерца») встречу с Харкером на берегу, на которой хотел сообщить ему о заговоре.

Для меня осталось загадкой, встретились они или нет. Должно быть, Уоррендеру было непросто покинуть корабль — я внезапно вспомнил двух мрачных громил, как тени следовавших за ним по пятам. Не слуги, как я тогда подумал, а стража. А еще, разумеется, анонимная записка, найденная при Харкере: «Не сходите на берег сегодня…».

Кто её написал? Пенгелли? Страстный роялист, он, вероятно, не доверял своему родичу, сражавшемуся против горячо любимого короля. А возможно, Уоррендер запоздало обнаружил, что смерть Харкера — это часть плана, и как раз просил его остаться на корабле? В любом случае, Харкер роковым образом проигнорировал предупреждение и сошел на берег, где его как–то отравил клеврет Джаджа — Лайнус Брент, и Харкер вскоре умер прямо на виду у команды «Юпитера». Пенгелли, спасая свою жизнь, бежал, но удрал недалеко. С ним тоже расправились.

Что же касается Уоррендера, то Годсгифт Джадж был отнюдь не дураком. Отлично зная, что еще одна смерть в самом начале миссии вызовет подозрения и приведет к расследованию, Джадж держал Уоррендера под стражей до тех пор, пока не разделил наши корабли у побережья Ардверрана, после чего уже не нужно было ни оставлять Натана Уоррендера в живых, ни притворяться самому.

Почему Уоррендер не восстал против спектакля, который Джадж заставил его играть — загадка, над которой я размышляю по сей день. Возможно, он думал, что раз его оставили в живых, ему как–то удастся изнутри разрушить планы Джаджа. Или, возможно, он цеплялся за жизнь в надежде на бегство. Кто знает, как каждый из нас поведет себя, оказавшись в роли живого мертвеца?

Мальчишкой я однажды видел, как один из викариев старого Джерми в Рейвенсдене сидел на полу трансепта церкви. Его окружали тысячи кусочков витражного стекла, разбитого фанатичной толпой, стремящейся уничтожить в нашем уголке Бердфоршира все следы так называемого «папизма».

Я помню, как медленно и кропотливо он собирал осколки в драгоценные изображения святых. И собрал. Они снова стали целыми, как раньше. Все в трещинах, но узнаваемые. В те дни, стоя на якоре у Ардверрана, я ощутил себя на месте нашего викария, собирая всё больше кусочков этой головоломки, и, наконец, весь этот мерзкий заговор собрался воедино у меня в голове.

В те две недели, пока корабль Корнелиса не отплыл домой, я часто обедал с ним. Я был очень ему благодарен, но всё же обнаружил, что столь частое общение с шурином переполнило чашу терпения.

Однако я начал подозревать, что это свидетельствует скорее о моих ограниченных возможностях, чем о его. Тем не менее, я с радостью узнал, как распуталась голландская часть заговора. Корнелис рассказал, что его втайне от всех отправил Великий пенсионарий де Витт с миссией помешать криптокатоликам Амстердама, желающим получить невероятные торговые концессии от Папы и его семьи. Всё это стало известно задолго до того, как Корнелис узнал, что меня в спешке назначили в эскадру, отправленную королем Карлом.

Как и королевские шпионы, де Витт узнал об отправке оружия, но, обладая острым умом и тотальной подозрительностью, выяснил намного больше нашего короля. Де Витт знал полную картину заговора и отправил своего лучшего помощника проследить, чтобы амстердамцы и католики не достигли своих целей.

Мы говорили о Шимиче, несостоявшемся убийце Гленранноха. Ему должны были немало заплатить, чтобы перекупить. Гленраннох всё равно должен был умереть, чтобы расчистить дорогу армии Макдональдов, но мы нечаянно дали врагам намного больше возможностей. Убийство генерала, когда вместе с ним ехал я и Роже д'Андели, позволило бы свалить смерть генерала на нас, людей короля. А наши трупы никак не смогли бы опровергнуть это обвинение.

Подобная стратегема несомненно смутила бы и расколола клан Кэмпбеллов, отвратив их от короля и ослабив перед грядущей резней, задуманной Макдональдами. Подобную стратегему мог породить только мозг Годсгифта Джаджа или графини Нив. Из соображений неуместного рыцарства или, скорее, некоего иного чувства, я предпочел во всем винить первого.

Много времени я провел и с обретшим умеренность в питие Фрэнсисом Гейлом. Похоже, сама возможность утопить свой жаждущий мщения меч в телах республиканцев изгнала его внутренних чудовищ.

Гейл много говорил о своем новом желании обрести спокойный деревенский приход или стать сельским деканом, восторгался своими методами обучения юного Андреварты, чей сметливый ум и потенциал для церковной карьеры однажды далеко превзойдут его собственные достижения. По крайней мере, он так сказал.

Со своей стороны, я обнаружил, что могу свободно говорить с ним о собственных чудищах и демонах. Его беседы — как светские, так и духовные — служили мне утешением, потому что все эти смерти, произошедшие как в первом моем командовании, так и во втором, тяжко на меня давили.

Граф д'Андели, он же Роже Леблан, в итоге отплыл с Корнелисом в Нидерланды, чтобы там прощупать французских собратьев–изгнанников, прогневавших того или иного министра или любовницу короля Людовика, на предмет возможности вернуться домой. Расставаясь, он поклялся мне в вечной дружбе и уважении, поцеловал меня на французский манер, провозгласил, что мы снова встретимся, что, конечно, мы много раз и сделали, и всегда с риском как для себя, так и для королевских домов, которым служили.

Финеас Маск наслаждался новым статусом исполняющего обязанности казначея «Юпитера», его восхищала задача наполнения нашей пострадавшей кладовой по смехотворным для короля ценам.

Затем он сошел на берег в увольнение, которое более чем заслужил, и исчез для «освежения духа и тела». Через три дня он вернулся в несколько расхристанном виде — карман камзола оторван, под глазом чернеет фингал — и поведал приукрашенную историю о удивительно красивой женщине в Обане и недоразумении с ее многочисленными братьями. Удивительно, но благодаря этому происшествию матросы стали намного лучше относится к старому мошеннику, даже несмотря на его изменившуюся наружность и жесточайший контроль над корабельными припасами. Казалось, он нашел свое — и вполне удобное — место в корабельной иерархии.

Долгие часы я провел с новым, очень застенчивым лейтенантом Фаррелом, которого назначил исполнять эти обязанности. Я не сомневался, что это повышение абсолютно незаконно, но, как он сам сказал, когда новости о его неизбежной отмене доберутся до берегов Ардверрана, на склонах Мулла успеет вырасти лес. И не один раз.

К концу этого месяца я запомнил название если не каждого каната или троса, то уж точно каждой мачты, паруса и рея. Что гораздо важнее, я запомнил имя каждого матроса и каждый день легко переходил от одной группы обедающих к другой, встречая лишь улыбки и приветствия. Несколько человек попросили свидетельства об их хорошей службе, что я с радостью и сделал, но большинство сообщили, что с удовольствием последуют за мной на другой корабль, если мне дадут таковой под командование, и только в противном случае станут искать других капитанов.

Это меня несказанно обрадовало, я даже не ожидал, насколько, и я много размышлял над этим. Кроме того, я корпел над картами и лоцией и вскоре мог проложить курс на бумаге, во всяком случае, от Ардверрана до Портсмута, Чатема или Смирины. Кит, в свою очередь, умел правильно написать свое полное имя и мое, а любое количество других слов — самым необычным образом, иногда даже почти правильно.

В мой последний день на борту «Юпитера» я стоял на шканцах вместе с Китом, который рассказывал о течениях и приливах этого залива, объясняя, как понять их, едва глянув на воду. Тут я заметил приближающуюся к нам небольшую лодку. Я подумал, что это еще один рыбак или мелкий торговец, и перестал обращать на нее внимание. Однако чуть позже к недавно отремонтированному рулю меня позвал исполняющий обязанности боцмана Монкли — лучший из помощников бедолаги Апа, которого я временно повысил. Одетый с иголочки юный блондин (моложе бедняги Вивиана) поприветствовал меня необычным образом:

— Капитан Квинтон, сэр, — пропищал он, — я Бассет, королевский посланец. Примите поздравления от его величества короля, его королевского высочества герцога Йоркского и его высочества принца Руперта. Его величество передает особые пожелания, сэр, и просит вас навестить его в Хэмптон–корте первого числа следующего месяца.

Когда я в последний раз сошел со шканцев «Юпитера», команда трижды прокричала мне «ура». Я снял шляпу в ответ.

Мартин Ланхерн, как и требовала его должность, командовал гребцами, которые отвезли меня на берег. Среди них были Джордж Ползит, Джон Тренинник, Джулиан Карвелл и юный Макферран. Всё время, пока гребли, они глупо мне улыбались. Кита Фаррела я оставил исполняющим обязанности капитана, что, по его словам, стало одной из самых быстрых карьер за всю историю флота.

Моё последнее воспоминание о нём в этом плавании такое: Кит сидит в моей каюте за столом, выводя горделивый адрес на своём первом в жизни письме, адресованном его матери: «Корабль Его Величества «Юпитер», на йакаре, заммок Арверин, Шатландия, от литинанта Кристофера Фаррела, изполняющего обязаности капитана…»

Его мать, чья орфография столь же отвратительна, несомненно, будет в восторге не менее месяца. На самом деле, как потом рассказал мне Кит, она радостно наливала всем клиентам эль бесплатно, пока толпы, стекавшиеся из Уоппинга, не заставили судей Мидлсекса временно закрыть ее таверну, после того как одного человека задавили до смерти.

Тем временем королевский посланец Бассет, Финеас Маск и я налегке отправились на юг. Эскорт Кэмпбеллов сопроводил нас мимо Инверарея к озеру Гойл. Оттуда бёлин Кэмпбеллов, всё ещё несущий чёрный вымпел в знак гибели своего вождя, вёз нас по мрачному морскому заливу, мимо тёмных, окружённых морем башен Кэмпбелла, салютовавших, пока мы проплывали мимо, и через широкий залив Ферт–оф–Клайд, а затем вверх по реке до Глазго.

Там мы попрощались с последней группой Кэмпбеллов. Конечно, история рассказывает нам, что между Кэмпбеллами и Макдональдами осталось множество нерешённых проблем. Самая известная их стычка — это резня, устроенная Кэмпбеллами Макдональдам в заснеженных пустошах Гленко в третий год правления уже покойного короля Вильгельма. Ничего не зная о столь далёком будущем, а зная только о близкой перспективе, ждущей нас в далёком Лондоне, мы взяли лошадей и поскакали мимо Клейдесдала и Лиддесдейла, останавливаясь на диких шотландских постоялых дворах, где на нас смотрели как на жителей Луны.

Мы въехали в Англию около Ланеркоста, где услышали о прибытии на остров новой королевы и о свадьбе с нашим королем в старинной гарнизонной церкви Портсмута. Постоялые дворы улучшились, чего нельзя было сказать о гостеприимстве, по крайней мере, пока мы не оказались южнее Ковентри — снова в землях цивилизованных речей и поведения.

Я подумывал ехать в Лондон через Рейвенсден, где переночевал бы в последнюю ночь уходящего месяца и успел бы вовремя прибыть на встречу с королем. Но несмотря на отчаянное желание повидать Корнелию, имелась и более пугающая перспектива повидать и матушку. Я очень хотел поговорить с ней, придётся рассказать ей о моих встречах с Гленраннохом и о постигшей его участи. Спокойными холодными ночами я перебирал в голове слова генерала гораздо чаще, чем бы мне этого хотелось.

Оставалось загадкой, что же их объединяло. Возможно, это было нечто важное. Но что–то во мне не желало, пока не желало, сильно задумываться об их общем прошлом. Отложу–ка я это на потом, решил я, и мы выбрали дорогу через Стони–Стратфорд, где я отослал Маска: сначала в аббатство: сообщить моим дамам удобоваримое состояние дел, а затем в Портсмут, чтобы привести моего коня, Зефира, который, несомненно, всё это время покрывал кобыл в конюшне гостиницы «Дельфин». Мы с Бассетом поднажали и провели последнюю ночь нашего путешествия в особо зловонной таверне в Барнете.

На следующий день вскоре после полудня мы подъехали к дворцу Хэмптон–корт. Это монструозное кирпичное свидетельство суетности кардинала Уолси и ненасытности отобравшего его короля Генриха больше не было любимой королевской резиденцией. Возможно потому, что ни с того ни с сего приглянулось старине Кромвелю.

Несмотря на это «пятно», наш благородный король Карл на медовый месяц выбрал его.

Мирная интерлюдия, думал я с сожалением, прежде чем король познакомит королеву с водоворотом скандалов, политики и непристойностей, что потрясли стены старого Уайтхолла. Бассет исчез, чтобы сообщить о нашем прибытии, а я в одиночестве стоял в огромном внутреннем дворе, даже не зная, насколько запачкана и покрыта пылью моя дорожная одежда. Вскоре он вернулся с Томом Чиффинчем, который коротко кивнул мне.

Бассет торопливо попрощался. Он оказался напыщенным и неулыбчивым юношей. Больше я никогда его не встречал, хотя и слышал, что несмотря на все старания стать клевретом великого человека, через три года его уделом стали лишь чума и заполненная известью могила.

Чиффинч вёл меня коридорами Хэмптон–корта, столь древними, но упорядоченными, совершенно непохожими на хаотичное переплетение Уайтхолла. Вдоль стен выстроилась привычная свита просителей и придворных, с кислыми минами из–за удаления от лондонского комфорта. На меня было направлено немало подозрительных взглядов — должно быть, я выглядел юным выскочкой, грязным после долгой поездки. Молодые дамы, надушенные и разодетые напоказ, и с декольте напоказ, посматривали на меня с любопытством, а иногда и заинтересованно. Однако мы миновали всех и вышли в парк за дворцом.

По своему обыкновению, где бы король ни останавливался, он совершал краткие прогулки среди деревьев и зелени, в строгом лёгком камзоле, пышном чёрном парике и такой же чёрной шляпе. Вокруг сновали его собаки, ни на шаг не отстававшие от величественного монарха, в то время как мрачная свита следовала за ним в отдалении. Завидев меня, король поднял руку, безмолвно приказывая своим спутникам отступить подальше, за границы слышимости. Я поклонился, и он поманил меня.

— Итак, Мэтт, — мрачно произнёс он, — ты всё–таки едва не потерял корабль.

Я глядел на него спокойно и прямо, поскольку был одним из немногих при дворе, кому хватало роста смотреть королю в глаза. Непередаваемо уродливое лицо Карла Стюарта ещё пару секунд оставалось бесстрастным и мрачным, а потом расплылось в широчайшей улыбке. Глаза заблестели, и он потрепал меня по плечу.

— Отличная работа, капитан. Богом клянусь, великолепный результат, — он ещё раз сжал мне плечо и убрал руку. — В какую ужасную историю мы тебя втянули, причём сами же её и заварили.

Король пошел вперёд, махнув, чтобы я пристроился рядом. Свита следовала сзади на почтительном расстоянии, которое увеличилось из–за сердитого Тома Чиффинча, идущего за нами в нескольких шагах.

— Плохо дело, Мэтт, — ровно произнес он, — капитан Джадж изменник. Убил бедного Харкера, а? Те, кто его рекомендовал, теперь сконфужены. Знаешь, Джадж даже отказался от лакомого командования в Средиземном море, в уверенности, что его друзья проследят — мы узнаем о заговоре ровно столько, чтобы отправить в Шотландию эскадру. Он знал, что окажется единственным подходящим командиром для этой задачи. Гениально, Мэтт. Дьявольски, но гениально. — Король вздохнул. — А тут еще и голландцы, разумеется. Весьма неприятно, что де Витт превзошёл меня, однако на этот раз у него есть оправдание. Слава Господу, ему хватило мозгов отправить твоего шурина и его корабль, как только он узнал о заговоре. Да уж, де Витт мудр, как Давид, можно и так сказать. Проклятье, мне это нравится. — Король громко расхохотался и шлёпнул себя по бедру. — Расскажу об этом королеве, хотя, Богом клянусь, она не ухватит всю соль этой шутки, но, быть может, поймёт её лучше Джейми, пускай и не говорит ещё по–английски.

— И мой шурин, и графиня Коннахт что–то говорили о махинациях голландцев, ваше величество, — спокойно ответил я.

Хорошее настроение Карла Стюарта внезапно испарилось.

— Нет никакой графини Коннахт, капитан Квинтон. Этот титул не признали ни мой благословенный отец–король, ни я, только титул леди Макдональд из Ардверрана. — Его чёрные глаза полыхнули холодной злобой. — В любом случае, сейчас она в безопасности в архиепархии своего дяди, вне моей досягаемости.

Лишь много позже я узнал, что король неоднократно пытался добраться до неё самым прямым образом, но на своей земле итальянские убийцы кардинала О'Дара оказались удачливее английских коллег.

Длинноухая собака схватила короля за пятку и хрипло гавкнула. На королевском лице вновь появилась любезная маска. Он бросил собаке палку и рассеянно произнёс:

— Мэтт, знаешь ли ты, что этой ночью я снова должен быть в Португалии? Миледи Кастлмейн в ярости, но она так располнела от беременности, что у неё нет сил бросаться на меня с кулаками. Хотя Бог знает, какую цену мне придётся заплатить после того, как она разрешится от бремени.

Королевская любовница была известна своим тяжелым нравом. Карл Стюарт угрюмо окинул взглядом большой сад, придворных и, наконец, меня. Казалось, он спохватился и сказал:

— Бедняга Кэмпбелл. Хотел бы я с ним встретиться. Знаешь, он мог бы стать мне полезным. Жаль, что я ошибочно счёл его предателем. — Король повернулся и посмотрел мне прямо в глаза — на его смуглом лице промелькнуло грустное и торжественное выражение. Собака, тяжело дыша, сидела у его ног, терпеливо ожидая возобновления игры. — Даже короли могут ошибаться, Мэтт. Некоторые, увы, чаще остальных. Но я буду учиться. Господни Иисусе, да, я научусь.

Я знал, что любая аудиенция у монарха коротка, и сколько бы времени она ни продлилась, его немного. В голове теснилось множество мыслей, и мне следовало воспользоваться моментом.

— Ваше величество, — начал я, — могу ли я просить, моя команда…

— Все выжившие уже получили щедрую королевскую награду, — быстро ответил король, — но она идёт с одним условием, тем же самым, что я налагаю и на тебя. Молчание, Мэтт.

— Ваше величество?

— Молчание, — он повернулся, медленно пошел вперёд, я последовал за ним. — Твой брат подробнее пояснит мои мотивы, когда ты повидаешься с ним. Видит Бог, Чарли известны куда более важные тайны. Но эти события, — он неопределённо махнул украшенной драгоценностями рукой, — их никогда не было, капитан. Как же обрадовались мои враги, знай они об этой угрозе моему шотландскому трону. Что капитан Джадж обвёл вокруг пальца меня и моих доверенных советников, что в моих собственных водах произошло сражение вроде как моих же кораблей! Насколько слабым я стану выглядеть, Мэтт? Я только два года как вернулся на трон своих предков, и, если я хоть в чём–то уверен, так это в том, что не отправлюсь ещё раз в странствия. — Король остановился и шагнул ко мне, его лицо оказалась в паре дюймов от моего.

— И как же мне примирить обе стороны, что недавно воевали друг против друга, — произнёс он резким шёпотом, — если станет известно, что они снова сражались друг с другом? Нет, Мэтью Квинтон. Вот тебе новая истина: «Ройал мартир» и «Юпитер» отправились в Шотландию с исследовательской миссией. Там их угораздило во время сильного шторма заплыть в опасные воды. «Юпитер» получил повреждения, большая часть команды погибла, но корабль уцелел. Увы, «Ройал мартир» угодил в водоворот Коривреккан и погиб со всем экипажем, включая своего преданного капитана, о котором мы все скорбим.

И впрямь новая истина. Теперь я уже стар, старее всех моих знакомых, как когда–то мой дед. Я живу в мире, где каждые несколько недель появляются новые истины — новая война, новый министр или новый король. Даже новая религия, хотя религия кажется в наши дни весьма временной истиной. Истина — это то, что люди у власти объявляют истинным, даже если это гнуснейшая ложь.

Кому не повезло помнить старые истины — должен забыть, потому что им велено забыть, а настоящая истина, единственная вечная истина, которую мы знаем из Священного Писания, погребена под всем остальным. Последние шестьдесят лет моей жизни, прошедшие с того дня, это доказывают: можно изменить, отменить или перестроить истории целых народов, если так нужно для какой–то цели, особенно если это отвечает целям людей, обладающих властью.

Впервые я усвоил этот урок тем днём в садах Хэмптон–корте. И позднее неоднократно с этим сталкивался. Я даже делал так сам, и не раз.

Я заметил, что король ищет взглядом своих собак и уже поворачивается к придворным, и понял, что его терпение почти иссякло. Я быстро спросил, что случится с теми, кто, к несчастью, выжил после поражения «Ройал мартира». Оказалось, их судьба уже предрешена: в скором времени их отправят в Индии, где станут содержать как рабов на самых отдалённых плантациях вместе с замшелыми ирландцами и неграми вроде Карвелла.

— Конечно, поползут шепотки и сплетни, — сказал король Карл. — Но, в конце концов, Мэтт, кто в Лондоне поверит диким россказням с шотландских островов? Это слишком далеко, там живут люди, склонные к преувеличениям и мифам, это страна, до которой мало кому из англичан есть дело. Сражение в тех местах, разрушенный до основания замок там, где кровная месть приводит к подобному почти еженедельно?

Гнилозубая улыбка расколола его уродливое лицо пополам.

— Нет. Никому нет дела, по крайней мере, никому из уважаемых людей. Это станет вчерашним слухом, если только не появится свидетельств людей с хорошей репутацией. Знатного капитана корабля, прежде всего.

Произнеся это, король протянул правую руку. Я замешкался на секунду, затем склонился поцеловать большой золотой перстень с печаткой, который король получил при коронации.

Сегодня я бы по–другому реагировал на предложение короля солгать, особенно если предложение последовало бы от одного из этих придурков–германцев. Тогда я был молод и как всякий юноша верил в чистоту добра и зла, не замечая, что это лишь две стороны одной монеты с толстым слоем металла между ними. Я низко поклонился государю, а тот удовлетворенно улыбнулся и хлопком ладоней подозвал Чиффинча.

Чиффинч с готовностью шагнул вперед и достал из камзола бумагу, которую вручил мне. Я с удивлением развернул её: это было подписанное и скрепленное печатью короля назначение в Конную гвардию. Я уставился на вершину моих жизненных желаний. Я почти явственно услышал гордость в голосах Корнелии и матери, когда они узнают об этом. Но я услышал или почувствовал и другие голоса. Решение должно быть принято либо мной, либо за меня. Я перевел дыхание и посмотрел на короля.

— Я моряк, ваше величество, — произнёс я со всем возможным спокойствием, — как и когда–то мой дед.

Карл Стюарт изумлённо поднял бровь.

— Благодарю вас, сир. Но у меня есть просьба… — Я перевел дыхание и продолжил: — Я прошу дать мне ещё один корабль.

Историческая справка

Мэтью Квинтон — вымышленный персонаж, но основан на весьма реальном историческом прототипе, «джентльмен–капитане» флота Карла II. При Реставрации монархии в 1660 году король столкнулся с трудной задачей создания нового офицерского корпуса из двух совершенно непохожих элементов. В течение 1650‑х годов низкорожденные профессиональные моряки — «парусиновые куртки», командовавшие кораблями Республики, — приобрели весомую репутацию за знания и победы в битвах, особенно в Первой англо–голландской войне (1652–54).

Эта война, вызванная конкуренцией за господство в морской торговле и взаимными подозрениями из–за политических и религиозных принципов, засвидетельствовала серию всё более всеобъемлющих британских побед, последовавших за принятием «линейной тактики» — системы бортовых залпов, описанной Мэтью Квинтоном после катастрофических артиллерийских учений «Юпитера» неподалеку от Айла.

После Реставрации многие победоносные капитаны Республики подозревались в политической и религиозной нелояльности, и чтобы уравновесить их и вознаградить своих верных сторонников, Карл II и его брат Яков, лорд–адмирал (а позже король Яков II английский и VII шотландский), назначили капитанами высокорождённых молодых людей, даже если у них было мало морского опыта или он вообще отсутствовал. В первые годы неизбежно произошло много конфликтов между двумя типами капитанов, и попытки братьев короля подавить прошлые разногласия не всегда заканчивались успешно.

Военно–морская карьера Мэтью Квинтона это, по сути, смесь историй многих реальных джентльменов–капитанов 1660‑х годов. В этом, первом из его приключений, прототипами, оказавшими наибольшее влияние, стали капитаны Фрэнсис Дигби, второй сын графа Бристоля, Уильям Дженненс (дядя Сары, будущей герцогини Мальборо) и Джордж Легж, позже лорд Дартмут, который (как и Мэтью) потерял свой первый корабль всего через несколько недель.

Персонаж Годсгифта Джаджа тоже вымышлен, но, опять же, основывается на вполне реальном прототипе: бывшие капитаны Республики, отчаянно пытающиеся убедить новую королевскую власть в своей лояльности, часто появляются на страницах дневника Пипса. Прототипы Джаджа — это Ричард Хэддок и Джон Лоусон, у обоих была весьма радикальная прошлая жизнь, но они приспособились к восстановленной монархии. В отличие от Джаджа, ни один не предал короля, и оба умерли в рыцарском достоинстве.

Я детально исследовал напряженность в офицерском корпусе Стюарта в двух документальных книгах: «Флот Пипса: корабли, люди и война, 1649–89 гг.» (2008 г.) и «Джентльмены и парусиновые куртки: офицеры и матросы флота Ресторации» (1991 г.).

Не было никакого заговора, чтобы свергнуть короля Карла II и восстановить королевство Островов, история которого (и гибель) именно такова, как описала графиня Коннахт. Тем не менее, напряжённые и крайне нестабильные 1660–63 годы полнились реальными или вымышленными слухами о заговорах с целью свергнуть монарха и вернуть Республику. Самым серьёзным стало восстание «Людей пятой монархии» в Лондоне в январе 1661 года, предвосхищавшее неизбежное правление Христа на Земле. Этот период хорошо описан в «Реставрации» Рональда Хаттона, в то время как сам Лондон прекрасно описан в «Лондоне периода Реставрации» Лизы Пикард.

Напряженность отношений между кланами Кэмпбеллов и Макдональдов после казни графа Аргайла и история королевства Островов были по большей части именно такими, какими они описаны в этой книге (за исключением изобретенного мной фиктивного клана Ардверрана). Колин Кэмпбелл из Гленранноха также выдуман, но он стал более старым и боевым воплощением Джона Кэмпбелла, позже первого графа Бредбэйна.

Существует много свидетельств о трагическом конфликте между Кэмпбеллами и Макдональдами: я воспользовался «Великой враждой» Оливера Томсона и более старыми историями отдельных кланов. Гленраннох также является представителем двух реальных исторических типов: юных шотландцев, которые устремились на юг ко двору короля Якова I и VI, и шотландцев, превосходно показавших себя во всех значительных европейских армиях во время Тридцатилетней войны 1618–1648 гг.

Графиня Коннахт не имеет конкретного исторического прототипа (хотя «бегство графов» в 1607 году остаётся одним из самых важных и острых моментов в истории Ирландии).

Замок Ардверран — результат вдохновения четырьмя очень реальными крепостями залива Малл: Ардторниш, Дуарт, Тиорам и, прежде всего, Мингари, под стенами которой среди скал покоятся останки военного корабля Республики, чуть меньшего, чем «Юпитер», разбившегося во время малоизвестного «восстания Гленкейрна» 1653–54 гг.

Бёлин хорошо описан в «Галере западного Хайленда» Денниса Риксона; эти прямые потомки скандинавских драккаров всё ещё строились и в восемнадцатом веке. Это может показаться маловероятным, но бесплатная библиотека в глуши, где Фрэнсис Гейл узнал о связях графини с папской курией, фактически существовала (хотя и была основана в 1680 году). Она всё ещё действует, однако я взял на себя смелость перенести её примерно на сто миль к западу от фактического местоположения в Иннерпеффрее в Пертшире.

Атака принца Руперта при Нейзби и штурм Дроэды произошли в основном так, как описано, хотя последнее вызывает споры и по сей день: недавний «ревизионизм» допускает, что Кромвель не приказывал расправиться с женщинами и детьми, как рассказал Фрэнсис Гейл, эта версия вызвала значительную переоценку событий в Ирландской Республике и за её пределами. «Кромвель: достопочтенный враг» Тома Рейли находится в центре этого противоречия.

Византийская структура и политика Нидерландов в семнадцатом веке были в основном такими, как я их описал, хотя для ясности я упростил некоторые наиболее сложные реалии. Хорошим руководством по теме являются: «Голландская республика в семнадцатом столетии: золотой век» Маартена Прака и Дианы Уэбб и монументальная «Голландская республика: взлет, величие и падение» Джонатана Израэля.

Дед и отец Мэтью Квинтона, восьмой и девятый графы Рейвенсдена, в значительной степени списаны с реальных людей: первый опирается на Джорджа Клиффорда, четвёртого графа Камберленда, и на Джона Шеффилда, второго графа Малгрейва, оба сражались против Испанской армады, а второй — на Люциуса Кэри из Грейт Тью в Оксфордшире, второго виконта Фолкленда. Необыкновенный складной компендиум графа Мэтью имеет в основе так называемый «компендиум Дрейка», экспонат Национального морского музея в Гринвиче.

Аббатство Рейвенсден, разрушающееся поместье семейство Квинтонов, перестроенное из бывшего монастыря, действительно существует: я там был. К сожалению, это не в настоящем Рейвенсдене, тихой и приятной деревушке Бедфордшира, а примерно в полудюжине других мест, разбросанных по всей Англии и Уэльсу, каждое из которых дало частичку для целой картины.

Я старался не слишком искажать известные исторические факты, но история побега Роже Леблана из Франции придаёт Мари–Мадлен, жене Николаса Фуке, известной своей преданностью мужу (падение которого произошло именно так, как описывает его Мэтью), гораздо более легкомысленный характер, чем на самом деле.

Но Карл II и Екатерина Брагансская действительно провели первую часть своего медового месяца в Хэмптон–корте, весной 1662 года большая часть королевского флота действительно находилась в Средиземном море или Португалии, водоворот Коривреккан — такая же особенность вод Западного Хайленда, как и во времена Мэтью Квинтона.

Некоторые изысканные блюда, поданные Мэтью и его офицерам, на самом деле существовали, хоть и подавались они не борту фрегата «Юпитер». Иногда я почти дословно воспроизводил меню из дневника Генри Теонга, флотского капеллана, в 1670‑х годах всегда проявлявшего особый интерес к поданным ему блюдам.

Точно так же мрачные прогнозы Малахии Лэндона, основанные на астрологических картах, взяты из дневников его современника — Иеремии Роуча, служившего в 1660‑х годах лейтенантом и ставшего потом капитаном. Для Роуча и многих других астрология тогда рассматривалась как существенное и совершенно законное дополнение науки о мореходстве.

Хотя сам автор и не фигурирует лично в этой книге (упущение, которое будет исправлено в следующей), влияние дневника Сэмюэля Пипса пронизывает всю историю и оказывает сильное воздействие на некоторые описания и допущения. Однако сама идея заговора потребовала взять на себя смелость и изменить точный порядок некоторых событий в апреле и мае 1662 года, в частности, рождение принцессы Марии — позже королевы — и датировку Пасхи. Я сделал это с чистой совестью, особенно последнее, принимая во внимание, сколько вольностей уже допущено христианством со времён Никейского собора!

Наконец, я не смог отыскать происхождение «Белой розы», замечательной корнуольской жалобной песни, исполненной на похоронах Джеймса Вивиана, которую я впервые услышал в соборе Труро много лет назад незабываемым зимним вечером. Песня, кажется, датируется восемнадцатым веком, а по теме можно предположить, что она изначально служила гимном дома Йорков, за который Корнуолл в последний раз восстал с оружием в 1497 году. Даже если её исполнение после морского сражения в 1662 году является анахронизмом, я с удовлетворением оставил всё как есть.

Переведено группой «Исторический роман» в 2019 году.

http://vk.com/translators_historicalnovel

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте и поддержите переводчиков!

Яндекс Деньги 410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

PayPal, VISA, MASTERCARD и др.:

https://vk.com/translators_historicalnovel? w=app5727453_-76316199

Над переводом работали: Лидия Шеляг, nvs1408, Zloyzebr, Oigene и Александр Яковлев.

Примечания

1

Флор — часть судового рангоута.

2

Целомудренная (англ.)

3

Формат, при котором страница книги равна половине размера типографского листа. Речь о знаменитом первом издании Шекспира 1623 г.

4

Имеется в виду Великий лондонский пожар 1666-го года.

5

Битва в 1644 г. Во время гражданской войны.

6

Имя Годсгифт в переводие с английского означает «Дар Божий».

7

Мученик (англ.)

8

Битва при Лансдауне (1643 г.), где корнуольские пехотинцы проявили стойкость и отвагу, атакуя позиции круглоголовых на холме, а их предводитель сэр Бевил Гренвиль был смертельно ранен (прим. перев.)

9

Я портной из Руана (фр.)

10

По–английски, пожалуйста, месье Леблан (фр.)

11

Да, конечно (фр.)

12

Пустое место, никто (фр.)

13

Diedforthysins — умерший за грехи твои (англ.)

14

Тринити–хаус — организация, отвечающая за навигацию в Англии и Уэльсе. Обслуживает маяки, буи и т. д. Управляется советом Старший братьев во главе с Мастером, которых выбирают триста Младших братьев, обычно опытные моряки.

15

Игра слов: гейл (gale) — шторм

16

Король Швеции (1611–1632), сын Карла IX и Кристины Гольштейн–Готторпской. Часто назывался «Снежный король» и «Лев Севера». Его двадцатилетнее царствование является одной из наиболее блестящих страниц в истории Швеции; немаловажно было его значение и во всемирной истории.

17

Эспонтон — холодное оружие, состоящее из фигурного пера, тульи, крестовины между ними, помочей и длинного древка.

18

Чейн — устаревшая британская и американская единица измерения расстояния, равная 20,1168 метрам (22 ярда).

19

Шотландская гвардия (фр.)

20

В ад или в Коннахт — в 1652–53‑х годах английский парламент утверждает один из жесточайших в истории политических курсов, известный как «Ад или Коннахт». В планы правительства входило полное подчинение трёх четвертей Ирландии и передача местной конфискованной земли солдатам Кромвеля в качестве платы за верную службу; население Ольстера, Мунстера и Лейнстера предполагалось выселить к западу от реки Шеннон, на территории Коннахта и графства Клэр. Если к первому мая 1654‑го года кто–либо из переселенцев вдруг оказывался к востоку от Шеннона, его ждала смертная казнь.

Content

Дэвис Дж.Д Джентльмен-капитан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Историческая справка

Переведено группой «Исторический роман» в 2019 году.

Примечания