Анна Акимова

Зависть кукушки

Что-то с тормозами, успел подумать он.

…Он очнулся оттого, что в лицо ему брызгали водой. Сначала ему показалось, что это Ольга будит его в школу, но потом он вспомнил, что Ольги давно уже нет, и школу он давно окончил. Он открыл глаза, увидел разбитое лобовое стекло, струйки дождя, залетающие внутрь, и все вспомнил. Вспомнил гонку по мокрому загородному шоссе, резкий вираж, попытку затормозить и страшный удар… Обо что он звезданулся, он так и не понял.

Он попытался шевельнуться, и страшная боль возникла в груди, подкатила под сердце, прервала дыхание. Плохо дело… Самому не выбраться. А где… тот, другой? Почему-то он никак не мог вспомнить его имени… Неужели тоже гробанулся?

Сколько времени он уже здесь? Когда его обнаружат? В это время здесь редко кто ездит… Лишь бы не загорелась машина…

Над ним вдруг склонилось знакомое лицо. Слава богу, тот, другой… Как же его зовут?

Тот, другой, внимательно смотрел на него. Он уже видел это лицо в таком ракурсе. Первый раз — в детстве. Они боролись, и тот, другой, победил и навис над ним. Детское торжествующее лицо, раскрасневшееся, с блестящими ликующими глазами…

Если честно, он тогда нарочно поддался, пожалел того, другого. Уж больно тот хотел победить, лихорадочно, судорожно хотел. И он подумал тогда: ну пусть уж победит один разок!

Потом он пожалел об этом. Уж столько было ликования, столько восторга, шума… Вся школа знала — его победили, разгромили, размазали по стенке! Больше он никогда не позволял тому, другому, брать верх над собой.

Всю жизнь у них так: «спорим, я сильней», «спорим, я умней», «спорим, я могу, а ты — нет». Уже не дети, уже даже не юнцы, обоим за тридцать, а все тягаются… И эта безумная гонка по мокрому загородному шоссе из той же оперы: «Давай, такой экстрим!.. Такой адреналин!.. Эх, слабо тебе!»

Зачем, ну зачем он повелся! Тормоза… Что-то случилось с тормозами…

Лицо того, другого, висело над ним. Уже не детское, не нежное, черты огрубели, расплылись, над бровью растет жировик, щеки в вечерней щетине обвисли, когда тот наклонился, и до него долетает чужое дыхание, возбужденное, неприятное…

— Что, Вовчик, живой? — Почему-то в голосе того, другого, не было ни испуга, ни сострадания, одна досада.

— Живой, — прохрипел он. — Помоги!..

Тот помолчал, будто что-то решая. Слышался только шум дождя да тяжелого дыхания.

— Ну жаль, — наконец сказал тот, другой. — Жаль, что ты такой живучий. Но мы это сейчас исправим.

Рука того, другого, резко взметнулась вверх. Он увидел зажатый в ней обрезок металлической трубы.

Время замедлилось, почти остановилось. Рука того, другого, бесконечно долго летела вниз, к его ничем не защищенному лицу. Он успел понять, что его убивают, но сделать ничего не мог, только недоумевал — за что, за что, за что? До того самого момента, когда страшный удар наконец не размозжил ему голову. И, уже падая в черную воронку безвременья, он последним проблеском сознания успел еще раз пожалеть, что тогда, в детстве, позволил тому, другому, победить себя…

— Сердце бьется о штаны! — воскликнула Верка Коваль.

Это была ее коронная фраза. Веркино сердце «билось о штаны» во всех волнительных случаях. В школе это бывало перед контрольной или когда должны были вызвать к доске, или когда мальчик приглашал на свидание. Но сегодня у Верки был более основательный повод для волнения — они с мужем ехали смотреть свой новый загородный дом.

Был конец рабочего дня. Мы с Веркой стояли перед большим старинным зеркалом в вестибюле Научной библиотеки. Я наматывала длинный шарф поверх поднятого капюшона куртки, Верка малевала пухлые губы ярко-вишневой блестящей помадой. Верка и сама, под стать помаде, была праздничная и яркая. Светлая коротенькая норковая шубка, такой же пушистый берет, из-под которого вились темные кудряшки, блестящие светло-карие глаза в густых ресницах и белоснежные зубы — все это сверкало, искрилось и походило на новогоднюю игрушку. От Верки не хотелось отводить глаз.

Верка замужем за очень состоятельным человеком Николаем Рюминым. Кстати, она давно уже Рюмина, Веркой Коваль я зову ее по старой школьной привычке. Николай владеет предприятием, которое производит томатопродукты — кетчупы, соусы, закусочные пасты. Дешевый полуфабрикат — томатную пасту — привозят из Китая, на Колином заводе ее разводят водой, добавляют соль, сахар, травы и специи, варят и разливают по баночкам и бутылочкам, наклеивают на них яркие этикетки и развозят по магазинам. Сырье дешевое, продукция ходовая, производственный процесс несложный, и Колин бизнес процветает. Поэтому Верку возит на работу личный водитель, ее хозяйство ведет экономка, а трехлетнего сына Ваську воспитывает бонна «с английским языком».

Два года назад Коля купил по случаю территорию бывшего пионерского лагеря с остатками строений. Купил просто потому, что продавали дешево, а свободные деньги были. Некоторое время он думал, что с этой покупкой делать дальше — перепродать или сдать в аренду, а потом решил строить там загородный дом. Место чудесное, рядом река, кедрач, к тому же все коммуникации сохранились.

— Чего ты волнуешься? — удивилась я. — Событие-то приятное. Поехать, полюбоваться да день новоселья назначить.

— Ай! Ты не понимаешь! Я с этим домом все нервы себе истрепала. Вот сейчас приедем — и снова что-нибудь да будет не так!

— Все равно это когда-нибудь закончится. Все построится, устроится, сделается по твоему вкусу! Так всегда бывает, успокойся.

— Да не могу я не психовать! Не выношу, когда что-то не по мне, ты ж меня знаешь!

Да, уж я Верку знаю. Мы знакомы с незапамятных времен, потому что жили по соседству, на одной лестничной площадке, а наши матери были подругами.

Нас с Веркой вместе катали в колясках, потом мы вместе ходили в детский сад, потом сидели за одной партой, учились в одном институте, а теперь вместе работаем в Научной библиотеке университета. Мы даже карьеры сделали одинаковые — начали с простых библиотекарей на выдаче книг и дослужились до руководителей отделов. Я заведую сектором естественных наук, а Верка командует залом периодики.

Раньше мы с Веркой были неразлейвода, а теперь постепенно отходим друг от друга, и вовсе не по Веркиной вине. По моей.

Как только Верка стала богатой замужней дамой, она почему-то вбила себе в голову, что обязана мне помогать. После нескольких ее попыток заплатить за меня в столовой и сделать мне дорогой подарок мы тяжело поссорились. Верка плакала и говорила, что у меня трудный характер. Я ощущала себя какой-то бабой-ягой, ведь я понимала, что Верка делает это от чистого сердца, что она просто хочет порадовать меня, но уступить Верке не могла. Во мне вдруг проснулась «пролетарская гордость», которая не дает мне пользоваться халявой. Я отказываюсь, даже когда Верка хочет просто подвезти меня куда-нибудь на своей машине.

Я даже в гостях у Верки не люблю бывать. Из-за ее экономки. Каждый раз, как я прихожу к Верке, она окидывает меня таким презрительным взглядом, что у меня загораются уши. За что она меня презирает, я не знаю. За одежду и обувь, не такие дорогие, как у Верки, за отсутствие бриллиантов в ушах и на пальцах? Не знаю, но каждый раз, когда она подает нам с Веркой кофе, мне кажется, что она плюнула мне в чашку. Ну или… очень хотела.

Когда Верка, навещая мать и брата, забегает ко мне, мы, как в старые времена, сидим на моей кухне, пьем чай, треплемся и хохочем, как прежде. И тогда я чувствую, что наша дружба все-таки никуда не делась.

Но Верке пришлось смириться с моей «пролетарской гордостью». С тех пор она дарит мне только книги о живописи. Верка знает, как я люблю рисовать.

Я рисую всегда и везде, на всём и всем, что попадется под руку. В седьмом классе мама и отчим подарили мне этюдник и масляные краски, и я почти забросила учебу… Я рисую все — натюрморты, пейзажи, портреты. Лучше всего мне удаются портреты.

Я никогда и никого не заставляю позировать. Я просто смотрю на человека, наблюдаю, до тех пор пока не начинаю видеть его внутренним зрением, а потом просто переношу на холст или бумагу этот внутренний образ. Мои портреты очень популярны среди друзей и знакомых. Говорят, что мне удается уловить не только внешнее сходство, но и характер. А лучше всего мне почему-то удаются детские портреты. Их у меня множество, еще больше я раздала или раздарила.

— Грека, — прервала мои мысли Верка, — на Новый год ничего не планируй. Отпразднуем на природе. Считай, что вы с Сережей приглашены!

Грека — это я. Так меня когда-то назвал Эдька, младший Веркин брат. Нам с Веркой тогда было по шесть лет, а Эдьке четыре. Ну не мог такой крошка правильно произнести мое сложное имя — Гретель.

Этим имечком меня наградила мама. В детстве она прочитала книгу «Серебряные коньки», и героиня этой книги — голландская девочка Гретель, которая сначала была бедна и несчастна, пасла гусей и терпела обиды, а потом победила в конькобежных состязаниях и выиграла серебряные коньки, — так полюбилась ей, что много позже, когда у нее появилась я, она назвала меня ее именем.

Я живу в этом имени, как в чужом, неуютном доме, и каждый раз, представляясь, испытываю неловкость. Люди обычно переспрашивают: «Как, как?» и внимательно вглядываются в меня, наверное, ищут признаки западно-европейской крови, которой во мне нет ни капли. Как я жалею, что мама не полюбила героиню какой-нибудь русской сказки, и как я завидую всем Машам, Дашам и Наташам, поймет только тот, кого дразнили Грелкой, Телкой и даже Дрелью. А уж сколько раз я слышала в свой адрес стишок про Греку, которая «ехала через реку» и про рака, который «Греку цап!»…

Эдька этим прозвищем как будто печать на мне поставил — с тех пор так меня зовут все. Это прозвище шагнуло за мной в школу, потом в институт, потом на работу. Нет, конечно, в библиотеке у нас все строго, и в глаза меня все зовут Гретель Павловной, но краем уха я то и дело слышу, как мои подчиненные, девчонки-библиотекарши, меж собой именуют меня Грекой.

У Верки в сумке квакнул телефон.

— О, Колёна подъехал. — Верка сунула помаду в косметичку и закрыла сумку. — Грека, давай, мы тебя подбросим. Все равно по пути.

Но я отказалась.

— Хочу по магазинам пробежаться. Новый год на носу.

— Ну ладно, — вздохнула Верка. — Пошли.

Мы с Веркой, дружно навалясь, открыли тяжелую дверь и, держась друг за друга и за перила, сползли с библиотечного крыльца. Было очень скользко. Вчера шел дождь, а сегодня приморозило, и ходить стало почти невозможно. Верка на своих шпильках сразу потеряла равновесие и с визгом вцепилась в меня. Мне было легче, я ношу ботинки на толстой рифленой подошве.

— Колёна-а! — Верка замахала рукой, и со стороны Университетского проспекта к нам двинулась большая черная машина Коли Рюмина. Когда она приблизилась и остановилась, Коля вылез из-за руля, вышел из машины.

— Привет, Грека! — он отцепил от меня Верку и засунул ее в машину. — Давай, садись, подвезем тебя.

— Нет, Колечка, — отказалась я. — Спасибо, у меня еще здесь дела.

— Предлагала уж ей, — проворчала с переднего сиденья Верка. — Не хочет!

— Ну вот! — огорчился Коля. — Думал, по дороге про Сергея тебя расспрошу. Как он там?

— Сидит на больничном, — ответила я. — Грипп подцепил.

— Ну во-о-от, — огорчился Коля. — И как он, очень плохо?

— Да выздоравливает уже, — успокоила я. — Скоро на работу выйдет.

— Здорово! — обрадовался Коля. — Слушай, Грекочка, передай ему, пусть наберет мне, как будет посвободнее, есть проблемка прямо для него!

— Передам, — пообещала я.

— Ну ладно, — Коля полез за руль. — Здоровья вам обоим.

— И тебе не хворать! — Я помахала рукой и отправилась на остановку.

Сергей — мой… как бы это сказать… Если пафосно — любимый человек. Если приземленно и казенно — сожитель. Мы вместе уже два года, и Верка наладилась было называть его «твой муж». Но я так старательно каждый раз поправляла ее — «не муж, не муж…», что она стала говорить — «твой немуж».

Да, мой любимый не предлагает мне руки и сердца, не зовет, как говорится, «к алтарю». Почему? Не знаю. И не хочу выяснять. Мне хорошо и так.

С Сергеем нас столкнула судьба. Столкнула буквально, лбами…

В тот день я шла по аллее университетского парка, думая о чем-то своем. А навстречу мне, такой же самоуглубленный, шел Сергей. Как могли два человека, не слепых, не глухих, белым днем, на широкой аллее, столкнуться лбами — уму непостижимо! Но мы столкнулись. Не совсем лбами, потому что Сергей выше меня. Я ударилась лбом о его подбородок, с меня слетели и разбились очки.

Несколько секунд мы стояли, ошеломленно глядя друг на друга и потирая ушибленные места. Потом одновременно стали сбивчиво извиняться, потом засмеялись. Сергей поднял мои очки, покрутил их в руках, сказал, что восстановлению они не подлежат, и что он считает своим долгом приобрести для меня новое оптическое устройство.

Большой нужды в этом не было, я вовсе не беспомощна без очков и вполне благополучно могла бы добраться домой, где у меня были запасные. Но отказываться я не стала, и мы пошли в «Оптику». Честно говоря, мне не хотелось сразу расставаться с этим парнем. У него было интересное лицо — худощавое, скуластое и большеротое, мне сразу захотелось его нарисовать. И еще… Я как-то сразу ощутила, что нравлюсь ему. Это ощущение было таким приятным, что я даже не слишком стеснялась, называя свое имя. И, похоже, мое имя тоже ему понравилось!

Правда, потом, когда мы начали встречаться, Сергей заявил, что Гретель — имя очень красивое, но холодноватое, и он будет звать меня Груней. И это единственное производное от моего имени, которое мне нравится.

Мы купили мне новые очки, и Сергей пошел меня провожать. Дальше события стали развиваться быстро. Мы стали встречаться, а потом и жить вместе.

К тому времени я уже жила одна. Моя мама и отчим дядя Саша уехали в райцентр Васино, где раньше жила тетка отчима. Она умерла и оставила в наследство дяде Саше дом с большим участком. Сначала отчим хотел дом продать, они с мамой съездили посмотреть на наследство. И им так понравился дом, сад и огород, что они решили переезжать. Они долго уговаривали меня ехать с ними, но что бы я стала делать со своим филологическим образованием в маленьком городке?

Мамуля поплакала, сходила к своей подруге тете Жене, матери Верки и Эдьки, и взяла с нее страшную клятву приглядывать за мной.

Без мамы и особенно без мастеровитого дяди Саши мой дом быстро пришел в упадок. Нет, чистоту-то я, конечно, поддерживала, но краны почему-то стали течь один за другим, дверца кухонного шкафчика подломилась и повисла на одной петле, а в холодильнике сломался замок, и он перестал захлопываться. А у меня все не доходили руки вызвать мастеров и ликвидировать все эти безобразия.

Когда Сергей первый раз пришел ко мне домой и увидел холодильник, подпертый кастрюлей с водой, он почесал затылок и… похвалил меня за креативность. Потому что, объяснил он, другой бы на моем месте долго искал тяжелый предмет, а вот просто взять кастрюлю и налить в нее воды — на это способна только личность с большим творческим потенциалом. При этом глаза его смеялись.

Он поковырялся в дверце холодильника и попросил меня принести гвоздик и пассатижи. Конечно, ничего такого у меня не было, пришлось бежать к тете Жене. Сергей согнул гвоздь, сунул его куда-то в замок, и холодильник снова начал захлопываться. На следующий день Сергей пришел со своими инструментами, и краны перестали течь, а дверка шкафчика встала на место.

Забежавшая ко мне тетя Женя, увидев, как Сергей возится со сломавшейся кофемолкой, спросила его, не сможет ли он починить швейную машину? Сергей засмеялся и сказал, что поковыряться в швейной машине мечтает с детства. Часа через два он вернулся от тети Жени с «гонораром» — пакетом пирожков, и я поняла, что машина заработала.

Мне кажется, что, взглянув на любой механизм, Сергей сразу, с первого взгляда понимает, как он работает. Между тем, он не механик, не инженер — он окончил физмат и работает в НИИ прикладной математики, пишет диссертацию. И от его коллег я слышала, что он очень перспективный ученый. Так что у моего любимого помимо золотых рук, еще и золотая голова.

О Сережкиных талантах я так долго пела на работе, что Верка впечатлилась и рассказала о нем мужу. У Коли как раз в то время возникла проблема — вышел из строя какой-то фасовочно-закаточный агрегат, дорогая и сложная машина, купленная за границей. Нужно было ждать специалистов из фирмы-изготовителя, но у Коли горел большой заказ, ждать он не мог и рискнул доверить агрегат Сергею.

Сергей не только починил машину, но и отладил ее так, что она стала работать быстрее. Коля с ходу предложил Сергею должность главного инженера на своем предприятии, с солидным окладом. Бросать свою прикладную математику Сережа не захотел, но в помощи Коле никогда не отказывает.

Кроме того, Сергей чинит машины всем своим родным. Родственников у него много, автомобили есть почти у всех, все они люди не бедные и вполне могли бы воспользоваться услугами автосервиса, но «безлошадный» Сергей по первому звонку встает и едет «лечить» очередного «железного коня». Так уж сложилось…

История же с тети-Жениной машинкой имела продолжение. Совершенно неожиданно для меня Сергей подружился с Веркиным братом Эдькой. И сначала мне это совершенно не понравилось. Эдька принялся таскаться к нам в гости, причем не один, а с бутылкой. Они с Сергеем усаживались за кухонный стол и часами бубнили о чем-то.

Однажды тетя Женя отловила меня в подъезде и, прижав к стене, запричитала:

— Грекочка, ты уж не гони моего балбеса! Пусть мальчики общаются. Сереженька так хорошо влияет на Эдьку!

Я повнимательнее пригляделась к посиделкам и немного успокоилась. Сергей после них никогда не выглядит пьяным, водкой от него пахнет чуть-чуть. Бутылка, которую приносит Эдька, надолго зависает у нас в холодильнике, из нее отпивают понемногу, «для смазки языков», как выражается Эдька. Да и сам Эдька уходит от нас вполне бодрым, а не в том свинячьем состоянии, в котором он порой пребывает.

Иногда к «сладкой парочке» присоединяется Витя Титов, школьный друг Сергея, и тогда я совсем успокаиваюсь. Витя жутко положительный, я совершенно уверена: в его присутствии ничего плохого не произойдет.

В общем, я смирилась с этой странной дружбой, и теперь, когда является Эдька, жарю большую сковороду картошки, выставляю на стол миску с квашеной капустой и ухожу рисовать или смотреть телевизор.

Прежде чем наша с Сергеем совместная жизнь устоялась и вошла в спокойное семейное русло, произошло еще одно событие, которое едва не подвело жирную черту под нашими отношениями: я познакомилась с его семейством.

Когда я узнала, из какой он семьи, то сразу почувствовала себя настоящей гусятницей Гретель, заглядывающей в окна королевского замка. Потому что Сергей оказался правнуком самого академика Лаврова.

Имя Владимира Александровича Лаврова в нашем городе знает каждый. Академик, Герой Соцтруда, лауреат множества государственных премий… Его именем названа одна из центральных улиц города, его бронзовый бюст стоит на небольшой площади перед Институтом нефти, который он основал и которым долгие годы руководил…

Дочь этого самого академика и, соответственно, бабушка Сергея, Нина Владимировна Лаврова, устраивала семейный праздник по случаю помолвки своей внучки Валерии, двоюродной сестры Сергея. И я была на этот праздник приглашена!

Узнав о приглашении, я разволновалась. Если Сергей решил познакомить меня с семьей, значит, я для него не просто сожительница. Интересно, как он меня представит при знакомстве? Просто «моя девушка» или как-нибудь еще?

А вдруг я не понравлюсь его родным? Что-нибудь сделаю или скажу не так? Вдруг они сочтут меня недостойной Сергея и всего их знаменитого семейства? Ведь я такая обыкновенная, из такой простой семьи… Конечно, как интеллигентные люди они постараются не дать мне этого понять, будут приветливы и дружелюбны, но я-то почувствую! И что будет тогда с моей «пролетарской гордостью»?

В состоянии волнения, сомнения и недовольства собой я стала готовиться к визиту. Пришлось сходить в салон, сделать маникюр, макияж, уложить волосы…

Для особо торжественных случаев мой главный наряд — коричневый шелковый брючный костюм. Я очень его люблю, он прекрасно на мне сидит и очень мне идет, все так говорят. К нему у меня есть коричневые туфли на шпильке с золотистыми пряжками и аксессуары — бусы и браслет из яшмы. Нацепив все это, я побежала к тете Жене — показаться и покрутиться перед ее большим зеркалом. Тетя Женя восхитилась моей красотой и побрызгала меня французскими духами, которые ей подарила Верка.

Сергей тоже надел свой лучший костюм, и мы отправились на семейное торжество.

В доме, где жили Лавровы, был большой холл с искусственными растениями, будка консьержки и просторный лифт, одна из стен которого наполовину зеркальная. Увидев себя в зеркале, я приободрилась — выглядела я хорошо. Глаза блестели, волосы не растрепались, костюмчик сидел отлично! Я должна понравиться Сережиной семье!

Полюбовавшись на себя, я придирчиво оглядела Сергея и только тут заметила необычное выражение его лица: вздернутый подбородок, надменно полуприкрытые глаза, сжатые губы. Это была маска упрямого, неприязненного отчуждения, и было похоже, что Сергей ни капли не рад предстоящей встрече с родными. Я не успела спросить у него, в чем дело, как лифт остановился, двери бесшумно разъехались, и мы оказались прямо перед нужной квартирой. Сергей взял мою руку, просунул себе под локоть, крепко прижал к себе, и мы вошли.

…Действительность опрокинула все мои ожидания. Более того, она не оставила от них камня на камне.

Мы остановились в дверях большой, ярко освещенной гостиной, полной людей. Это был никакой не семейный ужин, а что-то вроде светского раута. Все дамы были в светлых вечерних платьях кремовых, персиковых, бежевых оттенков. Позже Верка объяснила мне, что в нынешнем сезоне в моде «карамельная гамма». Я в своем брючном костюме была среди этой «карамельной» стаи как белая, вернее, коричневая ворона.

Я почувствовала, как по мне скользнули их взгляды, услышала смешки. А может, мне это почудилось. И, как всегда в таких случаях, у меня загорелись уши. Хорошо, что их не было видно под волосами…

Да-а, с дресс-кодом я явно пролетела, и тут уже ничего не поделаешь. В этой ситуации оставалось одно — сделать вид, что все нормально. Я состроила на лице легкую улыбку и стала рассматривать гостиную и гостей.

Но толком рассмотреть ничего не успела — к нам решительным и быстрым шагом подошла женщина. Это была довольно пожилая, но очень ухоженная дама, подтянутая, с идеальной осанкой. Светлое платье, туфли на каблуках, сдержанный макияж. Искусно подцвеченные короткие седые волосы с живым жемчужным отливом. На шее изящный золотой медальон.

— Сергей! — звучным властным голосом воскликнула она. — Где Володя? Почему он опаздывает? Я не могу ему дозвониться, я беспокоюсь. Что происходит?

Мое присутствие она проигнорировала, лишь скользнула по мне краешком глаза. Я покосилась на Сергея. Тот с высоты своего роста смотрел на даму с прежним выражением холодного отчуждения.

— Он не посвящал меня в свои планы. — Голос моего любимого был холодно любезен. — И, насколько я помню, он опаздывает всегда и везде. Груня, — обратился он ко мне, — разреши тебе представить: это Нина Владимировна Лаврова, хозяйка этого дома.

Значит, это и есть бабушка Сергея, и он сейчас допустил чудовищную бестактность, представив ее мне, а не наоборот. И я готова поклясться, что он сделал это намеренно. Скорее всего, в ответ на ее демонстративное пренебрежение мной. Я прямо сжалась от неловкости. Сейчас бабушка возмутится, а мне так не хочется быть причиной семейных распрей!..

— Очень приятно, — проговорила я, изо всех сил стараясь интонацией смягчить выходку Сергея.

Но Нина Владимировна опять не обратила на меня ни малейшего внимания. Она неотрывно, в упор смотрела на Сергея, а тот тоже не отводил взгляда. Они как будто сошлись в поединке, и пространство между ними искрило от напряжения.

Не выдержав накала непонятных мне страстей, я кашлянула, и они расцепили взгляды.

— Подойди к отцу, — приказала Нина Владимировна. — Он хотел что-то тебе сказать.

— Хорошо. — Сергей посмотрел на меня, и взгляд его сразу смягчился. — Пойдем, Груня, я тебя познакомлю.

— Ты пойдешь один, — непререкаемым тоном заявила его бабка. — А я пока поговорю с твоей знакомой.

— Нет. — Сергей крепче прижал к себе мой локоть. Я почувствовала, что сейчас начнется второй раунд поединка. Надо было любой ценой это прекратить.

— Сережа! — взмолилась я. — Иди, прошу тебя.

Он упрямился, но я вытянула свою руку из-под его локтя и слегка подтолкнула его. Он пошел, оглядываясь на меня, и я, улыбнувшись, помахала ему рукой.

Я повернулась к Нине Владимировне и встретила ее пристальный ледяной взгляд. Да, кажется, мне здесь не слишком рады…

— Значит, вы знакомая моего внука, — раздумчиво протянула Сережина бабка.

Меня задело такое определение. Знакомая, надо же!.. Но хотелось как-то разрядить напряжение.

— Можно сказать и так, — улыбнулась я. — Мы, безусловно, с ним знакомы.

Но бабка не желала принимать моего шутливого тона.

— Все время забываю ваше имя, — заявила она. — Какое-то странное и, на мой взгляд, вычурное. Гретель, кажется?.. Вы немка?

— Я русская, — ответила я. — Просто это имя нравится моей маме.

— Вот как! Однако у вашей матери весьма странный вкус!

В этих словах было столько колкого сарказма, что я поежилась. Бедная моя мамочка!

— О вкусах не спорят, — стараясь говорить спокойно, ответила я. — Каждый вправе иметь свои.

— Вот как! — Она помолчала, а потом, как будто подводя черту под прежним разговором, заговорила другим тоном и даже слегка улыбнулась, показав безупречные фарфоровые зубы:

— Милочка, я хотела бы вас попросить… Вы не могли бы помочь нам на кухне? Мы не успеваем…

Надо же! Оказывается, в этом пафосном доме все как у других. Это мне привычно: куда не придешь в гости, тебя сразу ведут на кухню, и ты начинаешь спешно строгать последние салаты или раскладывать последние закуски!

— Конечно, я помогу, — улыбнулась я. — С удовольствием.

Я шла за ней по длинному извилистому коридору, смотрела на ее прямую спину и стройные ноги в изящных туфлях на каблуках и восхищалась. Если Сергею тридцать, то ей, учитывая, что он ее младший внук, должно быть хорошо за семьдесят, а как выглядит! Интересно, что у них с Сергеем за конфликт? Надо будет допросить его с пристрастием!

Когда мы наконец добрались до кухни, я застыла в недоумении. Я ожидала увидеть стайку хлопочущих женщин, тех самых «мы», которые «не успевали», но кухня была пуста. Только у стены, за маленьким столиком, сидела толстая, распаренная кухарка в белом колпаке и переднике и пила чай. На плите в кастрюле тихонько кипело какое-то варево, да на разделочном столе, на деревянной дощечке лежала большая неочищенная луковица.

При виде хозяйки кухарка суетливо вскочила, поперхнувшись чаем.

— Настя, — громко сказала хозяйка, — девушка вам поможет. Дайте ей какую-нибудь работу!

И ушла, даже не взглянув на меня. А я осталась стоять посреди кухни, ничего не понимая. Было очевидно, что никакая моя помощь здесь не требовалась. Меня просто выставили из гостиной, показав мне мое место. И как теперь быть? Оскорбиться, развернуться, гордо уйти? А Сергей? Я поставлю его в неловкое положение…

А вдруг это розыгрыш такой? Хамский, дешевый, но некоторые любят шутить именно так. Сейчас ворвутся и закричат: «Улыбайтесь, вас снимает скрытая камера!»

Нет, не может быть, этого можно ожидать от молодого болвана, но не от пожилой светской дамы…

А может, это проверка? Ну тест такой, вроде горошины, которую подложили андерсоновской принцессе? Смогу ли я с достоинством выпутаться из унизительной ситуации?

— Чего встала «руки в брюки»! — прервала мои мысли кухарка Настя. — Вон лук почисть да порежь!

Я посмотрела на нее. В ее глазах плескалась мстительная радость зависимого человека, который получил возможность унизить другого.

— Чего стоишь-то?! — наддала она. — Маникюра жалко?

Маникюра было жалко. Было жалко себя, своих стараний, своего дурацкого волнения и дурацких доверчивых надежд, с которыми я шла в этот дом. Жалко тетю Женю, которая брызгала меня французскими духами, свою мамулю, наивно одарившую меня чужестранным имечком, даже своего коричневого костюма было жалко. Сейчас заплачу, поняла я.

Настя с жадным интересом смотрела на меня. Нет, не заплачу, решила я, шагнула вперед, взяла со стола нож и одним движением разрубила луковицу пополам.

Я безжалостно кромсала луковицу, шелуха летела во все стороны, липла к одежде. Луковица оказалась «злой», ядреный луковый дух витал вокруг меня, смешивался с ароматом французских духов, щипал глаза. Сейчас потекут слезы, размажется тушь, и я стану чучело-чучелом. Ну и плевать! Сейчас покончу с этой луковицей и уйду. Кучка нарезанного лука будет единственным, что останется от меня в этом доме. Прощайте, господа академики, рафинированные интеллигенты с безупречным вкусом. Живите без меня!

И тут в кухне появился Сергей.

Он сразу все понял по моему лицу. Шагнул ко мне, отобрал у меня нож, подхватил под локти и почти поднес к раковине. Открыл кран и сунул мои руки под струю воды. Я дернулась — в раковине стоял большой дуршлаг с вымытым виноградом, вода с моих рук текла прямо на него. Но Сергей держал меня крепко. Он тщательно отмыл мои руки, закрыл кран и, поискав глазами, шагнул к толстухе, стоявшей, разинув рот, и снял с ее плеча полотенце, затем вытер мои руки, повесил полотенце обратно на плечо остолбеневшей кухарки, крепко взял меня за руку и вывел из кухни. Все это он проделал молча, не сказав ни слова.

Мы вернулись в гостиную. Сергей, лавируя среди гостей, подвел меня к высокому, худощавому мужчине средних лет и представил:

— Папа, это Груня. Груня, это мой отец, Петр Владимирович.

Сережин отец понравился мне: симпатичный мужчина. С Сергеем они были похожи только ростом и глазами. У Петра Владимировича были светлые волосы с сединой и другой тип лица. Он был приветлив и искренне дружелюбен, я это чувствовала. А еще он сказал, что ему очень хочется посмотреть мои картины — Сергей рассказывал ему, как здорово я рисую. Мы немного поболтали с ним и его женой Натальей, которая подошла к нам, отделившись от «карамельной» толпы. Я пригласила их к нам в гости, и мы условились созвониться в ближайшее время.

После этого разговора я немного расслабилась, успокоилась и стала разглядывать гостей: они стояли и сидели группами и поодиночке, разговаривали, у некоторых в руках были бокалы. Мужчина в черном костюме с бабочкой катал по залу передвижной столик с напитками.

Виновники торжества — Сережина кузина Лера и ее жених — откровенно скучали и ждали окончания вечера. Их родители держались вместе и что-то озабоченно обсуждали, наверняка предсвадебные дела.

Неподалеку от нас в кресле сидел полноватый, обрюзгший мужчина с нездоровым красным лицом. Он явно чувствовал себя плохо, непрерывно пил минералку со льдом и вытирал платком мокрое от пота лицо. Сергей сказал, что это старший брат Леры Евгений, у него действительно проблемы со здоровьем. Я не стала уточнять какие.

Мое внимание также привлекла пожилая дама, сидевшая в кресле у противоположной стены. Она показалась мне странной, а приглядевшись, я поняла, в чем дело. Платье и туфли у нее были такого же цвета и фасона, как у Нины Владимировны Лавровой, седые волосы так же подстрижены и уложены, на лице такой же макияж, и даже золотой медальон на шее был точной копией того, который я видела у Нины Владимировны. Однако, в отличие от подтянутой, моложавой Лавровой, эта дама выглядела откровенно старой, расплывшейся и морщинистой. Словом, это было какое-то кривозеркальное отражение Сережиной бабки.

— Кто это? — затеребила я Сергея, кивая на старуху.

— А-а, это баба Сима, Серафима Всеволодовна Князева, бабкина подруга. Дружат с детства, всюду вместе, как попугаи-неразлучники. Серафима бабке в рот смотрит, во всем ей подражает, а та ею помыкает как хочет, в грош ее не ставит, но от себя не отпускает, держит на поводке, как собачонку. Жалко ее…

— Она что, одинокая? — спросила я.

— Да нет, была замужем, есть дочь, внук. Вон, кстати, Севка, внук ее, напитки развозит.

— Ой, — смутилась я. — А я думала, это официант такой, нанятый.

— Ну и почти угадала. Севка у бабки в холуях. Он у нее личным секретарем служит.

— Зачем твоей бабушке личный секретарь, — изумилась я. — Она что, политик или общественный деятель?

— Она, видишь ли, пишет воспоминания о своем отце. Вроде, у нее договор с университетским издательством. А Севка ей помогает. Ищет материалы в архивах, текст на компе набирает… Ну и по совместительству личный шофер, возит ее по магазинам, портнихам, массажистам. В общем, мальчик на побегушках и мальчик для битья в одном флаконе.

— А кто он по профессии?

— Журналист. Но постоянно ни в одном издании не работает. Фрилансер. Иногда пописывает статейки, где-то печатает… Ему удобнее состоять при бабке.

— Ты его не любишь?

Сергей не успел ответить. По гостиной вдруг прошел какой-то шорох, и все присутствующие разом обернулись к двери. В дверях гостиной стоял улыбающийся молодой мужчина. Светлые волосы, серо-голубые смеющиеся глаза, характерная линия рта с резко очерченной верхней губой. Он стоял в непринужденой позе, в распахнутом дорогом пиджаке, руки на поясе, и слегка покачивался на носках.

— Вовчик! Явился наконец! — сказал Сергей и широко улыбнулся, впервые за этот вечер. — Это Вовка, мой брат, — ответил он на мой немой вопрос.

Между тем визжащая карамельная стая окружила опоздавшего гостя и, радостно галдя, обклевывала его поцелуями. Мужчины, похохатывая, хлопали его по плечам. Похоже, Сережин брат был здесь всеобщим любимцем.

— Володенька! — раздался голос Нины Владимировны, и что это был за голос! Куда девались недавние властные, резкие интонации, едкий сарказм! Сейчас это был голос любящей женщины, нежный, почти воркующий.

Нина Владимировна пробралась сквозь толпу и подошла к внуку.

— Володенька, разве нельзя было позвонить? — мягко упрекнула она. — Я уж не знала, что думать, вся извелась!

— Бабуля, не ворчи! — Володя чмокнул бабку в щеку. — Разрядился телефон. Не надо было беспокоиться. Ну что со мной может случиться?

— Володя, Володя, — она погладила его по щеке. — Разве я могу не волноваться! Ты голоден, наверное? Пойду, потороплю с ужином…

Я во все глаза смотрела на Володю. Он обошел гостиную, здороваясь с гостями, перебросился несколькими словами с женихом и невестой, с отцом и подошел к нам.

— Серега! И тебя бабуля припахала! А это Груня, да? Рад знакомству, Владимир Лавров, брат этого дистрофика, — он шутливо пихнул Сергея кулаком в живот. — Здорово, что у Сереги такая девушка! Давай сразу на «ты»? А дадут выпить — выпьем на брудершафт!

Я смотрела на Володю, улыбалась и чувствовала, что тоже поддаюсь его обаянию. Есть такие люди — необъяснимо привлекательные. От них как будто идет тепло, и ты рядом с ними согреваешься, и начинаешь думать, что не все на свете плохо. Я почувствовала себя легко и спокойно. Сергей тоже оттаял, я видела, что они с Володей рады друг другу. Я мигом ощутила себя своей в их компании и с интересом прислушивалась к их разговору. Они болтали о семейных делах.

…У отца опять плохо со спиной. Надо бы подыскать хороший санаторий с грязелечебницей и уговорить его поехать.

…Женька, похоже, явился на семейное сборище с хорошего бодуна, а ведь только недавно вышел из клиники, куда его засунула бабка.

…Лерка наконец-то нашла женишка себе по вкусу, с богатенькими родаками. Теперь оба будут таскаться по кабакам и клубам и транжирить родительские денежки.

…Севка сидит на диете, то ли «кремлевской», то ли «кровавой». Только результата что-то не видно.

Я смотрела на братьев и удивлялась, какие они разные. Даже фамилии у них и то разные. Сережина фамилия — Ильин, и это естественно, это фамилия их отца. А Володя, выходит, взял фамилию прадеда? Почему?

…Выпить на брудершафт за ужином нам не удалось. Володю от нас уволокла Нина Владимировна и усадила его рядом с собой, во главе стола. А нас с Сергеем поместили на другом его конце, рядом с Петром Владимировичем и Натальей.

Есть мне не хотелось, слишком много сегодня было впечатлений и отрицательных эмоций. И еще: я снова чувствовала на себе холодный взгляд Нины Владимировны. От нее шла ощутимая волна неприязни, и я очень боялась, что она не оставит меня в покое. Все это совершенно отбивало аппетит. Я нехотя ковыряла вилкой салат, выискивала маслинки и по одной отправляла в рот. И тоскливо ждала неприятностей. И дождалась.

— Что это вы не едите, милочка? Вас, кажется, Гретель зовут? — пронесся над столом звучный голос хозяйки. — Если вы нездоровы, вам не следует сидеть за общим столом. Следует думать не только о себе, но и об окружающих. Сейчас столько инфекций!..

Разговоры за столом смолкли, и все гости уставились на меня с оживленным любопытством. Еще бы, «коричневую ворону» выгоняют из-за стола, как интересно!

Даже если бы я знала, что ответить старухе, я бы не смогла, у меня сдавило горло. Я молча смотрела прямо в лицо своей мучительнице, а она смотрела на меня с выражением надменной брезгливости. Над столом повисла тишина.

Сергей наклонился ко мне и негромко сказал:

— Представь, что у нее вместо носа морковь.

Он нажал на нужную кнопку. У меня прекрасно развито воображение, и я мгновенно отрастила на месте аристократического носа старухи огромную морковь. Морковь была старая, корявая, раздвоенная, с массой волосистых корешков, которые шевелились от старухиного дыхания. Это было так смешно, что я не удержалась и довольно громко хихикнула. На лице Нины Владимировны появилось выражение недоумения и легкой растерянности.

Все! Я ее больше не боялась. Я улыбнулась и с изысканной вежливостью ответила:

— Благодарю вас, я здорова. А если и нет — все равно уже поздно. Вы ведь просили меня помочь на кухне… Так что все мои микробы уже в салатах!

Все перестали жевать и застыли. Я смотрела на них с веселым злорадством. Сейчас я встану и уйду, и ноги моей больше не будет в этом доме. Но аппетит напоследок я им испортила!

И тут захохотал Володя. Он хохотал громко, с удовольствием, блестя глазами и зубами, откидываясь на стуле.

— Браво, Груня! — Он даже слегка похлопал в ладоши, изображая аплодисменты. — Браво! Серега, завидую, что у тебя такая девушка! Между прочим, салаты сегодня вкуснющие! Все дело в твоих микробах, да, Груня?

И он демонстративно нагреб себе на тарелку большую горку салата и начал с аппетитом жевать. Все облегченно задвигались, засмеялись, застучали вилками. Я перевела дух.

Больше в тот день старуха ко мне не цеплялась.

…В такси по дороге домой мы с Сергеем молчали. Дома я сразу отправилась в душ. Я смывала с себя лак, косметику, французские духи и все впечатления этого дня. Конечно, я ревела, потихоньку, чтобы Сергей не слышал, но, выплакав изрядное количество слез, успокоилась. В конце концов, со мной не произошло ничего страшного. Ну, не понравилась я Сережиной бабке, ее можно понять, у меня множество изъянов: я не в курсе модных трендов, у меня вычурное имя, которое совершенно невозможно запомнить, и мать со странными вкусами. Что ж, с этим ничего не поделаешь, я не стану менять свое имя и свою мамулю не стану менять на кого-нибудь с более изысканным вкусом. И подражать «карамельным» дамочкам я не хочу. Каждому — свое, и на этом поставим точку. Весь вопрос в том, как к этой ситуации отнесется Сергей. Судя по всему, собственный внук тоже не совсем устраивает высокородную даму. Мне даже кажется, что старуха и пинала-то меня назло ему. Между ними какая-то вражда, и это странно, бабушки обычно очень любят внучат. И Нина Владимировна не исключение, вон как она ворковала над Володей…

Не буду ни о чем расспрашивать Сережку, это может быть болезненным, а я не хочу причинять ему боль. Захочет — расскажет сам, не захочет — не надо…

Когда я вышла из ванной, Сергей стоял у окна и смотрел на улицу. Он всегда так делает, если у него смутно на душе.

— Не знаю, как ты, а я не наелась в гостях, — громко сказала я. — Иду жарить картошку. На твою долю жарить?

Он резко обернулся, видимо, глубоко задумался и не слышал, как я подошла. На его лице было сложное выражение, оно было одновременно расстроенным и растерянным.

— Будешь жареную картошку? — повторила я.

— Буду, — кивнул он и неуверенно предложил. — Давай, я почищу.

— Ну уж нет! Ты будешь чистить лук! — мстительно сказала я и пошла на кухню.

Когда мы уже допивали чай, Сергей вдруг сказал:

— Грунечка, хочешь, мы больше туда не пойдем?

Я немного подумала и ответила вопросом на вопрос:

— А зачем ты вообще меня туда потащил? Ведь ты знал, что я там не понравлюсь!

Он ответил резко:

— Мне плевать на мнение бабки и всех ее прихвостней. Как и ей плевать на меня… И ты не обязана им нравиться… Зато ты их всех разом увидела и все поняла.

Ну, поняла-то я далеко не все…

— А почему ты сам туда ходишь? Если тебе на всех плевать.

— Из-за отца, — признался Сергей. — Он считает, что мы не вправе игнорировать бабкины приглашения, это будет неуважением к памяти матери, нашей с Вовкой матери… Отец тоже не любит туда ходить, бабка его гнобит, недовольна тем, что он женился, хотя он женился только через двадцать пять лет после смерти нашей матери.

Он помолчал и добавил:

— Отец — единственный, с чьим мнением я всегда буду считаться.

— А зачем сама Нина Владимировна приглашает тех, кто ей неприятен?

— Ну-у, это в двух словах не объяснишь… Видишь ли, она была дочерью очень известного в свое время человека и привыкла быть на виду. Даже не быть, а жить на виду, всегда в центре внимания. Ну а теперь этого нет, но она привыкла. Она по инерции продолжает жить как на витрине. Ну, а на витрине должна демонстрироваться идеальная семья, где все красиво, все дружны и трогательно слетаются на совместные торжества. У нее перепутались понятия, и она живет уже не на виду, а напоказ.

— Значит, вы изображаете идеальное семейство?

— Ну да, хотя до идеала очень далеко, одна видимость. Дед с бабкой давно уже чужие люди, живут как соседи, благо квартира огромная, можно жить, не встречаясь. Когда у бабки намечается большое сборище гостей, дед сбегает на дачу. Там у него телевизор со спутниковой антенной и большой запас коньяка. А бабка всем объясняет, что дед страшно занят, пишет очередную монографию и страшно сожалеет о своем отсутствии.

Другие члены семьи бабку тоже не радуют. Женька пьет, бабка несколько раз помещала его в клинику, его подлечивают, он выходит и напивается снова. С Леркой она тоже сладить не может, та не хотела учиться, еле окончила школу. Бабка нажала на все свои связи и засунула ее в институт, но Лерка вылетела оттуда после первой сессии. Сейчас ей уже тридцать три, а ни образования, ни нормальной работы нет. Слава богу, хоть жениха нашла, может, семьей займется.

Даже Вовчик, любимый внук, не до конца оправдал ее надежды. Бабка хотела, чтобы он стал химиком, как ее отец, и занимался нефтью. Мечтала, наверное, что на свете появится второй Владимир Лавров, большой ученый. Но Вовка стал финансистом, сейчас руководит консалтинговой фирмой, в общем-то вполне успешен, но не так, как хотелось бы бабке.

— Мне понравился твой брат, — призналась я.

— Вовка классный! Всегда такой был, с детства. Звездный мальчик! Бабка по нему просто с ума сходит! Да его все любят. В школе у него в друзьях был весь класс, в институте — весь курс. И сейчас — толпа друзей, толпа женщин, и все его обожают.

— Прости, — не выдержала я, — а чем, собственно, Нину Владимировну не устраиваешь ты? Не пьешь, институт окончил, работа приличная, диссертацию пишешь. Идеальный внук!

Сергей молчал. Я взглянула на него и пожалела о своем вопросе. Ведь не хотела же спрашивать, ведь чувствовала, что не стоит! Ну кто меня за язык тянул?!

Только что, рассказывая о брате, он улыбался, а после моего вопроса как будто погас, опустил глаза. Он молчал, и я сказала:

— Прости. Если не хочешь, можешь не отвечать.

Но он ответил. Не поднимая глаз, с кривой, болезненной усмешкой он сказал:

— Так вышло, что я убил ее дочь и ее мать…

— Что? — мне показалось, что я ослышалась.

И он повторил с той же болезненной гримасой:

— Так получилось…

В двадцать четыре года Петр Ильин потерял жену. Маша умерла, рожая второго сына.

Пока проходили похороны и поминки, Петр находился в странном состоянии — от него как будто отделилась тень. Эта тень ходила, говорила, что-то делала, даже ела и спала, а сам он как будто рухнул внутрь себя и сидел там, в темноте, сжавшись в комок и крепко зажмурившись, и ждал, когда все наконец закончится, и Маша вернется.

Из этого состояния его вывел Вовка. Когда Машу за две недели до родов по настоянию врачей положили в роддом, Петр отвез Вовку к Лавровым, где за ним приглядывали прабабушка Мария Дмитриевна, бабушка Нина Владимировна и домработница Лавровых Ольга. Про смерть матери Вовка, конечно, не знал. Ему сказали, что мама уехала надолго в санаторий. Несмотря на то, что в доме Лавровых Вовку все любили, баловали, задаривали игрушками и закармливали его любимыми шоколадками, он запросился домой. Он рыдал, икал, не слушал уговоров бабушки, цеплялся за Петра.

Этот горестный детский плач заставил Петра очнуться. Не обращая внимания на бурные протесты тещи Нины Владимировны, он одел Вовку и увез его в их опустевший, по-чужому прибранный дом.

Ночью, уложив Вовку, он сидел в пустой кухне и думал свою тяжелую думу. Он наконец осознал: ничего не поправить, Маша не вернется, и дальше придется жить без нее.

Света он не зажигал, штор не задергивал, кухня освещалась лишь снежным отсветом зимней ночи да ползающими по стенам полосами света от фар проходящих машин. Февральский ветер злился за окном, швырял в стекла снежную крупу.

Еще две недели назад на этой кухне суетилась Маша, а теперь она лежала в мерзлой земле на семейном кладбищенском участке Лавровых.

Что он будет говорить Вовке, когда тот начнет спрашивать, почему мама не приезжает? Что он будет делать один с двумя детьми? Он ведь работает и учится на заочном в Политехе…

С Вовкой проще, он ходит в детский сад, но и его надо кормить, одевать и умывать. Он слишком маленький, чтобы делать это самостоятельно. Кроме того, с ним нужно гулять, разговаривать, читать ему сказки и учить с ним буквы. Ладно, с этим он справится, но что делать с младенцем?

При одной мысли о новорожденном Петр испытывал тревожное болезненное чувство, очень похожее на страх. В роддоме ему показывали ребенка: в прозрачном ящике, опутанное проводами и трубками, корячилось странное существо лилово-красного цвета, больше похожее на… червяка, а не на человека. И это — его сын? Его придется кормить, мыть, брать на руки… Как?..

Наверное, он зря волнуется, Лавровы, конечно же, заберут ребенка. Там три женщины, каждая из которых рожала и растила детей, они не отдадут новорожденного ребенка в неопытные руки, да и понятно, что у него нет возможности сидеть с младенцем. Не бросать же ему работу и учебу… Да нет, конечно же, они заберут ребенка!

Но этот вопрос придется обговорить с Ниной Владимировной, все вопросы в доме Лавровых решает она, и, боже, какой это будет неприятный разговор! Зная резкий характер тещи и ее отношение к нему, рассчитывать на другое не приходится. Уж она не упустит случая ужалить его побольнее!..

Неприятно тревожило одно обстоятельство: за все это время Машина мать ни разу не поинтересовалась ребенком. И Мария Дмитриевна, и Ольга, стоило Петру появиться у Лавровых, накидывались на него с расспросами: как там мальчик, что говорят врачи, когда его выпишут? Даже тесть, Юрий Григорьевич, всегда погруженный в свою работу, интересовался порой — как там внук? А Нина Владимировна не задала ни одного вопроса. И это тоже не сулило ничего хорошего.

Ничего, это надо будет перетерпеть и все. Не мужик он, что ли? Все равно другого выхода нет…

Наступило воскресенье, и Петр решил, что дальше тянуть нельзя, младенца скоро выпишут из роддома. Надо что-то решать. Надо ехать и разговаривать.

Он подошел к окну — на градуснике за стеклом было минус двадцать. Да, нежарко! Перед отъездом Вовку надо было покормить чем-нибудь горячим.

— Вовчик! — позвал он, повязывая цветастый Машин фартук. — Сейчас поедим и к бабушке поедем. Что приготовить?

Вовка, кряхтя, таскал от окна к окну стул и игрушечную лейку, поливал цветы.

— На букву «и», — пропыхтел он, карабкаясь на стул. В последнее время Вовка с Машей учили алфавит и играли, называя предметы на разные буквы.

— Что это — на букву «и»? — не понял Петр. — Икра?

— Нет. — Вовка щедро лил воду в маленький горшок с фиалкой.

— Изюм? Ириска?

— Нет!

— Ну не знаю тогда, сдаюсь.

Вовка задом сползал со стула, стул опасно качался. Петр шагнул и подхватил Вовку за лямки штанов.

— Папа, ну что тут непонятного? — Вовка повернулся и досадливо потряс растопыренной ладошкой. — Это же так прос-с-сто!

И слова, и жест, и интонации — все было дедово. Юрий Григорьевич так же тряс растопыренной пятерней, раздражаясь на непонятливость собеседника: «Что тут непонятного? Это же так прос-с-сто!»

— Еда на букву «и» — это иишница! — Вовка потащил стул к другому окну. Повернулся и добавил:

— С колбаской!

Кто бы сомневался! Любовь Вовки к колбасе была известна всем. Яичница с колбасой, жареная картошка — тоже, даже в суп Маша крошила ему колбасу. Беда была в том, что колбасы в магазинах не бывало, приходилось покупать на рынке, у кооператоров, за бешеные деньги. Ну еще и Лавровы подкидывали из своих «академических» спецзаказов.

После «иишницы» и чая Петр упаковал Вовку для дальней дороги по морозу. Двое штанов, два свитера, толстые носки, валенки, шуба. На вязаную шапочку натянул ушанку, обмотал поверх воротника шарфом и выставил Вовку на лестничную площадку, чтобы не вспотел. Оделся сам, захлопнул дверь, взял Вовку за руку, и они пошли на трамвайную остановку.

Трамвай подошел быстро, и они влезли в первый вагон, поближе к кабине водителя, там было чуточку теплее. Сиденья почти не обогревались, и Петр усадил Вовку на колени. На обледеневших окнах было нацарапано традиционное «Держитесь, люди, скоро лето!». Петр протаял рукой дырочку во льду для Вовки, и они поехали.

Он рассчитывал по дороге еще раз обдумать предстоящий разговор с тещей, но не тут-то было!

Вовка ни минуты не сидел спокойно, то вставал на коленки и пялился в окно, то отворачивался от окна и разглядывал пассажиров, ерзал, больно толкал Петра ногами, непрерывно болтал и задавал вопросы:

— Пап, а голуби вырастают из воробьев?

— А черепахи боятся щекотки?

— А знаешь, как далеко лететь до инопланетянов?

Вдруг он затеребил Петра и таинственно зашептал ему на ухо:

— Пап, а вон тот дяденька — безбилет! — Вовка ткнул варежкой в направлении румяного пацана лет пятнадцати с коньками и самодельной хоккейной клюшкой под мышкой. — Я видел, он билетик не отрывал! Его теперь в милицию посодют, да? Оля говорит, что всех безбилетов содют в милицию!

— Ну, может, у него проездной, — неуверенно предположил Петр.

Вовка не поверил. Затихнув, приоткрыв рот, он не сводил глаз с «дяденьки», видимо, ожидая, что вот-вот явится милиция, чтобы покарать «безбилета», и когда тот выпрыгнул из трамвая на очередной остановке, разочарованно вздохнул и снова полез к окну.

Вдруг он снова повернулся к Петру и сказал каким-то совершенно другим тоном:

— Папа, а тетя Клава говорит, что мама умерла.

Петр, успевший за время Вовкиного затишья углубиться в свои мысли, вздрогнул и хрипло переспросил:

— Какая еще тетя Клава?

— Ну тетя Клава, Лялькина мама! Она говорит, что мама родила грыза и умерла. Папа, кто такое грыз?

Петр лихорадочно соображал. Так, Лялька — это Вовкина подружка, живет в лавровском доме. А ее мама… А, ну да, это же Сиделка! Женщина с Мокрыми Глазами!

У этой женщины в глазах всегда стояла мутная влага. Казалось, что она вот-вот прольется, но она никогда не проливалась, так и стояла в глазах. От этого взгляд был неприятным, мажущим, оставляющим ощущение мокрого следа. Если бы не эти неприятные глаза, «Лялькина мама» казалась бы вполне привлекательной, особенно на мужской вкус: фигуристая, пышная брюнетка с яркими губами.

Женщиной с Мокрыми Глазами ее называл Петр. Все остальные жильцы «академического» дома звали ее Сиделкой. В «академическом» доме она была своего рода знаменитостью. Тому предшествовала одна история.

Супруги Козловские, живущие в одном подъезде с Лавровыми, попали в автоаварию. Муж, профессор Козловский, отделался синяками и ссадинами, а вот его жена получила черепно-мозговую травму. Профессорша долго лежала в клинике, сначала были надежды на выздоровление, но потом произошел инсульт, и надежды растаяли.

Парализованную профессоршу перевезли домой. Сначала Козловский пробовал ухаживать за женой сам, с помощью домработницы, но скоро сдался, ноша оказалась не по силам. Врачи и друзья посоветовали нанять профессиональную сиделку. Вот тогда в доме и появилась Женщина с Мокрыми Глазами. Ее услуги требовались круглосуточно, и она поселилась в большой квартире Козловских вместе с маленькой дочкой, чернявенькой и хорошенькой, как куколка.

В «академическом» доме всегда было много прислуги — домработницы, няньки, водители. Поэтому личная и семейная жизнь его обитателей никогда не была тайной. Вскоре среди прислуги, а потом и среди хозяев распространился слух: Козловский спит с сиделкой своей жены! Это, конечно, было довольно неприлично, но за пределы допустимого не выходило. Дело житейское. Козловский был, конечно, не молод, но и далеко не стар. Все отнеслись с пониманием…

Через полгода профессорша умерла. Но Сиделка не ушла. Она продолжала жить в квартире Козловского, а ее дочка продолжала играть во дворе с «академическими» детьми. Профессор уволил старую домработницу, и все поняли, что профессорское хозяйство взяла в свои цепкие руки Сиделка.

Некоторое время в доме ходили смутные слухи, что Сиделка помогла профессорше умереть, но, ничем не подтвержденные, скоро утихли.

Постепенно к ней привыкли, хотя и относились откровенно неприязненно. А она и не искала ничьей любви, не заискивала ни перед кем, вела себя не то что вызывающе, но уверенно. Глаз не опускала, говорила громко, и явно не относила себя к прислуге, а когда вызывала полотеров или сантехников — командовала ими по-хозяйски.

Петр иногда встречал ее в подъезде или во дворе, и всегда она смотрела на него так, будто чего-то от него ждала. И потом ему всегда хотелось стереть с себя ощущение липкого, мокрого взгляда.

— Пап, ну пап! — ныл Вовка. — Кто такое грыз?

«Спиногрыз» — догадался Петр. Это словечко было частым в лексиконе Сиделки. Она и свою маленькую дочку звала «спиногрызкой».

— Вот что, Вова, — строго сказал Петр, — никакого «грыза» нет, и слова такого нет. Мама уехала лечиться. А ты, если будешь слушать глупости и повторять глупости, сам вырастешь дурачком.

Вовка обиделся.

— А бабушка Нина говорит, что я очень умный. Она говорит, что у меня есть винтилект, а у тебя нету! Вот!

Петр тяжело вздохнул. У «бабушки Нины», похоже, у самой проблемы с интеллектом. Вот зачем настраивать ребенка против отца?

— Пойдем, умник! — сказал он Вовке. — Следующая остановка наша.

У Лавровых, как всегда по воскресеньям, было полно народу. Здесь была и старшая Машина сестра Инна с мужем и детьми, и подруга Нины Владимировны Серафима с внуком Севой, и еще какие-то гости. Взрослые сидели в столовой за чаем, дети носились по коридорам. Вовка, как только Ольга выпутала его из лишних одежек, кинулся к ним.

— Нина Владимировна дома? — спросил Петр у Ольги.

— К себе ушла, — Ольга смотрела на него с сочувствием. Она была строгая, молчаливая и все понимала. К Петру она относилась с симпатией. Когда он жил у Лавровых, всегда старалась его повкуснее накормить, а когда он простужался, поила чаем с малиной.

Петр направился к комнате Нины Владимировны, и Ольга перекрестила его вслед.

…Разговор с тещей ошеломил Петра. Нина Владимировна и слышать не хотела о ребенке.

Он, конечно, заявился в самый неподходящий момент — теща сидела в кресле и рассматривала фотографии в альбоме. Машины, детские, издалека разглядел Петр. Она подняла больные, заплаканные глаза, и когда увидела, кто перед ней, в них появилась неприязнь, почти ненависть. Петр скрипнул зубами, но отступить уже не смог.

Как только теща поняла, о чем пойдет речь, она резко поднялась из кресла и встала перед Петром, выпрямившись и опасно сверкая мгновенно высохшими глазами. Несмотря на свой высокий рост, он сразу почувствовал себя маленьким и глупым.

— Вот как! — заговорила она напряженным звенящим голосом. — Вот оно как! Ну конечно, кто бы сомневался! А я знала, я так и знала, что вы попытаетесь свалить эту ношу на нас!

— Нет, я не… — начал Петр, но она перебила его:

— Интересно, как вы себе это представляете? На чьи руки вы собираетесь его свалить?

— Ну… у вас все-таки три женщины в доме, — неуверенно начал Петр, ежась под ее ненавидящим взглядом, — ну… дети там… были у всех, вы умеете… Ну… я-то вообще не знаю, как к нему подступиться…

— Три женщины! Надо же, он все подсчитал! Какой практичный! Но я работаю, мне что, работу бросать? Маму скоро придется няньчить саму, а у Ольги полно работы по дому. К тому же Юрий Григорьевич пишет монографию, ему нужны полный покой, тишина, рабочая обстановка. А не писк, крик и бессонные ночи!

— Я не знаю… Может быть, няню нанять? — стыдливо пробормотал Петр.

— И конечно, это должны сделать мы, да? И платить ей деньги… И поселить ее здесь, у нас… Опять чужой человек в доме!..

«Чужой человек в доме» — это было про него. Когда они с Машкой жили у ее родителей, он ненароком услышал однажды, как Нина Владимировна жаловалась своей подруге Серафиме: «Чужой человек в доме! Живу в постоянном напряжении. Куда ни пойдешь — везде он. Не знаю, сколько еще смогу терпеть!»

Петр тогда удивился. У Лавровых огромная квартира, они с Машей жили в своей комнате, Вовка занимал маленькую смежную детскую. Сам он почти не встречался с Ниной Владимировной. Утром убегал из дому, торопливо попив чаю на кухне, куда теща вообще не заходила — еду ей всегда подавали в столовую. Вечером Ольга кормила его на кухне. Даже у ванной они никогда не сталкивались — в доме были две ванные и два туалета. Чем уж он так напрягал тещу, непонятно. Но после этого подслушанного разговора ему стало очень тяжело жить у Лавровых, и он все чаще после работы уходил к матери. Мать кормила его, жалостливо вздыхая, и однажды сказала: «Может, тебе развестись, Петенька?» Он возмутился: «Как развестись? А ребенок?» И мать с удивившим его равнодушием ответила: «Вырастят без тебя».

Мать к тому времени была уже очень больна и на все смотрела как-будто издалека, не из этой жизни. Видимо, этим все и объяснялось. Через полгода она умерла, и Петр предложил Маше переехать в мамину квартиру. Он ожидал сопротивления, но Маша сразу согласилась. Кто сопротивлялся — так это теща, дело чуть не дошло до материнских проклятий. Но они все-таки переехали.

Надо же, два года прошло, а теща все еще помнит, как он осквернял ее жилище своим присутствием.

— Наверное, бывают приходящие няни, — сказал он, уже понимая, что никакие доводы не подействуют. — А платить ей я буду.

— Вот и прекрасно, — уже спокойнее сказала Нина Владимировна, — нанимайте, платите, при чем здесь мы?

— Абсолютно ни при чем! — уже зло сказал Петр. — Это не ваш внук, его не Маша родила!

— А вот этого не надо, — жестко сказала Нина Владимировна. — Не надо спекулировать на моей любви к дочери. Я прекрасно помню, кто родил, кого родил и от кого! И вы имеете наглость мне об этом напоминать! Вы… Это вы виноваты в Машиной смерти!

Петр опешил. Он-то при чем? Но теща, не давая сказать ни слова, продолжала:

— Вы знали, что у Маши слабое здоровье, что ей ни в коем случае нельзя было рожать, но вам нужен был второй ребенок, чтобы окончательно привязать ее к себе, и вы заставили ее родить! У вас нет ни нормального жилья, ни нормальной работы, денег нет! На что вы рассчитывали, заставляя ее забеременеть, на нас? Конечно, на нас! Вы знали, что мы ее не оставим! Бедная моя девочка, как я уговаривала ее сделать аборт! Не послушалась, маленькая дурочка, и вот чем все кончилось! А какая была девочка! Красавица, умница, какие поклонники у нее были! И вот с кем связалась! И потеряла жизнь, потеряла жизнь!

Она не выдержала и заплакала злыми слезами, отвернувшись от Петра и нашаривая в кармане платок. Петр молчал. У него как будто язык присох к небу. Что она несет!..

Нина Владимировна повернулась и уже спокойнее сказала:

— Ну вот что, решим так: несмотря ни на что, мы согласны вам помочь, мы заберем к себе Володю. Он наш любимый внук, он будет жить здесь, в нормальном доме, а не в панельной халупе, будет ходить в нормальный садик с развивающими программами, потом пойдет в нормальную школу, где учатся нормальные дети, а не хулиганье и алкогольные дебилы с окраины. Школа, между прочим, с углубленным изучением английского. А вам со вторым ребенком будет легче, наймете няню…

Петр отмер.

— Вовка будет жить со мной, — упрямо сказал он.

— Нет, не будет! — отрезала теща. — Вы через полгода женитесь или просто какую-нибудь… приведете! Володя не будет жить с мачехой! Если не согласитесь по-хорошему, я обращусь в суд! Как вы думаете, с кем суд оставит ребенка, со слесарем-наладчиком без гроша в кармане или с нормальными людьми, у которых нормальная зарплата и нормальная жилплощадь?.. Уж будьте уверены, у меня достаточно связей, чтобы правильно решить этот вопрос.

— Вов-ка бу-дет жить со мной! — громко и отчетливо, как для глухой, повторил Петр. И в упор глядя на тещу, добавил: со всем остальным я тоже справлюсь сам. Простите, что зря вас побеспокоил.

Он выскочил из комнаты Нины Владимировны и пошел в прихожую, но тут же вспомнил про Вовку и свернул в гостиную, откуда слышались детские голоса.

Гостиная была освещена только торшером, под которым в кресле сидела Мария Дмитриевна, Машина бабушка. В углу гостиной, у длинной тумбочки, на которой стоял телевизор, суетились дети — Вовка, внук тещиной подруги Серафимы Сева и маленькая Лерочка, дочка Машиной сестры Инны. Они возбужденно галдели, заглядывая под тумбочку. В руках у Вовки была швабра, Лерочка размахивала игрушечной лопаткой, у Севы на шее висел игрушечный автомат.

Мария Дмитриевна, не обращая внимания на детский галдеж, сидела неподвижно и смотрела в одну точку. На коленях у нее лежала забытая книга.

В юности Мария Дмитриевна была очень красива. Петр видел ее портрет в кабинете ее мужа, академика Лаврова: изящная девичья головка в темных кудрях, нездешняя тонкость черт, большие глаза, полуулыбка на красивых губах. Маша была очень похожа на свою юную бабку.

Петр еще помнил ее красивой бодрой женщиной, полновластной хозяйкой лавровского дома с громким, уверенным голосом и быстрой, легкой походкой. Но после смерти мужа она сильно постарела и сникла, стала подолгу болеть и передала все властные полномочия дочери Нине. Смерть любимой внучки еще больше подкосила ее, она почти перестала выходить из дома.

Когда Петр остановился в дверях гостиной, она заметила его и махнула ему рукой.

— Петя, подойди ко мне, дружок!

Он неохотно подошел и присел на край дивана. Ему не хотелось ни о чем говорить.

— Петя, вы разговаривали с Ниной, — полуутвердительно сказала она. — О мальчике, да?

Так, Ольга уже доложила, понял он. Конечно, тещин крик трудно не услышать.

— Что она вам сказала?

— Нина Владимировна объяснила мне, что я не прав, — ответил он, отводя глаза.

— Петенька, не суди ее строго. И поверь мне, все будет хорошо. Никто вас не бросит, мальчик будет жить у нас, а ты будешь спокойно учиться. В этом доме никогда не бросали детей. Сейчас идите с Вовой домой, уже поздно, а вам далеко ехать… Завтра я тебе позвоню. Ни о чем не беспокойся… Кстати, как ты решил назвать мальчика?

— Маша хотела Сережей…

— Сережа, Сергей… Прекрасно, значит, пусть так и будет.

— Грыз!!! — вдруг завопил Вовка и стал тыкать шваброй под тумбочку. — Вон он, вон! Я его вижу!!!

— Грыз!!! — пронзительно завизжала Лерочка и, бросив свою лопатку, проворно уползла на четвереньках за бабушкино кресло.

Сева с суровым лицом застрочил из автомата, целясь под тумбочку.

— Вова! — Петр резко встал и выдернул Вовку из-под тумбочки, куда тот заполз в погоне за неведомым «грызом». — Пойдем, нам пора. Мария Дмитриевна, — обратился он к Машиной бабке, — я никого не сужу и не боюсь ничего. Как будет, так и будет.

Когда за Петром с Вовкой захлопнулась дверь, Мария Дмитриевна встала из кресла и пошла в свою комнату. По дороге она стукнула костяшками пальцев в дверь комнаты дочери и громко сказала:

— Нина, зайди ко мне!

Когда Нина Владимировна вошла в комнату матери, та сразу начала разговор:

— Нина, я в курсе твоей беседы с Петей.

— Вот как? — Нина подняла брови. — Уже нажаловался? Какой проворный! И что?

— Ты плохо знаешь своего зятя, Нина. Этот паренек никогда ни на что не жалуется. Ты слишком громко говорила.

— Ага, значит, Ольга подслушивала!

— Не подслушивала, а слышала. Ты просто визжишь, когда злишься!

— Мама!..

— Замолчи и послушай меня. Мальчик будет жить у нас. По крайней мере до тех пор, пока не сможет пойти в ясли, а там посмотрим. Надо дать Пете возможность окончить институт. Мы обещали его матери…

— Мы и так много для него сделали!

— Единственное, что ты сделала для него — это настолько отравила его с Машей жизнь, что они сбежали от тебя!

— Это он виноват в Машиной смерти!

— Нет, не он. И ты это прекрасно знаешь. И прекрасно знаешь, что виновата сама, но стараешься переложить свою вину на другого. На этого бедного мальчика, который пострадал больше всех…

— Мама!..

— Я поговорила с Олей, она согласна помочь с ребенком. Ты прибавишь ей зарплату, хоть она и не просила, и немного разгрузишь ее от домашней работы. Будешь сама застилать свою постель и гладить рубашки мужу.

— Мама, послушай меня. Я заберу у него Володю, это уже будет для него огромным облегчением. А для второго ребенка он наймет няню. Мы договорились с ним, мама! Этот вариант гораздо лучше! Я даже готова помогать ему деньгами…

— Вова будет жить с отцом, — отрезала мать, и в ее голосе появились давно забытые властные нотки, которым дочь привыкла подчиняться с детства.

— Мама, как ты можешь! — ахнула Нина Владимировна.

— Вова будет жить с отцом, — жестко повторила Мария Дмитриевна. — Иначе он вырастет таким же чудовищем, как ты…

Наступило молчание.

— Ты можешь считать меня чудовищем, мама, — наконец начала Нина Владимировна, — но Володю я ему не оставлю. Он бабу какую-нибудь приведет, они погубят ребенка!

— Нина! — Мария Дмитриевна повысила голос. — Я очень боюсь, что ты опять начнешь ломать чужие жизни. И поэтому я тебе обещаю: если ты только приблизишься к Пете с Вовкой, все, что ты так старательно скрываешь, выплывет наружу. Все обо всем узнают, и в первую очередь Юра!

Она в упор взглянула на дочь и добавила:

— Я понимаю, Нина, почему ты так неистово, я бы сказала даже, истерично любишь Володю, но все-таки вспоминай иногда: это не твой ребенок!

Нина Владимировна побледнела. Две женщины в упор смотрели друг на друга. Молчание висело в комнате. Наконец Нина Владимировна сказала:

— Никогда не думала, мама, что ты мне это скажешь.

Она встала и вышла из комнаты.

Мария Дмитриевна тяжело вздохнула и выдвинула ящик прикроватного столика, нащупывая лекарство. Руки ее дрожали.

Трамвая долго не было. Петр повернулся спиной к ветру, заслоняя Вовку собой. Тот сначала стоял, привалившись к отцу, потом сполз на корточки и теперь сидел, как гриб, вяло ковыряя снег варежкой.

— Замерз? — Петр поднял Вовку на ноги, встряхнул, заглянул в лицо. — Пойдем в магазин, погреемся.

Они перешли улицу, зашли в большой магазин «Хлеб» и поднялись на второй этаж, где был кафетерий, когда-то их с Машей любимое место. Петр усадил Вовку за столик и принес ему чай и пирожное «корзиночку». Себе он взял кофе.

Ему инстинктивно хотелось отвлечься от тяжелого разговора с тещей, и лучшим отвлекающим фактором был Вовка.

Вовкина мордаха всегда смешила и умиляла Петра, такое уморительно важное, «министерское» выражение придавали ей толстые щеки и верхняя губа, клювиком нависающая над нижней. Смотреть же на Вовку, когда он ел, без смеха вообще было невозможно. Это зрелище лечило любые душевные раны, настолько комичным было сочетание «министерской» физиономии и совершенно поросячьего упоения едой. Сейчас Вовка самозабвенно уминал «корзиночку». Он сопел, чавкал, чмокал, обсыпался крошками, хлюпая, тянул чай. И губы, и даже маленький, ярко-розовый с мороза нос были измазаны кремом. Петр прихлебывал кофе, следил, чтобы Вовка не облился чаем, и думал, что никому он своего пацана не отдаст, пусть теща не мечтает.

— Пап, а мы шиколадку купим? — не прерывая процесса, спросил Вовка.

— Куда еще шоколадку! — возмутился Петр. — Нельзя есть столько сладкого! Зубы выпадут!

— А бабушка Нина говорит, что для здоровья надо есть клетчатую еду. А шиколадка ведь клетчатая!

— Не «клетчатую» еду», а клетчатку. Шоколад тут ни при чем.

— Я сейчас есть не буду, — продолжал убеждать его Вовка. — Я бы ее домой взял. Я бы шиколадку поел и спать бы лигнул! А без шиколадки я не лигну.

Вот шантажист еще на его голову…

— У тебя дома есть шоколадка. — Петр салфеткой вытер Вовке нос. — В холодильнике лежит, ты забыл?

— Да-а, — горестно протянул Вовка, — а вдруг она кончится!..

Петру вдруг стало жалко Вовку, у которого теперь нет матери, и он это скоро поймет. И неизвестно еще, как сложится их дальнейшая жизнь, и что еще Вовка потеряет в результате… Пусть хоть сегодня у него будет шоколадка. А то вдруг и правда, прежняя «кончится».

— Ладно, купим! — решительно пообещал он Вовке.

…Ночью он опять сидел на кухне, не включая света, и думал, что же теперь делать и кто виноват.

То, что он заставлял Машу рожать второго ребенка, было полной чушью. Он ее отговаривал. Убеждал: рано, надо встать на ноги, закончить учебу, получить нормальную работу! Но Машка закусила удила, вот нужен ей был ребенок — и точка! И о том, что у нее проблемы со здоровьем, он не знал. Машка всегда была живой, веселой и даже простужалась редко. Правда, она долго не могла забеременеть, огорчалась по этому поводу, плакала, но потом все наладилось, и Машка буквально расцвела от счастья. И он тогда смирился и даже нашел во всем этом положительные моменты: вот отрожаются они с Машкой пораньше, вырастят свое потомство и будут дальше жить, свободные и молодые, будут путешествовать и жить интересной жизнью. Отрожались…

И как ему теперь быть? Он слышал, что мужикам в таких ситуациях тоже положен отпуск, вроде декретного. Сколько платят за такой отпуск, сумеют ли они с Вовкой и с ребенком прожить на эти деньги? С кем он будет оставлять младенца, когда надо будет пойти в магазин или отвести-привести Вовку в садик и из садика? Придется просить соседку и, наверное, приплачивать ей за это.

Они с Машей ничего не покупали для ребенка, потому что от Вовки осталась куча детского барахла. Ни коляску, ни кроватку не покупали тоже. Да, но все это лежит у Лавровых! Сколько Машка просила его: привези, привези! А он все тянул, ему все было некогда. Вот и дотянул! Как он теперь пойдет к Лавровым после такого разговора с тещей?..

Какой он идиот! Жил как жилось, ни о чем не думая! И права теща: он пользовался поддержкой Лавровых, как бы и рассчитывал на нее. Но он-то думал, что это нормально, когда родители помогают детям. Если бы его мать была жива, она бы непременно им помогала. И никогда не упрекнула бы!

Он ведь работал! Ну да, они никогда не жили на одну его зарплату, и он не брезговал колбасой из «академических» спецпайков. И ему, наверное, можно считать себя нахлебником в их богатой семейке.

Может быть, он и вправду был недостоин Маши? Как там кричала теща: «Какая была девочка! Какие были поклонники! А с кем связалась!..»

Какие там у нее были поклонники? Он всегда был ее поклонником!

…В третьем классе Петра пересадили к тихоне-отличнице Машке Лавровой, чтобы та положительно повлияла на хулиганистого одноклассника и подтянула его успеваемость. Петр был недоволен. Во-первых, ему на фиг не нужны были дисциплина и успеваемость, во-вторых, ему не хотелось сидеть с девчонкой, в третьих — ему не нравилась Машка. Некрасивая. Большеротая и лупоглазая, как лягушка. Ему тогда нравилась Зина Боброва, беленькая и сдобная, как булочка. Для начала он как следует пихнул Машку, чтобы знала свое место и не воображала. Машка упала и здорово ударилась, а Петру записали замечание в дневник. Они с Машкой долго дулись друг на друга. Но постепенно привыкли сидеть за одной партой, начали разговаривать и, наконец, подружились. Петр стал бывать у Машки дома, и ему там очень понравилось.

Во-первых, там здорово кормили. Домработница Ольга жарила такие драники, такие блины, пекла такие пирожки! Во-вторых, там был большой цветной телевизор, а в третьих, у Машкиного деда была библиотека, где был специальный стеллаж для детских книг, на котором стройными рядами стояли огромные тома «Мира приключений». Их никто не запрещал брать и читать.

Проблему успеваемости Петра они решали просто — Машка давала ему списывать. Но потом Петра вдруг стало задевать, что девчонка умнее его. Он приналег на учебу и в старших классах уже сам помогал Машке с физикой и математикой.

Конечно, их дразнили женихом и невестой, и Петру приходилось махать кулаками, чтобы некоторые заткнулись.

…В доме Лавровых всегда бывало много гостей. Друзья, сослуживцы, ученики академика, подруги Марии Дмитриевны, друзья дочери и зятя… Люди разных профессий, разных возрастов и сами по себе очень разные, они составляли пестрый человеческий мирок, в котором каждому из них было тепло, приятно и нескучно. Когда Петр с Машей подросли, их стало интересовать это разноликое общество.

Никто не гнал их с Машкой, когда они приходили в гостиную и тихо устраивались в уголке. С ними даже снисходительно заговаривали: «Ну как, молодежь? Как учеба?..» Потом про них забывали, и начинались захватывающе интересные разговоры. Чего только они не наслушались в этой гостиной — научные споры академика с коллегами перемежались медицинскими анекдотами, которые мастерски рассказывал хирург Левченко, и театральными байками от старой актрисы Вьюговой, подруги Марии Дмитриевны. А когда приходил писатель-фантаст Якушев, начинались истории о таинственных летающих объектах и странных артефактах, найденных при археологических раскопках. Петру после таких разговоров хотелось сразу всего — стать нефтяником, врачом, космонавтом, ездить в археологические экспедиции и сниматься в кино!

Был еще один очень интересный человек — Петр Адамович Лешковский, любимый ученик академика. Он был моложе большинства гостей, ему было лет тридцать пять, но в обществе, собиравшемся в доме Лавровых, его принимали на равных. Это с ним академик вел научные споры, и гости, большинство из которых ничего не понимали в нефти, слушали их с интересом. Лешковский очень хорошо говорил. Петр тогда впервые оценил силу и прелесть хорошо развитой речи — точных, метких слов, образности сравнений, искрометности шуток. Даже не понимая смысла, эту речь можно было слушать как музыку. Академик потом говорил, посмеиваясь:

— Адамыч, даже если не прав, уболтает. Вот же подвесил бог язык мужику! Завораживает, как сирена!

А домработница Ольга, подававшая в гостиную чай и кофе, называла Лешковского старинным словом «краснобай».

Внешность у Лешковского была самая обычная — среднего роста, светловолосый, с голубыми, немного сонными глазами. Не красавец. Но Петр видел, как при его появлении загорались глаза у женщин. Даже старая актриса Вьюгова оживлялась и мигом входила в образ юной кокетки. А бедная Машка, когда Лешковский ненароком обращался к ней, краснела до ушей и начинала заикаться.

Петр дневал и ночевал у Лавровых, этот дом стал для него даже не вторым, а скорее, первым. А его собственный дом казался ему унылым и скучным. Мать, работавшая терапевтом в ведомственной поликлинике, где лечились эти самые академики и «доценты с кандидатами», приходила домой такая усталая, что даже разговаривать у нее не было сил. Не говоря уже о том, чтобы печь блины и пироги. Отец Петра давно их бросил, Петр его даже и не помнил. Он любил и жалел мать, но все-таки уходил туда, где ему было весело и интересно.

Без Маши Петр свою жизнь уже не представлял. И будущее свое видел так: они с Машкой вместе поступят в институт, получат профессию, будут вместе работать, ну а потом поженятся и будут вместе жить. Ничего, что Машка не очень красивая — не в красоте счастье.

Они окончили девятый класс, и на последние школьные каникулы Маша уехала с дедом и бабушкой в Болгарию. Петр все лето скучал, а когда снова увидел Машку, обомлел. Как голенастый лягушонок превратился в большеглазую красавицу, Петр так и не понял. Он только заметил, что и все остальные парни в классе тоже обалдели, а девчонки стали враждебно коситься на Машку и раздраженно дергать плечами.

Если кто-то думал, что это превращение обрадовало Петра, то он ошибался. Между ним и Машей как будто выросла стена. Маша отдалилась и отстранилась. Она думала о чем-то своем, не слышала его вопросов и не хотела ни сходить в кино, ни посидеть в любимой кафешке на втором этаже магазина «Хлеб».

Он еще по привычке бегал к Лавровым, но и там ему стало неуютно. Он заметил, как холодно его стала встречать Машина мать Нина Владимировна. Однажды она сказала ему прямо:

— Петя, тебе не следует так часто у нас бывать, ты отвлекаешь Машу от занятий. Да и сам отвлекаешься. Институт — дело серьезное. Тебе пора подумать и о своей судьбе.

И он понял: детство кончилось. Если Машкиной матери было безразлично, с кем ее дочка играет в сыщиков-разбойников, то для взрослых отношений с дочерью Петр ей явно не подходил. Она сделает все, чтобы их разлучить.

Его опасения подтверждались. Скоро Маша сказала, что ей для подготовки в институт наняли репетиторов. Значит, заниматься вместе они больше не будут. Репетиторы были платными, и Петр не мог пользоваться их услугами «на халяву». И он перестал бегать к Лавровым. Еще через некоторое время Маша сказала, что у нее портится зрение, она хочет пересесть поближе к доске и уже договорилась с Риткой Борщовой поменяться местами.

Петр тогда ничего не сказал, только скрипнул зубами. А что почувствовал — даже вспоминать не хочется…

Тогда же он понял справедливость поговорки, что беда не приходит одна. Потому что пришла еще одна беда, да какая! Заболела мать. Она давно уже недомогала, да у нее все руки до себя не доходили. А когда наконец собралась и прошла обследование, оказалось — онкология. И уже не в первой стадии.

Нужно было срочно оперироваться, но мать вдруг испугалась. Не за себя — за него. А вдруг она умрет и оставит своего мальчика одного, без помощи, почти без денег! Ведь он даже школу еще не окончил! В этом состоянии панического страха она быстро приняла решение: обменять их квартиру на меньшую с доплатой и только потом ложиться на операцию. Если она умрет, у Петра хотя бы будут деньги.

У них была хорошая просторная «двушка» в центре, и на нее мигом нашлись охотники. Уже через месяц они переехали на окраину, в однокомнатную квартиренку на первом этаже «хрущобы» у трамвайного кольца.

Всю «прелесть» новой жизни они ощутили уже в первые дни. В квартире было темно, солнце заглядывало в окна лишь ненадолго перед закатом. Прямо под окнами с раннего утра и до ночи дребезжали трамваи. Телевизор смотреть было невозможно — когда проходил трамвай, изображение на экране рябило и тряслось. За стенкой по вечерам звучал пьяный мат вперемешку с женским плачем — сосед Костян, грузчик из ближайшего гастронома, психопат-алкоголик, «воспитывал» жену.

В школу теперь приходилось ездить через весь город, толкаться в троллейбусе. Возвращаясь, он всегда видел у соседнего подъезда группу парней, примерно своих ровесников. Они галдели, гоготали и матерились вокруг трехлитрового бидона с пивом. Асфальтовый пятачок вокруг них был заплеван и засыпан окурками. Когда Петр приближался, они опасно замолкали. Он проходил мимо, и вслед раздавался издевательский гогот.

В это тяжелое время он чувствовал, что ненавидит все и всех вокруг — темную чужую квартиру, из которой никак не выветривался чужой запах, трамваи, утреннюю толкотню в троллейбусах, кодлу у соседнего подъезда, мерзавца Костяна. Тихая ненависть кипела в нем, и ему хотелось на кого-нибудь ее излить, тогда бы ему стало легче. И в очередной раз проходя мимо пивной компании и услышав позади глумливое ржание, он остановился, развернулся и в упор уставился на них.

Он был один, а их много, но они, видимо, почувствовали в нем эту кипящую ненависть и испугались, не приняли вызова, заюлили глазами, отступили. Он повернулся и пошел дальше.

— Парень, чё, может, пива? — растерянно окликнул кто-то сзади. Он не оглянулся.

Часть ненависти он все-таки выплеснул. На Костяна. Подстерег его вечером в подъезде и прижал под лестницей к стене, перекрыв кислород, уперся локтем в кадык. Он объяснил, какие именно анатомические образования он оторвет Костяну и заставит их съесть без соли, если вопли за стеной повторятся.

Мужичонка был плюгавый, много ниже рослого Петра, он тоже чувствовал волну ненависти, исходящую от нового соседа, поэтому брыкаться не стал, убежал домой на полусогнутых. «Концерты» за стенкой прекратились, но много позже Петр узнал, что Костян продолжал бить жену, только теперь прижимал ее лицом к подушке.

В школе он отсиживал уроки, так и не перекинувшись ни словом с тихой Риткой Борщовой, и быстро уходил. На все больше расцветавшую Машку он старался не смотреть. И никак не мог себя заставить слушать и понимать, что там говорят учителя.

Спал он теперь на кухне, на диванчике и по ночам слышал, как плачет мать. Он вставал и шел к ней, садился на край кровати.

— Петенька, что я наделала, — плакала мать. — Как ты будешь здесь жить!

— Нормально, нормально мы будем жить, — делая ударение на «мы», уверял он. — Здесь и воздух чище, и тишина… И деньги у нас теперь есть. Вот прооперируют тебя, поправишься, и на море можно будет поехать. Ты вон сто лет не отдыхала, может, потому и заболела.

— Нельзя мне на море, — вздыхала мать.

— Мы на прохладное море поедем, на Рижское взморье, — убеждал он ее и рассказывал о Риге, о старом городе, Домском соборе с органом, забавных памятниках и уютных кафешках. Все это он слышал у Лавровых и сейчас старательно вспоминал и пересказывал матери, чувствуя, как она успокаивается и затихает.

Мать прооперировали, она выжила и начала потихоньку выздоравливать. Вот когда понадобились деньги на рыночное мясо и творог, на фрукты и овощи.

Петр научился всему — варить бульон, готовить котлеты на пару, выжимать соки. Под Новый год он привез мать домой и сумел сам приготовить стол, нарядить елку, и они с матерью посидели за столом, чокаясь газировкой.

С этого времени все как-то потихоньку начало налаживаться. Они привыкли к квартире, она уже не казалась такой ужасной, Петр привык к троллейбусной толкотне, мать начала вставать, возиться на кухне и бродить по квартире с тряпкой, сняла с Петра часть хозяйственных забот. Сосед Костян проворовался в своем гастрономе, его осудили и отправили на зону, откуда он уже не вернулся — там нашлись более крутые психопаты и садисты, в драке с которыми он и погиб. Его жена, тетя Ася, когда с нее сошли синяки, оказалась симпатичной женщиной, они с матерью подружились, стали ходить друг к другу пить чай и сидеть вместе на лавочке под рябиной. Даже пивная компания у соседнего подъезда рассосалась — кто ушел в армию, кто попал на зону. Осталась пара-тройка парней, подрастерявших кураж, теперь они вполне миролюбиво кивали, встречая Петра, и он кивал в ответ. И вообще, оказалось, что в доме живут вполне нормальные люди, в основном, инженерно-технические работники с соседнего завода.

Петру стало легче, ненависть уже не душила его, он почувствовал, что жизнь продолжается, и надо искать в ней свое место.

Он приналег на учебу, но времени не хватило. Стремительно приблизилась весна, экзамены, он не успел залатать огромную прореху в знаниях. Экзамены он сдал плохо, на троечки, соваться в институт с таким аттестатом было бесполезно. Впереди замаячила армия. К его удивлению, Маша тоже сдавала слабовато, репетиторы старались впустую.

Искать нормальную работу перед армией не имело смысла, и Петр устроился разнорабочим на завод.

Это была лошадиная работа. Петр целыми днями таскал по цеху тяжелые вагонетки, наполненные металлическими кольцами — деталями будущих подшипников. Гудели станки, абразивные круги со скрежетом и снопами искр вгрызались в металл, с шумом лилась охлаждающая эмульсия — первое время от всего этого у Петра болела голова, от постоянного напряжения болели все мышцы. Но постепенно он привык, окреп, и руки уже не дрожали, когда он за ужином держал ложку или вилку.

За станками работали женщины — молодые, пожилые и совсем девчонки. Мужчины — мастера и наладчики — важно расхаживали по цеху, начальственно покрикивали, иногда кадрились к девчонкам помоложе и посимпатичнее, зубоскалили, похлопывали их по ягодицам. Девчонки визгливо хихикали и отбивались с матерками. Матерились все — мужчины и женщины, молодые и старые. Петр долго не мог к этому привыкнуть.

Подсобников не хватало, и катать тачки с кольцами присылали «легкотрудниц» — беременных женщин, переведенных на легкий труд. То, что катание тяжеленных вагонеток считалось «легким трудом», никому кроме Петра не казалось абсурдным. Толпа «легкотрудниц», пузатеньких, как икряные рыбки, облепляла вагонетку и с визгом, хохотом и матерками катила ее по цеху. Мужики, глядя им вслед, гоготали и отпускали шуточки. Никто и пальцем не шевелил, чтобы помочь.

Петра это выводило из себя. Он разгонял «легкотрудниц» и впрягался сам. Девчонки не возражали. Они тут же доставали из карманов семечки и, весело похохатывая и галдя, шли за вагонеткой. Благодарности к Петру никто из них не испытывал, его считали чудаком. Мужики же, глядя на эту картину, откровенно крутили пальцем у виска. Мастер Сан Саныч, посмеиваясь в усы, говорил Петру:

— Дурак ты, Петруха-а. Мамок пожалел? Ну дура-а-ак! От работы тока кони дохнут да мужики, а бабы тока пухнут. Вон, погляди, старых мужиков по пальцам перечесть, одни старухи небо коптят. Живучие! А брюхатым тележки покатать — вроде физзарядки. Они потом рожают легше.

Это был мир со своими законами и правилами, и Петр постепенно привыкал к нему, вживался в него и даже начинал любить.

В газетах появился некролог: умер академик Лавров. Петр отпросился на работе и поехал на панихиду. Он постоял в толпе, собравшейся в огромном конференц-зале Института нефти, издали посмотрел на гроб, заваленный венками, но близко подходить не стал. Ему хотелось помнить Машиного деда живым.

И к Маше он подходить не стал. Она сидела вместе с матерью, бабкой и сестрой у гроба и выглядела измученной и больной. Он постоял, мысленно прощаясь с ней, с покойным академиком и вообще со всем тем миром, в котором жил раньше. Постоял и вышел.

Время катилось вперед, наступала осень, ночи уже стояли холодные, но днем было еще тепло, и деревья только начали желтеть и облетать. Однажды, возвращаясь вечером с работы, он увидел на скамейке у своего подъезда Машу.

Он не поверил своим глазам и остановился, разглядывая ее. Она пока еще не замечала его, сидела, задумчиво глядя перед собой, засунув руки в карманы белой курточки. Трое парней у соседнего подъезда, остатки прежней пивной компании, нервно курили, не сводя с нее глаз. Она не обращала на них никакого внимания.

Он шагнул вперед, она увидела его и вскочила навстречу.

— Петька! — Она подбежала к нему и обняла, прижимаясь своей белой курточкой к его грязной спецовке. — Как я соскучилась по тебе!

— Маш! — Он попытался отстраниться. — Я же с работы, грязный!

— Плевать! — сказала она и мигом стала той прежней свойской девчонкой, с которой они когда-то играли в сыщика Калле Блюмквиста и его подружку Еву-Лотту.

— Ты как меня нашла? — спросил он.

— Зашла в школу, в канцелярию, и узнала. Что ты про всякую ерунду спрашиваешь?

Они сели на скамейку под рябиной и замолчали. Петр почему-то снова растерялся и не знал, как начать разговор.

— А у нас дед умер, — наконец сказала Маша.

— Знаю. Я был на панихиде.

— Был?! Почему не подошел?

— Ну-у… не хотел беспокоить… Там мама твоя была…

— А, мама! Ну понятно. — Маша побарабанила пальцами по коленке и вдруг, прямо взглянув ему в лицо, решительно сказала:

— Петя, а давай поженимся! Прямо завтра!

Петр растерялся. Она что, шутит так? Он смотрел на нее, ожидая, что она вот-вот рассмеется, и молчал. Ее лицо вдруг начало меняться — побледнело и застыло, глаза надменно сузились, подбородок вздернулся. Такое лицо у Машки бывало, когда она обижалась. Обижаться Машка умела смертельно и надолго. Сейчас встанет и уйдет, и к ней потом на кривой козе не подъедешь… И Петр поспешно ответил:

— Давай…

Машино лицо расслабилось, сжатые губы дрогнули.

— А почему ты сразу не ответил? Ты не хочешь, да?..

— Я в армию ухожу, — объяснил он. — Да и мать тебе не позволит.

— Ну и что? Я буду ждать, письма писать… А мама ничего сделать не сможет, мне уже восемнадцать. Если что — я из дому уйду, сниму квартиру. Мне дед деньги оставил, я могу пользоваться счетом…

Она помолчала и решительно добавила:

— Знаешь что, поехали!

— Куда? — растерянно спросил он.

— К нам на дачу. Там сейчас никого нет.

Они встретились глазами, и Петр понял, что она не шутит. И еще понял, что устоять он не сможет.

…Обратно в город они вернулись к ночи. Петр, провожавший Машу до дома, еле успел на последний трамвай. Мать, которой он позвонил со станции и соврал, что идет на день рождения к приятелю и вернется поздно, уже спала.

На следующий день, вернувшись с работы, он узнал от матери, что к ним приезжала Нина Владимировна Лаврова «для родительских переговоров». Петр покраснел до ушей, а мать, сидевшая у кухонного стола, вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Петр растерянно совал ей в руки стакан с водой и лихорадочно думал, что могла сказать матери Лаврова.

Мать наконец перестала плакать, крепко вытерла глаза кухонным полотенцем и сказала:

— Ладно, что теперь делать… Семья богатая, известная, помогут тебе в жизни… Я-то неизвестно сколько протяну…

Дальше все закрутилось почти без участия Петра. Ему пришлось только сходить с Машкой в ЗАГС и в ателье, где с него сняли мерки и за два дня сшили классный костюм. Он все допытывался у Маши, как ей удалось уломать мать? Та отшучивалась:

— Сказала, что брошусь в Шушайку с Каменного моста и утоплюсь!

Каменный мост — красивое старинное сооружение — возвышался над обмелевшей речкой Шушайкой метра на три. Бросившись с него, можно было только искупаться в грязи. Нина Владимировна, между тем, была вежлива с Петром и даже улыбалась ему, но от нее шла такая волна неприязни, что он старался держаться от нее подальше.

После свадьбы, до отправки Петра в часть, они с Машей жили на даче Лавровых. Природа как будто радовалась за них и дарила им прекрасные осенние золотые дни с запахом сохнущей листвы и дыма костров. Мелкие пичуги огромными щебечущими стаями налетали на участок, обклевывали ранетки и рябину, отъедались то ли перед отлетом в дальние края, то ли перед зимовкой. Тепло и золото этих медовых дней надолго осталось с Петром — и в плацкартном вагоне, в котором его везли к месту службы, и в казарме, и на маршах.

Через два месяца Маша написала ему, что ждет ребенка. Петр совсем не обрадовался. Он мечтал вернуться к Маше, только к ней одной, он не насытился ею, он хотел повторения тех золотых дней, а тут ребенок, пеленки-присыпки, ну ё-моё! Но потом он привык к этому обстоятельству и даже стал с любопытством приглядываться к детям, когда его отпускали в увольнение в город.

Когда родился Вовка, Петра не отпустили в отпуск посмотреть на ребенка. Он не был особо примерным солдатом, и командиры к нему не благоволили.

Маша написала ему, что назвала сына Владимиром в честь своего деда. И еще написала, что Нина Владимировна настаивает, чтобы она дала сыну свою фамилию — Лаврова. Знаменитая фамилия должна была облегчить ребенку жизнь в будущем.

Петр возмутился. Как это его сын будет носить чужую фамилию! Ну теща! Мало ей того, что сама она, выходя замуж, оставила себе знаменитую отцовскую фамилию и дала ее обеим своим дочерям, так она и до внуков добралась! Ее первый внук, Женя, которого родила старшая сестра Маши Инна, уже стал Лавровым. Теперь на очереди и его сын. Ну нет!

Против имени он не возражал. Нормальное имя, тем более что Владимиром звали и его собственного отца. Но фамилия! И он ответил Маше, что если она запишет ребенка Лавровым, он подаст на тещу в суд, когда вернется. В следующем письме Маша написала: «Вова Ильин шлет папе привет», и он успокоился.

Когда Петр вернулся из армии, Вовка уже вполне походил на человека, умел ходить и начинал разговаривать. Петр хорошо помнил свою первую встречу с сыном.

Маша поставила на ножки толстого младенца и пропела:

— Вовик, а это па-а-апа!

Петр присел на корточки и стал разглядывать ребенка. Круглая голова в золотистых перышках волос, маленький нос меж толстых щек, верхняя губа клювиком почти скрывает нижнюю. Вид важный, сосредоточенный. Вовка пристально и серьезно смотрел на него небесно-голубыми глазами.

Петр нерешительно потыкал пальцем тугой живот. Вовка все так же пристально и неотрывно смотрел на него и вдруг улыбнулся, да так, что у Петра стало тепло в груди, там, где сердце. Он мгновенно и навсегда полюбил маленького смешного человека.

Он полюбил гулять и играть с Вовкой, а особенно кормить. Вовка ел сосредоточенно и серьезно, он внимательно вглядывался в содержимое ложки, потом широко открывал рот и смешным заглатывающим движением «одевался» на ложку. Петр хохотал, за ним начинал заливаться Вовка. Маша кричала:

— Петя, не смеши его, он подавится!

— Это он меня смешит, — оправдывался Петр.

Жили они у Лавровых, и Петр видел, как изменился этот дом после смерти академика. Старая компания перестала собираться. «Иных уж нет, а те далече», — говорила Мария Дмитриевна. Петр как-то встретил в аптеке фантаста Якушева, и они немного поболтали, вспоминая старые времена.

— А Лешковский-то наш, слыхал? В Израиль уехал, — сообщил Якушев.

— Петр Адамович? — переспросил Петр. — Он разве еврей?

— Отыскал у себя в роду какую-то еврейскую бабушку, — желчно проворчал Якушев. — Только говорят, что в Израиле-то он не задержался. В Америку махнул.

— Надо же! — вежливо удивился Петр. Но на самомо деле он совсем не удивился. Лешковский всегда был каким-то нездешним…

Ему тогда вообще было не до Лешковского. У него была непростая жизнь. Он поступил на заочное в Политех и опять пошел работать на завод, только теперь уже слесарем-наладчиком — в армии он кое-чему научился. Ездить было далеко, но, во-первых, он к этому привык, а во-вторых, у него была возможность каждый день забегать к матери.

С матерью было неладно. Она дождалась Петра из армии и, как будто ее жизненная программа на этом закончилась, сникла и начала слабеть. Скоро стало ясно: вернулась болезнь. Врачи разводили руками и отводили глаза.

Петр пробовал таскать к матери Машу с Вовкой, чтобы как-то приободрить ее, но мать сказала ему:

— Петенька, не надо Маше с Вовиком здесь бывать, нехорошо маленькому ребенку рядом с больным человеком… Да и мне тяжело, устаю очень…

Петр понял: матери тяжело держать лицо перед Машей, и оставил попытки семейного сближения.

Последние, самые тяжелые месяцы Петр прожил у матери. Они ухаживали за ней вместе с соседкой тетей Асей, которую он когда-то пытался защитить от мужа-садиста. Та же тетя Ася помогла ему потом и с похоронами, и с поминками.

…Когда они с Машей переехали в бывшую материну квартиру, Маша сразу же заговорила о втором ребенке. Но с беременностью долго не получалось. Маша бегала по врачам, лечилась и даже, втайне от отца и матери, ездила с Ольгой в какую-то церковь, где была чудотворная икона, помогающая в таких делах. Видимо, икона и помогла…

Что вот ему теперь делать, что?..

Он заснул прямо за столом, под сухой шорох снега за окном и слабое потрескивание батареи. Утром проснулся с ломотой во всем теле и побрел в душ. Днем, на работе, его позвали в конторку мастера, к телефону. Оказалось, что его разыскивает Мария Дмитриевна. Она сказала, что все утряслось и решилось: они забирают ребенка. Они с Ольгой уже оборудовали детскую, поставили кроватку и завтра ждут Петра, чтобы вместе ехать за ребенком…

Первым воспоминанием Сережи Ильина была маковая грядка на старой даче академика Лаврова. Ольга ненадолго оставила его во дворе, и пока она была в доме, он забрел на огород и оказался в окружении маков. Розовые, красные, бордовые чашечки цветов слабо колыхались под ветром, внутри каждой был черный мохнатый глазок. Они словно вглядывались в Сережу своими черными зрачками. Эти прохладные вглядчивые цветы вдруг напугали его, и он громко заплакал. Ольга, которая уже давно высматривала с крыльца белую панамку среди огородного разнотравья, подошла и подхватила его на руки.

— Кто это Сергуньку обидел? — грозно спросила она. — Мы его!

Мир сразу стал неопасным. Он крепко обнял Ольгу за шею и большими серыми глазами бесстрашно посмотрел из-за ее плеча на маки. Мы вас!..

Он, конечно, не знал, какую нежную жалость вызывает у Ольги его невесомое цыплячье тельце с кривенькими рахитичными ножками, ручками-спичками и большой головой, но каждой своей клеточкой чувствовал ее любовь, которая обнимала его со всех сторон, оберегала, хранила от бед.

…Ольга была на свете одна-одинешенька. Ей было четырнадцать лет, когда умерли ее отец и мать, и старшая замужняя сестра забрала ее из Рязани в Москву. Ольга еще толком не успела обжиться в московской коммуналке, как началась война.

Зятя сразу же призвали в армию. Немцы рвались к Москве. Скоро стало известно, что завод, на котором работала сестра, эвакуируют в Сибирь…

На одном из перегонов заводской эшелон бомбили. Люди выпрыгивали из вагонов и бежали в поле, прятались. Ольга с сестрой бежали вместе. Ольга услышала свист бомбы и бросилась на землю, а сестра чуть замешкалась — она была беременна и берегла живот. Осколок просвистел над головой Ольги и попал сестре в висок…

В сибирском городе Тайгинске Ольга оказалась одна. Она несколько раз писала зятю, но ответа не получила. Уже после войны она узнала, что зять погиб в первом же бою. О смерти жены и неродившегося ребенка он так и не узнал…

Ольга жила в общежитии и работала на заводе. Ее горе растворялось в огромном общем горе, ныть и жаловаться было некому. Было много таких, кому еще хуже, чем ей…

Ей было семнадцать с половиной лет, когда кончилась война, и молодость и жизнь брали свое. Стали возвращаться с фронта солдаты, заработали танцплощадки, все вдруг вспомнили про любовь. Ольга не была красавицей, но была статной, белозубой, с высокой грудью. Гриша Фадеичев, вернувшийся с фронта без руки, позвал ее замуж, и она, не раздумывая, согласилась: он был фронтовик, герой, и у него были добрые глаза. Они дождались, когда ей исполнится восемнадцать, и поженились.

Это были лучшие годы ее жизни. Они жили в маленьком частном доме вместе с Гришиными родителями. У Ольги на все хватало сил — и на работу, и на огород, и на домашние дела. Через год родилась дочка Надюшка, еще через три года сын Сашенька.

Счастье длилось еще десять лет. А потом Гриша поехал в гости к деревенской родне и взял с собой Сашеньку. Дело было в марте, при переправе через Обь ненадежный уже лед провалился, и машина рухнула в воду. Не спасся никто. Могучая сибирская река унесла тела. Как будто и не было на земле Гриши и Саши Фадеичевых. И следа не осталось…

Гришины родители не выдержали горя, ушли один за другим. А Ольга осталась, потому что нельзя было бросить Надюшку.

Прошло еще десять лет, дочка выросла, похорошела, заневестилась, стали появляться кавалеры. Скоро определился один, стал называться женихом.

Теплым весенним вечером Надюшка ушла на свидание с женихом и не вернулась. Жених застрелил ее из старого трофейного пистолета. Приревновал…

Хоронили Надюшку сослуживцы и соседи, Ольга с тяжелым сердечным приступом лежала в больнице. Она хотела умереть, но смерть не приходила. Она лежала и думала: за что ей все это? И ответ приходил: каждый раз вспоминался тот день далекого военного года, когда умерла сестра. Тот осколок, который просвистел мимо ее головы и вонзился в висок сестры, предназначался ей. Она должна была умереть тогда, но увернулась, подставила сестру и ее ребенка. Она выменяла свою жизнь за две их жизни, а это несправедливо, и бог наказал ее. Он забрал всех, кого она любила, а ее оставил здесь.

Она казнила себя, сердце рвалось на части, но не разорвалось до конца. Ольга не умерла, стала выздоравливать. И не знала, что ей теперь делать, куда идти, куда девать себя в этой постылой жизни.

Старая докторша, лечившая ее и знавшая ее историю, посоветовала поменять обстановку. Подруга докторши, Мария Дмитриевна Лаврова, искала помощницу по хозяйству, и докторша предложила Ольге эту работу. Ольге было все равно, лишь бы не возвращаться в пустой дом, и она согласилась.

В доме Лавровых было много комнат, много народу, много работы. Ольга убирала, стирала, готовила, и этой круговерти не было конца, но здесь ей было легче. Через полгода она продала дом и поставила памятники на трех могилах — свекру, свекрови и Надюшке. Шли годы, ее жизнь тянулась монотонно и неизменно, и она не хотела никаких перемен. Просто ждала, когда наступит срок и ее отпустят с этого света.

Но когда в доме появился Сережа, что-то дрогнуло в ее сердце. Она не хотела к нему привязываться, она боялась любых привязанностей, но от нее уже ничего не зависело. Крохотный пищащий головастик без спроса влез в ее душу, и огромный ледяной ком, скопившийся за все эти годы в ее груди, стал таять, и ей стало легче дышать.

Ольга ожила, все опять давалось ей легко. Весь день она возилась по дому, но ее обострившийся слух ловил малейшие звуки, и как только в детской раздавался писк, она кидалась туда. Она пела Сереже колыбельную, которую ей самой когда-то пела мать:

«Заяц белый, куда бегал?

В лес зеленый. Что там делал?

Лыко драл. Куда клал?

Под колоду. А ктой-то украл!..»

И когда ребенок впервые улыбнулся ей, она впервые за много лет заплакала.

…Сережина детская жизнь была очень сложной. Чем старше он становился, тем яснее понимал: окружающий мир вовсе не спешит раскрывать ему дружеские объятия.

Самой главной в доме была бабушка Нина Владимировна. Ее слушались все — и Ольга, и дед, и даже бабушка Маша. Сережа тоже слушался, но бабушка всегда была им недовольна. Когда Сережа встречался с ней, он впадал в ступор, как кролик перед удавом. «Удав» смотрел на него холодными глазами и говорил резким, недовольным голосом:

— Опять грязный, сопливый! Свиненок! Иди мыть руки сейчас же!

Руки у Сережи, и правда, не блистали чистотой. Он вообще не понимал, как руки могут быть чистыми, ведь ими за все берешься! А когда ими держишь, например, пряник или хлеб с вареньем, они становятся липкими, и к ним все пристает. А мыть их часто он не любил, потому что у него на руках всегда были болячки, которые чесались, и после мытья зуд усиливался.

Ольга тоже частенько ворчала на Сережу, говорила: «чего носишься, как омежной?» или «чего ногами смыжешь, надо подымать ноги, когда ходишь!», но ее Сережа ни капельки не боялся, а вот перед бабушкой Ниной замирал.

Грязные руки не были единственным Сережиным недостатком. Он был туповат, плаксив и не умел вести себя за столом.

За столом все собирались вечером, за ужином. И Сереже полагалось сидеть вместе со всеми и правильно есть, держа вилку в левой руке. Но как только бабушка Нина взглядывала на него, вилка сама, как живая, вырывалась из его неловкой левой руки и падала на стол, пачкая скатерть. Сережа готов был поклясться, что вилка подчинялась бабушкиному взгляду, потому что была с бабушкой заодно! Бабушка говорила:

— Свиненок! Ничего не можешь делать нормально. Марш из-за стола!

Бабушка Маша беспомощно восклицала:

— Нина, Нина! Он же маленький совсем!

Сережа сползал со стула, иногда он при этом неловко тянул за собой скатерть, и тарелка падала на пол. Он начинал плакать со страху, и тогда из кухни приходила Ольга, уже ждавшая этого момента, и забирала Сережу, а заодно и упавшую посуду.

Один раз Сережа слышал, как Нина Владимировна жаловалась своей подруге Серафиме:

— Как подумаю, что мой Володенька там, с этим… А это наказанье, убившее мою девочку, здесь. Поверишь, сама готова убить маму! Навязала мне этого свиненка…

Сережа плохо понял, о чем шла речь, но слова запомнились и всплыли в памяти много позже.

Лучше всего ему жилось в будние дни, когда Нина Владимировна и дед уезжали на работу, а он оставался с Ольгой и бабушкой Машей. Тогда можно было бегать по всем комнатам, громко разговаривать и даже кричать, прыгать по диванам и включать телевизор. Бабушка Маша читала ему книжки и учила играть на рояле. Бабушка Маша была добрая, но очень старая и больная. Она редко выходила из дома, потому что у нее болели ноги. Сережа ее очень жалел и никогда не шумел, если она ложилась отдохнуть в своей комнате.

Хуже было по выходным, когда приходили тетя Инна со своими детьми Женькой и Лерой и бабушка Серафима с внуком Севой.

Дети между собой не дружили, но при виде Сережи сразу сплачивались. Их любимым развлечением было сделать что-нибудь запретное и свалить вину на Сережу. Сережа не раз стоял в углу за разбитые статуэтки и разорванные книжки. Один раз пропали дорогие шоколадные конфеты, купленные «для гостей», а пустая коробка оказалась среди Сережиных игрушек. Бабушка Нина, ставя Сережу в угол, сказала:

— В нашей семье не может быть воров. Сейчас я позвоню в детдом, оттуда приедут и заберут тебя. Нам такой ребенок не нужен.

— Нина, Нина, опомнись, — беспомощно взывала Мария Дмитриевна. — Что ты говоришь!

— Дурные наклонности, мама, нужно душить в зародыше! — отчеканила Нина Владимировна. — Я не потерплю в своем доме воровства!

Слова «детдом» и «душить» были страшными. Сережа испугался так, что даже заплакать не мог. Он молча стоял в углу и смотрел на всех широко раскрытыми, остановившимися глазами.

— Спорим, что он уже надул в штаны! — громким шепотом сказал Женька.

К счастью, в это время из магазина вернулась Ольга. Мигом разобравшись в ситуации, она подошла к Сереже и вывела его из угла.

— Если бы он съел эти шоколадки, ему бы уж «Скорую» пришлось вызывать! — громко заявила она.

Действительно, у Сережи была сильная аллергия на шоколад, о чем в пылу дознания все забыли.

— А ты, змей, — повернулась Ольга к Женьке, — еще раз обидишь мальца, я тебе так накостыляю! Ни на что не посмотрю!

И она ушла, унося Сережу.

Вслед им полетел гневный крик Нины Владимировны:

— Евгений!

А потом Женькино нытье:

— Ба, ну мы пошутили! Ну ба-а! Ну чего такого-то?!

Сережа молчал до вечера. Ольга уже и умыла его, и даже побрызгала святой водой, и всячески пыталась растормошить, а он все молчал, пока не пришла бабушка Маша и не принесла в рюмке вонючее лекарство. Они с Ольгой насильно влили его в Сережу, тот захлебнулся, закашлялся и, наконец, заплакал. Он плакал, и две пожилые женщины плакали вместе с ним. Засыпая, он слышал их тихий разговор:

— Поговорите с Петей, — говорила Ольга, — пусть заберет мальчонку. Заклюют ведь его здесь.

— Оля, Оля, ну куда он его заберет? — увещевала Мария Дмитриевна. — Сам целый день на работе, Вова в школе. А в садик отдать — болеть начнет, опять будет дома сидеть. С кем? Я поговорю с Ниной…

Петей они называли его отца. Отец и старший брат Вовка жили отдельно, но иногда отец привозил Вовку на выходные. Общались они с братом мало — для Вовки Сережа был слишком маленьким, но Сережа всегда радовался его приезду. Потому что его в такие дни все оставляли в покое. Вовка всегда придумывал интересные игры и занятия, и Женька с Севой и Лерочкой сразу забывали про Сережу. Даже бабушка Нина в эти дни добрела и не цеплялась к нему.

Отец привозил Сереже подарочки — конфетки-мармеладки, книжки, пластилин. Надолго он не задерживался, выпивал чашку чая на кухне с Ольгой и бабушкой Машей и уезжал. Для Сережи присутствие отца большого значения не имело, главным человеком в его жизни оставалась Ольга…

Я вышла из автобуса злая, как разбуженная оса. Еще стоя на остановке «Университет», я увидела в кабине подошедшего автобуса знакомую физиономию. Этого водителя я называла про себя Паршивцем и обычно никогда не садилась в его автобус. Но сегодня на улице было так холодно, так неуютно, и хотелось поскорее домой!..

Паршивец показал себя во всей красе. По скользкой, запруженной машинами дороге он гнал как на пожар, обгонял, подрезал, лез в любую щель. Автобус кидало из стороны в сторону, люди в салоне с криками валились то вправо, то влево, женщины визжали, мужчины крыли лихача матом. Время от времени Паршивец тормозил так, что пассажиры, издав дружный вопль, падали вперед, судорожно цепляясь за поручни, за спинки сидений, друг за друга. Но Паршивца эти вопли не волновали — уши он заткнул наушниками, и в них, наверное, звучало что-то зажигательное, потому что Паршивец приплясывал на сиденье и прихлопывал руками по рулю.

Лишь на центральной площади он сбросил скорость и поехал нормально. На площади стоял гаишник, известный всему городу дядя Толя. Краснолицый, плотный, крепко перехваченный поверх полушубка ремнем, дядя Толя похаживал по пятачку в центре площади, помахивал полосатым жезлом, и все машины под его строгим взглядом почтительно, «на полусогнутых», проезжали мимо. Но как только автобус миновал ярко освещенную площадь, Паршивец вновь пришпорил своего железного коня, и тот пустился вскачь, время от времени почти вставая на дыбы.

Выпав из автобуса на своей остановке, помятая, потная, чуть не потерявшая в одном из полетов по салону очки, я перевела дух и дала себе страшную клятву больше никогда не садиться к Паршивцу, а потом перешла шоссе и двинулась к своему дому.

Подходя, я подняла глаза на свои окна. В квартире было темно. Странно. Сергей, хоть и чувствовал себя уже вполне здоровым, сегодня никуда выходить не собирался…

Дома было пусто, следов пребывания Сергея не наблюдалось. Его телефон не отвечал, рабочий телефон тоже молчал, телефон Вити Титова был недоступен. Я позвонила даже тете Жене, но та ответила, что Эдька на дежурстве, а Сережи у них сегодня не было.

Почему-то мне стало тревожно, хотя время было совсем не позднее. Чтобы отвлечься и успокоиться, я занялась ужином. Через час ужин был готов и стыл на столе, а Сережи все не было. Я продолжала безуспешно терзать телефон…

Еще через три часа, когда я начала уже сходить с ума и готовилась обзванивать больницы и морги, в замке заворочался ключ.

Как только Сергей вошел, я по его лицу сразу поняла, что волновалась не зря — что-то случилось.

— Что? — одними губами спросила я.

— Вовчик погиб, — ответил Сергей и стал стаскивать с себя куртку, пряча от меня глаза.

Володя? Погиб?

— В каком смысле погиб? — глупо спросила я.

— Грунечка, — сказал Сергей, по-прежнему не поднимая глаз, — он буквально погиб, на самом деле. Машина улетела с трассы, разбилась. Вчера еще, но нашли только сегодня…

И он ушел в комнату, а я села на тумбочку для обуви, потому что у меня подкосились ноги. В голове не было ни одной мысли. Так бывает, когда получаешь неожиданный удар и не можешь опомниться.

Перед моими глазами висела черная куртка Сергея, и справа, у кармана, она была чем-то испачкана. Надо же, изгваздал новую куртку, мы только неделю назад ее купили! Я машинально поскребла пятно ногтем: ржавчина и какие-то бурые потеки. Кровь, что ли?

Кровь?! Я представила Володю среди обломков разбившейся машины, в крови… Вскочила и побежала в комнату. Сергей, конечно же, стоял у окна, глядя в темноту.

— Ошибки быть не может? — еле выговорила я. Он покачал головой и, не оборачиваясь, пояснил:

— Отец ездил на опознание. Машина его, Вовчика, документы его, телефон… Лицо сильно повреждено, но это он. Машина горела, но его выбросило наружу, поэтому узнать можно…

— Пойдем туда, к Лавровым, — сказала я. — Лучше быть сейчас вместе, да и помощь, наверное, нужна.

Он помотал головой.

— Я там был. Ни ты, ни я там не нужны. У бабки «Скорая» дежурит, и Серафима с ней сидит. Дед с Женькой пьют. Отца Наталья домой увезла. Севка хлопочет, звонит куда-то, уже что-то выясняет про похороны…

Голос у Сергея сорвался, он еще ближе приткнулся к окну, уперся лбом в стекло.

Похороны… Значит, правда, значит, все.

…В эту ночь мне не удалось заснуть. Я сидела в постели, подоткнув подушку под спину и натянув одеяло до подбородка. Сергей беззвучно и неподвижно лежал рядом — мне удалось заставить его проглотить две таблетки снотворного.

Володя стоял перед глазами как живой. Веселый, жизнерадостный, смеющийся. За те полтора года, что прошли с нашей первой встречи, я не видела его другим. Как с ним, именно с ним, всеобщим любимцем, баловнем судьбы, счастливчиком, могло произойти такое?

Володина машина разбилась на загородном шоссе. Как он оказался там, что гнало его по скользкой дороге, куда он спешил? В какое-нибудь из модных сегодня развлекательных заведений для избранных и богатых? Гольф-клуб, конюшню, ресторан? Что там может быть, в той стороне? Не знаю, надо будет завтра спросить у Верки…

Как Нина Владимировна перенесет эту страшную потерю?

Я как будто наяву увидела Сережину бабку. Она сняла с шеи медальон на изящной золотой цепочке, нажала на незаметный штырек, и медальон раскрылся. Внутри лежал свернутый локон светлых детских волос.

— Вот, — сказала бабка. — Это Володенькины волосы. Вот такими они были в детстве… Прелесть, правда? Он был таким милым, нежным ребенком, совершенно необыкновенным! Второго такого нет и никогда не будет. Вам сложно будет передать их цвет?

— Я постараюсь, — пообещала я.

Этот разговор произошел прошлой весной и был для меня неожиданным. До этого нас с Сергеем время от времени приглашали к себе Лавровы, и я сталкивалась с тем же отношением, что и в первый раз. Я по-прежнему была «Гретель, кажется» и «вы, милочка», я по-прежнему ощущала волну неприязни, идущую от старшей Лавровой. Поэтому меня ошеломила ее просьба: Нина Владимировна желала, чтобы я написала детский портрет Володи.

Эта идея показалась мне дикой, я осторожно поинтересовалась, как она себе это представляет. И она сказала: есть масса фотографий…

Оказалось, это Витя Титов, школьный друг Сергея, рассказал бабке, что я увлекаюсь живописью, и показал некоторые мои работы, снятые на телефон. Бабка увидела несколько детских портретов и загорелась странной мечтой — иметь живописный портрет обожаемого внука.

Витя Титов окончил юрфак и работает адвокатом. Сережина бабка иногда приглашала его для консультаций по каким-то юридическим вопросам и, видимо, попутно интересовалась нашей с Сергеем жизнью.

Я очень люблю Витюшу, он такой милый, белобрысый, румяный, положительный, но за эту рекламу я бы его не поблагодарила. Я никогда не рисовала с фотографий и не хотела этого делать. Но бабка была упряма. Она в упор смотрела на меня светлыми, пронзительными, властными глазами, гипнотизировала, и я сдалась, осторожно пообещав попробовать.

Мы условились, что я приду смотреть фотографии, и, явившись к Лавровым в назначенный день, увидела на столике в гостиной два толстенных альбома.

Это были только детские фотографии Володи, лет до шести. Правда, черно-белые, но отлично сделанные, выразительные, четкие.

— Это Маша фотографировала, моя дочь, — пояснила Нина Владимировна.

Володя действительно был прелестным ребенком. Забавным, умилительным. Его хотелось выхватить из черно-белой плоскости фотографии, тискать и целовать. Я с улыбкой листала альбом и, подняв глаза на Нину Владимировну, поймала на ее лице такую же растроганную улыбку. Вот тогда-то она сняла с шеи золотой медальон и показала мне прядку детских волос. И мне почудилось, что между нами протянулась тоненькая ниточка добра и взаимопонимания…

Листая второй альбом, я нечаянно выронила фотографию, лежавшую между страниц. Поднимая карточку с пола, я разглядела ее. На ней тоже был Володя, но уже взрослый, нынешний. Фотография была сделана на пляже. Веселый, смеющийся Володя в плавках правой рукой обнимал за плечи девушку в купальнике. Совсем юную, почти девочку, тоненькую, изящную. Она тоже смеялась. Она показалась мне чем-то знакомой или на кого-то похожей, и я ляпнула, разглядывая фотографию:

— Ой, а это — Володина дочка?

Нина Владимировна изменилась в лице, мне даже показалось, что она испугалась. Выхватив у меня фотографию, она сунула ее под толстую стопку журналов, лежавшую здесь же, на столике, и сухо ответила:

— Нет, это не дочка.

По ее тону я поняла, что вопросов на эту тему задавать не надо. Я и не стала. Наверное, очень молоденькая любовница, и бабка не одобряет эту связь. А я, назвав ее дочкой, наступила ей на больную мозоль. Надо следить за языком.

Я написала Володин портрет. Сама не ожидала, что получится так удачно. Мне даже жалко было отдавать готовую работу, таким славным получился у меня четырехлетний Володя. Зато я была вознаграждена довольной улыбкой на лице старухи. Она даже взяла меня за запястье и пожала в знак признательности. И я снова почувствовала, что между нами проклюнулись слабенькие пока ростки человеческих отношений.

И сейчас мне трудно было поверить, что Володина жизнь кончена, что вместе с ним погиб тот прелестный ребенок, которого я с такой радостью рисовала, и ничего нельзя поделать, и я никогда больше его не увижу. Не услышу, как он хохочет, не почувствую человеческого тепла и доброты, исходящих от него… От жалости к Володе, к себе, к бабке, к Володиному отцу, к Сереже я заплакала…

Сергей слышал сквозь сон, как плакала Груня, но не стал открывать глаз. Пусть поплачет. Когда плачешь, становится легче. Сам он не плакал с того самого дня, когда умерла бабушка Маша…

Вот и Вовка умер. Ушел туда, куда ушли его мать, бабушка Маша, Ольга… И куда его понесло, куда он ехал? Полная неизвестность, ничего он не знает про Вовку. И никогда ничего не знал… так только, в общих чертах… Странно сложилась жизнь — родной брат Вовка всегда был сам по себе. Наверное, потому, что они почти не жили вместе. Когда он переехал к отцу, Вовка почти сразу же переселился к бабке. Это было как раз в тот год, когда умерла бабушка Маша.

…В то лето они с Ольгой и бабушкой Машей почему-то долго не уезжали на дачу. Было уже очень тепло, листья на деревьях и трава уже были большими, а они все сидели в городе.

Сережа очень любил дачу. Там можно было бегать и прыгать, висеть на ветках старой березы, валяться на траве. На грядках там росла клубника, а на кустах смородина и малина, там была поляна, густо заросшая белой кашкой, его любимыми цветами. Там с утра гомонили птицы, а ночами в траве пели кузнечики. И жили они там с бабушкой Машей и Ольгой, а дед и бабушка Нина приезжали изредка, только на выходные. Словом, там была не жизнь, а праздник, и этот праздник теперь откладывался со дня на день!

Со скуки Сережа увязался за Ольгой в магазин. Выйдя во двор, они увидели детей, играющих со щенком. Щенок был маленький, беленький, очаровательный. Он тоненько тявкал и бегал вдогонку за смеющимися детьми. Сережа остановился было, с восторгом глядя на щенка, но спустившаяся с крыльца Ольга крепко взяла его за руку и повлекла за собой.

Когда они вернулись из магазина, катя тяжелую сумку на колесиках, детей во дворе не было, и щенок бегал один. Сережа кинулся к нему, взял на руки и прижал к груди. Щенок смотрел на него круглыми вишневыми глазками и вилял крошечным хвостом. Он был похож на растрепанный белый цветок, и Сережа про себя назвал его Кашкой.

— Оля, — он умоляюще посмотрел на Ольгу, — давай возьмем его домой!

— Не разрешит бабушка, — вздохнула Ольга. — Ты поиграй с ним немного и домой приходи. Я тебе молочка дам и хрящиков из супа, ты его покормишь.

И она покатила сумку к крыльцу.

Сережа тискал и гладил щенка. Он был такой хорошенький, теплый и приятно пах. Сережа тоже понравился щенку, он вилял хвостиком и лизал его в щеку.

— Эй, шелудивый! — раздалось сзади. Сережа испуганно оглянулся. Позади него стояла Лялька Сиделкина.

Эта большая девочка жила в их подъезде со своей матерью. Еще с ними жил дедушка-профессор, Сережа не знал, кем он приходился Ляльке. Лялька была самой главной во дворе. Она всеми командовала, и ее все слушались. И она была опасна, могла обидеть и побить, Сережа знал.

Впервые он столкнулся с ней еще давно, зимой. Он гулял во дворе, а она подошла и спросила:

— Эй, а твой брат в какой школе учится?

— Какой брат? — спросил он.

— Ну симпотный такой, Вовчик. Он в какой школе учится?

— Я не знаю, — признался Сережа.

— Не знаешь, где твой брат учится? Ты че, дебил? А почему он здесь не живет, с вами?

— Не знаю, — повторил Сережа.

— Не знаешь ни хрена, дебил шелудивый! — озлилась Лялька и пнула его ногой по коленке. Даже через двое теплых штанов было очень больно.

Дома он спросил у Ольги:

— Кто такой дебил шелудивый?

Ольга, занятая делами, ответила рассеянно:

— Дебил — значит дурачок. А шелудивый — это у кого болячки по телу. Только это нехорошие слова, ты их не говори…

Он вздохнул. Значит, эта злая девочка обозвала его правильно, у него болячки, и он туповат, бабушка Нина тоже так говорит.

С тех пор он старался не попадаться на глаза Ляльке. Но все-таки попался!

— Ты, шелудивый! — повторила Лялька. — Ты зачем нашего Рекса цапаешь своими лапами погаными? Заразить его хочешь?

И она вырвала у Сережи Кашку, живого, теплого, полюбленного, и унесла его в подъезд. А он остался плакать.

Весь вечер он строил планы. Он украдет Кашку! Украдет и увезет на дачу. Ведь они поедут на дачу. Придет такси, он схватит Кашку и прыгнет в машину. Оля и бабушка Маша разрешат, они добрые. Кашка будет жить с ним на даче, а потом случится что-нибудь такое, что все уладится. Например, бабушка Нина потеряет что-нибудь, а Кашка найдет и понравится бабушке, и она скажет: «Пусть собака живет с нами, она умная и полезная». Или к ним залезут воры, а Кашка их покусает…

Он долго не мог заснуть и утром проснулся поздно. Ольга возилась на кухне, бабушки Маши не было дома. Сережа поинтересовался, где она.

— К Саратовне побегла. — Саратовной Ольга называла Маргариту Сократовну, бабушкину подругу, к которой та изредка выбиралась.

— Оля, а мы когда на дачу поедем? — с надеждой спросил Сережа.

— Не сегодня уж точно, — вздохнула Ольга. — Похоже, гроза собирается, голова прямо разламывается. И парит с самого утра. Я сейчас за молоком схожу, а ты никуда не выходи, пока не вернусь.

— Ладно, — пообещал Сережа.

Было действительно очень жарко. Сережа побрел на балкон, тот, что выходил на теневую сторону дома. Перегнулся через перила и стал смотреть вниз. С этой стороны дома были посажены березы, под которыми стояли скамейки. Здесь, на скамейках, любили отдыхать пожилые жители «академического» дома. Под самым Сережиным балконом сейчас сидели тетя Клава, мать Ляльки Сиделкиной, и нянька из соседнего подъезда, которую все звали Семеновной. Они грызли семечки и о чем-то разговаривали. Сережа прислушался.

— …притащила откуда-то погань эту. Всю квартиру мне загадил! Старпера моего чуть удар не хватил!

— Поди ж ты! — удивилась Семеновна. — А ты чего?

— Чего? Дурище своей по морде вмазала. А гадость эту удавила и в мусорку выкинула!

— Удавила!.. — поразилась Семеновна.

— Удавила, делов-то! Тряпку накинула и удавила!

Сережа побежал в комнату, споткнулся о порожек и упал, но боли не почувствовал. Трясущимися руками он долго не мог открыть входную дверь, но все-таки открыл, слетел вниз по лестнице, выскочил из подъезда и кинулся в дальний конец двора, к мусорным бакам. Вцепившись в край контейнера, он подтянулся на руках и заглянул в его вонючее нутро. Он шарил глазами по груде мусора и наконец увидел: из-под капустного листа торчала маленькая, грязновато-белая, несчастная лапа с нежными, прозрачными коготками.

Руки не удержали Сережу, и он упал, ободрав коленки о стенку контейнера, но тут же вскочил и побежал. Ему нужна была Ольга, и он сначала кинулся домой, но вспомнил, что Ольга пошла в магазин и выбежал за ворота, туда, куда ему категорически запрещалось выходить одному. По шоссе потоком шли машины, а на другой стороне, у светофора, стояла бабушка Маша, и ждала зеленого света. Бабушка Маша тоже могла спасти его от того ужаса, от которого он убегал, и Сережа кинулся к ней.

Из дальнейшего он запомнил лишь огромное колесо грузовика, надвигавшееся на него, и свои руки, которыми он пытался его оттолкнуть.

Он не знал, что бабушка Маша, увидев его под колесами грузовика, умерла на месте от инфаркта. Не знал, что Ольга, возвращаясь из магазина, увидела сразу две «Скорые помощи» на шоссе недалеко от своих ворот, и, сердцем почувствовав неладное, бросила бидон с молоком и побежала туда. Он не знал, сколько ночей провела она перед иконами, отмаливая его у смерти. Только когда его перевели из реанимации и Ольгу пустили к нему, он увидел, что она совсем седая.

…Это лето прошло мимо Сережи. Когда он, прихрамывая и держа Ольгу за руку, вышел из ворот больницы, был уже август, и с хмурого неба падал холодный дождь.

Он уже знал, что будет теперь жить у отца. Много позже он узнал, что, когда он лежал в больнице, Нина Владимировна вызвала отца и настоятельно посоветовала забрать Сережу.

— Я разговаривала с детским психологом, — сказала она. — Он считает, что Сергею необходимо сменить обстановку. Ему тяжело будет жить в доме, где все будет напоминать о маме, и знать, что он виновен в ее смерти.

Ольга отвезла его к отцу, куда, оказывается, уже перевезли его кровать и одежду, и игрушки. И у него началась новая жизнь. Отец сразу отдал его в школу, и это было, пожалуй, лучшее, что он мог для него сделать, хотя первый школьный день принес немало переживаний.

Он оказался самым маленьким в классе, и его посадили на первую парту, рядом с такой же маленькой девочкой Галей Куренковой. Девочка была хорошенькая, с большими белыми бантами, и от нее пахло ирисками. Но на первом же уроке она встала и заявила учительнице, что с «этим мальчиком» она сидеть не будет, потому что он заразный. И показала на его руки, покрытые болячками и расчесами.

Учительница строго сказала, что в школе заразных нет, у всех медицинские справки, а сидеть надо там, где посадит учитель. Но Галя заплакала, и учительница разрешила ей пересесть. И Галя ушла, унося свой портфель, банты и запах ирисок. А учительница спросила:

— Ребята, кто хочет пересесть к Ильину?

Все молчали. Сережа так и знал, что никто не захочет…

И в этот момент с последней парты поднялся крупный плотный мальчик с белобрысым ежиком волос на круглой голове и сказал, что хочет пересесть к Ильину, потому что плохо видит, а заразы он никакой не боится, потому что никогда не болеет.

Так Сереже повезло. Они просидели с Витей Титовым за одной партой десять лет и стали неразлучными друзьями. Вместе отбивались в школьных драках, вместе делали уроки, играли, делились едой. Их обоих дразнили — Витю за излишнюю полноту, Сережу за хромоту и болячки, но им было наплевать, они никогда не чувствовали себя изгоями, потому что их было двое. И в драках они стали побеждать, потому что Сережин отец научил их разным бойцовским приемам.

Учиться оказалось нетрудно, бабушка Маша успела приохотить его к книгам. Он вдруг понял, что совсем не так туп, как считал раньше.

Ольга приезжала часто, почти каждый день, он даже не успевал соскучиться. Приезжала и готовила что-нибудь вкусненькое, чаще всего любимые драники. Готовила много, чтобы накормить их с Витюхой и еще оставить отцу на ужин.

Словом, жизнь вошла в новую колею, и Сережа чувствовал себя в ней неплохо. Он окреп, поздоровел, неожиданно для себя избавился от болячек, которые мучили его в прежней жизни, и начал расти, да так стремительно, что к пятнадцати годам перерос Витюху и стал самым длинным в классе. На него стали засматриваться девчонки, и Галя Куренкова, которая не хотела сидеть с ним за одной партой, теперь строила ему глазки. Хромота его, кстати, тоже стала почти незаметной.

О том дне, который переломил всю его прошлую жизнь, он изо всех сил старался не вспоминать. Даже через много лет эти воспоминания отзывались огромной внутренней болью. Об этом он рассказал только Ольге, и она в утешение ему говорила, что те, кто умер, улетают на небо и живут там, и бабушка Маша с Кашкой теперь там, гуляют вместе под солнышком по небесной травке. Он верил, и ему становилось легче. Он и сам тогда чуть не улетел на эту небесную травку — Ольга говорила, что его еле спасли, у него даже отключалось сердце. Он этого не помнил, и слава богу…

Вовку он почти не видел. По настоятельному требованию Нины Владимировны его все-таки перевели в школу с углубленным изучением английского языка. Школа была далеко от их дома, но рядом с домом Лавровых. Утром отец отвозил Вовку на учебу, а после уроков тот шел к Лавровым. Вечером дед или бабка привозили его обратно, а если им было некогда, Вовка оставался там ночевать. Эти ночевки случались все чаще, и Вовка постепенно отвыкал от дома. У Лавровых ему было лучше, удобнее, ему там оборудовали комнату, купили большой телевизор, компьютер, и теперь он только изредка наведывался к отцу.

Они с отцом радовались, когда Вовка приезжал, он был такой веселый, рассказывал массу смешных историй из своей жизни. Но отец, видимо, переживал, что старший сын оторвался от дома. Он слушал Вовку, смеялся, но глаза у него были грустными. Сергей тоже переживал, считал себя виноватым — он долго думал, что Вовка ушел из-за него, все же в такой маленькой квартирке троим мужикам было тесно. Лишь повзрослев, он понял, что его переселение было делом бабкиных рук. Просто Нина Владимировна, мастерски использовав ситуацию, обменяла нелюбимого внука на любимого.

Когда Вовке пришла пора получать паспорт, он приехал к отцу, и Сергей услышал их тихий разговор. Вовка говорил:

— Знаешь, пап, я все-таки решил взять дедову фамилию. Бабуля говорит, сейчас времена трудные, надо пробиваться в жизни. Здесь все средства хороши. Не обижайся, пап!..

Отец тогда спокойно ответил, что, если Вовка хочет быть Лавровым, он не будет возражать и обижаться. Но вечером отец долго сидел на кухне один и о чем-то думал…

Но на Вовку невозможно было сердиться и обижаться, потому что он был такой… такой… всепокоряющий. Самый злой и обиженный человек начинал улыбаться через пять минут после общения с ним и чему-то радоваться, и все прощать. Такое счастливое свойство было у Вовки…

Как они теперь будут без него? Что будет с отцом, дедом, что будет с бабкой, для которой Вовка был главной ценностью в жизни? Он сегодня не видел бабку, но все в квартире Лавровых было будто пропитано ощущением боли…

И еще… Когда он был там, у Лавровых, его мучило странное чувство… Как будто кто-то целился ему в затылок. Он даже ежился и дергал плечами, стараясь избавиться от этого ощущения, но оно не проходило. Странный холодный ветерок ерошил волосы и стекал по позвоночнику. И даже сейчас, сквозь пелену сна он продолжал чувствовать этот холодок в затылке…

Беда, как водится, не приходит одна. Не успели мы опомниться после первой, как пришла другая… Через неделю после Володиных похорон случился пожар в квартире, где жили отец Сергея и его мачеха Наталья.

Никто не знал, как это случилось, говорили, что Наталья любила курить в постели. Пожар начался поздно вечером, пока соседи сообразили, что к чему, и вызвали пожарных, огонь успел натворить бед. Наталья погибла, задохнулась в дыму. Петр Владимирович получил серьезные ожоги и отравление угарным газом и теперь лежал в ожоговом центре, в тяжелом состоянии. Нас к нему не пускали…

Наталью хоронили мы с Сергеем и Витей Титовым и несколько ее подружек. Постояв над холмиком, покрытым венками и цветами, мы поехали в кафе и немного посидели там грустной молчаливой группкой, немного, почти символически, выпили за помин души и разошлись. Сергей с Витей поехали на квартиру Петра Владимировича и Натальи — там после пожара царил погром, была сломана дверь, окна стояли без стекол. Дверь уже, правда, починили, а теперь надо было застеклить окна, потому что, по прогнозам, надвигались морозы. Подруги покойной сказали, что еще немного посидят в кафе, а я поехала домой.

На площадке нашего этажа, опершись локтями о перила, стоял Эдька Коваль и курил, стряхивая пепел в консервную банку, прикрученную проволокой к перилам.

— Привет, Грека! — махнул он мне рукой с сигаретой. — Что-то ты рано с работы.

— Я с похорон, — я устало прислонилась к перилам на две ступеньки ниже Эдьки.

— Слыхал… — Эдька сочувственно глянул на меня. — Как там Серега?

— Сам понимаешь, — вздохнула я, — плохо Серега. А ты чего не заходишь?

— Ну-у… — замялся Эдька, — не хочу мешать. Когда горе, лучше без чужих…

— Ну ты-то не чужой, — возразила я. — Сережку нужно отвлечь. Они с Витей вернутся к вечеру, приходи.

— Ладно. — Эдька затянулся сигаретой и выпустил дым в сторону. — Как там Веранда моя со своим Синьором Помидором?

Верандой Эдька дразнит свою сестру Верку, а Синьором Помидором зовет Колю Рюмина, ее мужа. Эдька недолюбливает Колю, видимо, из-за братской ревности, и не упускает случая его подколоть, вот и наградил Колю ехидным прозвищем, намекая на его «томатный» бизнес. Но Коля не остался в долгу. Он тоже читал в детстве «Чиполлино», поэтому нарек Эдьку Принцем Лимоном, и очень метко.

Внешне Эдька похож на Верку, такой же кудрявый и темноволосый, с выпуклыми карими глазами, но, в отличие от веселой смешливой Верки, Эдька — кисляй и мизантроп. Он вечно брюзжит, у него всегда кислая, «лимонистая» физиономия, ему всегда «то не так, и это не эдак». Тетя Женя стонет:

— Эдя, ты и в раю червивое яблоко отыщешь!

Тетя Женя считает, что Эдькин пессимизм — следствие его работы. Эдька врач «Скорой помощи», и у него перед глазами изнанка жизни — болезни, смерти, последствия автокатастроф и криминальных разборок. Тетя Женя считает, что у него тонкая душевная организация, несовместимая со всем этим, и уговаривает его уйти со «Скорой», но Эдька не хочет.

Раны, наносимые грубой действительностью его тонкой натуре, Эдька лечит одним средством — алкоголем. Вот почему мне сначала так не понравилась внезапная дружба Эдьки с моим Сергеем.

Как-то я осторожно поинтересовалась у Сергея, о чем это они с Эдькой говорят часами? Сережа не стал выдавать мужских тайн, просто сказал, что Эдьке иногда нужно выговориться, а ни на работе, ни дома он этого сделать не может — кругом одни женщины.

Я усмехнулась про себя. Наверняка Эдька сказал не «женщины», а «бабы» или «бабьё». Он изображает из себя пресыщенного мачо, на которого это самое бабье вешается связками и гирляндами. На самом деле, Эдька сам тот еще бабник, бедная тетя Женя потеряла счет его пассиям. Бесконечная вереница женщин тянется через Эдькину жизнь, и все они, как на подбор, крутобедрые, грудастые, с громкими визгливыми голосами и стервозными глазами. И каждый Эдькин роман кончается громким скандалом с «битьем горшков». Так что, помимо темной стороны жизни, немалую долю трагизма в Эдькино мироощущение вносят еще и женщины.

Тетя Женя до смерти боится, что Эдька женится на какой-нибудь из своих фурий, и тогда ей придется искать «политического убежища» у дочери и зятя. Кстати, Верка и Коля Рюмины давно зовут тетю Женю к себе. Тете Жене предлагается отдельная комната, обожаемый внук Васька в шаговой доступности и другие приятные вещи в виде домашнего кинотеатра с огромным телевизором и разных технических прибамбасов на кухне. Но как только все эти блага грузятся на одну чашу весов, на вторую тотчас же взгромождается Эдька — раздолбай, бабник и выпивоха — и перевешивает все. Тетя Женя любит Эдьку, и ничего с этим не поделаешь.

Я краем уха слышала, как Эдька со смехом рассказывал Сергею, что в третьем классе был влюблен в меня, но мигом разлюбил, когда я побила его его же собственным мешком для сменной обуви. Я помнила эту историю.

Дело было в начале сентября. Мы с Веркой и Эдькой вернулись из школы, тетя Женя покормила нас, выдала по куску арбуза и ушла по делам, велев нам вымыть посуду и садиться за уроки. Мы с Веркой тут же включили телевизор и уставились в экран, забыв про посуду, а Эдька всячески нам мешал — обстреливал арбузными семечками, бегал перед телевизором и громко вопил. Мы терпели, пока он не запулил мне в волосы разжеванную жвачку. Тут уже мы не выдержали! Кто же знал, что бедный влюбленный ребенок просто старался привлечь к себе внимание.

Мы отловили Эдьку, и Верка крикнула мне: «Бей гаденыша!» Я схватила первое, что попалось под руку — Эдькин мешок со сменными тапочками — и настучала Эдьке пониже спины. Он орал, вырывался и брыкался. Вряд ли ему было больно, просто он был оскорблен в лучших чувствах.

Позже нам с Веркой стало стыдно, как это мы, такие большие девочки, пятиклассницы, побили третьеклашку! Мы купили вскладчину шоколадку и пошли к Эдьке мириться. Но Эдька дара не принял, обозвал нас дурами и долго еще дулся, правда, никому жаловаться не стал. Мы, повздыхав, съели шоколадку сами.

Я тогда долго чувствовала себя виноватой, но после подслушанного разговора порадовалась, что так радикально исцелила Эдьку от его детской любви, а то сейчас у нас были бы проблемы. Впрочем, вряд ли. Повзрослев, Эдька резко поменял вкусы, ни одна из его женщин ни капли не похожа на меня.

— У Верки с Колей все нормально, — обрадовала я Эдьку. — Новый дом готов, на праздники все приглашены за город. А ты что, сам с ними не созваниваешься?

Эдька вздохнул.

— Милка телефон разбила. А до зарплаты еще далеко…

— Милка — это твоя последняя? — уточнила я.

Эдька уныло кивнул.

Знакомая история. В Эдькином случае «битье горшков» при расставании превращается в битье гаджетов. Почти каждая его дама в прощальном скандале разбивает ему телефон. Видимо, как источник бесконечных звонков и эсэмэсок от соперниц.

— Где ты их только откапываешь, телефонных террористок? — вздохнула я.

— Где откопал, там и закопал! — неожиданно окрысился Эдька. — А ты иди, ужин мужику готовь! Стоишь тут, язык чешешь!

Я привыкла к Эдьке и поэтому редко на него обижаюсь.

— Об тебя, Эдечка, язык чесать — все равно что стрихнин глотать, — сказала я, поднялась на площадку, мимоходом хлопнув Эдьку по тощей заднице, и стала открывать свою дверь. Эдька дернулся, но промолчал. Может, вспомнил мое «лекарство от любви»?

…Сергей пришел поздно, усталый и голодный.

— Ты чего так долго? — с порога накинулась я на него. — А где Витя?

— Я один заканчивал. — Сергей непослушными пальцами расстегивал куртку. Я помогла ему. — Витюху бабка вызвонила. Какие-то юридические проблемы у нее возникли.

Я удивилась. Со дня Володиной гибели еще не прошло сорока дней. Какие это проблемы могли отвлечь Нину Владимировну от горя? Но ничего спрашивать не стала, Сергей и сам наверняка не знает.

Тут явился Эдька. Я усадила их обоих за ужин, а сама ушла рисовать. Мне хотелось написать портрет Володи, пока я не забыла его лицо. Я стала делать наброски…

Долго поработать мне не дали. Пришел румяный Витя Титов, потирая замерзшие руки.

— Ну-у, ребята, мороз на улице уже настоящий! От машины до подъезда добежал и уже замерз! Грунечка, чайку дашь?

— Поешь сначала. — Я усадила Витю за стол рядом с Сергеем и Эдькой, достала чистую тарелку, вилку, придвинула хлеб. — У нас макароны по-флотски.

Мне очень нравится Витя Титов, и я люблю его кормить. Он такой славный, белобрысый, румяный, улыбчивый и ест всегда с таким аппетитом!

— Ты от Лавровых? — спросила я, наливая Вите чай. — Там все в порядке?

— Там новости! — оповестил Витя и, прихлебывая чай, стал рассказывать.

Оказалось, что сегодня к Лавровым явилась некая гражданка — Витя так и сказал: «гражданка» — и заявила, что она гражданская жена Володи.

— Простите за тавтологию, — сказал Витя, — но эта гражданка гражданская жена заявила, что они с Володей собирались пожениться, что у нее от Володи есть ребенок, она считает этого ребенка наследником Володи и собирается отстаивать его права.

Эдька присвистнул, Сергей озадаченно нахмурился, а я спросила:

— Молоденькая? Девочка совсем, да?

Витя отрицательно покрутил головой.

— Не сказал бы… тридцать пять лет. Потылицына Алла Михайловна, живет с матерью, ребенку два месяца, мальчик, зовут Виталием, отчество — Владимирович.

— Ты знаешь такую? — повернулась я к Сергею. Тот покачал головой.

— Первый раз слышу. Хотя я не всех Вовкиных подруг знал. Но это странно как-то… А почему они скрывали?

— Ну, вроде как она сама, Алла эта, попросила Володю никому ничего не говорить, чтобы не сглазить, как-то так… Поздние роды, то, се… Я толком не понял, это женские дела, женская логика.

— А бабка что?

— Бабка… — Витя отодвинул пустой стакан. — Бабка как-то даже ожила. Рада, наверное, что от Володи ребенок остался. Но… в сантименты впадать не стала. Железная старуха! Велела мне выяснить и завтра доложить, где лучше сделать генетическую экспертизу. Ну и расспрашивала о порядке установления отцовства.

— Но ведь Володю похоронили! — воскликнула я. — Его что, будут… эксгумировать?

— Нет, в этом нет необходимости. У Нины Владимировны хранятся волосы Володи, ну, такая прядка детских волос… оказывается, их хранят на память, я не знал раньше.

— Да, она их в медальоне носит, — подтвердила я. — Только я читала, что волосы не всегда пригодны для экспертизы.

— Ну посмотрим, — Витя подвинул мне кружку. — Плесни еще чайку, Груня. В конце концов, генетический материал можно найти у Володи дома. Зубная щетка, там, бритва, одежда. Или кровь в машине…

Сергей резко встал и вышел из кухни.

— Ну вы и слоны толстокожие! — возмутился Эдька. — Волосы, кровь… Каково это Сереге слышать? Родной брат все-таки.

Мы с Витей виновато переглянулись.

— Ну, я пойду, — Витя поднялся, потоптался, глубоко вздохнул, поскреб белобрысый затылок. — Неловко получилось… Передай Сереге, что я болван и осознаю это.

Следом за Витей поднялся и Эдька. Я проводила их до двери, вернулась на кухню и долго возилась там, давая Сереже время остыть и успокоиться. Потом все-таки пошла к нему.

Сергей сидел за своим компьютером, писал. На экране появлялись какие-то заумные формулы.

— Сереж, — я подошла и прислонилась к нему, — ты прости нас с Витей. Иногда не думаешь, что говоришь…

Он поднял на меня усталые глаза.

— Да ничего особенного вы не сказали. Просто вокруг Вовки поднимается какая-то муть… И мне не по себе. Предчувствие какое-то, понимаешь?

— Сереж, но это же хорошо, что у Володи остался ребенок!

— Было бы хорошо, если бы это была правда.

— Но почему ты так уверен, что это неправда? Почему у Володи не может быть ребенка?

— Да об этом бы все кругом знали! Вовка никогда ничего не скрывал, он ненавидел тайны, считал, что они делают человека уязвимым. У него был принцип: никогда не делать того, за что потом будет стыдно, и не стыдиться того, что сделано.

— Да мало ли почему люди скрывают свои отношения! Совсем не потому, что это их как-то компрометирует. И потом, эта Алла… она же согласилась на генетическую экспертизу! Значит, она уверена в положительном результате!

Сергей вздохнул и опустил глаза.

— Ты права, права. Просто, я чувствую, что что-то тут не так…

Я погладила его по голове.

— Ладно, поживем — увидим. Подождем результатов экспертизы… Интересно, какая она, эта Алла?

Про себя я подумала, что, если экспертиза будет положительной, мы увидим мать Володиного ребенка очень скоро. Будут Володины сороковины, соберется вся семья, и Алла там будет…

Но мы увидели Аллу Потылицыну раньше, чем наступили сороковины, и тоже по очень печальному поводу — на похоронах Сережиного деда.

Со дня гибели Володи Юрий Григорьевич жил по странному расписанию. По словам его водителя Гены, с утра он ехал на работу, где проводил около часа, видимо, давая указания подчиненным, а затем отправлялся на дачу, по пути заезжая в магазин, где затаривался спиртным. Вечером водитель забирал его и привозил домой. По словам Гены, Юрий Григорьевич к тому времени бывал уже «крепко груженный».

Если бы Нина Владимировна была в нормальном состоянии, она не допустила бы такого, но ей, раздавленной гибелью внука, было, судя по всему, не до мужа.

В день смерти Юрий Григорьевич, по словам все того же Гены, изменил своему обычному распорядку. Он пробыл на работе до обеда, а затем велел везти себя в кафе «Леденец», буркнув мимоходом, что ему надо кое с кем встретиться. В кафе он не засиделся, минут через двадцать вышел и поехал домой. Он, видимо, чувствовал себя уже очень плохо, был бледен, постоянно пил воду, но от врача отказался. Дома он сразу ушел в свою комнату, а когда его пришли звать к ужину, оказалось, что он мертв уже несколько часов.

Услышав это, я, помимо естественного огорчения, еще и очень удивилась. «Леденец»? Интересно, что нужно было старому профессору в таком месте? Дешевая студенческая забегаловка с весьма скромным меню и громкой музыкой. Кстати, мы с Сергеем на ранних стадиях знакомства часто назначали там свидания. Но для Юрия Григорьевича это было совершенно неподходящее место. С кем он мог там встречаться?..

Как раз в это время стали известны результаты генетической экспертизы. Витя Титов, державший нас в курсе происходящего, сообщил: ребенок Аллы Потылицыной действительно является сыном Владимира Лаврова. Сергей на это известие почти не отреагировал.

Он вообще сильно изменился, стал замкнутым и рассеянным. Я старалась его отвлечь от мрачных мыслей, расшевелить, но у меня ничего не получалось. Я и сама была подавлена. Столько смертей в одной семье…

Верка подливала масла в огонь. Когда мы с ней на работе улучали минутку, чтобы поболтать, она вещала трагическим шепотом:

— Ой, неспроста это, Грека, неспроста! Это Володя их всех забирает! Ему там скучно одному…

— Ну что ты болтаешь ерунду! — злилась я. — Мачеха-то ему там зачем?

— Он отца хотел забрать да промахнулся. А может, еще и заберет…

— Покаркай мне еще тут! — рявкала я, злясь уже на себя за то, что поддерживаю дурацкие разговоры.

Сережин отец по-прежнему лежал в реанимации. Нас к нему по-прежнему не пускали, а на вопросы отвечали, что его состояние «стабильно тяжелое».

…На семейном кладбищенском участке Лавровых вырыли новую могилу. В отличие от похорон бедной Натальи, которую и проводить-то было почти некому, на похороны Юрия Григорьевича собралась многочисленная толпа — коллеги, родственники, студенты…

Нина Владимировна, вся в черном, неподвижно стояла у гроба. Ее лицо не выражало ничего, кроме непомерной, огромной усталости. Рядом с ней были дочь, внуки и верная подруга Серафима в точно таком же траурном одеянии. Внук Серафимы, Сева, тоже был тут, он деловито, негромко распоряжался ходом церемонии.

Мы с Сергеем встали в стороне. Я вцепилась в Сережкин локоть и притулилась к нему, вполуха слушая прощальные речи и старательно уводя глаза от свежей Володиной могилы. Но мне все-таки пришлось посмотреть туда. Мое внимание привлекла незнакомая женщина, подошедшая к могиле. В руках у нее был букет белых гвоздик, который она старательно разделила пополам и положила половину цветов к памятнику с Володиной фотографией. Потом, не торопясь, отошла и встала у гроба рядом с родственниками. Она прошла в нескольких шагах от меня, и я почувствовала крепкий запах духов, пробившийся сквозь морозный воздух.

Я вдруг догадалась, кто это. Володина гражданская жена, мать его маленького сына, Алла Потылицына! Я тут же хотела поделиться догадкой с Сергеем, но, взглянув на него, передумала. Он стоял с отрешенным лицом, глубоко погрузившись в себя, и я не стала его тревожить. Успею еще…

Я стала беззастенчиво разглядывать новую Сережину родственницу. Красивая, но… яркая, цыганистая, да еще и сильно накрашенная. Бывает такая красота — кукольная. Я сразу так и окрестила ее про себя — Кукла. Но не кукла-игрушка с детским очаровательным личиком, а скорее старинная фарфоровая немецкая кукла, которую сажают на комод, с тяжелым квадратным лицом, с опущенными вниз уголками маленького капризного рта и холодными недобрыми глазами. Увидев такую куклу, ребенок начинает плакать. Словом, это была Злая Кукла.

Она спокойно и уверенно стояла рядом с Сережиной кузиной Валерией, держа в руках белые гвоздики, оставленные, очевидно, для Юрия Григорьевича, и никто бы не посмел усомниться, что это ее законное место. Кузина Лера тревожно косилась на нее и старалась незаметно отодвинуться. Наверное, ее раздражал чересчур сильный запах духов.

Я мысленно поставила с ней рядом Володю и ужаснулась диссонансу. Неужели добрый, веселый Володя любил эту женщину со злым лицом? Или она только кажется такой, а на самом деле сама доброта? Бывает же обманчивая внешность…

Между тем Злая Кукла, видимо, почувствовав мой взгляд, посмотрела на меня, и мы встретились глазами. Тяжелый, липкий взгляд на секунду впечатался в меня и как будто оставил след. Я поежилась, но Злая Кукла уже перевела глаза на Сергея. Гримаска легкого удивления на мгновение возникла на ее лице и тут же сменилась такой же легкой усмешкой.

…После окончания траурной церемонии мы уже шли к автобусу, когда позади раздался низкий голос с хрипотцой:

— Ну привет, шелудивый!

Сергей резко обернулся. Я, державшаяся за его локоть, не успела среагировать и чуть не упала. Позади нас стояла Злая Кукла.

— Ты чего, не узнал меня, что ли? Или не хочешь знаться? Мы ж родичи теперь. А эта очкастая кто? Баба твоя?

Она повернулась ко мне, и кроме запаха духов, до меня долетел еще и запах алкоголя.

Сергей молчал. Я посмотрела на него, его лицо выражало удивление, смешанное с нескрываемым отвращением. Выходит, он знает эту Аллу Потылицыну! Почему тогда говорил, что не знаком с ней?

— Чего мухортишься-то? Брезгуешь? — продолжала тем временем Злая Кукла. — А вот Вовчик не брезговал. Спали мы с ним, понятно? И жениться хотели. И Виталька, сынулька мой, от него!

Сергей молчал.

— Чего, не веришь? И бабка ваша, карга, не верила, только доктора доказали! И квартира Вовчикова теперь наша! Через полгода въедем. А где ж еще сыну родному жить, как не в отцовой квартире? А ты, поди, уж губу раскатал на братово имущество? А вот хрен тебе, всем вам хрен! Наше все теперь, на-ше! Обломись, шелудивый!

И она, покачиваясь на высоких каблуках, обогнула нас, еще раз обдав винным духом, и пошла к парковке, где семейство Лавровых рассаживалось по машинам. Я видела, как Сева Князев махнул ей рукой и распахнул перед ней дверцу своей машины.

— Почему ты говорил, что не знаешь ее? — спросила я, так и не дождавшись от Сергея ни слова.

— Да откуда я знал, что это она? Она жила в лавровском доме, я ее знал в детстве. Но тогда ее все звали Лялькой, а Ольга говорила: «Лялька Сиделкина». Я думал, это ее фамилия.

Так, значит, эта Алла, бывшая Лялька, Володина подруга детства. Теперь хотя бы ясно, где и как могли сойтись два столь разных и не подходящих друг другу человека. И, вообще, не мне судить, кто и кому подходит…

Для меня всегда было загадкой, как мужчина выбирает женщину. Мифы о том, что женщина, чтобы ее выбрали и полюбили, должна быть красива, стройна, умна и добродетельна, на мой взгляд, здесь совершенно не работают. Иногда встречаешь такие пары, что диву даешься — что их держит вместе?

Как-то мы обсуждали этот вопрос с Веркой, и она убеждала меня, что мужчины, как и все животные-самцы, крайне примитивны и выбирают женщину чисто биологически, как объект для спаривания. От женщины как от самки, якобы, требуется владеть всего парой-тройкой кодовых знаков — слов, жестов или телодвижений — чтобы получить доступ к мужскому сердцу.

— Я вот читала, — вещала Верка, — что быку, например, чтобы впасть в сексуальный раж, достаточно проволоки, изогнутой в виде коровьих ног!

Я живо представила себе быка, впавшего в раж от проволочной коровы, краешком мысли зацепила Сережку как представителя примитивной половины человечества и тут же порадовалась, что ноги у меня гораздо красивее, чем у коровы, тем более проволочной, и к тому же у меня отсутствует хвост, который наверняка мешает… Тут на меня напал дикий смех.

Я хохотала, как сумасшедшая, а Верка обиженно смотрела на меня. Пришлось озвучить ей ход своих мыслей. Когда я дошла до хвоста, Верка тоже захохотала. Мы рыдали от смеха, выли и икали до тех пор, пока Эдька, услышавший из-за стены нашу истерику, не позвонил Верке на мобильный и не спросил, не нужна ли нам психиатрическая помощь.

Вопрос о мужских пристрастиях так и остался для меня неясным. Несколько раз поразмышляв на эту тему, я пришла к банальному выводу: любовь зла, полюбишь и… Сегодня я закончила это мудрое изречение так: …и Злую Куклу».

Поминальная трапеза должна была состояться в ресторане, но нам с Сережей туда идти не хотелось. Мы с ним тихо посидели, поминая Юрия Григорьевича, в том же кафе, где незадолго до этого поминали Наталью. Но я видела, что Сергей никак не может отвлечься от встречи с Аллой — на его лице то и дело появлялась гримаса отвращения.

— Да не думай ты о ней, — в конце концов сказала я. — Она не имеет к тебе никакого отношения. Тебе необязательно с ней встречаться. А что Володя жил с ней — это его дело. Любовь зла…

Сергей молчал.

— Ну Сереж! Ну перестань! Пожалуйста! Все будет хорошо!

Он поднял на меня глаза.

— Нет, Грунечка, ничего хорошего не будет. Там, где она появляется, все становится плохо. Не знаю, то ли она сама приносит несчастье, то ли, как навозная муха, летит туда, где гниет, но ничего хорошего у нас уже не будет…

— Привет, шелудивый!

Мерзкий хрипатый голос за спиной заставил его обернуться. Позади него стояла Лялька Сиделкина, злой демон его детства, и ехидно усмехалась.

Он, как всегда, приехал навестить Ольгу. Они давно поменялись с Ольгой ролями — теперь не она ездила навещать его, а он время от времени приезжал к ней. Ольге было уже хорошо за семьдесят, и она сильно сдала. Болело сердце, мучили головные боли, а хуже всего было то, что она почти ослепла. Она не могла уже работать, хотя и пыталась. Бродила с тряпкой по дому, вытирала пыль, роняя и разбивая статуэтки, варила еду, в которой попадалась луковая шелуха и недочищенная картошка. Нина Владимировна наняла новую домработницу и решала вопрос: что делать с Ольгой? Ольга жила в семье много лет, просто выгнать ее было бы не по-человечески, жить ей было негде, все ее сбережения, оставшиеся от продажи дома, пропали в девяностые годы. И Нина Владимировна тянула с последним решением.

Когда Сергей приезжал к Ольге, та начинала плакать, рвать ему сердце, жаловаться на «Нинку», которая «орет, как омежная», на голову, которая «прямо разваливается», на «проклятущую Сибирь» с ее погодой, от которой у нее все болит.

— И метет, и метет, света белого не видать, — плакала она, кивая на окно, за которым шуршала вьюга. — В Рязани уж, поди, травка зеленая, цветы…

Было только начало марта, никакие цветы в Рязани еще, конечно, не цвели, но Ольге казалось, что там, как в раю, всегда тепло, зеленеет трава и цветут вишни, казалось даже, что там, в маленьком домике под вишнями, ее ждут отец и мама, сестра с зятем и Гриша с Сашенькой и Надюшкой.

— Потерпи, — уговаривал ее Сергей, — я скоро школу закончу и сразу работать пойду, у нас деньги будут, мы с тобой квартиру снимем и будем жить вдвоем, а на следующее лето съездим в Рязань, я, может быть, там работу найду, и мы там останемся.

Он не врал ей, у него действительно были такие планы. В прошлом году они с Витюхой решили подзаработать и устроились в автосервис мыть машины. Тут-то у него и открылся талант. Оказалось, что он легко разбирается в работе любых механизмов, прямо-таки чувствует их и быстро находит неполадки. Эту его способность быстро оценили, стали доверять копаться в моторах, повысили зарплату и уговаривали после школы не искать другую работу, а приходить прямо к ним.

Он, конечно, понимал, что эти его планы во многом наивны, ведь когда он окончит школу, ему будет всего шестнадцать, кто ему, несовершеннолетнему, позволит снять квартиру и жить там с Ольгой? Но он надеялся, что как-нибудь уговорит отца помочь ему. Он чувствовал, что Ольге плохо у Лавровых, и боялся за нее.

И вот сегодня, приехав к ней, он наткнулся на Ляльку, и у него сразу стало тяжело на душе. Он давно уже не боялся ее, как когда-то в детстве, и ему было наплевать на то, что она звала его «шелудивым», но при виде ее, при звуках ее сипатого голоса, его сразу начинало тошнить, она действовала на него как отрава.

— Чего, к старухе своей приехал? — продолжала между тем Лялька. — А нету ее, опоздал! Ее в дурку увезли, вчера еще! Обломись, шелудивый!

Он почему-то сразу почувствовал, что она не врет и кинулся вверх по лестнице. В Ольгиной комнате было пусто, убрано, там уже стояли чужие вещи, видимо, принадлежащие новой домработнице…

Эта же домработница объяснила ему, что Ольгу определили в дом престарелых. Оказалось, что несколько дней назад произошел инцидент, который подтолкнул Нину Владимировну к решительному шагу.

Юрий Григорьевич вечером провожал своего аспиранта, пришедшего на консультацию. Аспирант был «золотым мальчиком», сыном одного из городских чиновников высшего звена, которому для окончательного блеска потребовалась ученая степень. Идя по коридору к передней, они увидели Ольгу, которая выползла из своей каморки и ощупью брела в туалет.

Юрий Григорьевич чуть не выругался матом, когда перед ним и его гостем явилась старуха в халате и разношенных тапочках, с седой косицей, торчащей из-под мокрого платка, которым она обвязывала голову при головной боли. Подойдя к двери туалета, старуха слепо зашарила по ней, нащупывая защелку, а Юрий Григорьевич увидел, как по лицу аспиранта зазмеилась брезгливая усмешка. Он представил, какими словами «золотой» юноша будет описывать в своем кругу обитателей профессорского дома, и скрипнул зубами. Закрыв за аспирантом дверь, он решительными шагами отправился к жене. Выслушав его, Нина Владимировна обещала принять меры…

— Не хотела ехать, — тихонько рассказывала Сергею новая домработница. — Все плакала, просилась с Сергунькой проститься.

…Был уже вечер, когда он разыскал дом престарелых, в который поместили Ольгу, но он сумел пробиться к ней. Она сидела на койке в казенном халате и белом платочке. Еще несколько старух сидели и лежали на койках в этой же комнате. Узнав его по голосу, Ольга заплакала.

— Сергунька, детонька моя! Думала, уж не увижу больше!

Он обнял ее и погладил по голове. Под платком у нее не было волос, она была побрита наголо.

— Зачем тебя остригли? — возмутился он.

— Она сама попросила, — пояснила старуха с ближней койки. — Голова у ей болит, тяжко ей под волосом.

— Сама, сама, — закивали остальные старухи, не отрывающие от них любопытных глаз.

— Оля, — сказал он, — я тебя отсюда заберу. Обязательно заберу, ты мне поверь.

— Не надо, Сергунька, — вздохнула она. — Не хлопочи, не надо. Куды ты меня заберешь? Всем я обуза теперь, такое мое время пришло. А здесь тоже люди живут, такие же старухи… Ничего, жить можно, кормят… Только чаю не дают хорошего, чай здесь плохой.

— Заберу, — упрямо повторил он. — А завтра с утра приду и чаю принесу, и конфеток, и сливок сухих, как ты любишь…

Он еще полчаса посидел с ней, рассказывая ей про себя, про Витюху, про отца. Наконец она сказала ему:

— Ступай, детка, а то заругают еще. Мы тут рано ложимся. Ступай, повидала тебя, и слава богу, легче мне стало, даже спать захотелось, а то не спала совсем…

Он ушел и всю дорогу до дому думал, как ему быть.

Отец сразу понял, что с ним что-то не так и прямо спросил, что случилось. Он ответил тоже прямо:

— Папа, мне помощь нужна… И деньги… Взаймы… я заработаю и отдам.

Отец не произнес ни слова, пока он рассказывал ему про Ольгу и про свои планы снять квартиру. Потом сказал:

— Глупости, ни в какой автосервис ты не пойдешь. Тебе учиться надо, голова на плечах есть… Ольгу заберем сюда. Она нам не чужая. Конечно, некомфортно ей будет с двумя мужиками, но, думаю, все-таки лучше, чем в богадельне. Купим ширму какую-нибудь, устроим. Ничего, и похуже люди жили. Я могу на кухне спать, не впервой. Надо было мне раньше подумать, но я не знал, что у нее с Лавровыми так плохо…

В этот момент Сергей многое понял про своего отца.

Спать он лег счастливым. Ему снилось, что они с Ольгой едут в Рязань. Они сидят в купе поезда и пьют чай, такой, какой любит Ольга — с сухими сливками и карамельками. Ольга смотрит в окно и говорит радостно:

— Посмотри, Сергунька, здесь уже все цветет. А в Сибири этой проклятущей все снег да снег…

Когда он, нагруженный гостинцами, вошел в уже знакомый вестибюль дома престарелых, толстая санитарка, возившая шваброй по кафельному полу, жалостливо глядя на него круглыми глазами, сказала:

— Померла бабуля-то твоя. Удар у ей был ночью. Уже и в морг свезли.

…Ему отдали Ольгину сумку, древнюю, он помнил ее с детства. Наверное, это было единственное имущество, с которым Ольга пришла к Лавровым и с которым ушла от них.

В маленьком сквере он сел на спинку заваленной снегом скамейки и открыл сумку. Пачка старых фотографий, он много раз видел их, старая, бесполезная, но почему-то сохраняемая сберкнижка, листок ватмана, бережно упакованный в полиэтиленовый пакет… Он вынул листок из пакета и развернул его. Кривобокая ромашка, нарисованная цветными карандашами, кривобокие буквы внизу: «Оли от Серёжы». Его подарок Ольге к Восьмому марта. И все…

Он сунул сумку под куртку и, проваливаясь в снег, пошел по узкой тропинке, сам не зная куда. В голове у него билась старая полузабытая песенка:

«Заяц белый, куда бегал?

В лес дубовый. Что там делал?

Лыко драл. Куда клал?

Под колоду. А ктой-то украл!..»

В городе свирепствовал грипп. Местные телеканалы предвещали скорое превышение эпидемиологического порога и призывали соблюдать осторожность, гигиену и не заниматься самолечением. Кассирши в магазинах и операторы на почте сидели в медицинских масках. У нас в библиотеке тоже многие слегли, и мне приходилось временами работать на выдаче, заменяя скошенных болезнью девчонок, и попутно следить, чтобы остальные пользовались масками. Орды чихающих и сморкающихся студентов каждое утро осаждали стойки, щедро делясь микробами с обслуживающим персоналом библиотеки. А мои красавицы не желали уродовать масками свои хорошенькие личики, ведь среди студентов попадались очень даже симпатичные… Уставала я жутко, ведь мою собственную работу за меня никто не делал.

Между тем над нашей головой начали сгущаться тучи…

Я этого не ощущала, я считала, что все плохое с нами уже случилось. Три смерти близких людей — куда еще-то? А вот Сергей как будто что-то чувствовал. Он словно сжался в ожидании удара, и я никак не могла его расшевелить. Мы больше не болтали по вечерам, не валялись рядышком на диване перед телевизором и не уезжали по воскресеньям на лыжах за реку, где у нас было любимое место — ложок, защищенный от ветра. Там мы обычно разводили костерок, жарили сосиски и кипятили чай и долго сидели на поваленных деревьях, любуясь зимой.

Теперь ничего этого не было. Сергей сидел сычом за своим компьютером, рисуя формулы. Он еще больше похудел, хотя, казалось, что больше уже невозможно, у него пропал аппетит, а ночью я слышала, как он ворочается, не в силах заснуть. Я объясняла это депрессией после потери близких и тревогой за отца, состояние которого оставалось все так же «стабильно тяжелым».

Витя Титов держал нас в курсе того, что происходило у Лавровых. После признания нового члена семьи там шло оформление отцовства, и Нина Владимировна все так же приглашала Витю для консультаций по юридическим вопросам. Один Сергей по-прежнему не верил результатам генетической экспертизы, считал, что здесь не обошлось без какого-то мошенничества.

А вот расследование Володиной гибели стояло на месте. Его разбитую машину перевезли на спецстоянку, где ею должны были заняться эксперты, но дело не двигалось, потому что эксперты тоже болели гриппом. Витя считал, что выяснить что-нибудь определенное вообще вряд ли удастся, и что, скорее всего, Володя просто не справился с управлением на скользкой дороге. Но Нина Владимировна не успокаивалась, она желала, чтобы все было выяснено досконально, и использовала свои многочисленные знакомства с влиятельными людьми, чтобы ускорить следствие.

Однажды Витя Титов пришел озабоченный и хмурый. Я, как всегда, накрыла на кухне стол для чая и, чувствуя, что Вите нужно поговорить с Сергеем наедине, ушла в спальню и занялась рисованием.

Витя сидел часа два. Потом я услышала, как захлопнулась дверь, и удивилась, обычно Витя заходил проститься или кричал мне из прихожей: «Грунечка, пока!»

— Что это с Ви… — начала я, выходя на кухню, и тут же удивилась еще больше — вазочка с зефиром, которую я выставила на стол к чаю, стояла нетронутая. Чтобы Витя встал из-за стола, не умяв штук пять зефирок?.. Для этого должно было произойти что-то из ряда вон выходящее! Да и Сергей обычно не брезговал сладким. — …Что это с вами? — закончила я.

Сережа сидел, свесив голову и упершись локтями в колени. Услышав мой вопрос, он поднял на меня глаза.

— Вовчик не сам погиб, — сказал он. — Его убили.

Я села к столу, налила себе остывшего чаю, открыла и закрыла сахарницу, взяла ложку и стала зачем-то мешать чай. Все эти движения я проделала машинально, стараясь хоть как-то осмыслить Сережины слова.

— Кто его убил? — наконец разродилась я вопросом.

Оказалось, что Витя принес новости. Нина Владимировна Лаврова наконец добилась ускорения следственных действий по делу о гибели Володи. Эксперты осмотрели его автомобиль и обнаружили неисправность тормозной системы, причем пришли к категорическому выводу: тормоза повреждены умышленно.

— Да ну, ерунда, — не поверила я. — Кто мог Володю убить умышленно? У него и врагов-то не было. Это ошибка какая-то.

— Это заключение экспертов. — тусклым голосом сказал Сергей. — Его трудно оспорить. И вот еще что, Грунечка, ты должна знать… Они считают, что это сделал я.

— Что сделал ты? — машинально спросила я. Я все еще обдумывала странное известие, и смысл последних слов не дошел до меня.

— Лавровы считают, что это я повредил тормоза, — терпеливо, как слабоумной, объяснил мне Сережа. — Я где-то за день до Вовкиной гибели возился с его машиной.

— Ты чинил тормоза, и они думают, что ты мог что-то сделать не так?

— У него плохо горели фары. Я зачистил контакты, и все… Тормоза я не трогал.

— Ну вот, — обрадовалась я. — Им нужно объяснить, и все!

— Витек пробовал объяснить, бесполезно, они ничего не хотят слушать. Они решили, что было именно так, я намеренно испортил тормоза и убил Вовку.

— Этого не может быть, — ошарашенно произнесла я. И добавила железный довод знаменитого чеховского героя: — «Потому что не может быть никогда!»

Я услышала, как в прихожей звонит мой телефон, встала и отправилась туда. Вытащив телефон из сумки, я увидела, что звонит Витя.

— Груня, уговори Серегу уехать! — Витин голос звучал непривычно жестко. — На время, пока все не выяснится. Я пробовал его убедить, но я для него не авторитет. Вот поверь мне сейчас, я знаю, что говорю. Он тебе все рассказал?

— Да. Витя, неужели все настолько серьезно, что нужно уезжать? Не могут же его арестовать просто потому, что кто-то что-то про него подумал. И ведь если он уедет, все решат, что он и вправду… виноват…

— Плевать, кто и что подумает! Бабка поверит всему, она теряет разум, если дело касается Володи. Ей нужно найти виновного и отомстить, тогда ей станет легче. Она поверит, они все уже в это верят. И эта их уверенность скоро дойдет до следствия. И Серегу задержат, посадят в СИЗО. Мне надо тебе объяснять, чем это может кончиться?

— Но почему они думают, что это Сережа? Зачем Сереже убивать брата?

— Из зависти… из корысти… Оказывается, Володя недавно получил наследство. Какой-то его родственник, живший в Америке, недавно умер и оставил Володе большие… не просто большие, а очень большие деньги…

— Это абсурд! Сережа не мог! Никогда, ни за что не мог!

— Это мы с тобой знаем, что не мог, а другие считают иначе… Сейчас поговори с ним и мне перезвони. Я жду…

Я вернулась в кухню. Сергей боком сидел на подоконнике, смотрел в окно и жевал зефирину. На плите закипал чайник.

— Витек звонил? — кивнул он на телефон в моей руке.

— Сереж, может он прав? — Я сполоснула чашки, бросила в них свежие чайные пакетики, налила кипяток. — Давай обсудим спокойно.

Сергей сполз с подоконника, сел за стол, хлебнул из чашки, обжегся, поморщился.

— Груня, я никуда не побегу. Если я уеду, их подозрения превратятся в уверенность, полиция будет искать меня, а не убийцу. Я не имею права бежать. И потом, у меня здесь ты, отец, работа… Я работу потеряю, как я потом буду жить? У тебя на иждивении?

— Разве это сейчас имеет значение? Ты можешь потерять гораздо больше, чем работа.

Сергей молча полоскал чайный пакетик в кипятке, о чем-то думал. Потом поднял на меня глаза.

— Грунь, ну что за ерунда! Знаешь, в детстве я слышал, как бабка говорила обо мне: «Этот ребенок убил мою дочь». Позже она стала говорить: «Этот ребенок убил мою дочь и мою мать». Этого я сам не слышал, но Севка Князев мне как-то рассказал… И я чувствовал себя виноватым: волей-неволей, прямо или косвенно, я был причиной их смерти. Сейчас она говорит, что я убил Вовку… Пусть говорит, теперь ей не удастся меня в этом убедить. Я не ребенок, не сумасшедший, не наркоман и не алкоголик, я отдаю себе отчет в своих поступках. И Вовку я не у-би-вал! И тормоза в его машине не тро-гал! И ни-ку-да я не по-бе-гу!

Когда Сергей в первый раз рассказал мне, что бабка считает его виновником гибели ее дочери и ее матери, я конечно возмутилась, но посчитала, что это несерьезно, это просто эксцесс вредного бабкиного характера. Но сейчас, глядя на Сергея, вдруг почувствовала, что все это намного хуже, чем мне казалось. Бабкины слова были гвоздем, глубоко вбитым в Сережкины мозги. И теперь этот гвоздь пытаются вбить еще глубже, а я еще и помогаю…

— Прости, — сказала я Сереже. — Я все поняла и ни слова больше не скажу об отъезде. Только мне очень страшно…

— Вы с Витюхой паникеры, — Сергей подвинул поближе ко мне вазочку с зефиром. — Даже если бабка обратится в полицию и заявит, что нашла убийцу, никто не будет хватать меня по первому ее слову. Ну вызовут, может, допросят. Поймут, что все это ерунда… Презумпцию невиновности никто не отменял.

Эти рассуждения были, конечно, наивными. Полиция работает по своим правилам, там свои шаблоны и стереотипы, свои методы, иногда жестокие. Но у меня вдруг мелькнула спасительная мысль: бабка не будет заявлять на Сергея и другим не позволит. Ведь у нее на первом месте — честь и достоинство своей семьи. Какое пятно ляжет на славный род Лавровых, если одного его представителя обвинят в гибели другого! Нет, бабка на это ни за что не пойдет!

Мне стало легко и спокойно, и сразу вдруг захотелось горячего чаю. Я с наслаждением сделала огромный глоток и схватила из вазочки зефирину, показавшуюся мне самой большой. Сергей, видимо, все понял по моему лицу и, грустно усмехнувшись, сказал:

— А Вовку-то все-таки кто-то убил…

Прошла неделя, другая, и ничего не произошло. И я успокоилась окончательно и уже не ждала беды, надеясь, что все утряслось. Но беда, оказывается, ждала нас. И дождалась… И обрушилась, как лавина…

Был вечер, я готовила ужин и ждала Сергея. Когда зазвонил телефон, я подумала, что это он, и досадливо вздохнула: если звонит, значит, хочет предупредить, что опять задерживается на работе. Но это был не Сергей, а Саша Маркин, его сослуживец. Он долго мялся, покашливал, экал, мэкал и явно не знал, как начать разговор. Меня охватило недоброе предчувствие.

— Саша, немедленно говори, что случилось! — рявкнула я.

— Серегу арестовали! — брякнул Маркин.

Оказалось, что в конце рабочего дня в институт явились полицейские и увезли Сергея прямо с рабочего места. Уходя, Сергей крикнул ему: «Позвони Груне!», вот он и звонит…

У меня оборвалось сердце. Положив трубку, я несколько минут сидела в полном отупении, не зная, что делать. Из ступора меня вывел запах гари — на сковородке подгорала картошка. Я выключила газ под сковородой и начала звонить Вите Титову. Витя взял трубку и, не слушая моих воплей, сказал:

— Груня, я в полиции. Часа через два приеду к тебе. Постарайся успокоиться и жди меня.

Витя приехал не через два, а через три часа. За это время я выпила весь запас успокоительного, хранящегося в аптечке, но это мало помогло. Внутри у меня все дрожало, я не могла усидеть на месте и тупо металась по квартире, натыкаясь на мебель.

У Вити было такое усталое и угрюмое лицо, что сердце мое рухнуло еще глубже. Пока он раздевался, разувался, нашаривал под вешалкой тапочки, он не смотрел мне в глаза, и я поняла, что дело плохо.

Все оказалось не просто плохо, а очень плохо… За те две недели, что мы, как беззаботные птички божии, провели в рассуждениях о презумпции невиновности и о том, что все как-нибудь утрясется, выздоровевшие от гриппа эксперты добыли новые улики.

Во-первых, в крови и тканях Юрия Григорьевича, деда Сергея, взятых при вскрытии, было обнаружено большое количество препарата, влияющего на работу сердца. Этот препарат не был ему прописан, его запасов не было в доме Лавровых, и Нина Владимировна, всегда сама следившая за здоровьем мужа, ничего о нем не слышала. Препарат был принят за несколько часов до смерти. Фактически, Юрий Григорьевич был отравлен этим препаратом.

Следствие опросило семью, сослуживцев и водителя Юрия Григорьевича и выяснило, что на работе в тот день он ничего не ел, не пил и не принимал никаких лекарств. Вернувшись домой, он тоже не принимал ни пищи, ни воды, ни лекарств. В машине, по пути домой, он пил воду, и в бутылке с его отпечатками не обнаружили никаких посторонних примесей. Выходило, что принять препарат Сережин дед мог только в кафе «Леденец», куда заезжал для какой-то встречи. С кем он встречался в «Леденце», было неизвестно, но водитель Гена утверждал, что ожидая начальника в машине, он видел, как в кафе после Юрия Григорьевича вошел его внук Сергей…

— Он точно его видел? — поразилась я. — Точно? Сережа мне ничего не говорил! Зачем ему встречаться с дедом в кафе?

— Клянется, что точно видел. И алиби у Сереги на это время нет, на работе его не было…

— А где он был?

— Не помнит, времени-то сколько прошло…

Во-вторых, в крови Сережиного отца и его жены, погибшей на пожаре, эксперты обнаружили сильный психотропный препарат, приняв который, человек теряет сознание. Стало понятно, почему ни Петр Владимирович, ни Наталья не смогли спастись. И снова нашелся свидетель: соседка Натальи видела из окна, как перед тем, как вспыхнул пожар, из их подъезда выходил сын Петра Владимировича, она знала его, так как он иногда приходил к отцу. Лица она не видела, но описала куртку и прихрамывающую походку…

— Серега говорит, что в тот день действительно заходил к отцу, но гораздо раньше, а вечер провел дома. Но тут его алиби можешь подтвердить только ты, а это почти то же самое, что его отсутствие.

— Почему это? — возмутилась я. — Он точно был дома, я помню! Мы в тот вечер никуда не ходили.

— Ты близкий человек, заинтересованный. В таких случаях всегда подозревают сговор.

— И что? — загорячилась я. — И на основании каких-то неясных подозрений человека надо сразу хватать и сажать? Ну был он там, был сям, ну и что?..

— Его не посадили, а задержали для выяснения обстоятельств. И я еще не все сказал.

Витя помолчал, повздыхал, посопел и наконец выдавил из себя:

— У Сереги на куртке нашли следы крови…

— Чьей крови? — севшим голосом просипела я.

— Пока не знаю, будет генетическая экспертиза… Экспресс-анализ показал, что группа крови и резус такие же, как у Володи…

— Это вообще может быть Сережкина кровь! — ринулась я в бой. — Поцарапался где-нибудь…

— Нет, у Сереги первая группа, я знаю, потому что мы с ним вместе кровь сдавали в день донора. А у него на куртке кровь второй группы.

Я замерла. Потому что вспомнила… Нет! Нет, я не хочу этого вспоминать!..

— Причем здесь вообще кровь на куртке? — севшим голосом спросила я. — Володя ведь погиб в машине. Пусть кто-то испортил ему тормоза, но он погиб в машине и был в это время один.

— Я тебе не сказал?.. — Витя снял очки и потер переносицу. — Эксперты установили, что так разбить лицо при аварии Володя не мог. Лицо ему разбили позже, ржавым металлическим предметом округлой формы. Его добивали, понимаешь? И убийца должен был испачкаться в крови.

Я молчала.

— Так что в момент гибели Володя был не один, — продолжал Витя. — С ним был его убийца. И на это время у Сереги тоже нет алиби. На работе его не было…

— Он дома сидел, на больничном, — объяснила я.

— Это не алиби. Никто не может подтвердить, что он сидел дома, а не…

— Но ведь если бы он был вместе с Володей, он бы тоже разбился! — закричала я, перебивая Витю.

— Нет, — жестко оборвал мой крик Витя. — По данным следствия, убийца был в другой машине. Там была другая машина, понимаешь?

— У Сережки нет машины! — опять закричала я.

— Это ничего не значит. Машину можно угнать, взять напрокат, да мало ли!..

Я беспомощно молчала, я не знала, что сказать…

— И еще… — вновь заговорил Витя. — Был анонимный звонок в полицию. Некто утверждал, что Володю и его отца убили из-за наследства. Я тебе уже говорил, что какой-то родственник, живший за границей, оставил Володе огромное наследство…

— И что? — не поняла я.

— Как что? Нарисовался мотив! «Ищи, кому выгодно», понимаешь? Существует такая вещь, как наследственное право. Наследники первой очереди — дети и родители. Богатый наследник Володя погибает, за ним наследует его отец, но отца тоже пытаются убить, и если бы это убийство удалось, следующий в очереди на наследство — Серега! У него есть мотив для убийства брата и отца! Чего, ты думаешь, полиция в него вцепилась?..

— А дед? Юрий Григорьевич? Он ведь тоже, выходит, не сам по себе умер. Его-то зачем?

— Тут мотив неочевиден, — вздохнул Витя. — Но дед мог быть свидетелем чего-то, мог что-то заподозрить, чему-то мешать…

— И кто этот аноним, звонивший в полицию? — спросила я, чувствуя, что у меня начинают дрожать губы.

— Если б знать, — вздохнул Витя. Звонок, как всегда в таких случаях, из таксофона…

— Погоди, — вдруг спохватилась я. — Но ведь у Володи есть сын! Ты же говоришь, что дети наследуют в первую очередь! Сережка не может быть наследником, а значит, у него нет мотива!

Витя жалостливо поглядел на меня.

— Да в том-то и дело!.. Когда убили Володю и покушались на его отца, о его ребенке никто еще не знал…

— И что?! Сережка всех убил, да?! И ты поверил? Ты поверил!!! — Я уже не сдерживалась, слезы хлынули из глаз, горло сдавило. — Ты ведь его друг! Какой ты друг! Сережка не мог! Не мог, не мог!!!

И я зарыдала в голос.

Всегда спокойный, добродушный, слегка флегматичный Витя вдруг с размаху грохнул по столу кулаком. Стоявшая на столе вазочка подпрыгнула, упала, скатилась со стола и разбилась. Ни я, ни Витя даже не глянули на нее, мы в упор смотрели друг на друга.

— Ни фига я не поверил! — Светлые Витины глаза в белесых ресницах гневно сверкали за стеклами очков. — Я Серегу знаю подольше, чем ты. Я тебе ситуацию обрисовываю, чтобы ты поняла! А ты истеришь… Я Серегу защищать буду как адвокат. Надо доказательства его невиновности искать, а не…

Я перевела дух и опомнилась.

— Прости, Витечка…

— Ладно… — Витя вздохнул. — Положение у Сереги сложное, скрывать не буду. Нужно думать, как ему помочь. Ладно, я пойду, а то мама, наверное, все глаза проглядела. Когда меня нет, она у окна ждет… А ты постарайся успокоиться, не трать силы на пустые переживания, они тебе еще пригодятся. Вот говорил же я вам, что Сереге нужно уехать!..

Витя ушел. Я не стала его удерживать, мне нужно было побыть одной.

Тишина пустой квартиры спеленала меня как саван. Мне ничего не хотелось — ни есть, ни пить, ни двигаться, ни думать. Кое-как я заставила себя подняться, смести с пола осколки вазочки, выбросить их в мусорное ведро и отправить следом подгоревшую картошку. Потом ушла в спальню и забралась с ногами на диван, закутавшись в плед. Нужно было подумать о том, о чем думать было страшно — в тот день, когда Сергей сказал мне о смерти Володи, я видела кровь на его куртке…

Как я могла про это забыть! Ну да, я тогда вообще не была уверена, что это кровь, я подумала тогда, что это похоже на кровь… Значит это и вправду была кровь… Той же группы, что у Володи…

Где Сергей мог выпачкаться в крови? А если это — Володина кровь, то где он мог выпачкаться в Володиной крови?.. Нет, не могу об этом думать, не могу!

Почему я тогда сразу не постирала эту куртку и вообще забыла о ней?.. Ну да, эти пятна были еле заметны, я вообще увидела их только потому, что куртка оказалась прямо у меня перед глазами, это была случайность… У Сергея черная куртка, на ней плохо заметна грязь… Ах если бы я ее тогда постирала, теперь все было бы иначе…

Ох нет, о чем я только думаю… Ведь если это Володина кровь, если Сережа… Нет, нет, он не мог. Не мог, и все!

Как я вообще могла об этом подумать? Чтобы Сережа кого-то убил… Он добрый, он мухи не обидит…

Мне ярко вспомнился один эпизод из нашей с Сергеем совместной жизни. Как-то мы с ним сговорились встретиться после работы в университетском парке у фонтана. Я пришла первой и, сидя на скамейке под кустом сирени, любовалась летним днем, поглядывая в сторону аллеи, откуда должен был появиться Сережа. Кто-то то ли бросил на асфальт, то ли уронил и не стал подбирать несъеденный пирожок, он лежал как раз посреди аллеи, и над этим куском счастья упоенно трудилась стайка воробьев. Птахи торопливо расклевывали добычу, суетясь и бранчливо чирикая. Птиц то и дело распугивали прохожие. Они шли по своим делам, и никому из них не было дела до мелкой живности, суетящейся под ногами. Воробьи вспархивали, разлетались в стороны и, переждав, снова сбивались в кучку вокруг своей добычи.

Тут появился Сергей. Как всегда, думая о чем-то своем, он шел прямо на пичуг, но, не доходя нескольких метров, вдруг остановился как вкопанный, а потом обошел воробьиный пир по широкой дуге. В тот момент я поняла: это мой человек!

Эти слова — «мой человек» — я говорила себе про Сергея еще не раз, по самым разным поводам. А теперь что? Поверить, что мой добрый, все понимающий, мой любимый Сережка вдруг превратился в монстра, убивающего направо и налево? Ну нет, не дождетесь!

Паниковать рано, может быть, экспертиза покажет, что кровь на Сережиной куртке вовсе не Володина, и все подозрения рассыплются, как карточный домик. Но и сидеть, сложа руки, нельзя. Завтра я пойду к Лавровым. Я поговорю с ними, я попытаюсь их убедить, что чудовищно глупо подозревать Сережу в убийстве Володи. Из-за какого-то наследства, господи!.. Я посмотрю им в глаза… Я попытаюсь понять, кто из них тот самый аноним, позвонивший в полицию. В том, что аноним — один из этой семейки, я не сомневалась. Все, что происходит, крутится вокруг Лавровых, и вряд ли сюда затесался кто-то посторонний…

Уснуть мне удалось только под утро, и проснулась я с больной головой, ломотой во всем теле и ознобом. Не хватает только заболеть…

Я выпила горячего чаю, но лучше мне не стало. Впрочем, это было даже кстати, потому что я собиралась откосить от работы, и плохое самочувствие было хоть каким-то оправданием.

Я позвонила нашей директрисе Ирине Васильевне и сказала, что плохо себя чувствую и хочу взять отгул. Видимо, голос мой был достаточно убедительным, потому что Ирина Васильевна не стала возражать.

— Только завтра уж выйди, Грекочка Павловна, завтра у нас в гостях делегация из Шотландии, все завотделами должны быть на месте. Не подведи меня!

Я клятвенно пообещала завтра быть на месте как штык и с облегчением положила трубку. Слава богу, на сегодня я свободна.

Одеваясь, я достала из шкафа «мамину» кофту. Эту кофту, длинную, толстую, уютную и очень теплую, мне когда-то связала мамуля. Я надеваю ее в сильные холода, и сегодня, когда меня бьет озноб, мне без нее не обойтись.

Подкрашивая свою бледную физиономию, я вдруг сообразила: идти к Лавровым в такую рань нельзя. Неприлично, да и Нина Владимировна ложится поздно и в это время, скорее всего, еще спит.

Ладно, если нельзя к Лавровым, схожу в кафе «Леденец», в котором Сергей якобы зачем-то встречался с дедом. Посмотрю, поспрашиваю, может быть, удастся что-то понять…

Подумав еще немного, я взяла четвертушку бумаги и карандаш и быстро набросала портрет Юрия Григорьевича. У меня не было его фотографии, и рисунок мог пригодиться.

На улице меня сразу охватил холод, и я порадовалась, что сообразила надеть мамулину кофту. Но, несмотря на холод, мне стало легче — я двигалась, куда-то шла, что-то собиралась делать, словом, жила, а не валялась, как полудохлая жаба, на диване. Даже головная боль отступила, и я вполне бодро поскакала на остановку автобуса.

…Подойдя к кафе «Леденец», я остановилась и принялась крутить головой, изучая обстановку. Так, водитель Гена привез сюда Юрия Григорьевича с работы, значит, заезжали они со стороны Университетского проспекта. Гена остановился на маленьком пятачке перед кафе, припарковаться можно было только тут. Он стоял где-то здесь и отсюда увидел Сергея, заходящего в кафе, то есть Сергей шел тоже со стороны проспекта. Ну да, его институт находится неподалеку, чтобы дойти сюда, ему достаточно пересечь проспект. Значит, он, действительно, ушел с работы, чтобы встретиться с дедом. Зачем? А главное, почему он это скрывает? Или Гена врет, и никакого Сергея он не видел? Но зачем Гене оговаривать Сергея? Ничего не понятно…

Я зашла в кафе. Зал был почти пуст, понятно, рано еще. Услышав звяканье дверного колокольчика, из-за стойки высунулась официантка и, увидев меня, недовольно насупилась. «И чего прутся в такую рань!» — было прямо-таки написано на ее лице.

Еще вчера подобное выражение лица заставило бы меня закрыть дверь с другой стороны и поискать более гостеприимное местечко. Но сегодня мне было плевать на всех недовольных в мире. Я даже окрысилась внутренне, пусть только эта насупленная скажет мне хоть одно грубое слово!

Я сняла куртку и уселась за столик. Насупленная подрулила ко мне и, видимо, почувствовав мое настроение, попыталась мне улыбнуться и протянула меню.

— Принесите мне, пожалуйста, кофе и какую-нибудь пироженку, — попросила я.

— Бисквит? Эклер? Песочное?

— Эклер, — выбрала я.

Когда официантка вернулась с подносом, я вынула из сумки свой набросок.

— Скажите, вы не видели здесь этого человека?

Официантка слегка изменилась в лице.

— Это что, фоторобот? Вы из полиции?

— Это просто рисунок, — успокоила я ее. — Это мой родственник, он пропал, и мы его ищем. Он болен, может не помнить, где он и что с ним… Нам сказали, что его видели в вашем кафе, недели три назад…

— Поздновато вы спохватились, — дернула уголком губ официантка.

— Мы его давно ищем, — врала я, мысленно прося прощения у покойного Юрия Григорьевича. — Вот следы к вам привели. Не помните его?

— Нет, — покачала головой официантка и, повернувшись к стойке, крикнула:

— Ка-а-ть!

— Чё? — К нам, что-то дожевывая, подкатилась чернявенькая толстушка.

— Вот глянь, — моя собеседница ткнула пальцем в мой рисунок. — Клиента такого не помнишь?

Глаза толстушки загорелись от любопытства.

— Это че, типа, фоторобот? Он че, типа, маньяк?

— Да не, — снисходительно пояснила первая официантка. — Просто старпер склерозный. Его родичи ищут.

— Ну был такой, — толстушка внимательно разглядывала рисунок. — Точно, не в себе вроде как был. Я еще думала — чего дедок к нам забрел? Хотела погнать, да смотрю — вроде одет чисто и не воняет… Сидел вон там, минералку пил, потом ушел. Расплатился, ничё, все путем, чаевые дал…

У меня сильно забилось сердце.

— Девушка, милая, а он один сидел или кто-то с ним был?

— Сперва один, потом мужик подсел. Посидел, поговорил, ушел, а дед следом. Расплатился. Видно, что больной, руки тряслись. А может, просто алкаш…

— А тот, второй, вы его описать можете?

— Не-е, я его вблизи не видела. Я вон там бегала, столики обслуживала, народу много было. А он спиной сидел, с дедом они чего-то терли, а потом встал и ушел, заказывать не стал.

— А одет как был? — не отставала я.

— Обыкновенно, в пиджаке, а чего сверху было — не знаю, не видела, как он раздевался-одевался…

Я достала телефон, нашла фотографию Сергея и показала толстушке.

— Не он?

— Говорю же, не видела лица! — рассердилась на меня толстушка. Но взгляд на фотографии невольно задержала. Я вздохнула про себя — мой любимый нравится не только мне…

— А видеонаблюдение у вас ведется? — задала я последний вопрос.

— Че-го-о? — Чернявенькая уже не скрывала раздражения. — У нас не магазин, товар не уворуешь.

И она отправилась к стойке, за которой давно уже скрылась ее подруга, потерявшая интерес к разговору. Я быстро сжевала пирожное, одним глотком выпила кофе, оставила на столе плату, не забыв чаевые, натянула куртку и вышла с ощущением поражения. Ничего утешительного узнать мне не удалось. Подтвердилось только одно — Юрий Григорьевич здесь был. И был не один, и то, что он встречался не с Сергеем, доказать никто не мог.

Стоя в тамбуре кафе, я обматывалась шарфом, и в это время зазвонил мой телефон. Я посмотрела на экран — Верка.

— Грека, ты где?! — завопила моя подруга. — Тебя почему на работе нет?

— Взяла отгул, — объяснила я. — Меня Ириша отпустила. Все нормально, просто у меня дела. Завтра приду и расскажу.

Пока я разговаривала с Веркой, дверь кафе открылась и вошла пожилая женщина с туго набитой сумкой на колесиках. Я мимолетно подумала, не ошиблась ли она дверью, но бабуля уверенно просеменила по кафельному полу и вышла через вторую дверь на улицу, не заходя в кафе. Ну конечно, как я могла забыть, что кафе имеет проходной тамбур!

Кафе «Леденец» располагалось в небольшой одноэтажной пристройке между двумя длиннющими многоэтажками. Его строительство вызвало недовольство жителей района, кафе перекрыло проход на другую улицу, людям приходилось идти в обход многоэтажек. Владельцы кафе поступили просто: сделали «предбанник» кафе проходным, с выходом на две улицы.

У меня в голове зашевелилась какая-то важная мысль. Не слушая, что там еще вопит в трубку Верка, я отключилась, сунула в сумку телефон и постаралась поймать эту самую мысль. И я ее поймала!

А кто сказал, что Сергей шел в кафе? Да, Гена мог видеть, как он вошел в «Леденец», но вошел ли он именно в кафе или просто прошел через тамбур и вышел на соседнюю улицу — этого он видеть не мог!

Тут меня осенило: я поняла, куда мог идти Сергей! Параллельно Университетскому проспекту идет улица Суворова, на ней стоит новый корпус университета, а там, на кафедре, работает Сережин научный консультант! Сергей просто коротким путем шел на встречу со своим профессором! Почему он этого не помнит? Потому что это обычное, рутинное действие, такие не запоминаются!

Я вышла из кафе. На улице было солнечно и морозно, но мне уже не было холодно. Мне стало даже слегка жарко. Меня воодушевляла мысль, что можно установить Сережино алиби хотя бы в эпизоде с Юрием Григорьевичем! Не отходя от кафе, я позвонила Вите Титову и торопливо, перебивая сама себя, рассказала о своих предположениях. Витя сказал, что все выяснит, но по его голосу я поняла, что он не разделяет моего оптимизма. Под конец он сказал:

— Груня, я тебя прошу, перестань лезть в это дело. Все выяснится без тебя. Слышишь меня?

— Слышу, — буркнула я и отключилась. Мне совсем не понравились Витины слова и его тон. На душе снова стало смутно. Я глянула на экран телефона: было одиннадцать утра. Можно уже ехать к Лавровым или еще рано? Немного подумав, я двинулась в другую сторону. Пожалуй, еще рано, еще есть время взглянуть на свидетельницу, которая видела Сергея в доме его отца в тот день и час, когда там вспыхнул пожар. Я посмотрю в глаза этой врунье, ведь я точно знаю, что в это время Сережа был дома!

Проехав несколько остановок, я вышла и побежала к дому, где совсем еще недавно жили Сережин отец Петр Владимирович и его жена Наталья. Еще издали я увидела черные пятна на месте двух окон на втором этаже. Окна изнутри были забиты фанерой, кирпичи по краям оконных проемов были покрыты сажей. Проходя мимо, я почувствовала, что в морозном воздухе еще витает слабый запах гари…

Дождавшись, когда дверь откроется, выпуская кого-то из жильцов, я вошла в подъезд и поднялась на второй этаж. Здесь тоже сквозь обычные подъездные запахи пробивался запах гари. Вот, с краю, Натальина дверь, я была в этой квартире один раз, в гостях у Сережиных отца и мачехи. Железная дверь была цела, ее не взламывали, наверное, огонь залили через окна. Рядом еще три двери. Так, и за какой же из них живет та самая свидетельница?

Я поочередно позвонила во все три двери, но только за последней в ответ на звонок послышались шаркающие шаги, и на пороге возник крупный мужчина в клетчатой байковой рубахе, выпущенной поверх трикотажных штанов, и в шлепанцах на босу ногу. У него было нездоровое, отечное лицо. Издав неясный звук, он вопросительно посмотрел на меня.

— Здравствуйте, — вежливо сказала я. — Вы не можете мне сказать, что случилось в двадцать второй квартире? — И я кивнула на Натальину дверь.

— А ты кто? — не церемонясь, спросил Натальин сосед.

— Я племянница Петра Владимировича, — начала врать я. — Приехала в командировку из Челябинска, вот решила зайти, а на улице увидела, что окна заколочены…

— Так пожар был, — немногословно пояснил сосед. — Погорели они. Сам вроде в больнице, а Наталью прямо в морг свезли. Не знаю, может, и схоронили уже… А че ж, тебе не сообщили, че ли?

— Не-е-т! — Я постаралась изобразить удивление. — А как это произошло, что случилось?

— Не знаю, как там и че, — хмуро сказал мужчина. — Меня не было, в больнице лежал, почки обследовал… Семеныча тоже не было, Семеныч на вахте до весны… — он кивнул на дверь соседней квартиры. — Прокурориха говорит, что это сын Владимыча их пожег.

У меня упало сердце, «сыном Владимыча» мог быть только Сергей. Кое-как собравшись с мыслями, я спросила:

— А что, у вас тут прокурор была?

Мужик насмешливо хмыкнул.

— Какой прокурор! Прокурориха! Манька Прокуророва, соседка Наткина, через стенку вон живет, — он кивнул головой на дверь рядом с квартирой Натальи. — Стрекоза зловредная! Живет одна, делать нечего, пенсию носют… Скушно ей!.. Вот и сует нос во все щели, все про всех знает!

— А почему она уверена, что это сын Петра Владимировича виноват?

— Ну дак, слышит она через стенку-то все… Глаза слепошарые, а ухи — как у совы. По телику показывали, что сова ультразвук слышит, прикинь? Вот и Прокурориха такая. А ты че, не веришь, что он поджег? Конечно, брат все-таки…

— Какой брат? — не поняла я.

— Ну сын Владимыча брат ведь тебе, коль ты племянница?

— А, ну да… брат, — спохватилась я.

— Ну понятно… Только сын Владимыча — мужик подлый. Хаживал он к Наталье…

Он так выразительно произнес слово «хаживал», что не понять его смысл было невозможно. Но я все-таки спросила, еле шевеля сразу онемевшими губами:

— Что значит «хаживал»?

— То и значит, — ухмыльнулся мужик. — Изменяла Натка мужу с его сынком.

Я почувствовала, что меня начинает трясти. В груди возникла боль, стало трудно дышать. Наверное, у меня исказилось лицо, потому что мужик тревожно воскликнул:

— Эй, ты чего?

С огромным трудом справившись с собой, я глубоко вдохнула и спросила:

— Откуда вы знаете? Вы что, сами видели?

— Да не, — мужик почесал нос. — Я сына-то этого всего пару раз видел: зашел-ушел, «здрасти-здрасти»… А Манька за стенкой все слышит… Как менты-то на днях пришли да стали про пожар расспрашивать, она им все и натрещала…

— А что она им рассказала?

Внизу хлопнула дверь подъезда, послышались шаги и какое-то неясное бормотание. Мужик вдруг забегал глазами и суетливо отступил вглубь квартиры.

— Вот она идет, чупокабра лупастая!.. Сама у ней спроси… — и захлопнул дверь.

Я перегнулась через перила и посмотрела вниз. По лестнице поднималась странная маленькая фигура в длинном черном пальто и черной шапке-ушанке с завязанными под подбородком ушами. Странная личность непрерывно бормотала себе под нос, отчего создавалось впечатление мерного жужжания. По мере приближения фигуры бормотание становилось разборчивее, и я начала различать слова:

— … Лифт не работает, собачьи кучи везде, да машины, да гололед… а надо дорожки песком сыпать, деньги берут и тянут пыню за пупыню… надо вернуть посмертную казнь и воровать не будут… долг исполнять надо… у ёсип-оныча песок был, а кризисов не было, не дорожало ничего…

Она наконец поднялась, и я увидела перед собой маленькую старушонку с морщинистыми щеками, подпертыми ушами шапки и поднятым воротником. Поверх воротника был повязанный по-детски, концами вперед, шарфик. На носу у старушки сидели большие толстые очки со сложными стеклами, сквозь них на меня подозрительно смотрели выпученные бесцветные глаза. «Базедка» у нее, что ли, подумала я. Вроде сейчас щитовидку и лечат, и оперируют…

— Здрасте, — торопливо заговорила я. — Я племянница Петра Владимировича, соседа вашего. Приехала, а тут несчастье такое… Вы не знаете, что тут случилось?

Старушка набрала в грудь воздуха и завела:

— А потому что аспиды, не люди! Сказано чтить отца-мать, надобно чтить! Просто-наперво долг исполнять! Он его родил-растил, а он его пришел-пожег! Это ж разве сын? Это аспид! Надо воротить расстрельную казнь, тогда убийства не будет, кризиса не будет, похабства не будет! Мишульство кругом, обмишуливают народ. Взяла в рекламе порошок, не пойму как назвать. Другая тоже прысь-прысь, и все отмыла! Говорю, дай мне эту прысь-прысь, не пойму, как назвать. Что дала — мишульство, не отмывает! Двести рублей! Это что, не аспиды?

Я потрясла головой, стараясь вникнуть в эту словесную галиматью. Старушка явно страдала тем, что Эдька называет «речевым поносом». Таких людей очень трудно понимать, они говорят быстро, многословно, перескакивая с темы на тему без всякой логики, запутывая нить беседы в бессмысленный клубок.

— Вы хотите сказать, что вашего соседа убил его сын?

— Сказано в Писании: сын на отца! Морду прячет! Бог-то уже наказал, если колченогий! И Натаху наказал за блуд. И будут мишулить народ которые, тоже накажет!

— Откуда вы знаете, что это сын Петра Владимировича был? — перебила я бабку. — Может, это был кто-то другой! — Я вытащила телефон и нашла фото Сергея. — Вот посмотрите, вы этого человека видели?

— Мелких-то картинок не показывай мне, не угляжу. И по телевизеру запретить надо мелкие картинки показывать, а надо думать о стариках. Покажут, а ничего не понять. И на товарах пишут мелко, обмишуливают народ…

— Если вы так плохо видите, откуда же вы знаете, что это был он?

— Кто ж еще-то? Мужнин сын, значит, пасынок, Натаха говорила. Сперва к отцу ходил, потом к Натахе начал шастать. Хромой, одежа с башлыком, что ж я, не узнаю?

— Вы сами видели, как он поджег? — Я старалась получить от бабки более четкий ответ.

— А потому что похабства в кино насмотрятся, и сами похабствуют! — старушка принялась исторгать из себя очередной поток сознания. — Он на работу, а он к Натахе! И за стенкой орут-истошничают! При ёсип-оныче похабства в кино не показывали, и не дорожало ничего! Говорю: Натаха, доведешь до беды, чти мужа, гони пасынка, не блуди не истошничай, не похабствуй! Как об стенку горох! Не твое, мол, дело. А хромой опять идет, башлык на голове, морду прячет! Шасть за дверь, и опять орать! Вот и доходился, пришел-поджег обоих.

— Зачем же поджег, если такая любовь? — с отчаянием воскликнула я. Мне было так плохо, так больно, я чувствовала, что нос распухает, и слезы подступают к глазам. Мысль о том, что Сергей спал со своей мачехой, разъедала мне душу.

— А потому что аспид, а не человек, — убежденно заявила старушка. — Морду в башлык спрятал, а хромоножество-то не скроешь! Я так властям и сказала: одежа его, черная, с башлыком, и хромой.

— Но вы же не видели, как он поджигал!!! — закричала я, потеряв терпение.

— В рекламе одно мишульство, только прозналось, что она его дочка, и он ей наследство отписал громадное, в ихних деньгах фунтах-стервах, только прозналось, эта прысь-прысь и явилась, так я чайку, а он идет, хромой-то, башлык, не узнаю, что ли? Шторок на кухне нет, свет не зажигаю, нынче за свет дай бог как дерут! Светло от фонаря, экономия! За стенкой тихо, муж дома, а он уходит. Чай-то попила, а дым пошел! Он ушел, а дым пошел. Сосед нижний пожарку вызвал, а Натаха-то уж к богу в рай отправилась…

— Может быть, он ушел, а они сами как-нибудь неосторожно пожар устроили? — не отступала я.

— Моду взяли дурачить стариков! — обиделась старушка. — Ты стариков-то не дурачь, поумней тебя будут. Сказано — чти стариков. При ёсип-оныче старикам везде у нас почет! Тихо было за стенкой, вот и все! Он их поубивал, а тогда только поджег! Самого-то недоубил, а Натахе — каюк. Вот тебе и весь сказ.

Старушка Прокуророва отвернулась от меня и стала прицеливаться ключом в скважину замка.

— А ёсип-оныч — это кто? — зачем-то спросила я у ее спины. — Сталин, что ли?

Бабка повернулась ко мне и, потыкав пальцем куда-то вверх, впервые ответила односложно:

— Вождь!

Я бежала, не разбирая дороги и не соображая, куда бегу. Ревела я уже не скрываясь, не обращая внимания на удивленные взгляды встречных прохожих. Слезы попали на стекла очков и заледенели, пришлось снять очки и спрятать в карман.

Несколько раз поскользнувшись и чуть не упав, я все-таки пошла потише, потом остановилась. Вынула очки, кое-как протерла их концами шарфа, нацепила на нос и огляделась, стараясь сориентироваться в пространстве и времени. Оказалось, что я бежала в противоположном направлении, в сторону дома, а ведь я собиралась идти к Лавровым. Я повернулась и побрела обратно, стараясь дышать глубже и ровнее. Мне уже не хотелось идти к Лавровым, мне уже вообще ничего не хотелось, но я все-таки шла, какое-то подспудное чувство заставляло меня довести задуманное до конца.

Пройдя пару остановок, я увидела небольшой павильончик с яркой вывеской «Сибирские блины» и, не раздумывая, зашла внутрь. Народу было мало, я купила большой горячий блин с яблочной начинкой и чай и села за столик у окна.

Есть мне не хотелось, мне нужно было просто посидеть в тепле и подумать. Еду я купила для того, чтобы на меня не смотрели косо. Нехотя отщипывая крохотные кусочки от блина, я стала приводить в порядок хаотично теснящиеся в голове мысли.

Уверения старухи Прокуроровой, что Сергей был любовником Натальи, а потом и ее убийцей, задели меня так сильно, потому что я, строго говоря, не могла подтвердить его алиби на тот вечер, когда случился пожар.

Вчера я уверяла Витю, что мы в тот вечер были дома, но утром в моей памяти всплыло одно обстоятельство…

Да, мы действительно были дома, Сергей сидел за компьютером, рисовал свои формулы, а у меня вдруг почему-то сильно разболелась голова, и я, приняв обезболивающее, прилегла на диван перед телевизором и под его негромкое бормотание незаметно заснула. И спала до тех пор, пока Сергей не разбудил меня и не заставил раздеться и лечь в постель. Ненароком глянув на часы, я увидела, что уже два часа ночи. Так что, тот промежуток времени, на который Сергею требовалось алиби, я крепко проспала.

Утром я отмахнулась от этой мысли, но сейчас она болезненно сверлила мне мозг, и я безжалостно спросила себя: мог Сергей уйти из дому, когда я спала? И так же безжалостно ответила себе: мог…

То, что Сергей мог быть любовником своей мачехи — это было чудовищно, и если это было правдой, то эта правда разрушала всю мою жизнь. Но сейчас я хотела эту правду знать.

Я сто раз слышала и читала, что мужчины отличаются от женщин, что они полигамны по своей природе, что то, что кажется ужасным женщине, мужчина порой считает вполне простительным грешком, а порой и доблестью. Просто секс, и ничего более, уступка природе.

Ладно, допустим, что по отношению ко мне это могло быть «грешком», но вот по отношению к собственному отцу — это была подлость и ничто иное. Если он мог сделать это, он мог сделать и все остальное, в чем его подозревают — убить брата, отца с мачехой и деда. Если допустить все это, значит, я два года жила рядом с монстром…

Из глаз снова хлынули слезы. Я израсходовала весь запас салфеток из подставки, стоящей передо мной. Но когда я выплакалась, в голове у меня прояснело, и на поверхность сознания всплыла мысль: что-то тут не так.

Но что именно не так? Мысль ускользала, терялась, всплывала снова и снова терялась. Я даже трясла головой и мычала, стараясь ее поймать. И наконец поймала…

Все было слишком… с лишком, с избытком, с перебором, с перехлестом… Слишком много улик — тут тебе и кровь на куртке, и следы препаратов… Никогда не поверю, чтобы такой умный человек, как Сергей, задумав и осуществив несколько убийств, мог беззаботно разгуливать в окровавленной одежде и рассыпать в карманах ядовитые порошки… И старушка Прокуророва несколько раз повторила: хромой, колченогий… Слишком кричащая примета. Это не про Сергея. У него не хромота, а лишь легкая неправильность походки.

В жизни бывают моменты, когда твое сознание как будто входит в резонанс с высшим разумом, и голос сверху как будто говорит: «Вот оно!»

Такой момент озарения сейчас настал для меня. Я вдруг ясно поняла: вот оно! Сергея подставляют. Кто-то старательно лепит из него монстра. И этот кто-то сильно перестарался…

Это была простая и ясная мысль, и внутреннее чутье сказало мне: это правда.

У меня как-то сразу отлегло от сердца, слезы отступили, комок в горле исчез. Блин, который я с отвращением жевала, вдруг оказался страшно вкусным, я доела его и сходила за другим. Кровь веселее побежала по жилам, и я уже спокойно начала «раскладывать «по полочкам» собранные сведения.

Да, сейчас я всей душой верила в невиновность Сергея. Но как убедить в этом других? Так, что я узнала от соседей Петра Владимировича и Натальи?.. Мужчина, которого я увидела первым, видел «сына Владимыча» пару раз, мельком. И еще неизвестно, кого он видел — Сергея или того, кто им притворялся… Во время пожара этого соседа не было дома. Все подробности он узнал от своей соседки Прокуроровой. От нее же он слышал и об отношениях Натальи с «сыном Владимыча». Его показания из вторых рук, и ничего не стоят.

Дальше… Что мне удалось выловить из «речевого поноса» старушки Прокуроровой? Если отбросить все «прысь-прысь», «фунты-стервы», «ёсип-онычи» и призывы вернуть смертную казнь, то получится следующее: тот, кого Наталья называла «пасынком», сначала просто ходил в гости, а потом стал ее любовником. В ночь, когда случился пожар, бабуля, смотревшая любимый сериал, вышла во время рекламной паузы на кухню подогреть чаек. Свет она, в целях экономии, не включала, и в незашторенное окно видела, как из их подъезда выходил этот самый «пасынок». Она узнала его по одежде и по походке. Вскоре после его ухода в соседней квартире вспыхнул пожар.

Да… Старушка Прокуророва, в отличие от соседа — очевидец. Но… с очень плохим зрением, в очках со сложными стеклами. Она утверждает, что видела Сергея, но опознать его по фотографии не смогла. И вообще, могла ли она в свои «телескопы» разглядеть лицо человека? Она все время твердила про хромоту и «одежу с башлыком». Да, у Сергея черная куртка с капюшоном, и он хромает, но по этим признакам нельзя идентифицировать человека! Кто угодно мог надеть такую куртку и начать хромать… Наталья сама сказала, что это ее пасынок? Ну так она могла соврать. Зачем? Это трудный вопрос. Если Наталья выдавала какого-то своего бойфренда за Сергея, значит, она участвовала в подставе. Но тогда зачем сообщник ее убил? На эти вопросы у меня не было ответа, его просто неоткуда было взять, и я решила пока не думать об этом. Всегда, когда мыслительный процесс заходит в тупик, надо отвлечься. Пусть работает подсознание… Иногда ответ на трудный вопрос может выплыть совсем неожиданно…

На всякий случай я еще раз спросила себя: мог ли Сергей в вечер пожара уйти из дома, когда я спала? И теперь уже уверенно ответила: не мог. Я же могла в любой момент проснуться и обнаружить его отсутствие. Что бы он стал отвечать на мои вопросы? Он мог подсыпать мне снотворное? Тоже нет, я знаю, как чувствуешь себя после снотворного… И вообще, разве может человек, который только что бегал по морозу, лил бензин, поджигал, выглядеть обычным, спокойным, устало трущим глаза после долгого сидения за компьютером?

Как я вообще могла хотя бы на миг подумать, что Сережа на это способен? Да, похоже, что, когда я услышала о «пасынке», который «хаживал», на меня нашло помрачение рассудка. Слышала я, что люди от ревности иногда сходят с ума, но никогда не думала, что и я могу…

Я допила чай и вышла на улицу. Мне предстояло самое трудное — добиться встречи с Ниной Владимировной Лавровой и поговорить с ней. Я глубоко вдохнула морозный воздух, резко выдохнула и решительно двинулась на остановку.

…Зеркальная стена лифта отразила мое горящее лицо. Мне было тревожно, неуютно и ох как не хотелось идти к Лавровым. Захочет ли Нина Владимировна говорить со мной, если она уже поверила в виновность Сергея? Пустят ли меня вообще в квартиру, не выгонят ли взашей? Имеют полное право, я явилась без приглашения и даже без предварительного звонка… Ладно, как бы там ни было, я должна попытаться.

Я вышла из лифта и, отрезая себе пути отступления, решительно нажала на кнопку звонка.

Мне открыла пожилая домработница. Не та, которая когда-то заставляла меня чистить лук; за те полтора года, которые прошли после моего первого посещения дома Лавровых, здесь сменилось уже несколько домработниц.

— Здрасте, тетя Люда, — поздоровалась я. — Нина Владимировна дома? Скажите ей, что мне нужно с ней поговорить. Очень-очень нужно!

Тетя Люда во все глаза смотрела на меня.

— Уж и не знаю, — с сомнением протянула она. — Плохо себя чувствуют, в свою комнату ушли, боюсь беспокоить…

— Ладно, — я решительно начала разматывать шарф. — Я сама ее побеспокою. Пойду без доклада.

— Ох, девка! — укоризненно вздохнула домработница. — Не дело ты затеяла. Стой, где стоишь! Пойду попробую…

Пока она ходила, я размотала шарф и сняла куртку. Если сейчас мне скажут, что принять меня не могут, буду прорываться силой…

Но вернувшаяся через довольно продолжительное время тетя Люда сообщила, что мне «велено идти в гостиную». Ладно, в гостиную так в гостиную. Глубоко вдохнув и выдохнув, я пошла по знакомому длинному коридору…

Я рассчитывала поговорить с бабкой наедине, но в гостиной кроме нее сидели Сережин кузен Евгений, кузина Лера, ее муж Олег и Сева Князев, бабкин личный секретарь и, по совместительству, внук лучшей подруги Серафимы. Сама Нина Владимировна сидела в кресле, по-прежнему прямая и собранная. Никаких халатов и домашних тапочек, черные брюки из мягкой ткани, красивая шелковая блуза, элегантные лодочки. И только взглянув в ее лицо, я увидела, как она сдала и постарела…

Никто из мужчин не встал, когда я вошла, никто не предложил мне сесть. Они сидели и смотрели на меня. Было тихо, только где-то в дальней комнате бормотал телевизор.

Я поздоровалась, не услышала ответа, огляделась, выбрала кресло поближе к хозяйке, подошла и села так, чтобы видеть только ее. Никто не шелохнулся и ничего не сказал. Я поняла, что инициатива предоставлена мне.

— Нина Владимировна, — начала я. — Мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

— Не выйдет! — сказал за моей спиной Евгений. — Не рассчитывай.

Старуха повела на него глазом, и он замолчал. Она перевела взгляд на меня.

— Раз уж вы посмели явиться сюда, — проскрипела она, — вам придется говорить со всеми. У меня нет секретов от моих близких.

— Хорошо, воля ваша, — я секунду помолчала, собираясь с мыслями. — Вы, наверное, в курсе, что Сергея арестовали. И я знаю, что все вы тут поверили, что он преступник. Но я вам клянусь, он ни в чем не виноват.

Кто-то издевательски хмыкнул за моей спиной. Старуха снова зыркнула глазами, и вновь стало тихо. Я не стала оглядываться.

Я торопливо начала рассказывать о своем посещении кафе «Леденец», где никто не помнил Сергея, и где было два выхода, о полуслепой свидетельнице в доме, где был пожар, которая не смогла опознать его по фотографии. Я так старалась донести до них мою внутреннюю убежденность в его невиновности, что эта старательность выходила мне боком. Я путалась, сбивалась, повторялась и чувствовала, что говорю неубедительно, злилась на себя и от этого говорила еще хуже.

— Сережа не мог никого убить, он ни в чем не виноват. Я могу в этом поклясться хоть на Библии, хоть на Уголовном кодексе, хоть на детекторе лжи! — наконец закончила я.

Я говорила и чувствовала: они мне не верят. Я старалась заглянуть старухе в глаза и не могла — она сидела, опустив веки, с неподвижным лицом. Все молчали, только далекое бормотание телевизора нарушало тишину.

— Да поймите же, — начала я, но старуха не дала мне продолжить. Она внезапно с силой ударила кулаком по подлокотнику кресла и подняла веки. Светлые глаза с ненавистью глянули в упор на меня.

— Я поняла, — громко сказала она. — Вы заодно! Вы вместе это задумали! Но у вас не получилось, и теперь вы бегаете, разыскиваете свидетелей и сбиваете их с толку! Мало того, вы посмели явиться сюда, рассказывать эти басни мне… Но вы поплатитесь за это, вы поплатитесь оба! Даже если вы просто давили на свидетелей, вы тоже сядете!

Она резко поднялась с кресла и теперь стояла передо мной, сверля меня злыми глазами. Я тоже встала. Мы стояли друг против друга, и воздух между нами искрил от напряжения. За спиной я чувствовала враждебное молчание. Мне казалось, что они сейчас скопом кинутся на меня.

— Да поймите же, — в отчаянии закричала я. — Сергей не виноват, его подставляют! Уже подставили, он уже в тюрьме! И пока он там, пока полиция будет считать его преступником, она не будет искать настоящего убийцу! А убийца — кто-то из вашей семьи. Если дело в Володином наследстве, он не может быть никем иным! И теперь в опасности Володин сын, как вы не понимаете!..

— Убирайтесь вон, — тяжело дыша, сказала старуха. — И не смейте никогда появляться в этом до…

Она не успела закончить. Лицо ее внезапно изменилось, как будто разом выцвело, она коротко всхлипнула и начала падать. Не оседать, подгибая колени, а падать плашмя, вперед, лицом вниз. Хорошо, что я стояла близко, я успела подхватить ее.

Сзади глухо вскрикнули мужчины, завизжала кузина Лера. Я с трудом подтащила старуху к креслу, свалила на него и лихорадочно стала искать пульс. Кто-то сзади хватал меня за руки, пытаясь оттащить от старухи, я, не глядя, саданула его локтем и, кажется, попала.

Пульса не было, дыхания тоже… Я резко обернулась, и они все отпрянули от меня, наверное, испугались выражения моего лица.

— Быстро вызывайте «Скорую»! — заорала я. — Быстро, а то я не знаю, что сделаю! Поубиваю всех на фиг!

Лера схватила телефон, висевший у нее на шее, стала торопливо нажимать кнопки.

— Ты!.. — Я ткнула пальцем в рослого Олега. — Помогай мне! Ее надо положить на пол. Остальные отошли!

Олег нерешительно затоптался возле кресла. Вот кретин!

— Помогай, не тупи!!! — опять заорала я. Бери ее за плечи!

Вдвоем мы стащили бабку с кресла и уложили на ковер. Я разодрала на ней блузку, под руку мне скользнул золотой медальон на тонкой цепочке. Я не стала терять время, чтобы снять его, просто отбросила медальон бабке за плечо и начала делать закрытый массаж сердца и дыхание «рот в рот».

Я умею это делать. Когда-то наша директриса Ирина Васильевна заставила всех нас пройти обучение на курсах оказания первой помощи. «Девочки, — говорила она. — Через нашу библиотеку ежедневно проходят сотни людей, и у каждого из них могут быть проблемы. Мы с вами за них отвечаем и должны быть во всеоружии!»

Время от времени эта наука нам пригождается. Случается всякое — гипертонические кризы у пожилых преподавателей, носовые кровотечения и обмороки у студентов, особенно во время сессии. Однажды случился даже эпилептический припадок. А один раз в моем читальном зале у студентки начались преждевременные роды. И мы с Веркой, которая примчалась мне на помощь, все сделали правильно, благополучно додержали девчонку до прибытия «Скорой». Мы бы, наверное, и роды приняли, если бы врачи опоздали.

Поэтому сейчас я знала, что делать, и действовала решительно. Я делала глубокий вдох, с силой выдыхала воздух в бабкин рот, а потом несколькими сильными толчками массировала грудину. Я старалась ни о чем не думать, только работать и не вглядываться в мертвое лицо старухи.

Вокруг что-то происходило, кто-то подходил и что-то говорил, в дверях гостиной мелькали какие-то лица, но я ни на что не обращала внимания. Вдох-вы-ы-дох, руки на грудину, раз, два, три! И снова вдох-вы-ы-дох! И в голове только одна мольба — господи, не допусти!

У меня уже начало звенеть в ушах — долго так дышать нельзя, можно потерять сознание, но мне было безразлично, что станет со мной, я не могла прервать своей работы.

Вдруг что-то изменилось в комнате, как будто прошел какой-то ветерок, и по другую сторону бабкиного тела на колени опустился крупный мужчина с седоватым ежиком, в синей форме. Сильные мужские руки легли рядом с моими. Я поняла — приехали врачи «Скорой помощи».

— Отползай, — скомандовал мне мужчина, и я отползла. Отползла буквально, потому что не смогла подняться на ноги. Я так и осталась сидеть на ковре, обессиленно наблюдая за происходящим. Мужчина, отогнавший меня, продолжал мою работу. Другой, помоложе, тянул провода от приборов, искал розетки. Девушка в форме ловко пристраивала к бабкиному лицу кислородную маску, цепляла к телу присоски от кардиографа.

Прибор монотонно запищал, из него поползла бумажная лента, на которой самописец чертил прямую линию.

— Готовь дефибриллятор, — скомандовал старший.

— Готов давно, — лаконично отозвался второй. — Цацку у нее с шеи убери.

Могучими руками старший одним движением разорвал тонкую цепочку, поискал глазами по сторонам и кинул медальон мне. Я машинально поймала.

— Давай! — скомандовал старший, и я зажмурила глаза. Сейчас старуху будут бить током, пытаясь завести молчащее сердце, я не хотела на это смотреть…

Я слышала отрывистые команды, глухие удары, стрекотание прибора. Раз, другой, третий! И вдруг писк кардиографа стал прерывистым. Я открыла глаза — самописец выписывал на ленте характерные пики сердечного ритма.

— Пошло, — сказал старший, и вздох облегчения явственно пролетел по комнате.

— Забираем, — старший врач поднялся на ноги, устало потирая поясницу. — Аля, носилки!

Девушка, так и не произнесшая ни слова, кивнула и ушла. Мужчина помоложе сматывал провода.

Я тоже поднялась на непослушные ноги и побрела восвояси. Домочадцы, толпящиеся в дверях гостиной, молча расступились передо мной. Я запомнила испуганные глаза кузины Леры и трясущиеся губы бабкиной подруги Серафимы. Дойдя до прихожей, я стащила с вешалки свою куртку и начала одеваться.

Я долго не могла попасть руками в рукава куртки, долго возилась с молнией, долго ловила трясущимися пальцами скользкие кнопки. Потом я никак не могла вспомнить, куда я положила свою сумку и долго шарила глазами по прихожей, пока не обнаружила ее у себя под носом, лежащую на обувной тумбочке. Мимо меня провезли носилки. Нина Владимировна, закутанная в одеяло, лежала с закрытыми глазами, но лицо ее уже не было мертвым. Идущий следом мужчина с седоватым ежиком подмигнул мне и сказал:

— Молодца!..

Я надвинула шапку до бровей и вышла из дома Лавровых, понимая, что уже никогда не вернусь сюда. Носилки закатывали в лифт, туда же, торопливо натягивая на ходу пальто, заскочил Сева Князев, Серафимин внук и бабкин секретарь. Я дошла до лестницы и, цепляясь за перила, побрела вниз.

Домой я добралась «на автопилоте». Как я ждала автобуса, как ехала — совершенно не помню. Кажется, в голове моей не было ни одной мысли. Только когда я вышла на своей остановке и пошла к дому, сознание мое немного прояснилось, и все произошедшее в доме Лавровых вновь встало перед глазами, и мне очень захотелось лечь в первый попавшийся сугроб и больше не вставать.

Поднявшись на свой этаж, я, не заходя домой, позвонила в квартиру Ковалей. Дверь мне открыл Эдька, одетый в свою любимую «олимпийку». Эдька таскает ее уже сто лет и сражается как лев, когда тети-Женя хочет выбросить ее на помойку. Поверх «олимпийки» Эдька был обмотан тети-Жениной шалью, нос у него был красным и распухшим, а глаза воспаленными.

— Диво дибе? — насморочно протрубил он. — Бадиди дет!

— Я не к матери, я к тебе, — сказала я и заплакала. — Эдя, у меня беда.

Эдька отступил внутрь квартиры.

— Бдагади. Пдедупдеждаю, у бедя гдипп.

— Хоть чума, — мрачно сказала я, разматывая шарф. — Мне все равно.

Пока я снимала куртку и сапоги, Эдька ушел на кухню и крикнул мне оттуда:

— Диди зуда!

В уютной тети-Жениной кухне ярко горел свет, на плите закипал чайник, а на столе стояла полулитровая Эдькина кружка с чайным пакетиком внутри и банка малинового варенья. Загрипповавший Эдька собирался побаловаться целебным чайком, а я обломала ему кайф. Эдька достал из посудного шкафчика вторую чашку и кивнул на кухонный диванчик:

— Дадись!

— Эдя, — всхлипывая, сказала я, глядя в Эдькины гриппозные глаза. — Сережку арестовали по подозрению в убийстве, а я чуть не убила его бабку!

— Чего-о?! — совершенно нормальным, человеческим голосом завопил Эдька, и сам удивился. — Во жесть, даже нос прошибло! Давай, рассказывай нормально, без соплей.

Всхлипывая и сморкаясь, я рассказала Эдьке все, что случилось вчера и сегодня. Он слушал, сопел, а когда я замолчала, схватился за телефон.

— Милочка Львовна, целую ручки, — заворковал он в трубку, пошмыгивая носом. — Эдик беспокоит. Наши сегодня забрали бабульку из адреса… — он вопросительно глянул на меня, и я сказала адрес Лавровых, а Эдька его повторил. — Не скажете, куда ее отвезли?.. Друга моего родственница… Ага, понял. Целую миллиард раз! — Он отключился, постучал себя телефоном по лбу, пробормотав: — Так, кто у нас в кардиоцентре? — и снова набрал номер.

— Розочка, цветик мой душистый, Эдик беспокоит! Бабульку к вам привезли, вот недавно. Лаврова… Друга моего родственница. Не скажешь, как она?.. Ага… ага… Ну понял, Розочка, понял! Спасибо, душистик! А уж я как скучаю! Увидимся, целую! М-м-у! — Он звучно чмокнул трубку и нажал отбой. Потом повернулся ко мне.

— В порядке твоя бабка. Лежит в реанимации в кардиоцентре. В себя уже пришла. — И он снова взялся за телефон.

— Алло, Веранда! Твой Синьор Помидор дома?.. Дай ему трубку… Что-что, дело есть к нему, трубку дай, говорю!.. Алло, Никола?..

Эдька глянул на меня, поднялся и ушел в другую комнату. Он явно не хотел, чтобы я слышала его разговор с Веркиным мужем. Я осталась сидеть, тупо уставившись на банку с вареньем.

Эдька вернулся с удовлетворенной физиономией.

— Ну вот, и от Помидора может быть польза, — самодовольно возвестил он. — Обещал позвонить всем, от кого хоть что-нибудь зависит!

— Кому он может позвонить? — удивилась я. — И чему это поможет?

— Да ты что! — вознегодовал Эдька. — Да Рюмин со всеми шишками в городе вась-вась, он с начальником полиции и с прокурором в сауне парится!

— И что, — засомневалась я — Сережу освободят?

— Ну-у, освободить не освободят, но хоть мордовать не будут.

Мысль о том, что Сергея могут «мордовать», раньше не приходила мне в голову, и Эдькины слова просто убили меня. Стало страшно, внутри все затряслось.

— Эй, эй, — забеспокоился Эдька, глядя на меня. — Только без истерик! Сказал же, что не будут мордовать!

— Эдя, что я наделала, — еле выговорила я трясущимися губами. — Я же Сережке только навредила. Витя же меня просил, чтобы я не лезла в это дело, а я полезла. Помочь не смогла, только навредила. Теперь все они будут говорить, что я нарочно бабку до инфаркта довела, по Сережкиному наущению.

— Потому что ты — баба и поступила по-бабьему, — убежденно заявил Эдька. — У вас, у баб, работают не мозги, а эндокринные железы. Чуть что, сразу — ах! ох! Гормональный всплеск и эмоции. И несетесь, как курицы безголовые, квохчете и глупости творите!

— Кто бы говорил! — озлилась я. — Хочешь увидеть настоящего гормонального неадеквата — посмотрись в зеркало! Или все эти Розики-пусики — не от гормонов, а от большого ума?

— Вот это не трожь! — окрысился Эдька. — Это святое!

— Вот как, — продолжала язвить я. — Святое! Смотри не вознесись от такого количества святости!

Несколько секунд мы с Эдькой сверлили друг друга злыми глазами. Потом я опомнилась. О чем я думаю, в то время как Сергей сидит в тюрьме, и его, может быть, бьют! Эдька, видимо, подумал о том же.

— Ладно, — примирительно сказал он. — Чего мы собачимся, надо думать, как Сереге помочь. Ты Витюхе звонила?

— Только утром, — ответила я. — Потом он был недоступен.

— Знаешь, — задумчиво сказал Эдька. — Из твоего рева я понял, что улики против Сереги косвенные. А в этом случае все зависит от адвоката. Витек — хороший адвокат. Увидишь, он Серегино дело в суде развалит.

Он сказал это так, будто нисколько не сомневался, что Сергея все-таки будут судить, и это окончательно меня подкосило. Я, уже не в силах сдерживаться, зарыдала в голос.

Эдька досадливо крякнул и извлек из холодильника увесистый пузырь с аптечной этикеткой. Откуда-то достал мензурку, доверху наполнил ее из бутыли и, подойдя ко мне, насильно влил в меня это подозрительное пойло. Я на миг ослепла, оглохла и забыла как нужно дышать. Эдька с интересом наблюдал, как я с вытаращенными глазами и открытым ртом пытаюсь сделать глоток воздуха.

— Что это? — прохрипела я, когда мне наконец это удалось.

— Душеукрепляющее, — объяснил Эдька и снисходительно добавил: — Спирт, медицинский.

Огненный шар в моем желудке начал растекаться во все стороны — в ноги, в руки, в голову. Мне стало ужасно жарко, я стащила с себя «мамину» кофту, бросила ее на спинку кухонного диванчика, оттянула ворот водолазки, но мне все равно казалось, что я сейчас расплавлюсь изнутри.

Лежащий на столе Эдькин телефон вдруг заерзал и разразился резкой трелью. Эдька взял трубку и недовольно спросил:

— Ну чего тебе?

В трубке забился Веркин голос. Эдька слушал, раздраженно морщился и огрызался:

— Ну здесь она сидит… Откуда я знаю? Телефона у нее нет… Она сейчас к болтовне мало способна, я ее слегка наркотизировал… Да не верещи ты! Даю, даю… — и он протянул трубку мне.

— Грека! — заорала Верка, так, что у меня зазвенело в ухе. — Что этот гад с тобой сделал?

— В-в-еруня, — заплетающимся языком заговорила я, — в-все в п-п… порядке… П-просто я не привыкла к медицинскому спирту…

— Сейчас приеду и убью этого гаденыша! — бушевала Верка. — Грекочка, ты как? Я так переживаю за Сережу!

Я поняла, что муж рассказал Верке последние новости, и сейчас она жаждет обсудить это со мной.

— Не надо, Веруня, — попросила я. — Завтра приду на работу и все расскажу.

— Точно придешь? — усомнилась Верка.

— Т-точно…

— А Эдьке все равно достанется, — мстительно пообещала Верка. — Мама завтра придет и его убьет!

— А где м-мама? — пьяно встревожилась я, только теперь сообразив, что время уже позднее, а тети Жени дома нет. — Г-где у нас мама?

— Мама у нас, — поправила меня Верка. — Мы с ней в театр ходили, а потом маму у себя оставили, пусть хоть денек отдохнет от сыночка своего любимого…

Я положила трубку. Эдька смотрел на меня со слегка брезгливой жалостью.

— Хочешь, пропуск в кардиоцентр тебе устрою? — предложил он. — Будешь бабку навещать.

Я помотала головой.

— Н-не, она не обр… не обры… брыб…

— Не обрыдается от счастья? — помог мне Эдька.

— Не обрадуется, — наконец закончила я и тут поняла, что мне срочно нужно идти домой, потому что я на своих собственных глазах превращалась в студенистую биомассу, готовую стечь со стула. Я представила себя храпящей на полу в кухне у Ковалей и от ужаса даже слегка протрезвела. Я решительно встала и отправилась в прихожую. Меня кидало от стенки к стенке, Эдька шел сзади, не давая мне упасть. В прихожей я схватила свою сумку и рванула к двери. Эдька пошел за мной.

Дома я почти рухнула на диван. Мне очень хотелось поскорее раздеться, лечь и уснуть, но рядом топтался Эдька с моими курткой и сапогами под мышкой, и остатками разума я понимала, что раздеваться при нем неприлично.

— Эдя, — еле ворочая языком, скомандовала я, — брось это все в прихожей и захлопни дверь с той стороны. Я спать буду.

Эдька наклонился, посмотрел мне в глаза и даже характерным «докторским» жестом оттянул мне веки. Потом ушел. Услышав хлопок двери, я стянула с себя брюки, колготки, водолазку, упала на подушку, натянула на себя край пледа и мгновенно уснула.

Наутро я проснулась в совершенно разобранном состоянии. Я чувствовала себя мерзко и физически, и морально. То ли от вчерашних стрессов, то ли от Эдькиного «душеукрепляющего». Адски болела голова. Кроме того, я обнаружила возле дивана тети-Женины гостевые тапочки. Выходит, я вчера ушла от Ковалей в них. Это тоже не улучшило моего настроения.

Безжалостное зеркало в ванной предъявило мне мое серо-зеленое лицо, такое противное, что, умываясь и чистя зубы, я старалась больше на него не смотреть.

Во всем этом был только один плюс — мне не придется особо напрягаться, чтобы сослуживцы и начальница поверили, что мое вчерашнее отсутствие вызвано плохим самочувствием.

В вестибюле библиотеки я столкнулась с Веркой, и она не отпустила меня, пока я не рассказала ей все о моих вчерашних похождениях.

— Верунь, ты только не говори никому, — попросила я. Верка грустно покивала головой.

Мы поднялись на свой третий этаж и разошлись по своим отделам. В холле нашего сектора меня окружили мои девчонки, конечно, с вопросами о моем самочувствии.

— Все нормально, — ответила я и, отходя, услышала шепот Вики Васиной, белобрысенькой коротышки с абонемента:

— Спорим, девочки, она беременна!

Я прикусила губу и чуть не заплакала.

Обойдя свои владения, я увидела, что повсюду царит идеальный порядок: столы в читальном зале и стойка выдачи протерты до блеска, на листьях многочисленных растений в холле сверкала влага, было видно, что их недавно старательно освежали из пульверизатора. Когда я поинтересовалась причинами такой нечеловеческой чистоты, оказалось, что это директриса, Ирина Васильевна, строго-настрого приказала приготовиться к визиту шотландской делегации. Ах, ну да, она же вчера говорила…

В нашу библиотеку иногда водят гостей. Обычно это участники каких-нибудь научных конференций, которые проводит университет, и им обычно показывают хранилище редких книг, расположенное в старом корпусе. Там есть что посмотреть, ведь наш университет очень старый, старейший в Сибири, построенный еще в позапрошлом веке. Но мы работаем в новом корпусе, у нас нет никаких достопримечательностей, кроме разве что нашего холла. Дело в том, что моя заместительница, Лена Максюта, любит и умеет разводить комнатные цветы. Она превратила наш холл в настоящий зимний сад. У нас цветут азалии, фиалки и даже розы. Нам это очень нравится, и мы частенько берем на себя часть Лениной работы, отпуская ее заниматься цветоводством.

Словом, обычно к нам гостей не водят. Но оказалось, что сегодня случай особый, и сегодняшняя делегация состоит из членов какой-то шотландской ассоциации библиотекарей, то есть, из наших коллег. Они путешествуют по свету, изучая работу библиотек, и вот заехали к нам, и их будут водить по всем отделам.

Мои девчонки оживленно обсуждали предстоящее прибытие шотландцев. Всех очень интересовало, будут ли в составе делегации мужчины, или у них, как и у нас, библиотекарь — профессия сугубо женская? И, если все-таки мужчины будут, будут ли на них юбки?

— Какие юбки в такой мороз! — возмущалась Калерия Семеновна, самая старшая из нас.

— Сегодня потеплело, возражала Вика Васина, — градусов пятнадцать всего.

— А тебе мало? Они же колготки под юбками не носят! И кальсоны тоже не наденешь…

— Интересно, а что они носят под юбками, — задумчиво спросила Даша Юшина, обводя нас зелеными русалочьими глазами, — плавки или трусы?

— Вот придут они, отведешь в сторонку и спросишь, — Калерия Семеновна сердито ровняла стопочки бланков заказов, собираясь отнести их на стойку выдачи. — Волосатые ноги они носят и гетры!

— Девочки, — напомнила я. — Рабочий день уже начался! Вон читатели ждут.

У стойки, действительно, уже нетерпеливо переминались с ноги на ногу ранние посетители.

Девчонки привычно засновали со стопками книг от стеллажей к стойке и обратно, а я занялась своими делами.

Гости явились часа через три, человек восемь, в том числе двое мужчин. Мужчины были в брюках, как, впрочем, и женщины. У всех к одежде был приколот забавный значок — розовая пушистая гусеничка с веселой пучеглазой рожицей. Оказалось, что это — Книжный Червь, символ всех книжников мира и эмблема их Ассоциации библиотекарей.

Мы выпрямили спины и навесили на лица приветливые улыбки. Директриса, сопровождавшая делегацию, рассказала о нашем отделе, переводчица перевела, мы ответили на несколько вопросов, и гости пошли дальше, подарив нам всем на прощание по Книжному Червю. Мы тут же нацепили значки на себя.

День потек своим чередом. Бегая по делам, я вдруг стала ловить себя на неприятном ощущении: мне казалось, что кто-то постоянно стоит у меня за спиной, но, оглядываясь назад, я никого не видела. Похоже, нервы у меня были расстроены больше, чем мне казалось…

Время от времени я пыталась дозвониться Вите Титову, но он или не отвечал, или был недоступен. Только один раз мне удалось прорваться к нему, и он коротко ответил, что занят и позвонит вечером сам.

Ближе к вечеру мне позвонила Альбина Федоровна из общего читального зала:

— Грека, к нам ваш заказ по ошибке подняли, — сказала она. — Пришли кого-нибудь…

— Сама сейчас приду, — ответила я и отправилась в старое здание.

Старое и новое здания библиотеки были соединены крытым надземным переходом, расположенным на уровне как раз нашего третьего этажа. Боковые стены перехода были стеклянными, и идя по нему, я любовалась уже вечереющим городом. В синих сумерках шел легкий снег, а внизу, справа, текла разноцветная огненная река Университетского проспекта. Я подумала, что скоро Новый год, любимый праздник, а мне впервые не хочется, чтобы он наступил скорее.

Дойдя до входа в старое здание, я по широкой старинной лестнице сбежала вниз, на первый этаж. Общий читальный зал у нас огромный, кроме того, на уровне второго этажа он опоясан балконом, где тоже стоят столы. Я сама, когда училась в университете, любила заниматься именно на балконе. Зал был полон, и на всех столах уже горели лампы.

Альбина Федоровна вынесла мне стопку книг, по ошибке отправленных из книгохранилища вместо нашего зала в общий. Я проверила бланки заказов, торчащие из книг: ну ясно же написано: «сектор естественных наук», чего отправлять в общий?..

Мы с Альбиной Федоровной немного повозмущались, потом немного поболтали, посплетничали, пообсуждали шотландских гостей… На лацкане пиджака Альбины тоже сидел Книжный Червь…

Я стояла у стойки, спиной к залу, и у меня вдруг снова возникло странное ощущение чужого присутствия сзади. Я обернулась. Рядом никого не было, люди за столами сидели ко мне спинами, но я успела увидеть, что вдалеке, на балконе кто-то отшатнулся от перил. Своими близорукими глазами я не смогла различить лица, но поняла, что это женщина, над перилами взметнулась волна длинных белокурых волос. Женщина быстро отступила вглубь балкона. Что-то в ее фигуре и движениях показалось мне знакомым…

— Ты чего дергаешься, Грекуша? — спросила Альбина.

— Глюки, — пробормотала я. — Последствия белой горячки…

Я вернулась на свое рабочее место и занялась делами, но неприятное, сосущее чувство тревоги не покидало меня, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сосредоточиться на работе.

За окнами окончательно стемнело. Мой рабочий день давно закончился, но я не спешила домой. Во-первых, я хотела отработать вчерашний прогул, а во-вторых, мне просто не хотелось возвращаться в пустой дом. Витя не звонил, и это тревожило меня все больше…

Девчонки из вечерней смены отпросились у меня в буфет, и я их отпустила. Работы уже было немного. Читатели почти разошлись, а новых в это время дня почти не бывает.

Я сидела так, чтобы в открытую дверь видеть стойку выдачи, и составляла график рабочих смен на следующий месяц. Тихо играло радио, время от времени гудел и лязгал подъемник, и на приемочный стол выкатывались стопки книг с торчащими между страниц бланками заказов. Когда книг скапливалось много, я вставала и раскладывала их на стеллажи по алфавиту.

Рядом на столе зазвонил телефон. Я подумала, что это Витя, и удивилась: почему он звонит не на мобильный? Я схватила трубку и услышала:

— Савичева, к директору, срочно!

— А что случи… — начала я, но на том конце уже бросили трубку.

Странно, что директриса делает на работе в такое время? Ей давно пора быть дома, ужинать перед телевизором. И что ей нужно от меня так срочно, что нельзя потерпеть до утра?

Мне стало тревожно, срочные вызовы, как правило, сулят неприятности, а наша Ириша, несмотря на гуманность, бывает порой очень даже жесткой. Я позвонила девчонкам, велела срочно возвращаться на рабочие места, а сама побежала к переходу в старое здание; директорский кабинет и все административные службы у нас тоже расположены там.

Меня ожидал сюрприз: выход в надземный переход был крест-накрест перекрыт полосатой бело-красной лентой, а на перекрестии ленты болталась картонная табличка с написанным от руки словом «Ремонт». Странно, несколько часов назад переход был в полном порядке…

Я нерешительно потопталась перед табличкой. Что там может быть не в порядке? Освещение в переходе было выключено, ничего не разглядеть. Может, плюнуть на эту табличку, поднырнуть под ленту и пройти? А вдруг там провалился пол или как-нибудь случайно повредилась стеклянная боковая стенка? И я сослепу не замечу дыру и навернусь с высоты третьего этажа? Нет, страшно…

Оставалось одно из двух: одеваться и бежать в старый корпус по улице или идти через подвал. Через подвал быстрее и проще. Я повернулась и понеслась по лестнице вниз.

Когда строили новое здание Научной библиотеки, все коммуникации тянули из старого здания, поэтому подвалы обоих зданий соединены между собой. Пока не построили надземный переход, мы все в холодное время года ходили в старое здание через подвал, это был когда-то привычный, но теперь уже слегка подзабытый путь.

Взяв на вахте ключи от подвала и выдержав пристрастный допрос вахтерши тети Наташи и ее возмущение по поводу внезапного ремонта перехода, о котором ее никто не предупредил, я очутилась наконец перед тяжелой подвальной дверью, открыла ее и вступила в слабо освещенный коридор, по обеим сторонам которого змеились трубы с разнокалиберными вентилями и какими-то приборами. Здесь пахло сухой бетонной пылью, от которой сразу запершило в горле, и железом. В трубах слегка шумела вода, что-то пощелкивало, потрескивало и булькало.

Я стояла на пороге, почему-то не решаясь сделать первый шаг. Я много раз ходила по этому коридору, знала дорогу наизусть, но сейчас мне было как-то не по себе. Как будто что-то недоброе ждало меня здесь, за одним из поворотов подвального коридора. С минуту я колебалась: может быть, вернуться обратно и пойти все-таки через улицу? Но образ разгневанной директрисы, ждущей моего немедленного появления, прибавил мне храбрости, и я решительно зашагала вперед.

Коридор не был прямым, он делал несколько поворотов, но в конце концов все равно упирался в дверь, ведущую в старое здание, заблудиться было нельзя. Я шла, рассеянно глядя по сторонам, и гадала, что же так внезапно понадобилось от меня директрисе. Будет отчитывать за вчерашний прогул? Но ведь я отпросилась, и сегодня честно отработала пропущенный день. Или кто-нибудь из читателей на что-то пожаловался? Но в последнее время конфликтов вроде не случалось… И вообще, со всем этим спокойно можно было подождать до завтрашнего утра!..

Я свернула за угол, когда позади меня послышался тихий хлопок. Я вздрогнула, оглянулась и в нерешительности остановилась. Что это? Ответ был очевиден: хлопнула дверь, та самая, через которую я вошла сюда. Сквозняк? Или кто-то вошел вслед за мной?

По спине потек холодок, я сразу вспомнила жутковатое ощущение чужого присутствия за спиной, которое сегодня мучило меня весь день. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. В панике я завертелась на месте, спрятаться было негде. Замерев, стараясь не дышать, я вслушивалась в неясные шорохи подвала, но ничего кроме бормотания воды в трубах услышать не смогла.

Боже мой, что же я стою, ведь надо бежать! Я повернулась и, стараясь двигаться бесшумно, побежала в прежнем направлении. Скорее, скорее, надо еще успеть отпереть дверь в старое здание, пока он меня не догнал!

Кем может быть этот «он», я даже не пыталась понять. Я боялась, и все.

Я почти добежала до следующего поворота, когда в подвале погас свет…

В первый момент я даже подумала, что внезапно ослепла, такой черной, непроницаемой была темнота. И в этой темноте я услышала звук осторожных шагов — кто-то невидимый приближался ко мне с той стороны, откуда пришла я сама.

Я вытянула руки и пошла вперед. Идти наощупь бесшумно не получалось, я то спотыкалась обо что-то, то, наткнувшись рукой на горячую трубу, рефлекторно отшатывалась и стукалась обо что-то другое.

Скоро я заметила, что темнота все-таки не была полной, что-то светилось странным розоватым светом где-то внизу. Я опустила глаза и увидела, что светится Книжный Червяк у меня на груди. Очевидно, он был изготовлен с применением какого-то светящегося состава. В этом слабом свете мои глаза, приспособившиеся к темноте, даже начали различать смутные очертания коридора, и я стала двигаться быстрее, увереннее и даже бесшумнее, но этого было недостаточно. Звук шагов за моей спиной становился все отчетливее. Невидимый враг приближался. Он двигался быстрее и увереннее меня. Может быть, он видел в темноте? Может, это был вообще не человек?

Ужас гнал меня вперед. Быстрее, быстрее… Мне было так страшно, что волосы шевелились на голове, и я сжимала зубы, чтобы не закричать. Хорошо, что у меня был этот светящийся Червяк, может быть, я сумею разглядеть выключатель у входа в старое здание, и мне не придется наощупь отыскивать скважину замка… Только бы не выронить ключи от подвальных дверей, если я их потеряю — все пропало…

Едва успев додумать эту мысль, я, не вписавшись в поворот, с размаху шарахнулась о стену правой рукой, именно той, в которой были ключи. Пальцы разжались, и ключи со слабым звоном канули в темень.

Было очень больно, но я, сцепив зубы, шарила руками по полу. Под руки попадался какой-то мусор, но ключей нигде не было, не было, не было!..

Все пропало, все потеряло смысл. Без ключа убегать от неведомого врага было бесполезно, я не смогу выйти из подвала. Я останусь здесь, я здесь умру!

Не хочу, не хочу, не хочу!.. Я продолжала шарить руками по полу, мысленно повторяя заклинание: «Найдись, найдись, найдись!..»

Дальше произошло странное — я вдруг увидела ключи и схватила их, и только потом осознала: я увидела их! В световом пятне! Где-то позади меня появился свет!.. Больше ни о чем подумать я не успела. Что-то обрушилось мне на голову, и все исчезло…

…Кто-то монотонно и неразборчиво бормотал возле самого моего уха. Болела голова, что-то больно впивалось в щеку. Сделав над собой усилие, я открыла глаза.

Я лежала лицом вниз на бетонном полу возле самой стены. Рядом была труба, в которой шумела вода, этот шум я и принимала за бормотание. В щеку мне впивался острый осколок кирпича, а в руке я сжимала связку ключей. Было светло.

Память мне не отшибло, поэтому я моментально все вспомнила. Я в подвале библиотеки, кто-то гнался за мной, хотел меня убить, но почему-то не убил. Или не добил…

Страшно мне не было. То ли я израсходовала все эмоции, то ли шестым чувством ощущала, что враг ушел и в подвале я одна. Я встала на ноги, осмотрела и ощупала себя. Кроме огромной шишки на затылке, исцарапанных рук и изгвазданной в пыли одежды, все было в порядке.

Я, как могла, отряхнула брюки и пуловер и побрела по коридору. Куда я иду — в старое здание или обратно, я не понимала, но мне было все равно. Скоро коридор кончился, и оказалось, что я все-таки пришла в старое здание. Я поднялась в холл и подошла к огромному, под потолок, старинному зеркалу. Что ж, выглядела я почти прилично, возможно потому, что свет в холле был уже притушен. Сколько я провалялась в подвале? Наверное, уже совсем поздно, и директриса уже ушла…

В коридоре, ведущем к директорскому кабинету, наша уборщица Тамара возила шваброй по линолеуму. Увидев меня, Тамара устало выпрямилась и тыльной стороной руки в оранжевой резиновой перчатке убрала волосы со лба. На могучей Тамариной груди, обтянутой синим рабочим халатом, гордо восседал Книжный Червь.

— Павловна! — удивилась она. — Ты чего тут блукаешь? Чего домой-то не идешь?

— Привет, Тома, — поздоровалась я. — А Ирина Васильевна уже ушла?

— Дак днем еще! Как гостей проводила, — Тамара ткнула оранжевым пальцем в Книжного Червяка, — так и ушла. И Валька, секретарша, сразу же свинтила, говорит, начальница не вернется, чего сидеть!..

Вот это да! Значит, директриса не вызывала меня, и ни она, ни ее секретарша мне не звонили… Меня просто выманили и заставили идти в старый корпус через подвал, закрыв для меня крытый переход. Ну да, бить меня по голове в освещенном переходе, висящем в нескольких метрах над землей, было бы рискованно, все равно как на сцене, у всех на виду… Никакого ремонта, конечно, не было, повесили фальшивую табличку, а я купилась… Нет, стоп. Я ведь могла пойти и через улицу… Ну и что? Он бы просто пошел за мной на улицу и… И что?.. Что ему от меня надо? Зачем он ударил меня по голове и оставил лежать в подвале?.. Вдруг он хотел меня убить и просто не довел дело до конца, потому что его кто-то спугнул?..

Все эти мысли одолевали меня, пока я бежала по лестнице вниз. Мне нужно было вернуться в свой отдел, ведь там осталась моя сумка с телефоном, деньгами, ключами от квартиры. Ни через подвал, ни через переход я не пойду. Оставался один путь — через улицу.

Пробежав мимо удивленной вахтерши, я толкнула тяжелую дверь и выскочила на улицу. Там царила сказочная красота. Со вчерашнего дня сильно потеплело, и с бархатного черного неба медленно падал снег, мерцал и искрился в свете фонарей. По Университетскому проспекту тек бесконечный поток машин, разноцветными огнями сверкала реклама и предновогодняя иллюминация. Но мне некогда было любоваться всем этим. Обхватив себя руками, оскальзываясь тонкими подошвами лодочек на заснеженной дорожке, я побежала к своему корпусу.

Ключи от нашего отдела уже висели на доске, девчонки, конечно, уже ушли. Вахтерша болтала по телефону и не обратила на меня внимания. Я быстро повесила на место ключи от подвала, сняла с доски свой и пошла наверх.

Было полутемно, горели только дежурные лампочки, мои шаги гулко звучали в пустом здании. Сказать, что мне было страшно — значит ничего не сказать. Я вся тряслась от страха, даже наливающаяся шишка на голове тряслась и от этого болела все сильнее.

Враг мерещился мне за каждым углом, но выхода не было, и я в состоянии полуистерики все же добралась до своего отдела, повключала свет во всех помещениях, нашла свою сумку и бросилась обратно. Не помню, как я оделась и добралась до остановки. В себя я начала приходить уже в автобусе, который вез меня домой.

Первым делом я проверила телефон, но звонков от Вити не было. Думать о том, что произошло со мной, не было сил. Я ничего не понимала, только чувствовала, что в мою жизнь бесцеремонно вторгся кто-то жестокий и безжалостный.

…Захлопнув за собой дверь своей родной квартиры, я в изнеможении прислонилась к ней. Наконец-то дома! В безопасности… Сейчас переоденусь, умоюсь и, может быть, начну хоть что-нибудь соображать…

Снимая куртку и сапоги, я краем глаза увидела «гостевые» тапочки тети Жени, так и стоящие в прихожей, и мельком подумала, что неплохо бы их вернуть. Шаркая ногами, я прошла в комнату и потянулась к выключателю, но вдруг замерла. Что-то было не так…

Через секунду я поняла: шторы! Шторы на большом балконном окне были задернуты, и в комнате было непривычно темно.

Я каждый день, уходя на работу, раздергиваю шторы на окне, и когда возвращаюсь домой, меня встречают огни вечернего города, заглядывающие в окно. Это было привычное, рефлекторное действие… Почему сегодня я поступила не так?..

Да нет же, нет! Я помню, я раздвигала сегодня шторы! Я еще посмотрела на градусник за окном и отметила, что на улице сильно потеплело. И еще помню, что за окном шел снег… Что, в мое отсутствие к нам домой кто-то приходил?..

Сережа! Его отпустили! Он приходил домой, а теперь наверняка побежал в магазин, потому что у нас в холодильнике пусто и грустно… Конечно, это Сережа, потому что ключ от нашей квартиры есть только у меня и у него. Ну еще у тети Жени. Это еще со времен моего детства повелось — наш ключ хранится у Ковалей, а их ключ у нас. На всякий случай… Но ни тетя Женя, ни Эдька никогда не заходят к нам в наше отсутствие, в этом я уверена.

Конечно, конечно же, это Сережка! От радости и облегчения я заплакала. Сейчас он придет, и я обниму его, и мне ничего не будет страшно. Я расскажу ему обо всем, что со мной случилось, и он во всем разберется, всему найдет объяснение, ведь он такой умный!.. Скорее бы он пришел… Нет, я не буду ждать, я лучше побегу ему навстречу, я знаю, куда он, скорее всего, пошел — в торговый центр, который через дорогу, мы не разминемся!

Я кинулась в прихожую и начала натягивать сапоги. Ой, можно же позвонить! Отбросив сапог, я вытащила из сумки телефон и, всхлипывая, набрала Сережин номер. Выключен или находится вне зоны действия сети… Наверное, разрядился, а подзаряжать Сережа его не стал, сразу побежал в магазин… Ладно, черт с ним, с телефоном!

И в этот момент телефон в моей руке зазвонил. Я посмотрела на экран: Витя…

— Да, Витя, — хлюпая носом, сказала я.

— Груня, ты плачешь? — Витин голос был усталым и каким-то тусклым. — Уже знаешь, да?

— Знаю, — рассеянно сказала я, пытаясь одной рукой натянуть сапог.

— Грунечка, ты не отчаивайся, — зачастил Витя. — Еще не все потеряно. Судить будут присяжные, если правильно построить защиту, они вполне могут вынести оправдательный приговор или посчитать вину недоказанной…

— Ты о чем? — недоуменно спросила я. — Какой суд? Какие присяжные?

Витя замолчал. Я слышала в трубке его дыхание и шум машин, наверное, он стоял где-то на улице.

— Значит, ты не знаешь, — наконец заговорил он. — Груня, Серега подписал чистосердечное признание.

…Это была худшая ночь в моей жизни. Я сидела на диване, завернувшись в плед, и думала о том, что рассказал мне Витя.

Во-первых, доказать Сережино алиби на момент пребывания его деда в кафе «Леденец» оказалось невозможным. Профессор подтвердил, что Сергей приходил к нему на консультацию, но точного времени не помнил, а кафе и корпус, в котором работал профессор, были расположены почти рядом, и в те промежутки времени, которые указывали профессор и водитель Гена, Сергей мог свободно успеть и отравить деда, и успеть на консультацию.

Во-вторых, в карманах куртки Сергея обнаружили следы препаратов, именно тех, которыми были отравлены его дед Юрий Григорьевич, его отец и мачеха. Результаты генетической экспертизы следов крови на его куртке еще не были готовы, но следствие уже не сомневалось, что эта кровь принадлежала Володе. И, якобы под давлением этих улик, Сергей сознался во всех убийствах и написал чистосердечное признание.

Я никак не могла понять, что заставило Сережу написать это чертово признание. Да, улики тяжелые, но они все равно косвенные, и отсутствие алиби еще не позволяет считать человека убийцей. Что, ну что с ним произошло? Может быть, его все-таки бьют?

Все, что произошло сегодня со мной — нападение в подвале, странное ощущение чужого присутствия в доме, задернутые шторы, — все отошло на второй план. Я не думала об этом, я думала только о том, что теперь будет с Сережей, что теперь будет со мной, что будет с нашей жизнью?..

Он брел по пустыне. Вокруг ничего не было, кроме песка — ни деревьев, ни кустов, ни даже барханов, только ровный песок до самого горизонта. Куда он шел, он не знал, но шел, и ноги вязли в песке.

Вдруг он увидел Груню, она стояла и махала ему рукой. Он рванулся к ней, но между ними вдруг возникла воронка, как омут, но только в песке. Неведомая сила засасывала куда-то вглубь струйки песка, зыбучая воронка ширилась, разрасталась, приближалась к тому месту, где стояла Груня. Он крикнул Груне: «Беги!» и кинулся к ней, но чем быстрее бежал, тем быстрее приближалась к ней воронка, он как будто толкал ее к Груне.

Он понял: надо бежать от нее, отводить от нее зыбун. Он повернулся и побежал, увязая в песке. Оглядываясь, он видел, как песчаная воронка двинулась следом за ним, она догоняла его, начинала засасывать, песок под ногами стал текучим, он заскользил, упал, поехал по склону внутрь воронки, глубже и глубже.

Удержаться было нельзя, песок тек между пальцами, он погружался, тонул, задыхался…

— Не гузынь, — строго сказала Ольга, и Сергей проснулся.

«Не гузынь» — значило «не плачь», «не хнычь», «не ной». Ольга, несмотря на всю свою любовь к нему, старалась, чтобы он вырос мужиком, и никогда не поощряла его плаксивости.

— Вырастешь, — говорила она, — в солдаты пойдешь, да начнешь гузынить! Тебя ж засмеют!

Пойти в солдаты не получилось. После того как он попал под машину, его нога так и осталась покалеченной. Со временем он научился ходить, почти не хромая, бегать на лыжах, но больших нагрузок нога все-таки не выдерживала.

Когда бабка переселила его к отцу, он почти перестал бывать у Лавровых. Только на большие семейные торжества отец был обязан являться сам и привозить его. Вряд ли бабка скучала по ним, но совсем вычеркнуть их из состава семьи считала неприличным.

Когда умерла Ольга, он решил, что ноги его больше не будет в доме Лавровых, но отец не позволил ему сделать это.

— Не руби с плеча, — сказал он ему тогда. — Идеальных родственников не бывает. Это семья твоей матери, твоя семья, твоя кровь, твои корни. Мало ли что бывает, люди не ангелы! И мало ли как сложится жизнь. Я не хочу, чтобы ты остался один, без опоры. Семья всегда поддержит, поможет…

Сейчас, в камере следственного изолятора, Сергей горько усмехнулся, вспомнив те отцовские слова. Папа был наивным идеалистом. Когда с ним, с папой, случилось несчастье, никто из Лавровых и пальцем не шевельнул, чтобы хоть чем-то помочь. И сам он оказался на нарах стараниями этой самой семьи, он в этом уверен.

Тогда, много лет назад, он послушался. Не потому, что ждал какой-то помощи и поддержки от Лавровых, просто не мог огорчить отца. Теперь он горько жалел о тогдашней своей слабости. Если бы он тогда порвал с Лавровыми, он не оказался бы сейчас в этой вонючей камере.

Что теперь будет с отцом? Если он выживет, ему потребуется долгая реабилитация, санатории, курорты, дорогие лекарства… Работать он не сможет, будет жить на жалкую пенсию по инвалидности. Груня, конечно, его не бросит, будет помогать, но что она сможет со своей библиотечной зарплатой…

Еще вчера он рассчитывал, что этот идиотизм с его задержанием быстро кончится, все обвинения рассыплются, как карточный домик, он выйдет из тюряги и займется делом. Он даже прикидывал, как бы, не бросая основной работы, подкалымить у Николая Рюмина. Еще вчера…

Он ни в чем не признавался на допросах, и следователь мучился с ним. То строил из себя доброго папашу, уговаривал, убеждал, взывал к совести, то угрожал засунуть его в «пресс-хату», красочно расписывая, что сделают с ним уголовники. Но от Вити, который был теперь его адвокатом, Сергей знал, что друзья «нажали на все кнопки», и полицейским запретили его «прессовать». Он даже сочувствовал следователю, которому досталось такое тухлое дело и который вынужден теперь искать в темной комнате черную кошку, которой там нет.

Но потом подоспели данные экспертиз, и он растерялся. Откуда на его куртке оказалась Вовкина кровь, а в карманах какие-то порошки, которыми травили отца и деда? Он снова почувствовал странный холодок в затылке, как будто кто-то за его спиной готовился спустить курок.

Следователь, наоборот, оживился и с жаром принялся убеждать его признаться и раскаяться. Но он держался. Держался до вчерашнего дня…

Но вчера все изменилось. Вчера на допросе следователь вдруг сказал, что до него дошли сведения, что его, Сергея, сожительница Савичева шляется по свидетелям, шантажирует их, пытается подкупить и склоняет давать ложные показания. Угрозами и шантажом она довела Нину Владимировну Лаврову до инфаркта, что вполне может быть квалифицировано как причинение тяжкого вреда здоровью. Поэтому имеются все основания для задержания Савичевой в качестве соучастницы преступлений.

Он испугался. Представил себе Груньку в камере, в компании воровок и проституток. В то, что она довела бабку до инфаркта, он не поверил. Скорее всего, бабка сама себя накрутила, она это умела, уж он-то знал! Но бегать, расспрашивать, искать правду Груня могла, и не только могла, но должна была, ее он тоже знал. Главное, она попала в поле зрения следствия, а уж как истолковать ее намерения, следствие решит само. Еще Ольга, бывало, говорила: «Закон — что дышло, куда повернул, туда и вышло».

Он испугался и не сумел это скрыть. По азартно заблестевшим глазам следователя, по улыбке, зазмеившейся в уголках губ, он понял, что его испуг замечен и что следователь, нащупав слабое место, теперь будет прицельно бить именно туда. И следователь не стал медлить. Прямым текстом он объяснил, что готов закрыть глаза на преступные намерения его сожительницы в обмен на чистосердечное признание с его стороны.

— Пишешь мне «чистуху», и я о Савичевой забываю, — сказал он. — Могу дать тебе время на «подумать». Хотя чего тут думать-то? Ты все равно попал. Такие улики! Только время теряем тут с тобой.

Откинувшись в кресле, он снисходительно смотрел на Сергея. Он победил, и он знал это.

О чем тут было думать?.. У него не было выбора. Он не мог допустить, чтобы Груня попала в лапы к этому следователю.

Он и так всем приносил несчастье. Мать и бабушка Маша погибли из-за него. Ольга столько лет жила у Лавровых, потому что не могла бросить его. Если бы не он, она могла бы устроить свою жизнь по-другому, уехала бы на родину, как мечтала, и, может быть, не кончила бы свою жизнь в богадельне. А он не успел ее спасти…

А теперь еще и Груня могла попасть за решетку из-за него. Грунечка…

Он с детства знал, что такое тоска. Обычно она накатывала на него, когда приходили гости. Ольга сбивалась с ног, готовя и подавая еду, а он был обязан сидеть в детской вместе с кошкой Мурьяной и не выходить оттуда, не путаться под ногами у гостей.

Сначала он тискал и гладил Мурьяну, но той это быстро надоедало, она выкручивалась из его объятий, запрыгивала на шкаф и дремала там, свесив пушистый хвост, а он прилипал носом к окну и вглядывался в темную улицу. Вот тут-то внутри него и оживала тоска. Она была как черная жирная пиявка, он видел таких в пруду около дачи. Пиявка присасывалась где-то внутри, наверное к самому сердцу, и начинала высасывать из него силы. Он становился вялым и усталым, и весь мир становился черным, как темнота за окном.

В такие минуты вспоминалось все самое плохое — котята, которых родила Мурьяна и почему-то не стала кормить, и они умерли, маленькая птица, которую Женька подстрелил из рогатки, и она тоже умерла… И он тоже умрет однажды, и Оля, и все умрут…

Он не выдерживал и начинал плакать. Он старался плакать беззвучно, но Ольга как-то догадывалась, что он опять «гузынит», и прибегала к нему с чем-нибудь вкусненьким, и ему становилось легче.

Он никому не говорил про черную пиявку, рассказал только Ольге. Она внимательно посмотрела на него и сказала:

— Никому не рассказывай, а то в Голенщину свезут. — И побрызгала на него святой водой.

Что такое эта Голенщина, он не знал, только когда вырос, догадался, что на родине Ольги так назывался сумасшедший дом.

Он рос, обстоятельства его жизни менялись, но черная пиявка регулярно навещала его. Он пробовал с ней бороться, но в результате научился бороться только с самим собой, научился не показывать виду, когда ему становилось плохо.

Черная пиявка засохла и отпала, только когда в его жизни появилась Груня.

Он вспомнил, как впервые увидел Груню в читальном зале Научной библиотеки, куда он приходил работать над диссертацией. Увидел и почувствовал, как по спине прошел холодок, и в груди стукнуло сердце. Он ее узнал! Нет, эту высокую девушку в очках со стрижкой «каре» он никогда в жизни не видел, но он ее знал. Чувство узнавания было таким ярким, таким отчетливым! Как будто давным-давно, может быть, в прошлой жизни, он был вместе с этой девушкой, потом потерял ее, а теперь она наконец-то нашлась!

Он зачастил в библиотеку, и когда ему удавалось увидеть ее в читальном зале, в холле или в библиотечном кафетерии, он чувствовал себя счастливым.

В тот день, когда они наконец познакомились, он ничего не предчувствовал. Просто шел, задумавшись, по аллее университетского парка. Они столкнулись лоб в лоб, и когда он увидел, кто стоит перед ним, потирая лоб и щуря беспомощные без очков глаза, он ошеломленно и растерянно улыбнулся. А когда она засмеялась в ответ, он подумал, что она тоже его узнала…

Два года, прошедшие с той встречи, были самыми счастливыми в его жизни.

…Черная пиявка ожила, когда погиб Вовка. Ожила и стала поедать его изнутри. Он как-то боролся с ней и жил, хотя вокруг все рушилось. Умерли дед и мачеха, отец лежал в реанимации, Лялька Сиделкина превратилась в Аллу Потылицыну и претендовала на роль Вовкиной жены… Наконец, сам он попал в тюрьму… Это была какая-то воронка, засасывающая в себя привычный мир. И на краю этой воронки теперь стояла Груня. Сумеет ли он удержать ее?..

Черная пиявка зашевелилась в груди и вгрызлась в сердце…

Уснуть мне не удалось, а наступившее утро не принесло ни облегчения, ни надежды. Я сползла с дивана и, пошатываясь, как лунатик, побрела в душ.

Придя на работу, я первым делом попала под горячую руку вахтерши, у которой вчера брала ключи от подвала. Оказалось, что я вчера оставила незапертыми обе подвальные двери, нарушив все правила и предписания. А между тем надземный переход оказался в полном порядке, и никаких аварийных работ в нем не велось, и вахтерша уже получила втык от своего начальника, которому позвонила, чтобы выяснить, что там приключилось с надземным переходом. Словом, я ее подставила по всем статьям, а сама неизвестно для чего лазила в подвал, не исключено, что с какими-то нехорошими намерениями, и она обо всем доложит сегодня директрисе.

Я оправдывалась вяло, а потом вообще замолчала, и она, выпустив пар, тоже примолкла и отпустила меня. Мне было все равно. Семь бед — один ответ…

Верка уже все знала от Эдьки, которому вчера позвонил Витя, она горячо мне сочувствовала, то и дело прибегала меня подбодрить и так мне надоела, что я пообещала ее покусать, если она не угомонится.

Наконец все оставили меня в покое, и я, снова впав в лунатическое состояние, дотерпела до конца рабочего дня и вернулась домой.

Дома все было в порядке, шторы были раздвинуты, вечерний город беспрепятственно заглядывал в окно. Меня это мало тронуло, единственное, что слегка царапало — тети-Женины тапочки, по-прежнему смирно стоявшие в уголке прихожей. Они мешали мне снова впасть в полузабытье. Я взяла тапочки и пошла к Ковалям.

Тетя Женя была дома одна и очень обрадовалась мне. Несмотря на мое сопротивление, она затащила меня на кухню и усадила за стол.

— Будешь ужинать со мной, и точка! Отощала совсем, что я скажу твоей матери? Я обещала за тобой приглядывать!

— Я уже ужинала, — вяло соврала я.

— Ничего ты не ужинала, — убежденно заявила тетя Женя. — Что я, не слышала, что ли, когда ты пришла?

Тут тетя Женя права, наши кухни имеют общую стенку, и вся кухонная деятельность у нас друг у друга «на слуху».

— А Эдька где? — вяло поинтересовалась я, чтобы хоть что-то сказать.

— На работу пошел, — вздохнула тетя Женя. — Позвонили, сказали, что работать некому, все болеют. А у него самого сопли только-только подсохли, кашляет, как чахоточный бегемот. И не удержишь, скучно ему дома, помчался! А после дежурства, поди, с дружками-подружками зависнет. Вот что с ним делать? Вернется пьяным — убью! И бог меня простит!

Тетя Женя «убивает» Эдьку по сто раз на дню и каждый раз уповает на божью амнистию.

На плите закипал чайник. Тетя Женя выставила на стол хлеб и свекольный салат с чесноком. Эдька жалуется, что мать в последнее время помешалась на здоровом питании и каждый вечер пичкает его этим салатом, который он называет «наш отпор запору» и ненавидит всей душой. Но мне, едва я учуяла запах чеснока, вдруг дико захотелось есть, у меня даже в животе заурчало.

Я съела и «отпор запору», и гречку с мясом, которая, оказывается, упревала в духовке, и выпила чаю с блинчиками, к которым тетя Женя выставила банку с шоколадной пастой:

— Такую вкусную пасту купила сегодня, с орехами! Целых три банки взяла.

После сытной еды я до того отяжелела и осоловела, что не могла ни смотреть телевизор, ни разговаривать, и тетя Женя отправила меня домой, насильно всучив непочатую банку шоколадной пасты.

Я еле дошла до дивана, так у меня слипались глаза. Пошвыряв куда-то одежду, рухнула на диван и провалилась в сон.

Спала я как убитая и проснулась с совершенно ясной головой. Сидя на диване, огляделась по сторонам и пришла к печальному выводу: без Сергея я совершенно одичала. Будь Сергей дома, я бы никогда не свалила одежду неаккуратной кучей на кресло и никогда не позволила бы себе лечь в постель, не приняв душ и даже не почистив зубы. Да, признаться, и раньше, еще до Сергея, я никогда себе такого не позволяла. Что со мной происходит?..

Брюки, конечно, помялись. Блузку я сразу кинула в стирку, мягкий пуловер, не пострадавший, к счастью, от небрежного обращения, расправила на спинке кресла. Обнаружив под комком колготок банку с шоколадной пастой, только скрипнула зубами. Нет, я точно очумела!

Я залезла под душ и, шипя от боли, вымыла голову. Шишка на затылке нисколько не уменьшилась и сильно болела. Горячий воздух из фена тоже причинял боль. Погладив брюки, пошла варить кофе.

Шоколадная паста очень пригодилась, потому что сахара в доме не было. Я уже несколько дней не ходила в магазин и не покупала продуктов.

И по пути на работу, и в течение всего рабочего дня я думала тяжелую думу. Сегодня я как будто поглядела на себя со стороны и увидела жалкую особу, совершенно не умеющую справляться с жизненными обстоятельствами.

Почему я так пассивна? Почему, если у меня ломается дверца холодильника, я подпираю ее кастрюлей с водой, а когда начинает подтекать кран, просто терплю нудную капель, вместо того чтобы вызвать специалистов и ликвидировать поломки? Почему я сначала пытаюсь приноровиться, приспособиться, притерпеться к неприятности, вместо того, чтобы с нею бороться?

Кто-то заманил меня в подвал библиотеки и зачем-то оглушил. И это тоже следствие моей пассивности. Ведь я даже ни в чем не усомнилась, а с готовностью потопала в ловушку! А ведь можно было подумать: зачем директрисе вызывать меня в такое позднее время, кто мне звонит от ее имени? Ведь голос был незнакомым! Можно было перезвонить. Можно было хотя бы спросить, кто звонит! Нет, мне было неудобно задавать этот вопрос, я предпочла ни о чем не думать, а тупо исполнять странное распоряжение. Да, в тот день все мои мысли были о Сергее, о его аресте, но это меня не оправдывает…

Нет, сейчас разгадывать это странное происшествие у меня нет сил. Это сейчас не главное, главное — Сергей. Что я сделала для него? Почему я опять чего-то жду? Жду, что следствие во всем разберется, что Витя докажет всю абсурдность выдвинутых обвинений, надеюсь на помощь Коли Рюмина и его «банные» связи… Вот и дождалась, донадеялась! Сергей признался в трех убийствах. Из него выбили эти признания, вот и все! А мои попытки что-то сделать были глупыми и беспомощными. Эдька прав, я просто бессмысленно металась, как безголовая курица, и ничего хорошего из этого не получилось. Недоказанное алиби и бабкин инфаркт…

Ненадолго вынырнув из своих тяжких раздумий, я позвонила по телефону, который дал мне Эдька. Розочка-душистик, у которой, кстати, оказался приятный интеллигентный голос, сообщила мне, что состояние Нины Владимировны «средней тяжести» и ей назначено всестороннее обследование, чтобы выяснить причину остановки сердца. Позвонив еще в ожоговый центр, я получила прежний ответ: состояние Петра Владимировича «стабильно тяжелое».

Я снова погрузилась в размышления. Мне надо понять, почему Сергей написал это чистосердечное признание… Витя сказал: под давлением улик. Но ведь улики все равно косвенные! Кровь на куртке, следы препаратов… Старушка Прокуророва в качестве свидетеля — просто смешно… Можно только посочувствовать судье и присяжным, которые будут слушать ее «речевой понос» с бесконечными «прысь-прысь…» и «ёсипонычами». Да и видела она только выходящего из дома хромающего мужчину — и все. Это тоже косвенное доказательство. Сергей не дурак, он умеет логически мыслить, он не мог сдаться под давлением таких улик. Нет, конечно, его били!

Мне надо самой пойти к следователю, попытаться с ним поговорить… Если он меня не примет, выгонит — пойти к его начальству. А для начала мне надо поговорить с Витей. И не по телефону, а глаза в глаза. Почему-то мне кажется, что Витя избегает общения со мной, его телефон постоянно недоступен, а сам он звонит редко и говорит мало. Надо понять, что это значит…

Вернувшись домой, я позвонила Вите, но он опять был недоступен. Похоже, он занес мой телефон в черный список…

Меня опять затопила тоска. Я слонялась по пустой квартире, натыкалась на мебель, включала и выключала телевизор, перебирала свои альбомы и холсты, трогала краски. Ни к чему не лежала душа… Подойдя к холодильнику, я открыла его. Он был пуст, только в уголке притулилась бутылка с остатками водки. Еще Эдькина… Я взяла ее, подержала в руке и поставила обратно. Не хватает еще начать заливать тоску алкоголем…

Что опять со мной? Ведь ничего непоправимого еще не случилось… А если случится? Если Сергея все-таки осудят? За три убийства, а если Петр Владимирович не выживет, то и за четыре… Наверное, это пожизненное…

Я уткнулась в диванную подушку и заревела. Я представляла свою жизнь без Сережи, представляла, что никогда не увижу его, и это было невыносимо… Сколько это продолжалось — не знаю, но в конце концов кончилось, просто я, наверное, выплакала все слезы. И в этот момент мне в голову и пришла идея: если Сергея осудят, я заставлю его жениться на мне. Упрошу, постараюсь убедить… Я слышала, что это не запрещено… Когда я стану его женой, я буду иметь право на свидания, передачи, я смогу куда-то писать, чего-то добиваться, просить о помиловании, да мало ли!.. Я буду видеть его, пусть редко, пусть раз в несколько лет, но буду!

Это решение воодушевило меня. Еще не все потеряно! Так, если я сегодня дозвонюсь Вите, то потребую личной встречи, а если не дозвонюсь или он мне откажет, то завтра, прямо с раннего утра, поеду к нему домой. Пусть это будет бесцеремонно, но мне плевать. Я поговорю с ним и выясню все, что он от меня скрывает, а он что-то скрывает, я это чувствую, я узнаю, как пробиться к следователю и как можно оформить брак с заключенным. Завтра, кстати, суббота, и на работу мне не надо. У меня все получится!

От радостного возбуждения мне даже захотелось есть, и я побежала на кухню, вспомнив, впрочем, по дороге, что в холодильнике ничего нет кроме Эдькиной водки, и пообещав себе завтра непременно купить продукты. Пошарив по шкафам, я обнаружила только полпакета макарон. Ладно, это тоже еда, к тому же на столе стояла банка с шоколадной пастой, из которой я утром отъела совсем немного. Живем!..

Кухонный кран опять начал свистеть… Это с ним время от времени случалось, и Сережа, чертыхаясь, как-то заставлял его уняться. Он давно говорил, что кран пора менять, но у него все не доходили руки. И вот теперь кран, словно почувствовав отсутствие хозяина, снова пошел вразнос, и мне пришлось терпеть его свист. Теперь придется решать эту проблему самой… Ничего, по сравнению с другими проблемами, эта была самой пустячной…

Я с аппетитом сжевала горячие макароны и попила чаю с шоколадной пастой. Вымыла под свистящим краном посуду, потушила свет в кухне, достала из сумки телефон и забралась с ногами на диван.

Я набирала и набирала Витин номер, но его телефон молчал. Я решила послать ему эсэмэску и успокоиться на этом, потому что чувствовала сильную усталость. Я решила набрать одно слово: «Позвони», но почему-то мне это никак не удавалось. Пальцы вдруг стали непослушными, и вместо «з» все время набиралось «ж». «Пож… Пожж… Пожжж…». Я никак не могла сообразить, что я делаю… Мой собственный палец, помимо моей воли, набирал бесконечную букву «ж»… Я потрясла головой, перед глазами запрыгали черные точки, к горлу подкатила тошнота, телефон выпал из рук. Что со мной? Да что это со мной?!

Я поняла, что происходит что-то страшное, но ничего поделать уже не могла. Команды мозга не доходили до мышц, я не могла встать, не могла позвать на помощь. Через минуту мне это стало безразлично, ни думать, ни понимать не было сил… Мозг заволокло вязким туманом, и я упала лицом в диванную подушку.

…По комнате кто-то ходил, что-то двигал, чем-то шуршал, звякал. Кто-то трогал меня, переворачивал, что-то делал с моими руками. Я попробовала пошевелиться, открыть глаза, но ни того, ни другого не получилось, и я опять ушла в темноту.

…А! …А! …А! — Кто-то кричал вдалеке, что-то грохотало. Надо было открыть глаза, встать, понять, что происходит, но я не могла, ничего не получалось.

…А! …А! …А! — Кто-то кричал уже ближе и тряс меня за плечи. Хлесткий удар по лицу как будто включил мозг, и я слегка приоткрыла глаза. Надо мной, в тумане, плавало чье-то лицо. Эдька…

— Грека! — опять заорал он и снова начал хлестать меня по лицу, не давая уплыть в темноту и умереть. — Ты что наделала! Что ты наделала, сволочь! Мама! Воды давай, теплой!

То, что Эдька делал со мной дальше, лучше не вспоминать. Он заставлял меня глотать огромные количества воды, а потом извергать эту воду обратно. При этом он непрерывно орал на меня, обзывал сволочью и время от времени бил по щекам. Бедная тетя Женя, причитая, носилась с кастрюлями и тазами, и все это длилось целую вечность. Под конец мне стало казаться, что вместе с водой я вот-вот вытошню свои внутренности. Но зато у меня стало проясняться в голове, я стала потихоньку осознавать происходящее, начала шевелиться и, собравшись с силами, смогла ответить Эдьке:

— Сам сволочь…

Эдька облегченно вздохнул и стал ломать какие-то ампулы и втыкать в меня шприцы. Боли я не чувствовала. Тетя Женя обтерла мне лицо влажным полотенцем и, выгнав из комнаты Эдьку, помогла переодеться в пижаму и лечь в постель. Укрыв меня одеялом, повздыхав и повсхлипывав, она ушла.

Эдька остался. Придвинув кресло к моему дивану, он уселся, глядя на меня злыми глазами и что-то бормоча себе под нос. Время от времени он засовывал руку под одеяло и ледяными пальцами щупал мою шею.

Остатками разума я понимала, что со мной произошло что-то плохое. Вероятно, я чем-то отравилась, и мне стало плохо. Но все остальное было непонятно. Как тетя Женя и Эдька очутились в моей квартире? Может быть, я позвонила, позвала на помощь? Ничего не помню… Почему Эдька так злится на меня? Недоволен тем, что пришлось со мной возиться, спасать? А, ладно, он злится всегда и на всех… Ни смотреть на Эдьку, ни разговаривать с ним у меня не было сил. Ни шевелиться, ни думать я не хотела. Хотела только, чтобы Эдька перестал меня трогать. И спать, спать, спать… С трудом ворочая языком, я сказала своему мучителю:

— Отстань… Еще раз тронешь — укушу…

Эдька хмыкнул и оставил меня в покое. И я уплыла туда, где не нужно было задавать вопросы и искать ответы, где были тишина и покой, покой, покой…

Когда я проснулась, в комнате было темно от задернутых штор. Что сейчас, утро, вечер? Телефон, который всегда лежал на тумбочке, куда-то исчез, будильника я не слышала. Сколько я проспала?

В комнате я была одна, но кресло было придвинуто к дивану, и это напомнило мне вчерашние события.

Чем я могла отравиться? Дома — ничем. Дома я только пила кофе и чай с шоколадной пастой и ела макароны. Макаронами отравиться нельзя, а пасту я ела еще вчера и чувствовала себя нормально. И тетя Женя, кстати, тоже. На работе? Вчера Таня, наша цветоводша, приносила из дому рыбный пирог, очень вкусный. Рыба? Надо будет позвонить девчонкам, узнать, не траванулся ли кто-нибудь еще?..

В кухне что-то звякнуло, стукнуло, упало на пол и покатилось. Мужской голос досадливо и неразборчиво чертыхнулся. Голос был знакомый. Эдька! Спаситель! Наверное, и тетя Женя там…

Чувствовала я себя скверно, но надо было вставать, приводить себя в порядок. Вчера я решила бороться за Сережу, и мне было некогда болеть. Собрав волю в кулак, я поднялась на слабые ноги, завернулась в одеяло и побрела на кухню.

В кухне за столом сидели Эдька и Витя Титов. Перед ними на столе стояла сковорода с яичницей, тарелка с крупно накромсанным хлебом и бутылка, которая вчера составляла единственное содержимое моего холодильника. Она была уже пуста, а водка разлита по стаканам. Эдька сидел ко мне спиной, Витя тоже меня не видел, потому что, свесив голову, уныло смотрел в стол и вертел в руке стакан.

У меня под ногой скрипнула половица, Витя вскинул на меня глаза, и лицо его стало испуганным. Эдька тоже оглянулся.

— Во! — ахнул он. — Явление… народу…

— И тебе доброе утро, Эдечка, — сказала я. — Здравствуй, Витя, — кивнула я его собутыльнику. Голос у меня был каким-то ватным. — По какому поводу банкет?

Они оба смотрели на меня странными напряженными глазами и как будто чего-то ждали от меня. И молчали. Молчание тянулось…

— Ладно, — наконец сказала я. — Схожу в душ, а потом вы мне все расскажете.

Я пошла в ванную, на ходу вытащив из шкафа чистую футболку и джинсы.

— Нет, это ты нам все расскажешь, зараза! — визгливо прокричал мне вслед Эдька. — Все-е расскажешь!..

В ванной я разглядела в зеркале свое лицо. Под кожей проступала пара синяков. Ну, Эдька!

Когда я вернулась на кухню, на столе прибавился нарезанный лимон, а в доверху наполненной сахарнице торчала большая столовая ложка. Очевидно, все это изобилие приплыло к нам из закромов тети Жени.

— Жрать будешь? — хмуро осведомился Эдька. — Или невмоготу?

— Невмоготу, — призналась я. — Подташнивает.

— Тогда чай, и побольше… — он придвинул мне кружку чаю с лимоном, сел за стол напротив меня и скомандовал:

— Давай рассказывай. И попробуй соврать — убью!

— Эд, потише, — попросил Витя. Они с Эдькой переглянулись и уставились на меня. Тут даже до моих еще не совсем прояснившихся мозгов дошло: происходит что-то странное. В их взглядах читалось непонятное осуждение и… неприязнь, что ли… Как будто я сделала что-то ужасное, стыдное и теперь должна оправдаться, они ждут…

— Мы ждем, — как будто озвучил мои мысли Эдька.

— Слушайте, ребята, я что-то ничего не понимаю, — сказала я. — Может быть, сначала вы мне объясните, что происходит? Эдя, как вы вчера с тетей Женей очутились у меня? Я что, успела позвонить? Мне стало плохо, но я ничего больше не помню…

— Не помнит она! — взвился Эдька и грохнул по столу кулаком, так, что подпрыгнули все кружки и ложки. — Не помнит! А это ты в беспамятстве накорябала?!

Он схватил какой-то лист бумаги, лежавший на подоконнике и помахал им перед моим носом.

— Эд, спокойнее, — опять попросил Витя и обратился ко мне: — Груня, объясни нам, пожалуйста, что это такое?

Я взяла листок и поднесла к глазам. Это был обычный лист бумаги для принтера. Пачка такой бумаги лежит у Сергея в столе. Несколько строк, отпечатанных на принтере, шрифт крупнее обычного. Это было немного похоже на объявление, какие лепят на дверях подъезда. Я стала читать.

«Прошу в моей смерти никого не винить. Я ухожу добровольно, чтобы хоть как-то искупить свою вину. Сережа, любимый, надо во всем признаться, раскаяться. Мы с тобой натворили много бед. Молю бога, чтобы на том свете он позволил мне встретить Володю, Юрия Григорьевича и Наташу и вымолить у них прощения. Покайся и ты, и бог нас простит. Твоя Гретель».

Я прочитала этот странный текст и подняла глаза на парней. Это что, шутка такая? Изощренное издевательство? Нет, они не способны на такое, даже хамоватый и циничный Эдька, не говоря уже о Вите… Они смотрели на меня, у Эдьки было злое и непримиримое лицо, а у Вити — тревожно-недоумевающее, и они действительно хотели, чтобы я объяснила…

— Откуда это?.. — с трудом выговорила я. Больше ничего сказать я не могла, у меня не было ни слов, ни мыслей, только дикий ужас перед чем-то непонятным. Я что, схожу с ума?..

Наверное, выражение моего лица было красноречивее слов, потому что Витя сказал:

— По-моему, она ничего не понимает. Эд, расскажи ей…

Они снова переглянулись.

— Думаешь? — спросил Эдька.

— Что-то тут не так, — сказал Витя, внимательно глядя на меня. — Расскажи все с самого начала, и будем разбираться вместе…

Эдька поморщился, посопел и поведал странную, почти мистическую историю:

Вчера вечером, когда Эдька и тетя Женя мирно сидели на кухне за ужином, совершенно неожиданно упала картинка, висевшая на стене над кухонным столом. Эту картинку, маленький этюд, изображающий гроздья красной смородины в густых темно-зеленых листьях, я когда-то подарила тете Жене на Восьмое марта. Тете Жене этюд очень понравился, и она повесила его там, где чаще всего пребывала — в кухне, над обеденным столом. Там картинка и висела мирно несколько лет, а вчера вдруг по непонятной причине упала. Эдька уверял, что это случилось из-за него, дескать, он так кашлял, что тряслись стены. Но я убеждена, что картинку сбросил со стены мой ангел-хранитель, потому что, если бы она не упала, я уже была бы мертва…

Словом, картинка слетела со стены и завалилась за кухонный диванчик. Тетя Женя всполошилась и, сколько Эдька ни уверял ее, что этой фигне ничего не сделается до утра, заставила его оторвать задницу от стула и отодвинуть диванчик. Вместе с картиной она извлекла из-за диванчика еще и мою кофту. Ту самую, которую я зову «маминой».

Тут я было удивилась: как это моя кофта могла оказаться в таком неожиданном месте? Но тут же вспомнила… В тот день, когда по моей вине случилась беда с Сережкиной бабкой, я прибежала к Эдьке за помощью, ревела, и он заставил меня выпить «душеукрепляющее». Мне тогда стало очень жарко, я скинула кофту и бросила ее на спинку кухонного диванчика, откуда она, наверное, и сползла на пол. А я, будучи в неадекватном состоянии, забыла про нее, а потом и не вспоминала, потому что на улице потеплело и теплая кофта стала не нужна…

Обнаружив кофту, тетя Женя всполошилась еще больше и вознамерилась немедленно вернуть мне мою вещь. Эдька и тут пробовал отговорить ее, убеждал подождать до утра, но тетя Женя, дай ей бог здоровья, не согласилась и побежала ко мне. Она звонила и колотила в мою дверь, но я не отзывалась.

Призванный на подмогу Эдька предположил, что меня нет дома, и опять стал убеждать мать отложить возвращение блудной кофты до утра. Но тетя Женя не поддалась. Наверное, мой ангел хранитель, махнув рукой на толстокожего Эдьку, толкал ее под ребро и не давал угомониться. Она точно знала, что я дома, она слышала из-за стенки, как я возилась на кухне, свистела краном, щелкала выключателем… И то, что я не открывала им дверь, беспокоило ее.

Эдька позвонил мне на мобильник, и они с тетей Женей услышали, как мой телефон поет за дверью. Стало ясно, что я все-таки дома. Тут тетя Женя встревожилась уже не на шутку и погнала Эдьку за ключом от моей квартиры, который всегда висел на гвоздике у них в прихожей.

Зайдя в мою квартиру, Эдька и тетя Женя обнаружили меня лежащей на диване без сознания, а на столике рядом лежала «предсмертная записка», придавленная пузырьком от препарата, вызывающего в больших дозах потерю сознания и смерть.

— Вот эта хрень как к тебе попала?! — загремел Эдька, схватив с подоконника аптечный пузырек из темного стекла и потрясая им перед моим носом.

— Этим же препаратом были отравлены Серегин отец и его жена, — тихо сказал Витя.

Я молчала.

— Эд, не кричи на Грунечку, — вступился за меня Витя, увидев, что Эдька открывает рот для новых воплей. — От твоего рыка толку все равно нет.

Эдька осекся, перевел дух и уже спокойно закончил рассказ:

Тетя Женя кинулась было вызывать «Скорую помощь», но Эдька ее остановил. Во-первых, он знал, как суицидный диагноз осложнит мою жизнь в будущем, во-вторых, даже увидев своими глазами записку, даже прочтя ее и поняв ее смысл, он не смог до конца поверить, что я и Сергей могли сделать то, о чем шла речь. Словом, он не захотел сдавать меня правоохранительным органам и принялся реанимировать меня сам…

Только тут я в полной мере поняла, что сделал для меня Эдька. И чуть не заплакала, когда он сказал: «Не смог поверить». И поклялась, что никогда не забуду ему этих слов.

— Эдя, — сказала я. — Спасибо тебе и тете Женечке! Эдя!..

— Ну наконец-то удостоился «спасиба», — заворчал Эдька. — Может, наконец, и объяснишь хоть что-нибудь? Хотя бы в качестве благодарности!..

— Да я бы рада, — сказала я, сжимая виски, потому что от напряжения у меня начала болеть голова. — Только я не понимаю, как это случилось! Не понимаю!!! Я не писала этого, и я не принимала этой гадости! Я думала, я рыбой отравилась! И мне не в чем каяться, я никого не убивала!

— Стоп, Грунечка, — начал рассудительный Витя. — Расскажи подробно, что ты делала вчера и что ела… — он обернулся к Эдьке. — Как быстро действует этот препарат?..

— Быстро, — буркнул Эдька. — В больших дозах почти сразу.

— …что ты ела за ужином? — закончил Витя.

— Ну, делала что обычно, работала, — начала вспоминать я. — Вечером ела макароны и пила чай с шоколадной пастой, мне ее тетя Женя дала, но я ее и утром ела… А где она?..

— Кто «она»? — озадачился Витя.

— Шоколадная паста… Банка… Там еще оставалось, я думала, еще утром чаю попью… Тут стояла. — Я показала на стол.

Витя вопросительно взглянул на Эдьку.

— Ничего тут не было, — удивился тот. — Поди, все слопала и забыла. Мозги-то отшибло после этой хрени!

— Нет, — сказала я, вдруг начиная что-то понимать. — Была. Стояла вот тут. И пасты оставалось немного, я еще хотела утром чай попить…

— Да какая разница-то? — раздраженно спросил Эдька. — Сама говоришь, утром ела, и ничего… Да и мы с матерью ее ели, пасту эту… При чем здесь она, ты препаратом отравилась, а не пастой, если бы паста испортилась — картина отравления была бы другая! Эй, ты чего?

Я терла ладонями лоб и мычала от усилия. Мне нужно было вспомнить, вспомнить! Что-то важное, очень важное!.. И я вспомнила… Вспомнила ощущение присутствия кого-то, кто ходил, трогал меня и что-то делал возле меня, а я не могла шевельнуться и открыть глаза. И это было до того, как Эдька начал орать и лупить меня по щекам!

Я вскочила и заглянула в мусорное ведро под мойкой. Нет, банки там не было. Значит, он унес ее с собой. Конечно, ведь это улика! Я оглянулась на парней. Они озадаченно смотрели то на меня, то друг на друга.

— У него есть ключ от моей квартиры! — дрожащим голосом сказала я.

— У кого?! — хором воскликнули они.

Хороший вопрос! Если бы я знала!

Я снова села к столу. Трясущимися руками схватила свою кружку с чаем и стала жадно глотать, попутно расплескивая чай на стол и на себя. Эдька кинул мне кухонное полотенце.

— Ну!.. — крикнул он. — Говори, наконец!

В голове у меня царила совершенная сумятица. Мысли путались, опережая и перебивая одна другую, и никак не желали выстраиваться в более или менее логическую цепочку. Торопясь, сбиваясь и повторяясь, я стала рассказывать обо всем, что происходило со мной в течение последних дней — о странном случае в подвале библиотеки, о женщине на балконе читального зала, следившей за мной, о шторах в нашей квартире, задернутых кем-то в мое отсутствие, о том, что кто-то был в нашей квартире, когда мне стало плохо… Я говорила и чувствовала, как нелепо и неправдоподобно все это звучит.

— Ребята, поверьте мне, — умоляюще сказала я. — Кто-то подставляет Сережку, а теперь еще и меня! В конце концов, я никогда бы не стала писать предсмертную записку на компе и печатать ее на принтере, я сделала бы это от руки! Я не из тех придурков, которые приросли к компьютеру и без него шагу ступить не могут!

— Да, в этом есть странность, — задумчиво сказал Витя. — Обычно предсмертные записки пишут от руки. Записка, написанная на компьютере, дает основания подозревать имитацию самоубийства.

— Вот именно имитация, — взбодрилась я, очень благодарная Вите за поддержку. — Он пришел, когда меня не было дома, намешал отравы в шоколадную пасту, ушел, а потом, когда я отключилась, вернулся и оставил эту записку и пузырек из-под препарата. А банку с остатками пасты унес, потому что это — улика! Чего бы, спрашивается, я стала травиться с помощью шоколадной пасты!

— Подсластить хотела ядик! — ехидно возразил Эдька. — Ерунда все это! Если этот самый «он» решил подбросить записку, то ему нужно было точно знать, что ты слопала эту чертову пасту и препарат подействовал. А как он мог это знать? В окошко за тобой подглядывал? Так высоковато, третий этаж! Придумай-ка что-нибудь поправдоподобнее.

Эдька был прав. Убийца должен был контролировать меня. Вернее, не меня, а процесс моего «самоубийства».

— Он мог наблюдать за мной из соседнего дома, — неуверенно предположила я. Зайти в подъезд, подняться на третий этаж и смотреть в окно.

— С подзорной трубой? — продолжал насмешничать Эдька. — А то далековато, вряд ли разглядишь, пасту ты лопаешь или варенье.

— У меня не было варенья, и он это знал! — разозлилась я.

— Да и шторы по вечерам у тебя задернуты. Или вчера ты их не задернула? По просьбам зрителей, а?

Нет, шторы я вчера задернула, это я помнила точно…

— Ну, значит, он просто проследил, что я вернулась домой, потом подождал некоторое время, за которое я, по его расчетам, должна была приготовить ужин и съесть его и эту пасту и… ну, например, позвонил по телефону… Я не взяла трубку, и он понял, что можно зайти.

— Ну да, а ты в это время, не притронувшись к пасте, мокнешь под душем и не слышишь звонка, — продолжал ехидничать Эдька. — Он, судя по всему, не дурак, должен был учитывать такие вещи…

Я сникла. Эдька опять был прав…

— Погоди, Эд, — вступил в разговор Витя. — Все может быть гораздо проще. Ты не учитываешь возможностей современной техники.

Он встал и, прихватив свою табуретку, подошел к окну. Там он взгромоздился на табуретку и стал внимательно разглядывать стену и карниз. Мы с Эдькой, ничего не понимая, смотрели на него.

— Угу, — сказал он. — Вот тут какой-то след на обоях. Вполне могла стоять видеокамера… Похоже, на присосках лепили… Надо в других комнатах посмотреть…

У меня по спине побежали мурашки. Я посмотрела на Эдьку — его тоже проняло, ехидная гримаса сползла с его физиономии, он явно был ошеломлен.

— Иди ты! — пробормотал он и, вскочив, тоже полез на табуретку.

— Витя, — дрожащим голосом спросила я. — А может, они и сейчас где-нибудь стоят, эти камеры, и он сейчас нас слышит?..

Витя слез с табуретки и снова сел к столу.

— Нет, Грунечка, — успокоил он меня. — Он должен был уничтожить все следы своего пребывания в твоей квартире, он, конечно же, все снял. Представь, если бы ты умерла… Извини… Словом, в этом случае здесь бы уже работала следственная группа, и она точно обнаружила бы эти камеры, и сразу версия самоубийства лопнула бы…

Эдька, угрюмо сопя, тоже уселся за стол, взял бутылку и потряс ее над своим стаканом. Но бутылка была пуста. Эдька вопросительно глянул на Витю.

— Я сбегаю?

— Нет, Эд, нам сейчас нужны чистые мозги, твои тоже… Будем думать… Творится что-то непонятное, Серега сидит в СИЗО, мы не можем бездействовать. Груня, как ты думаешь, там, в подвале, тебя пытались убить?

— Покажи шишку, — потребовал Эдька.

Я покорно позволила ему ощупать свой затылок.

— Били аккуратно, но сильно! — сострил Эдька. — Но вряд ли убивали, череп цел. Может, просто хотели тебя припугнуть?

— Я не знаю, — уныло сказала я. — Там, в подвале, я ни о чем не думала, просто спасалась. Потом тоже не думала, потому что ни о чем не могла думать, кроме Сережи. Но теперь мне кажется, что нет, не убивали, только оглушили. Ему ничего не мешало ведь меня добить…

— Может, он тебя изнасиловал? — деловито спросил Эдька. Я в упор посмотрела на него. Вот что за человек! Не может долго быть хорошим, не позволяет себе. Стесняется, что ли? Спас меня от смерти, а теперь изгаляется!

— Нет, не изнасиловали, — ответила я. — И тебе придется поверить мне на слово.

Эдька покраснел.

— Хватит вам, ребята, — взмолился Витя. — Давайте о деле. Я вот что думаю: если все эти события — звенья одной цепи, если на Груню напал тот, кто подставляет Серегу, то у него, действительно, не было намерения ее убивать. Ведь Серега сидит, на него убийство свалить нельзя, это вызвало бы подозрения. Но зачем тогда он следил за тобой, зачем заманил в подвал и оглушил?

— Я даже не знаю, мужчина это был или женщина, — сказала я. — На балконе была женщина, я видела юбку и светлые длинные волосы…

— Мужик мог переодеться бабой, — сварливо вставил Эдька. — Юбка, парик да накладные сиськи — вот и все дела. А по черепушке тебя бил мужик, это точно!

— Мужчина или женщина — сейчас неважно, — возразил Витя. — Главный вопрос: зачем? Что ему было нужно? Может, он что-то искал? У тебя ничего не пропало, Груня?

— Нет, — ответила я. — Да у меня ничего и не было. Серьги я в тот день не надела, часы не ношу, кольца тоже…

— А ключи? — опять встрял Эдька. — Может, тогда-то ключи и сперли?

— Ключи у меня в сумке были, а сумка на моем столе. Когда я вернулась, все было на месте — и сумка, и ключи, и телефон.

— Может, просто слепки сняли с ключей? — предположил Витя.

— Нет, — подумав, возразила я. — Ключи у него уже были. Это как раз в тот день шторы были задернуты. То есть, он побывал у меня дома раньше, чем я вернулась. Он бы не успел так быстро сделать ключи по слепкам.

— Да, ясности тут мало, — вздохнул Витя. — Ну, положим, к тебе он приходил, чтобы поставить скрытые видеокамеры. Наверное, он считает, что ты чем-то опасна для него. Открыто убить тебя он не мог, чтобы не вызвать лишних подозрений, поэтому решил имитировать самоубийство, для этого-то и камеры… Это более-менее понятно… Но зачем тебя тогда заманивать в подвал и бить по голове?

— Без бутылки не разобраться! — с мрачным удовлетворением заключил Эдька.

— Погоди с бутылкой, — остановил его Витя. — Давайте сейчас сделаем неотложные дела. Нужно срочно поменять замок. Эд, ты знаешь, где у вас тут можно купить замок?

— В универмаге на Пушкина, — уверенно заявил Эдька. — Тут недалеко.

— Сгоняй, а? — попросил Витя. — А я пока тут останусь. Груне нельзя одной…

Я думала, что Эдька заартачится, но он неожиданно быстро согласился. Я сунула ему деньги и попросила кроме замка купить кое-какие продукты. Я чувствовала, что парни зависнут у меня надолго, а значит, их придется кормить. Эдька скроил недовольную мину и заявил, что в таком случае он берет с нас обещание в его отсутствие ни о чем интересном не говорить. Мы с Витей пообещали, и он ушел.

По моей просьбе Витя облазил все возможные места в квартире, где могли бы стоять скрытые видеокамеры. Он искал обстоятельно и тщательно, хотя и был уверен, что ничего не найдет. Витя такой по натуре — ответственный и скрупулезный. Он действительно ничего не нашел, и я немного успокоилась.

— Грунечка, — нерешительно произнес Витя, отряхивая ладони, — мне кажется, что о том, что произошло с тобой, надо бы заявить в полицию. Ведь это свидетельствует в пользу Сереги.

Я испугалась. У меня даже руки затряслись.

— Витя, — я старалась говорить спокойно, но чувствовала, что голос у меня дрожит. — Вот ты знаешь меня два года, а Эдька так вообще с пеленок, но вы почти поверили в то, что я участвовала в убийствах, а потом, испугавшись разоблачения или раскаявшись, написала эту записку и приняла яд. Почти поверили, да ведь? А чужие дяденьки полицейские поверят в это безоговорочно. Сам посуди, раскрытие преступления само идет к ним в руки! Они меня тут же запрут и будут выбивать признание. И я признаюсь. Ведь Сережка признался! Да я просто последний гвоздь вколочу в Сережкин гроб! Умоляю тебя, не делай этого!

— Никто Серегу не бил, — угрюмо пробормотал Витя, но о полиции больше не заикался.

Я вспомнила свои вчерашние намерения и начала расспрашивать Витю, как можно устроить брак с заключенным. Уразумев, чего я от него хочу, Витя насупился и стал говорить то, что я от него уже не раз слышала — что отчаиваться рано, что следствие еще не закончено, что на суде обвинение может рассыпаться, и так далее…

— Витенька, — устало сказала я, — все понимаю, просто хочу просчитать наихудший вариант. Ты же видишь, к чему все катится. Все только хуже становится, за столько времени ни одного просвета! А хуже всего, что настоящий убийца на свободе, он и Сережкиного отца может убить, и ребенка Володиного…

— Пока Серега сидит, никого не убьют, — уверенно сказал Витя. — Иначе все обвинение лопнет.

— Нет, Витя, — возразила я. — Впрямую, может, и не убьют, но могут устроить несчастный случай. Это очень умный человек. Или несколько человек, не знаю… Он посадил Сережку, убил его деда и мачеху, он почти убил его отца, и он почти убил меня. Если бы не чистая случайность, я бы умерла, а в руки следствия попала бы моя «предсмертная записка», которая окончательно убедила бы всех в Сережкиной вине. Двух зайцев одним выстрелом, а?.. И меня убрать, и Сережку поглубже закопать! Я только никак не могу понять, кто заинтересован во всех этих смертях?.. Ведь если речь идет о наследстве, если все это затеяно только для того, чтобы получить Володины деньги, то это… кто-то из Лавровых… Никто другой не может быть наследником!..

Мимоходом я подумала, что мы нарушаем слово, данное Эдьке, но остановиться уже не могла.

— Знаешь, Витя, когда я пришла поговорить с Ниной Владимировной, они там все были в гостиной, и я орала там, что это кто-то из них всех убивает и подставляет Сережку. И после этого Сережкиной бабке стало плохо… Может быть, убийца был среди них, он или испугался, что я смогу что-то обнаружить… Или он просто озлился и решил меня припугнуть там, в библиотеке… А потом ему пришла идея убить двух зайцев…

— А я тебе говорил, чтобы ты не лезла в это дело! — рассердился Витя. — Говорил я тебе или нет? Помогла ты Сереге? Нет, только хуже сделала!..

Мне стало так больно от этих слов, что я не выдержала и заплакала.

Витя перепугался. Видимо, как и многие мужчины, он не переносил женских слез. Пока он метался вокруг меня с кружкой воды и бумажными салфетками, из магазина вернулся Эдька. Увидев душераздирающую сцену, он, конечно, понял, что без него мы обсуждали что-то важное, надулся и демонстративно взгромоздил тяжелую сумку прямо на обеденный стол.

— Эдя! — завопила я, и слезы мои мигом высохли. — Куда ты грязную сумку на стол!..

— Бабьё! — презрительно хмыкнул Эдька, достал из сумки лежащую сверху коробку с новым замком и увел Витю в прихожую.

Я стала разбирать продукты, и тут стала ясна причина столь несвойственной Эдьке покладистости — в сумке обнаружилась бутылка водки.

— Эдька! — возмущенно крикнула я, высовываясь в прихожую и потрясая бутылкой. — Это что такое?

Парни, открыв входную дверь, ковырялись в замке.

— На свои купил, — проворчал Эдька, орудуя отверткой.

— Я разве про деньги?! — продолжала злиться я.

Эдька демонстративно повернулся ко мне спиной, не сказав ни слова. Скрипнув зубами, я вернулась на кухню.

…Пока я жарила курицу, варила картошку и кипятила чай, парни поменяли мне замок, и Витя торжественно вручил мне новые ключи. Я отделила от связки один и молча протянула его Эдьке. Он так же молча сунул его в карман.

— Эдя, — спросила я, — а тетя Женя читала ту записку, ну… «посмертную»?

— Нет, — пробурчал Эдька. — Она без очков была, а без них читать она не может. Я ей сказал, что ты из-за Сереги… из-за того, что его посадили… И Веранде звонить я ей запретил.

Теперь понятно, почему Верка не донимает меня звонками!

— Эдечка, — проникновенно сказала я. — Я тебя люблю!

И в порыве горячей благодарности чмокнула его в небритую щеку. Эдька почему-то густо покраснел.

…После обеда мы попытались продолжить «мозговой штурм», но получалось у нас это плохо, потому что за обедом Эдька напился. Несовершенство окружающего мира в очередной раз ранило его нежную душу, и он, как всегда, прибег к «душеукрепляющему». Я в конце концов отобрала у него бутылку и убрала в холодильник, но было поздно. Он стал крикливым, бестолковым и несносным, и так надоел нам с Витей, что мы решили расходиться, тем более что за окном уже стемнело.

Я еле-еле отбилась от Эдьки, который орал, чтобы я шла ночевать к ним. Не хотелось врать что-то тете Жене и выслушивать ее жалостливые причитания. Потом соберусь с силами и поговорю с ней, и все объясню, и поблагодарю…

Витя тоже предлагал мне защиту и кров, но я отвергла и их, поклявшись быть очень осторожной и внимательной и поднимать тревогу при любом подозрительном шорохе.

Я дважды повернула новый ключ в новом замке и наконец осталась одна. Стало тихо, только громко тикал будильник на тумбочке. Я завернулась в плед и залезла на диван.

Конечно, мне было страшновато. Неизвестно, что еще придет в голову убийце, а главное, неизвестно, знает ли он, что его попытка не удалась?..

Мы с Витей и Эдькой, конечно, обсуждали этот вопрос, и наши мнения разделились. Эдька утверждал, что у меня был настолько «дохлый» вид, что убийце и в голову не могло прийти усомниться в успехе. По его мнению, убийца убрался подальше и теперь и близко не подойдет к моему дому, чтобы ненароком не засветиться.

Вот в этом я сомневалась. Я была уверена: убийца наблюдает за нашим домом. Он мог видеть, что в моих окнах зажигается и гаснет свет, мог видеть Витю, входящего в дом или Витину машину, стоящую у дома. А вот «Скорой», полиции или «труповозки», наоборот, видеть не мог, а потому должен был сделать вывод, что я жива. И этот вывод должен его напугать и заставить предпринять какие-то действия. Хорошо хоть, что в квартиру мою он больше проникнуть не мог…

Рассудительный Витя не исключал ни моей версии, ни Эдькиной. И все втроем мы не знали, что делать дальше… Мы решили, что каждый из нас поразмыслит в одиночестве, а завтра, в воскресенье, мы соберемся снова.

Признаться, сейчас мне не особенно хотелось о чем-то размышлять. Я просто сидела и наслаждалась покоем и той огромной радостью, что разрасталась в моей душе. И причина этой радости была понятна — я наконец-то твердо знала, что Сергей ни в чем не виноват! Убийца наконец-то вышел из тени, засветился! Пытаясь убить меня, он выдал себя!

Я, конечно, и раньше верила в невиновность Сергея, но верить и знать — все-таки разные вещи. Наверное, вера стоит дороже, но знать, зна-а-ть, было так блаженно, что я разулыбалась во весь рот, а потом даже вслух засмеялась…

Я сидела и мечтала: Сережу выпустят, может быть, еще до Нового года… Мы вместе будем отмечать праздник, поедем к Рюминым, Верка нас приглашала… Или встретим Новый год вдвоем, тихо, дома… нужно купить шампанское, испечь торт, сделать любимый салат «оливье»…

Я так размечталась, что выпала из реальности и почти вскочила, чтобы бежать в магазин за шампанским и зеленым горошком. Но движение отрезвило меня, я вспомнила, на каком свете нахожусь. Сережу никто не выпустит, пока настоящий убийца не найден, а я даже представить не могу, кто им может быть. Для меня ясно одно — это кто-то из семейства Лавровых, потому что никто иной не может наследовать Володино имущество. Но кто из Лавровых? Володина тетка с мужем? Пожилые, сильно нездоровые, усталые люди… Маловероятно… Евгений, их сын? Одышливый алкоголик, едва влачащий по жизни свой проспиртованный организм? Да нет, не может быть… Его сестра Лера или ее муж? Ну, это, пожалуй, единственные члены семьи, которых я хоть как-то могу себе представить в роли убийц… По крайней мере, они хотя бы способны на это физически…

Неужели они? Вялые, вечно скучающие, ничего, кажется, не способные сделать своими руками… Ни за что не поверю!.. Но тогда кто? Больше заинтересованных нет…

Стоп! Кто сказал, что нет? Я могу не знать еще кого-то из родственников! Например, тот человек, который оставил Володе эти проклятые большие деньги, кто он? Насколько я помню, какой-то родственник, живший в Америке. Но у него тоже могли быть дети. Например, он с ними поссорился и лишил наследства, завещав деньги Володе, и теперь ущемленные и обиженные наследники мстят…

Эта мысль показалась мне такой заманчивой, что я тут же позвонила Вите.

— Груня, что случилось! — испуганно закричал в трубку Витя.

— Витя, все в порядке, — успокоила я его. — Просто мне кое-что пришло в голову… — Я изложила Вите ход моих мыслей и попросила: — Витя, ты не можешь по своим каналам как-нибудь разузнать, кто завещал Володе деньги?

Витя задумчиво похмыкал и пообещал:

— Постараюсь…

— Спасибо, Витенька, — сказала я. — Жду тебя завтра.

Я снова угнездилась на диване. За окном совсем стемнело, в окнах домов напротив горели огни. В одном из окон сверкала разноцветными огоньками елочная гирлянда. Мы с Сережей давно заприметили это окно, там всегда вешали елочную гирлянду задолго до Нового года. Люди заранее создавали себе праздничное настроение. Сейчас я остро позавидовала этим беспечным людям…

Я встала и плотно задернула шторы, чтобы не расстраиваться дальше. Снова взяла телефон, позвонила в ожоговый центр, где лежал Сережин отец, и услышала прежний ответ: без изменений. А вот из клиники, где лежала Сережина бабка, ответили, что состояние больной улучшается. Ну, хоть что-то…

Я решила пойти на кухню и попробовать попить горячего чаю и хоть что-нибудь съесть, потому что почувствовала слабость и неприятный озноб. На кухне я тоже плотно задернула шторы и только тогда включила свет, и тут же поймала себя на тревожной мысли: а вдруг у убийцы есть пистолет, и он выстрелит в меня с улицы?

Но никто в меня не выстрелил, я благополучно обглодала холодное куриное крыло, а вместо чая сварила себе кофе. Я боялась спать в эту ночь…

Сполоснув чашку, я пошла обратно на диван. Сейчас включу телевизор и как-нибудь скоротаю ночь, а утром придут Витя с Эдькой…

Проходя через прихожую, я увидела на тумбочке для обуви свою кофту, которую вчера принесла тетя Женя. Придется ее стирать, ведь она наверняка изрядно пропылилась, валяясь за диваном у Ковалей. Все-таки тетя Женя, при всей ее любви к чистоте, не каждый день лазает за диван с половой тряпкой. Сейчас суну кофту в стиральную машину.

Я взяла кофту и, как всегда перед стиркой, вывернула карманы. Что-то выпало из одного кармана и покатилось по полу прихожей…

Он уже целую вечность блуждал по лабиринту, заполненному серым туманом. Туман забивал легкие, и он мучительно задыхался. Время от времени возникала короткая колющая боль, и тогда дышать становилось легче, а в тумане возникал просвет, тогда он спешил, надо было идти, искать выход. В просветах мелькали неясные тени и чьи-то лица. Некоторые были незнакомы, других он знал. Один раз возникло лицо матери, она не сказала ни слова и исчезла, и он тоже не успел ничего ей сказать. Мария Дмитриевна сидела в своем любимом кресле с ворохом цветов на коленях, проходила грустная Наталья, что-то говорила ему одними губами, исчезала…

Несколько раз в просветах появлялась Маша с Вовкой на руках. Она была веселая, махала ему рукой и кричала: «Петька!» Он кидался к ним, но туман не пускал, вязкая субстанция пеленала его по рукам и ногам, он увязал в ней и снова задыхался, а Маша уходила, потом возникала снова, внимательно вглядывалась в него и снова пропадала, а он все шел и шел, и не было конца пути.

Один раз навстречу ему вышел тот, кого он хотел бы забыть, но не мог, ведь перед глазами всегда было напоминание. Умное, притягательное лицо с характерной складкой рта — верхняя губа сильно нависает над нижней — внимательные, чуть насмешливые глаза. Когда-то он восхищался этим человеком, мечтал быть на него похожим, потом презирал и ненавидел, и боялся встретить вновь, потому что не мог за себя ручаться, так ему хотелось его убить. И вот он его все-таки встретил.

— Это ты во всем виноват, — сказал он этому человеку. — Это все твоя подлая трусость и деньги твои проклятые.

Он говорил не вслух, про себя, но тот его слышал.

— Прости, Петя, — ответил тот, кого он ненавидел. — Я хотел искупить свою вину.

— Искупить? — переспросил он. — Да ты купить хотел. Ты моего сына хотел купить!

«Купить, купить, купить!» — кричал он про себя, и в какой-то момент получилось крикнуть вслух.

Крик разорвал пелену беззвучного мира, что-то как будто лопнуло в ушах, он стал слышать звуки — звяканье, ритмичный писк. Он вдруг понял, что может открыть глаза и открыл.

На лице, склонившемся над ним, были видны только глаза, остальное было плотно закрыто медицинской маской. Глаза внимательно вглядывались в него, голос, глухой из-под маски, сказал:

— Ну вот и славно, вот вы и очнулись. А пить я сейчас вам дам…

В первый момент я не поверила своим глазам. На полу прихожей, тускло сверкая в слабом свете маленькой лампочки, лежал золотой медальон бабки Лавровой…

Я отпрыгнула от него, как от змеи. Мне показалось, что он материализовался в моей прихожей совершенно мистическим образом, телепортировавшись прямо с бабкиной шеи. В голове замелькали обрывки читанных и слышанных страшных историй. Неужели бабка умерла и прислала мне «привет» с того света? Теперь она будет мне мстить, ведь, в сущности, это я ее убила!

Я потрясла головой, стараясь прийти в себя. Да нет, не может быть! Совсем недавно мне сказали по телефону, что бабка чувствует себя гораздо лучше. О чем я только думаю! Наверное, контузия, полученная мною в подвале библиотеки, или препарат, которым меня травили, повредили мне мозг!

Следующая мысль была более материалистичной, но не менее пугающей: медальон принес убийца и подсунул мне с непонятной целью. Но, еще немного подумав, я поняла, что этого не может быть, если медальон выпал из моей кофты, убийца не мог его подсунуть, ведь в то время, как он орудовал в моей квартире, кофта валялась под диваном у Ковалей!

И тут в моих контуженых мозгах всплыло воспоминание: врач со «Скорой помощи» разрывает цепочку на бабкиной шее и бросает медальон мне, а я машинально его ловлю…

Вся кровь бросилась мне в голову, стало нестерпимо жарко. Что же это? Выходит, я сунула медальон в карман? Чужую вещь, наверняка не дешевую… Бессознательно, автоматически, как еще? Я абсолютно не помню этого момента, но что это меняет? Другого варианта просто нет!

Я украла чужую драгоценность… Кто мне поверит, что я сделала это нечаянно? Боже мой, какой позор, стыдобище!

Я обхватила голову руками и замычала, раскачиваясь из стороны в сторону.

Что теперь делать? Как вернуть этот проклятый медальон? Наверное, его еще не хватились, Лавровым сейчас не до этого. Но рано или поздно пропажу заметят и непременно вспомнят про меня. О ком же еще? В гостиной, когда оживляли бабку, кроме врачей была одна я. И тот врач, который кинул мне медальон, непременно об этом вспомнит!

Я завыла и закачалась в новом приступе отчаяния. Такой раздавленной и опозоренной я не чувствовала себя ни разу в жизни. Что, что, что теперь делать?! Может быть, попросить Витю отнести медальон в дом Лавровых и незаметно оставить его там? Нет, нельзя так использовать друзей. Сама виновата, сама и буду расплачиваться. Придется идти и во всем признаваться, что тут еще можно сделать?.. И лучше не думать сейчас о том, как меня встретят Лавровы и что мне скажут…

Я подняла с пола медальон, разорванная цепочка холодной змейкой скользнула меж пальцев. Я повертела в руках изящную вещицу, машинально нажала на шпенек, и медальон раскрылся. Детский локон, свернутый колечком, лежал внутри…

Я захлопнула медальон, но, чуть помедлив, раскрыла его снова. Показалось мне, что ли? Или здесь просто свет такой?

Я пошла в комнату и внимательно рассмотрела содержимое медальона в свете люстры. Нет, мне не показалось. Это были не те волосы! То есть, это были не Володины волосы. Похожие, да, но не его…

У меня прекрасно развито цветоощущение, говорю это без ложной скромности. И я прекрасно помню, какие краски я подбирала, чтобы передать цвет волос на Володином детском портрете. Я очень тогда старалась передать его как можно точнее, несколько раз просила старуху Лаврову показать мне детский локон, и теперь я была совершенно уверена: в медальоне, который я держала сейчас в руках, были не Володины волосы…

Но как такое может быть, ведь этот медальон сняли с шеи бабки Лавровой, откуда в нем чужие волосы?

Но… если этот медальон при мне сняли с шеи Володиной бабки, значит, именно с этими волосами была проведена генетическая экспертиза!.. Значит… значит, ребенок Аллы Потылицыной — не Володин сын, он сын человека, чьи волосы в этом медальоне…

Мне вдруг стало нестерпимо жарко, как всегда в таких случаях, загорелись уши. Я вскочила и забегала по квартире. Так мне легче думалось. Множество мыслей возникало в моей голове, иногда я останавливалась и трясла головой, чтобы как-то привести их в порядок. Поначалу было много непонятного, вопросы вспыхивали один за другим, но на каждый — на каждый! — находился ответ. Я как будто собирала пазл: одна деталька пристраивалась к другой и постепенно вырисовывалась цельная картина. Я поняла смысл аферы, которая могла быть просто аферой, если бы за нее не было заплачено столькими жизнями. И я поняла, для чего меня загоняли в подвал библиотеки и били по голове — потому что в моих руках была опасная улика — медальон!

Я несколько часов металась по квартире. Если бы кто-то видел меня в это время, он принял бы меня за сумасшедшую. Я бегала, бормотала, вскрикивала, порой останавливалась и трясла головой и опять принималась метаться. Наконец я остановилась. Я сложила картинку! Кое-что, конечно, оставалось не совсем понятным, но это уже не имело значения…

Я упала на диван и провалилась в сон. Когда я проснулась, сквозь плотно задернутые шторы уже пробивался дневной свет. Взглянув на часы, я вскочила и помчалась в душ. Скоро должны были появиться Витя и Эдька…

Эдька заявился первым. Мрачный, небритый и явно тоскующий по «душеукрепляющему». Я это поняла по взглядам, которые он бросал на холодильник.

Не обращая внимания на Эдькины страдания, я всучила ему деньги и снова погнала за продуктами. От того, что он принес вчера, мало что осталось.

— Принесешь бутылку — убью, — предупредила я его. — И бог меня простит!

Эдька скривился, но ничего не сказал и ушел.

Витя сильно задерживался… Эдька успел вернуться из магазина, потребовать, чтобы я сварила ему кофе, выпить его и попортить мне настроение своим брюзжанием. Витя не появлялся, а его телефон был недоступен. Я уже начала волноваться, но тут он наконец позвонил и сказал, что подъезжает и что у него грандиозные новости!

Витя пришел румяный с мороза и, протирая запотевшие очки, с ходу известил:

— Ребята, дядя Петя пришел в себя!

— Какой дядя Петя? — не поняв, хором спросили мы с Эдькой.

— Ну дядя Петя, отец Сереги! Мне сегодня из клиники позвонили, я их просил держать меня в курсе. Еще вчера вечером очнулся, представляете! Я уж и надежду потерял!

— Как же так, — удивилась я, — а я вчера позвонила, и мне сказали, что все по-прежнему. Ошибки быть не может?

— Никакой ошибки, я сейчас заезжал туда, уточнил. Вышел из комы, врачи надеются, что теперь пойдет на поправку. К нему меня, конечно, не пустили, там все стерильно, посещения разрешат, когда переведут в обычную палату. Ты, Груня, наверное, звонила раньше, чем все это произошло.

— Как же мы ему скажем, что Сережка в тюрьме? — ужаснулась я. — И что Наталья умерла?..

— Как-нибудь скажем, — сказал Витя, водружая очки на нос. — Дядя Петя — крепкий мужик, выдержит. А к тому времени, когда мы сможем все это ему сказать, может быть, что-нибудь и переменится к лучшему, я имею в виду Серегу…

— Ну да, — согласилась я, горячо надеясь, что Витины слова попадут в уши богу. — Витя, выпьешь кофе?

— Погоди, Грунечка, у меня еще новость есть… Я узнал вчера, кто оставил Володе наследство. Некто Питер Лэш, американский гражданин, очень богатый, даже по американским меркам. Скончался в мае этого года, вдовец, детей не имел. Какое отношение он имел к Володе или к Лавровым вообще, выяснить не удалось, но есть кое-что интересное… Я вчера полночи просидел в Интернете и вот что нарыл… Груня, я включу Серегин комп? Я все материалы на флешку сбросил…

Витя сел за Сережин стол, включил компьютер, подсоединил флешку… Мы с Эдькой с двух сторон нависли над ним, Эдька сопел у меня над ухом и чавкал, дожевывая печенье.

На экране компьютера замелькали куски английского текста, фотографии…

— Сейчас, сейчас… — бормотал Витя, быстро листая страницы. — Вот… вот, гляньте…

С экрана на нас смотрел… Володя. То есть, нет, конечно, не Володя, потому что этот человек был старше Володи. Таким Володя мог бы стать лет через десять. Уже не станет…

Сходство было поразительным. Глаза, характерная линия рта, улыбка… Волосы, правда, уже седоватые… Постаревшая копия Володи стояла на американской лужайке рядом с ухоженной моложавой женщиной, типично американской, с гладкими белыми волосами, с фарфоровой улыбкой… Оба в белых костюмах, с теннисными ракетками в руках…

Эта фотография вдруг ярко напомнила мне другую. Ту, которая выпала из альбома, когда бабка Лаврова показывала мне детские фотографии Володи. Ту, на которой Володя стоял рядом с юной тоненькой девочкой на пляже… Я только сейчас поняла, что на той фотографии был не Володя, а вот этот мужчина. Почему? Потому что та фотография была черно-белой. Если бы это была фотография Володи, она почти на сто процентов была бы цветной. Это была фотография из тех времен, когда Володи, наверное, и на свете не было. Это был не Володя, а вот этот человек, потому что… Ну потому что существование третьей копии маловероятно.

Это его отец, чуть было не сказала я вслух, но вовремя прикусила язык. Наверняка это семейная тайна, ведь отцом Володи считается Петр Владимирович. И не мне выбалтывать эту тайну…

Та девочка на фотографии… Она не зря тогда показалась мне знакомой. Сейчас я поняла, кого она мне напоминает. Сережу… Значит, это его и Володина мать… Понятно, почему старуха Лаврова так испугалась тогда и так быстро отобрала у меня ту фотографию…

Витя и Эдька тем временем бурно обсуждали поразительное сходство американского богача Питера Лэша и Володи. Единодушно сходились в одном: это Володин родственник. Непонятно только было с чьей стороны родственник — со стороны Лавровых или Ильиных и как этот родственник оказался в Америке…

— Только должен огорчить тебя, Грунечка, — обратился ко мне Витя. — У этого господина нет других наследников. Его супруга не имела детей ни в браке с Лэшем, ни в предыдущем. Конечно, могут быть внебрачные дети или другая родня, считающая себя обиженной, но как их искать — не представляю…

— Не надо никого искать, — сказала я. — Это все уже неважно. Я знаю, кто убийца…

Мы молча сидели вокруг стола, посреди которого лежал раскрытый медальон с детским локоном внутри. Мы молчали так уже довольно давно, с тех пор, как я произнесла имя убийцы.

— Да нет, не может быть, — наконец подал голос Витя. — Севка? Да нет, у него кишка тонка! Какой из него убийца! Кот-мурлыка, ленивый, сытый! Зачем ему все это?

Эдька молчал. Он не был лично знаком с Севой Князевым и не мог ничего сказать о нем.

— Я выстраиваю логическую цепочку, — вновь начала я. — Этот медальон при мне сняли с шеи Нины Владимировны Лавровой. Значит, именно с этими волосами была проведена генетическая экспертиза. И отцом ребенка Аллы Потылицыной является человек, которому эти волосы принадлежали в детстве. Но это не Володины волосы, в этом я могу поклясться на чем угодно! Бабке Лавровой подсунули в качестве правнука чужого ребенка.

— Который должен унаследовать все Володино состояние, — подал голос Эдька.

— Ну да, задумана большая афера. Володю, унаследовавшего огромное состояние Питера Лэша, убивают, а в качестве его наследника возникает его якобы сын, который, на самом деле, является сыном его убийцы.

— И ты прямо уверена, что этот убийца — Севка Князев? — опять усомнился Витя.

— А кто еще? У кого еще есть бабка, закадычная подружка бабки Лавровой, во всем ей подражающая, у которой точно такой же медальон, в котором, даю голову на отсечение, так же хранится локон внука, то есть уже упомянутого здесь Всеволода Князева!

— Бабки, внучки, жучки!.. — раздраженно заворчал Эдька. — Как этот медальон к Лавровой-то попал?

— Ну как! Элементарно! Когда стало известно о гибели Володи, Нине Владимировне стало плохо, приехали врачи, накачали ее снотворным. А верная подруга дежурила возле ее постели всю ночь. Она поменяла местами медальоны, только и всего. Нина Владимировна не заметила подмены, медальоны совершенно одинаковые. Волосы тоже похожи, да к тому же у Нины Владимировны, скорее всего, возрастная дальнозоркость, а очков, как я заметила, она не носит.

— Погоди, ты хочешь сказать, что Серафима все знала? — потрясенно произнес Витя.

— К сожалению, ничего другого я предположить не могу. Да, знала и была заодно, и участвовала в преступлении. Других вариантов нет.

— Зловещая старушка, — пробормотал Эдька.

— Да нет, Грунечка, нет, — замотал головой Витя. — Серафима не такая. Она тихая, робкая всегда, кроткая! Она не могла! Кто-то просто украл у нее медальон. Снимает же она его с шеи когда-нибудь! Или ты думаешь, что она и спит и моется в нем?

— Хорошо, — сказала я. — Специально для тебя предположу более мягкий вариант: Серафима сняла медальон на ночь, Сева умыкнул цацку, метнулся ночью к Лавровым, влез к Нине Владимировне и подменил медальон. Ты сам-то в это поверишь?

Витя молчал.

— В конце концов, сейчас не так важно, кто подменил медальон, — продолжала я. — Главное, что теперь понятно и все остальное. Понятно, зачем меня ударили по голове в подвале — просто для того, чтобы обыскать. В тот день, когда я пришла к Лавровым и у бабки случился сердечный приступ, Сева, скорее всего, заметил, что я машинально сунула медальон в карман. У меня оказалась важная улика, и ее надо было отнять любой ценой. Они обыскали нашу квартиру; когда я вернулась домой после того случая в подвале, я заметила, что у нас кто-то был. Я в тот момент еще подумала, что Сережку отпустили, а потом позвонил Витя, сказал про чистосердечное признание, и я обо всем забыла от потрясения.

— Вот в этом вся твоя бабья суть! — не упустил момента Эдька. — Ах, ох, и обо всем забыли!

— Но теперь-то я все поняла! Они не нашли медальон в квартире и пошли обыскивать меня. И понятно теперь, откуда у них ключи от нашей квартиры. Сергей время от времени бывает у Лавровых, достаточно вытащить у него из кармана ключи и сделать слепки.

— Почему ты говоришь «они»? — подал голос Витя. — Разве Севка был не один?

— Естественно! Злая Кукла во всем ему помогала!

— Кто-о?! — хором переспросили парни.

— Ой, простите! Это я так называю Аллу Потылицыну, любовницу Князева. Или вы думаете, что, родив от него ребенка и подсунув его Лавровым в качестве Володиного сына, она осталась в стороне? Да они все это задумали вместе, и она ему помогает! Она следила за мной в библиотеке, и от имени директора звонила мне она, больше некому! Они все — друзья детства, — продолжала я. — они все жили в одном доме — Володя, Сева, для которого дом Лавровых был почти родным, и Алла Потылицына, которая вместе с матерью жила в этом же доме у какого-то профессора, мне Сережа рассказывал. Судя по всему, Сева и Алла, повзрослев, стали больше, чем друзьями, они стали любовниками. Наверное, их сближало еще и то, что оба они не принадлежали к «элите», были как бы сбоку припека. И афера, которую они задумали и осуществили, — это, скорее всего, их ответ за какие-нибудь обиды, за свою «неполноценность»…

Витя молчал, по-прежнему недоверчиво покачивая головой.

— Да нет, это все на грани фола, — наконец сказал он. — Ведь это чистая случайность, что экспертизу удалось провести по волосам. А если бы волосы не подошли? Конец всей афере?

Но я была готова к этому вопросу, ведь я целую ночь обдумывала детали своей версии.

— Думаю, этот вариант был ими учтен. Алла не зря заявилась к Лавровым только после похорон Володи. Взять генетический материал для экспертизы без эксгумации было уже невозможно, а это был самый крайний вариант, на который бы согласилась старуха Лаврова. А может быть и вообще не позволила бы тревожить прах любимого внука. Думаю, что тут-то «верная подруга» Серафима и напомнила Лавровой о волосах, хранящихся в медальоне.

— Но волосы могли не подойти! — вдруг вскипел всегда спокойный, флегматичный Витя.

— Могли, — согласилась я. — Тогда генетический материал стали бы искать в другом месте. Например, в машине. Помнишь, мы говорили, что там должна остаться кровь? Но оказалось, что машина выгорела изнутри, там вряд ли удалось бы что-нибудь найти.

— Еще есть квартира, вещи, — встрял Эдька.

— Точно! Но с каких вещей обычно берут пробы ДНК? Бритва, расческа, зубная щетка… Так вот, я уверена, что к тому моменту вместо Володиных принадлежностей в его квартире лежали Севины. Уж если у них были ключи от нашей квартиры, то ключи от Володиной им заполучить было легче, Володя бывал у Лавровых гораздо чаще. Кстати, так же просто им было получить ключи от квартиры, где жили Сережин отец и Наталья. Теперь понятно, как их смогли усыпить и поджечь… По той же схеме, что и в моем случае, с применением видеонаблюдения. Подсыпали отраву в еду, убедились, что люди потеряли сознание, и пришли убивать…

Я не стала рассказывать про «пасынка», который «хаживал» к Наталье. Теперь-то мне было понятно, кто «истошничал» в Натальиной квартире, прятал лицо в капюшоне и притворно хромал. Но я не хотела, чтобы кто-то сплетничал про Сережиного отца…

— Ой, как же я не подумала! — завопила я.

Витя и Эдька дружно вздрогнули и недоуменно уставились на меня.

— Ведь Петр Владимирович жив! — продолжала выкрикивать я. — Убийца не достиг своей цели! Он наверняка надеялся, что Петр Владимирович умрет, а теперь он узнает, что тот пришел в себя! Он пойдет его добивать! Ой, ребята, надо что-то делать! Витя, Эдька! Надо куда-то звонить, пусть организуют охрану!!!

— В реанимацию все равно никого не пустят, — с досадливой гримасой сказал Эдька. — Не истери.

— Никто не убъет Серегиного отца, пока Серега в тюрьме, — хмуро подтвердил Витя. — На кого они свалят вину? Сама понимаешь… Вот когда дядя Петя выйдет из больницы, ему могут устроить несчастный случай. Пока он в безопасности.

— Постой, Витек, — неожиданно вскинулся Эдька. — А ведь пока Серега был еще на свободе, они должны были попробовать… э-э… добить… Ну, если все так, как Грека говорит… Погодите-ка…

Эдька вытащил телефон и вышел из кухни. Я поняла, что в ожоговом отделении наверняка есть какой-нибудь очередной Пусик. Мы с Витей молча ждали.

— Надеждочка Николавна! — услышали мы из коридора. — Ой, узнали, да? Эх, не быть олигархом! Вопросик вам можно?..

Вернувшись через несколько минут, Эдька доложил:

— Приходила дамочка. За тридцатник, фигуристая, волосатая блондинка…

— Алла Потылицына — брюнетка, — хмуро напомнил Витя.

— Парик, — уверенно сказала я, ясно припомнив длинные светлые волосы, взметнувшиеся над перилами балкона читального зала в тот день, когда меня «аккуратно, но сильно» стукнули по голове…

— Словом, была баба, — продолжил Эдька. — Пыталась пройти в палату. Ее, конечно, перехватили и выперли. Там же все стерильно…

Они с Витей уставились на меня с каким-то странным выражением на лицах. Я даже поежилась слегка. Кажется, они начинали понимать, что я говорю не сплошную чепуху…

— Ч-черт! — Витя сильно ударил ладонью по столу. — Неужели все правда? Неужели все так, как Груня придумала?

— Не придумала! — возмутилась я. — Я сложила все факты, сложила как пазл, вот и все!

— Все равно! — На лице у Вити было отчаяние. — Не могу я поверить! Понять не могу! Столько смертей! Все из-за какого-то наследства? А деда Серегиного они зачем убили, ты можешь мне объяснить?

— Пока не знаю, — призналась я. — Может быть, он что-то узнал?

— Да просто это действует закон кукушонка, — авторитетно изрек Эдька.

— Какой закон? — теперь уже мы с Витей уставились на Эдьку.

— Закон кукушонка, — повторил Эдька, назидательно подняв палец. — Это биологический закон. Когда кукушка подбрасывает своего птенца в чужое гнездо, он всех остальных птенчиков выкидывает из гнезда и единолично завладевает, так сказать, кормовой базой. Так и здесь, с небольшой вариацией. За нашего «кукушонка» родители стараются, если конечно, Грека права… Помяните мое слово, они скоро всю семейку изведут, всех Лавровых… Чтобы наследство не делить… Закон природы!.. Кстати, — обратился он ко мне, — а бабку не они ли до реанимации довели? Может, ты-то и ни при чем?..

— Не знаю, — с сомнением сказала я. — Нина Владимировна выглядела очень плохо. Но это и понятно, после смерти Володи и Юрия Григорьевича… Нет, наверное, я все-таки виновата. Нельзя было к ней соваться тогда. Но я в тот момент ни о ком не думала, кроме Сережки…

— Типичное бабство, — не упустил случая уесть меня Эдька.

— Зато, если бы я этого не сделала, мы бы никогда ничего не узнали! — воскликнула я.

До меня до самой только сейчас дошло, что если бы я не довела бабку Сергея до сердечного приступа, медальон никогда не попал бы мне в руки, и мы так ничего бы и не узнали. Как же все переплетено в этом мире…

— Витя, — позвала я. — Ты что молчишь? Все подтверждается, все ложится в версию, нужно идти к следователю, который ведет Сережино дело, и все рассказывать!

Витя, уже некоторое время сидевший, уставившись в стол, поднял на меня глаза.

— Нам не с чем к нему идти, — сказал он. — Мы все равно ничего не докажем.

Теперь уже мы с Эдькой, раскрыв рты, уставились на Витю.

— То есть как?! — заорала я, так что Витя и Эдька вздрогнули. — Что значит — «не докажем»?! Достаточно сделать новый генетический анализ, и станет ясно, что ребенок, которого выдают за Володиного сына, на самом деле сын Севы Князева!

— И что? Это мошенничество и ничего больше. Они с Аллой в нем признаются, покаются, получат условное наказание, тем дело и кончится. Это мелочь по сравнению с несколькими убийствами. Они скажут, что после убийства Володи они подсуетились и придумали эту аферу. Они только воспользовались случаем, просто вклинились в череду Серегиных преступлений, хотели срубить деньжат, завладеть наследством, только и всего! А все убийства — на Сереге, там и улики, и мотив! А их самих с убийствами ничего не связывает.

— Но… — начала я, — но…

— Все, что ты обнаружила, Груня, — перебил меня Витя, — не позволяет снять с Сереги подозрения. У него нет алиби, на нем следы крови Володи, следы препаратов, которыми убили его деда и мачеху. Мы ничего не сможем доказать!..

В тяжелом молчании мы сидели и смотрели друг на друга…

В понедельник я вышла на работу. Витя с утра забирал меня из дома, довозил до библиотеки, провожал до моего отдела и уезжал по своим делам. Вечером он заезжал за мной и отвозил домой.

Оставшись одна, я запиралась на все замки и плотно задергивала шторы. Я категорически отказалась от предложения Вити пожить у них с мамой и от предложения Эдьки ночевать у них с тетей Женей. Мне не хотелось никого обременять собой и еще более не хотелось ни с кем общаться.

Конечно, друзья не оставляли меня в покое. Звонила Верка, звонил Витя. Эдька звонил во время своего дежурства, в перерывах между вызовами, и в красках описывал мне своих пациентов. Он считал, что это отвлекает меня от грустных мыслей и добавляет оптимизма. Но в конце концов наступала ночь, звонки смолкали, и я оставалась в тишине слушать вьюгу за окном и думать свои тяжелые думы.

На работе мне становилось легче, привычная обстановка отвлекала и расслабляла, и это было очень опасно. Расслабляться было нельзя, ведь меня не оставляли в покое не только друзья, враги не дремали тоже.

Я была уверена, что за мной следят, и никакие Эдькины насмешки и намеки на расстроенные нервы и бабские фантазии не могли меня переубедить. Ощущение чужого взгляда не покидало меня, а один раз, выходя из каталожного зала, я, по какому-то непонятному побуждению, оглянулась и ясно увидела в мельтешении библиотечного люда знакомый уже силуэт Злой Куклы.

Я старалась ни на минуту не оставаться одной, а когда нужно было куда-то идти, тащила с собой Верку. Я боялась и напряженно ждала…

Он пришел на третий день, в среду. Мне сказали, что меня спрашивает какой-то мужчина, и у меня екнуло и отчетливо покатилось куда-то сердце. Я вспомнила любимое Веркино изречение о сердце, бьющемся «о штаны». Да, примерно там оно сейчас и билось…

Сева Князев стоял у стойки выдачи, опершись об нее локтями, и улыбался.

— Привет, Гретель, — сказал он, увидев меня. — Я тут у вас был по работе, смотрел кое-какую литературку и вот решил заглянуть к тебе, узнать про Сережку, как он там, в узилище?

Если бы не эта издевательская фраза, я наверное так и продолжала бы трястись от страха, но тут меня окатило холодной ненавистью, и сердце вернулось на свое место и забилось спокойно.

— Я думала, ты придешь раньше, — сказала я, не отвечая на его вопрос. — Ты, наверное, не сразу понял, что у тебя не получилось?

Его улыбчивые глаза сузились, лицо стало отчетливо напряженным.

— Что, прости? Что не получилось?

— Не получилось меня убить, — ответила я, удивляясь, как спокойно, почти бесстрастно, звучит мой голос.

И тут он себя выдал. Он резко развернулся и прострелил глазами пространство позади себя. Убедившись, что моих слов никто не слышал, он все-таки не повернулся обратно до конца, а остался стоять вполоборота ко мне, контролируя взглядом окружающую обстановку. Пальцы правой руки, оставшейся лежать на стойке, нервно барабанили по дереву. Если бы Витя Титов, сомневающийся в вине Севы Князева, видел его сейчас, он убедился бы в моей правоте.

— Не понял, — без выражения повторил он, водя глазами по сторонам. — О чем это ты?

Я вышла из-за стойки.

— Пойдем вон туда, там спокойнее.

Мы отошли к окну и встали друг против друга. Сева по-прежнему сканировал глазами пространство: направо-налево, за мою спину. Я стояла молча и смотрела на него в упор.

— Ну так что? — спросил он, видимо убедившись, что нас никто не подслушивает. — Ты объяснишь?

Я молчала, и он стал нервничать все заметнее. Он продолжал улыбаться, но эта улыбка выглядела как что-то забытое на его лице, правый уголок рта начал мелко подергиваться.

— Так тебя что, кто-то пытался убить? — выдавил из себя он, вымученно усмехаясь. — Кто же? Сережка-то уже сидит.

— Сева, не старайся, — сказала я. — Я знаю все.

Он молчал, и я продолжила:

— Я все знаю, но, как ты заметил, не поднимаю шума. У меня к тебе предложение: я продолжаю не поднимать шума, я гарантирую, что никто ничего не узнает, а ты отдаешь мне половину Володиного наследства.

Мне трудно было смотреть ему в глаза, но я заставляла себя не отводить взгляда. Было заметно, что он лихорадочно старается понять, что делать и что говорить.

— Не понимаю, о чем ты, — процедил он сквозь зубы.

— Если ты думаешь, что я обвешена диктофонами и микрофонами и провоцирую тебя на какие-то признания, ты можешь молчать. Я буду говорить сама, но принимать решение придется все-таки тебе.

Он молчал, и я чувствовала, что он все сильнее сжимается внутренне, он уже не улыбался, мне все труднее было выдерживать его взгляд. Он не задумываясь убил бы меня сейчас, если бы мы были одни.

— Ты или вы с Потылицыной убили Володю, пытались убить его отца, наверняка и деду вы помогли умереть. Вы выдали своего ребенка за сына Володи. Я предвижу, как дальше будут развиваться события: через полгода наследство перейдет к ребенку, его мать, как опекунша, или как там это называют юристы, будет им распоряжаться. За это время Володин отец умрет, а если нет, вы поможете ему умереть. Володина бабка тоже, скорее всего, умрет, она сделала свое дело — признала ребенка, и больше не нужна. А сам ты, по прошествии приличного срока, женишься на Алле, и ваша счастливая и богатая семья будет жить, ни в чем себе не отказывая, на деньги американского благодетеля.

Я остановилась и перевела дух. Сева молчал. Несмотря на то, что неподалеку ходили и разговаривали люди, мне казалось, что нас окружает звенящая тишина.

— Так вот, — снова заговорила я. — Доказать, что ребенок Аллы Потылицыной — твой сын, труда не составит. Ты потеряешь все, ради чего так старался, ради чего убил трех человек. Ты потеряешь теплое местечко под крылышком Нины Владимировны, вы с Аллой потеряете Володину квартиру, которую уже считали своей, ведь считали же, да? И огромные деньги американского завещателя. Вы потеряете все. И еще… Не думай, что обвинения в убийствах обойдут вас стороной. Да, вам удалось свалить все на Сережку, подбросить ему улики, но как только вскроется афера с ребенком, на все эти улики взглянут по-другому. Следствие будет возобновлено, а вы вряд ли сумели замести все следы. Следы всегда остаются… Вы сядете пожизненно, во всяком случае — ты. Твою сообщницу, может быть, и пожалеют.

Так вот… Я предлагаю тебе выгодную сделку: я молчу, а ты получаешь половину наследства и все остальное. Половина лучше, чем ничего. Плюс свобода, конечно. Это выгодная сделка, соглашайся.

Сева молчал.

— Хорошо, молчи, — продолжала я. — Это очень предусмотрительно, я бы на твоем месте тоже молчала. Я изложу тебе свои условия, а ты поразмышляй, я не требую немедленного ответа. Во-первых, не думай, что я буду ждать полгода. Это очень долго, я потеряю бдительность, и вы меня убьете. Невозможно быть настороже целых полгода. Но месяц я выдержу. Так вот, через месяц ты мне выплачиваешь сумму, эквивалентную половине наследства, все равно в какой валюте. Сумма наследства мне известна, не вздумай меня обмануть. Мне все равно, где ты ее возьмешь — хоть банк ограбь. Ты чуть меня не убил, я уцелела случайно, с моей стороны справедливо требовать компенсацию.

Я намеренно не стала уточнять, каким образом уцелела, хотя его наверняка мучила эта загадка. Ну и пусть мучается, гад!

— Ты мне отдаешь эти деньги, и я исчезаю из твоей жизни, — я чувствовала, что мне нужно завершать свой монолог, иначе я не выдержу. — Я даю тебе три дня на обдумывание ответа. Если через три дня я не получу твоего согласия, я иду в полицию. Надеюсь, мой телефон ты знаешь. А теперь извини, мне нужно работать.

Я повернулась и пошла, затылком ощущая его взгляд. Внутри у меня все тряслось. Не заходя в свой отдел, я свернула в зал периодики, к Верке. У Верки всегда есть шоколадные конфеты — лучшее противошоковое и антистрессорное средство. Надо было срочно раскрутить ее на чай!

В пятницу на мой телефон с неизвестного номера пришла эсэмэска: «Согласен, но нужно встретиться. В субботу, в 16.00 в сквере у Погранца».

Итак, убийца приглашал меня на свидание. Это было неожиданно. Я думала, что он просто выразит свое согласие и надо будет ждать его дальнейших поступков. Может быть, это его приглашение и есть поступок?

Сквер у Погранца… в четыре часа дня… Еще светло, и место людное. Кругом магазины, рядом кинотеатр. Да и сам сквер скорее не сквер, просто крохотная площадь, где стоит памятник пограничнику с собакой, несколько кустов и пара скамеек. Почему в нашем городе, очень далеком от рубежей нашей родины, стоит памятник пограничнику, никто не знает. Памятник поставлен очень давно, наверное, годах в тридцатых прошлого века, каменный пограничник одет в долгополую шинель и буденовку, собака вообще неизвестной породы, но этот памятник, именуемый в народе Погранцом, у нас знают все.

Ладно, придется пойти, вряд ли мне что-нибудь угрожает в таком месте. Что он мне хочет сказать, что еще придумал?

…Подходя к скверу, я чувствовала, как тоскливо щемит сердце. Я не хотела, не хотела, не хотела встречаться с Князевым!

Но он уже стоял у памятника спиной ко мне, подняв воротник куртки и сунув руки в карманы. Сегодня было холодно, дул пронзительный, влажный ветер, гнал по небу серые облака. Народу на улице было мало, даже голуби, обычно суетящиеся у памятника, куда-то попрятались.

На светофоре я заколебалась. Может, не переходить улицу, повернуться и уйти, пока он меня не увидел? Но тут к светофору подлетела стайка детей с ранцами на спинах, дети вопили пронзительными голосами, толкались и хохотали. Князев оглянулся на шум, увидел меня и приветственно махнул рукой. Зажегся зеленый свет, дети с визгом понеслись через улицу, и я обреченно побрела за ними.

Я надеялась, что дети бегут к памятнику — лазить по нему, сидеть верхом на собаке, но они мигом пронеслись через сквер и исчезли за кустами. Я осталась один на один с убийцей.

Выглядел он плохо. Полноватое лицо горело болезненным пятнистым румянцем, он хрипло дышал и покашливал.

— Извини, — сказал он. — Это астма. В такую погоду у меня всегда обострение.

Уж не ждет ли он, что я ему посочувствую?

— Давай сядем, — он тяжело двинулся к скамейке и почти повалился на нее, даже не стряхнув снег. Похоже, он и правда чувствовал себя плохо. Я подошла к скамейке, но садиться не собиралась, остановилась рядом.

— О чем ты хотел поговорить? — спросила я, с тревогой вглядываясь в его лицо. Не дай бог, отключится, мне что, возиться с ним, проявлять милосердие?

— О гарантиях, — прохрипел он, правой рукой стараясь нащупать что-то где-то сбоку. — Мне нужны гарантии, что… что… а-а-а… а-а-а…

Он задергался и стал со свистом втягивать в себя воздух, продолжая судорожно искать что-то справа, и наконец вытянул из-за спины сумку, которая, оказывается, висела у него через плечо, и начал шарить в ней.

— Тебе что, плохо? — спросила я, хотя и так было ясно, что ему плохо, он задыхался и нечленораздельно мычал, в груди у него хрипело и свистело, лицо налилось кровью. Я смотрела на него и не знала, что делать.

Он наконец вытянул из сумки баллончик ингалятора и поднес ко рту, но обычного пшиканья не последовало. Он потряс баллончик и попробовал еще, но безуспешно. Он тряс и тряс ингалятор и опять нажимал на клапан, но с ингалятором явно было что-то не так. Он взглянул на меня, в его глазах был ужас.

— Что, вызывать «Скорую»? — спросила я. Он потряс головой.

— Н-не… н-не… ус-пе-ют… н-на…

Он зачем-то пихал мне в руки баллончик, старался что-то сказать, мучительно задыхался, из глаз его текли слезы.

— А-а-а… а-а-а… там… та-ам!.. — трясущейся рукой он тыкал куда-то мне за спину. Я наконец догадалась посмотреть туда и все поняла — за сквером, совсем недалеко, на первом этаже девятиэтажки зелеными буквами светилась надпись: «АПТЕКА». Я выхватила из рук Князева ингалятор и бросилась туда.

Уже начало смеркаться, но фонарей еще не зажигали. В это время я вижу хуже обычного, поэтому старательно смотрела под ноги, но, несмотря на это, несколько раз чуть не упала, поскользнувшись на плохо расчищенной дорожке. Я боялась упасть, боялась не успеть, боялась, что мне не хватит денег, ведь некоторые лекарства стоят очень дорого, а я не знала, сколько стоит нужный препарат, я никогда в жизни не покупала средств от астмы. Еще я боялась, что в аптеке нужного лекарства вообще не окажется. Словом, я боялась не успеть спасти убийцу Севу Князева, и в этом была чертова ирония судьбы!

Но я благополучно миновала все опасности скользкой дороги и, толкнув тяжелую дверь, ввалилась в маленькое помещение, где было очень тепло и ярким белым светом горели люминесцентные лампы.

У меня моментально запотели очки. Поспешно протирая их пальцами, я шагнула к прилавку, где спиной ко мне, расставляя на полках какие-то разноцветные коробки, стояла пышная аптекарша в белом халате и колпаке, из-под которого вились черные волосы.

— Помогите мне, пожалуйста, — громко заговорила я, и она обернулась. Ощущение чего-то неправильного, невозможного, охватило меня. Передо мной, спокойно и холодно глядя на меня, стояла… Злая Кукла.

Какая я дура, успела подумать я. Больше я ничего не успела. Что-то толкнуло меня в спину, острая, парализующая боль разлилась по телу, в глазах потемнело.

…Кажется, я лежала на полу. Надо мной ярко горели лампы дневного света, где-то неподалеку слышались спокойные, негромкие голоса. Слов я разобрать не могла, но голоса узнала — совершенно нормально звучащий голос Севы Князева и голос Злой Куклы. И еще один незнакомый женский голос.

Послышались шаги, кто-то приближался ко мне. Я хотела вскочить, но тело не слушалось меня. Надо мной склонилось лицо немолодой седоволосой женщины со странными, налитыми мутной влагой глазами. Что-то кольнуло меня в шею, и лампы надо мной погасли…

Я пришла в себя в реанимации. Оказывается, мне вкололи препарат, от которого я надолго потеряла сознание. Ближе к ночи меня собирались вывезти за город и оставить в лесополосе. Я должна была замерзнуть, и труп мой, в лучшем случае, обнаружили бы только весной, а то и вообще бы не нашли.

Оперативники, которые наблюдали за мной, так же, как и я, купились на Севин спектакль. Они видели искусно разыгранный астматический приступ, через «жучок», прикрепленный на мне, слышали каждое слово и совсем не обеспокоились, когда я побежала в аптеку. Когда в наушниках установилось молчание, они забеспокоились не сразу — ну что особенного могло случиться со мной в аптеке! И только когда Князев совершенно спокойно поднялся и тоже направился в аптеку, они сообразили, что что-то неладно, но и тогда не сразу бросились мне на помощь, а еще какое-то время старались понять, что происходит. За это время меня успели обездвижить электрошокером и вколоть препарат.

Только сейчас, когда я лежала на больничной койке, из каких-то глубин памяти всплыло: Витя Титов, в первый раз рассказывая нам с Сережей про Аллу Потылицыну, упоминал, что она работает в аптеке!

Вспомнив об этом, я опять подумала: какая же я дура! Сунулась, как наивная Красная Шапочка, прямо в пасть к зверю. Но чем дольше я размышляла на эту тему, тем яснее понимала: моя забывчивость — большая удача. Ведь догадайся я обо всем, я могла бы струсить, не пойти в аптеку, не заставила бы убийц выдать себя! Нет, все, что ни делается — все к лучшему.

…В тот день, когда, сидя у меня на кухне, мы с Витей и Эдькой поняли, что не сможем уличить Князева и Злую Куклу в убийствах, мы решили, что их надо расшевелить, напугать, припереть к стенке, заставить действовать! После долгих ожесточенных споров, криков, ругани, взаимных обид и примирений, Эдькиного хамства и попыток «смочить мозги» алкоголем, Витиной занудливой обстоятельности и литров выпитого кофе мы наконец родили план. Я должна была изобразить шантажистку, предъявив Князеву практически невыполнимые требования. Он будет вынужден либо договариваться со мной, и тогда я должна повести беседу так, чтобы он волей-неволей признался в убийствах, либо он будет пытаться меня убить, и тогда его должны взять с поличным.

Конечно, сначала парни и слышать не хотели, чтобы я становилась мишенью для убийц, но других вариантов просто не было. Князев точно знал, что медальон у меня, и, следовательно, догадаться обо всем могу только я. И шантажировать его могу только я. Мы прикидывали и так, и этак, и наконец решили: если мы хотим вытащить Сергея из тюрьмы, надо рисковать.

Задачей Вити было убедить следователя принять наш план. Наверное, это было нелегко, ведь Сергей уже написал чистосердечное признание. Витя устроил мне и Эдьке встречу со следователем. Я рассказала все — как я ходила в кафе «Леденец», как встречалась со старушкой Прокуроровой, про двойной выход из кафе, про то, как полуслепая свидетельница не смогла узнать Сергея на фотографии, про то, как у меня оказался медальон, про то, что случилось со мной в подвале библиотеки, а Эдька поведал о том, как нашел меня без сознания и оживил. Не знаю, поверил ли нам следователь или, наоборот, заподозрил в соучастии и решил вывести на чистую воду, но он согласился с нашим планом, выделил оперативников для слежки и обеспечил техническими средствами прослушки и наблюдения.

…Сева и его подельницы — дочь и мать Потылицыны — долго ни в чем не признавались, отрицая даже очевидные доказательства. Но в их команде оказалось «слабое звено» — Серафима Всеволодовна Князева, Севина бабка, лучшая подруга Нины Владимировны Лавровой.

Я оказалась права, это не кто иной, как Серафима, поменяла местами медальоны, когда дежурила у постели своей подруги, одурманенной сильными лекарствами после гибели Володи. Серафима была в курсе всех планов своего внука и его сообщниц, она помогала им, а главное, она с самого начала знала, что Володю должны убить…

Тяжесть этого греха сломала ее. А может быть, она поняла, что сообщники ее тоже не пощадят и ее конец близок. Так или иначе, она начала говорить сразу, как только ее привезли на допрос. После нескольких очных ставок заговорили и остальные. Последним сдался и заговорил Сева Князев.

Следствие постепенно выясняло детали преступлений, и они постепенно же становились известны нам. Через Витю. К тому времени меня уже выписали из больницы, и мы каждый день собирались в моей кухне — мы с Эдькой и Витя — и обсуждали все новые подробности. К сожалению, с нами не было Сергея — по каким-то формальным причинам его все еще не выпускали из СИЗО. Вите давали возможность слышать откровения Севы Князева, и он пересказывал их нам.

Все началось в тот момент, когда стало известно, что Володя Лавров унаследовал огромное состояние американского гражданина Питера Лэша. Все остальные участники событий к этому времени пребывали в совсем других жизненных обстоятельствах.

Сева Князев прозябал, как он считал, в роли мальчика на побегушках при Нине Владимировне Лавровой. Его бабушка Серафима Всеволодовна, всегда мечтавшая породниться со своей подругой, вынуждена была проститься с этой мечтой — внучка Нины Лера выбрала в мужья другого человека. Серафиме Всеволодовне было обидно за Севу, да и у самой Серафимы за долгую жизнь накопилось много обид на резкую, авторитарную подругу.

Алла Потылицына и ее мать к этому времени вынуждены были покинуть элитный «академический» дом: профессор Козловский умер, ничего не оставив матери Аллы и не упомянув ее в завещании, несмотря на длительные близкие отношения. Все имущество и квартира перешли к законным детям профессора. Потылицыным пришлось переселиться в съемную квартиру, на оплату которой теперь уходили почти все их невеликие доходы.

К тому же Алла вдруг не ко времени забеременела. От Севы. Они по старой детской памяти иногда встречались. Пылких чувств они друг к другу не питали, просто приятельствовали, ходили иногда в кино-кафе, жаловались друг другу на жизнь, находя полное понимание друг у друга, иногда вместе спали. Жениться они не собирались, рожать безотцовщину Алла тоже не хотела, предстояла неприятная процедура аборта.

Вот на такую безрадостную почву упало известие о том, что любимчик и счастливчик Вовчик, у которого и так все было «в шоколаде», у которого были деньги, шикарная квартира и крутая машина, должен получить огромные деньги из Америки.

Сева, как личный секретарь Нины Владимировны, был в курсе всех дел семейства Лавровых, он первым узнал о наследстве, и эта новость, как он признавался, «взорвала ему мозг».

Он возненавидел всех — старуху Лаврову, в доме которой он вырос, всех ее домочадцев, живущих, как он считал, в довольстве и сытости, не ударяя палец о палец, страхолюдину Лерку, на которой не удалось жениться, свою собственную бабку-приживалку, а особенно — эту сволочь Вовчика, которому всегда все само плыло в руки.

Из этой-то ненависти и родился гениальный план, в котором нашлось место всем — и идиотке-бабке, надоевшей ему хуже горькой редьки своим слезливым обожанием, и бедолаге Ляльке, и их еще не рожденному младенцу, и Лялькиной мамаше-ведьме, умеющей, как он подозревал, ловко и безнаказанно отправлять на тот свет ненужных людей, об этом в их доме все говорили! И конечно, в этом гениальном плане нашлось место дебилу Сереге, который должен был стать козлом отпущения — он с детства им был, ему не привыкать!

Лялька и ее мамаша клюнули мгновенно, запах больших денег защекотал им ноздри. Лялька к тому же давно точила зуб на Вовчика. Она с детства к нему неровно дышала, бегала за ним, крутила хвостом. А Вовчик плевать на нее хотел. У него были такие телки, Лялька им в подметки не годилась! Вот Лялька и сказала: пусть, мол, подыхает, пусть мои девичьи слезы ему отольются! Пусть на том свете злится, что его денежки мне достались!

Идиотка-бабка, поплакав и попричитав, согласилась тоже. Старую дуру умилила неожиданная мысль: у них с Ниночкой все-таки будет общий внук! Конечно, Ниночка будет считать его своим, но она-то, Сима, будет знать, что это ее внук!

Сева, как только услышал этот маразматический бред, понял, что бабку придется убирать, как только она выполнит свою задачу. А то, не дай бог, у старухи заклинит мозги, и она поделится своей радостью с любимой подругой. Да и вообще, все это старичье планировалось зачистить, Лялькина мамаша с этим справилась бы. А если бы он знал, что бабка расколется первой, первой бы ее и зачистил. Эх, опоздал…

Придумав свой план, он сразу стал другим человеком. Не жалким неудачником и приживалкиным внуком, а Игроком. А они, те, которым он с детства завидовал, теперь были просто пешками на шахматной доске, и он двигал их, как хотел, а тех, кто был не нужен, сбивал одним щелчком.

Пока Лялька вынашивала ребенка, он методично устанавливал контроль над всеми фигурантами своей игры. Изучал их привычки, изготавливал копии ключей от квартир и гаражей, покупал через Интернет шпионское оборудование — миниатюрные камеры слежения и «жучки» — прослушки. Для того чтобы проникнуть в квартиру Серегиного отца, стал любовником его жены Натальи, а когда та пожаловалась на назойливые попреки соседки, как бы в шутку посоветовал ей представить его пасынком Серегой. С этого момента, приходя к Наталье, он стал демонстративно хромать и прятать лицо в капюшон. Наталья хохотала, ей нравился его юмор, но он-то знал, как это все серьезно и как пригодится в будущем!

Лялька родила, и Игра началась. Парой пустяков было повредить фару у Вовчиковой машины, дождаться, пока дебил Серега отметится, устраняя неисправность, снова поколдовать над машиной, но теперь уже над тормозами, и позвать Вовчика погоняться по мокрому шоссе. Правда, Вовчик погиб не сразу, пришлось добивать, но это уже мелочи. Сущей мелочью было также испачкать Серегину куртку кровью Вовчика, которую он собрал салфеткой и спрятал в полиэтиленовый пакет. Натрусить Сереге в карман немного порошков, которые предполагалось потом использовать в других эпизодах, тоже было нетрудно. Порошки эти Лялька добывала по своим провизорским каналам.

Дальше пришел черед Серегиного отца и мачехи. Он уже знал все порядки в их доме. Утром, когда их не было дома, он ненадолго забежал к ним. Открыл дверь давно сделанным дубликатом ключа, установил видеокамеры. В холодильнике, как всегда, стоял пакет кефира. Он знал, что сегодня вечером Наталья нальет два стакана кефира — себе и мужу. С помощью шприца в кефир был добавлен психотропный препарат. Он вернулся вечером, когда оба были без сознания. Разлил по полу бензин, поджег. И ушел, не забывая прихрамывать…

Да, анонимный звонок в полицию сделал он. Хотел подтолкнуть следствие в нужном направлении. И у него получилось! И среди семейки Лавровых он провел работу: возмущался, удивлялся — как это можно доверять машину Сереге! Неужели у Володи не было денег на автосервис? Вот и случилась история с тормозами! И так слегка, осторожно предполагал: уж не нарочно ли это было сделано? Серега, мол, всегда завидовал Вовчику… Дебил Серега мог сколько угодно уверять, что не трогал тормозов, — кто б ему поверил? Словом, когда Серегу замели в СИЗО, никто не удивился…

Юрия Григорьевича убивать не собирались, по крайней мере, пока. Но старик смотрел на Севу как-то не так, тяжело как-то… Может, чувствовал что-то или что-то заметил… Вот его и притравливали потихоньку, чтобы чувствовал себя плохо и ни во что не лез… Видимо, Лялькина мамаша плохо рассчитала дозу… Что старик делал в кафе «Леденец» незадолго до смерти, Сева не знает…

Старуху Лаврову тоже приходилось притравливать. Она сделала свое дело — признала ребенка и должна была тихо угаснуть, что никого бы не удивило. Тосковала, мол, по внуку… Это должно было произойти постепенно, и не его, Севина, вина, что приперлась Серегина сожительница и довела бабку до сердечного припадка. И черт бы с ней, со старухой, так нет, дурища принялась ее оживлять и не дала умереть! Мало того, эта сука умыкнула медальон, который висел на шее у старухи. Он не знает, зачем она это сделала, — может, случайно, а может, и польстилась на золотую вещицу, но она унесла медальон с собой!

Они не планировали пока менять медальоны обратно. Мало ли как сложится ситуация — может потребоваться повторный анализ. Пусть старуха Лаврова таскает на шее медальон с его, Севиными, волосами, она все равно ни хрена не видит. Но когда медальон попал к Серегиной сожительнице, Сева напрягся. Он знал, что та рисовала портрет Вовчика, и бабка показывала ей Вовчиковы волосы. И он видел этот дурацкий портрет! Дурацкий-то дурацкий, но цвет волос был передан очень точно. Теперь в руках художницы были другие волосы, и она могла заметить разницу! Медальон надо было срочно изъять!

На следующий же день они с Лялькой обыскали квартиру этой чувихи с дурацким именем, но медальона не нашли. Нужно было обыскать саму чувиху. Быстро составили план: заманить в старое здание и оглушить. Все складывалось удачно, в тот вечер чувиха засиделась на работе допоздна, в это время в административной части старого здания никого уже нет, место это отдаленное, можно сказать, глухое. Коридоры там темные, без окон, есть где спрятаться… Чувиха пойдет туда, вызванная якобы директором, а он, Сева, пойдет следом, улучит момент, вырубит ее и быстро обшмонает…

Да, они перекрыли вход в надземный переход. Рассчитывали, что эта Гретель пойдет через улицу, а значит, оденется и наверняка возьмет сумку, чтобы уж не возвращаться, сразу топать домой. Ведь медальон мог быть везде — в сумке, в кармане куртки…

Они не предусмотрели одно — что дурища попрется через подвал… Пришлось ему идти за ней, на ходу меняя план. Хорошо, что у него в телефоне есть фонарик. Он выключил свет, так что смог подобраться к ней невидимым и оглушить. Чем ударил? Кастетом. Кастет у него давно, еще в школе выменял у пацанов…

Ничего не получилось. Они не нашли медальона! Это пугало. Чертова баба не пыталась вернуть вещицу, она спрятала ее — значит, обо всем догадалась и что-то задумала! Выход был один — бабу надо убирать. Появилась идея — убрать так, чтобы еще надежней «закопать» Серегу. Путь был уже проторен: копии ключей, видеокамеры, психотроп, добавленный в еду. Он сидел в своей машине и по компьютеру следил за своей жертвой. Когда понял, что она потеряла сознание, вернулся, подкинул записку и пузырек из-под препарата и убрал камеры. Все прошло безупречно, как всегда, и он голову потом сломал, пытаясь понять, почему эта сука оказалась живой.

Гениальный план летел к черту! Он попытался поговорить с ней, надеялся как-нибудь выяснить, что случилось. И понял, что случилось самое страшное — она догадалась обо всем. И начала шантажировать его.

Она поставила дикие, невыполнимые условия, и он заподозрил подставу, но так много было поставлено на карту, так много! Он не мог не рискнуть, не попытаться все вернуть…

Он попытался и проиграл. Проиграл, проиграл! Все пошло к черту, все пропало! Кому теперь достанутся огромные деньги, кому? Папашка Вовчика долго не протянет. Все достанется Сереге-дебилу, вот кому! Он, Сева Князев, старался ради Сереги-дебила! Смешно! Смешно-о! Смешно-о-о!!!

Витя рассказывал, что в конце допроса у Севы случилась истерика. Он хохотал, плакал, бился головой о стены. Припадок был таким сильным, что пришлось вызвать «Скорую помощь»…

Законченный портрет Володи, уже покрытый лаком и вставленный в рамку, стоял на моем столе. Когда я смотрела на него, я испытывала тихий восторг — так мне нравилось, то, что я сделала.

Володя на портрете был таким, каким я его помнила. Он смеялся, блестя глазами и зубами, и невозможно было не улыбнуться в ответ, и нелепо было думать, что он умер. Позади него были цветущий луг и дорога, уходящая за горизонт. Чувствовалось, что Володя вот-вот повернется и уйдет — туда, за горизонт, на другую сторону. Я долго мучилась, стараясь передать не движение, даже не начало движения, а лишь его предчувствие, и у меня это получилось. Володя был еще здесь, на нашей стороне, но уже знал, что уйдет, и словно старался дать нам понять, чтобы мы не плакали, не горевали, а ждали встречи. В картине не было ни одной четкой линии, все было слегка размытым, плывущим, как в тумане, и это создавало странный эффект спокойствия и умиротворения…

Я положила картину в большой полиэтиленовый пакет, оделась и поехала на Южную площадь, в Кардиологический центр.

Нина Владимировна лежала в отдельной палате. Когда я увидела ее, то даже не сразу узнала, так она изменилась! Вместо ухоженной, моложавой пожилой дамы на кровати с высоко поднятой спинкой сидела очень худая старуха с серым лицом в глубоких морщинах.

Я не знала, как она встретит меня и нерешительно остановилась в дверях палаты. Но она, совершенно неожиданно, обрадовалась. Даже улыбнулась мне, даже протянула руку, а когда я подошла, взяла меня за запястье и тихонько пожала.

— Грунечка! — слабым голосом сказала она. — Господи, как же я тебе рада!

— Нина Владимировна! — Я взяла стоявшую у стены белую табуретку, придвинула ее к кровати и села. — Как вы себя чувствуете? Я так виновата перед вами, простите меня!

— Дурочка, чем же ты виновата? — Она слабо рассмеялась и откинулась на подушку. — Ты же, наоборот, меня спасла… Хотя лучше бы ты этого не делала…

— Не говорите так. — Я вынула из пакета картину и протянула ей. — Вот… мне очень хотелось вам подарить…

Она надела очки и стала разглядывать портрет, по ее лицу я поняла, что он ей очень нравится. Она заулыбалась, глаза ее заблестели, и даже румянец появился на щеках. Ее лицо стало таким же, с каким она смотрела на живого Володю.

— Груня!.. — Ее голос дрогнул, она отвернулась, нашарила под подушкой платок и несколько минут молча промокала глаза под очками. Потом снова повернулась ко мне. — Давно хочу тебя спросить, почему ты не стала художником? Ведь у тебя талант!..

Мне часто задают этот вопрос, и обычно я отшучиваюсь, но тут разговор шел в совсем другой тональности, и я ответила серьезно:

— Таких талантов, как у меня, — много. А чтобы быть настоящим художником, надо быть нестандартным, даже где-то сумасшедшим человеком. Понимаете, я слишком нормальная.

Нина Владимировна усмехнулась.

— Понимаю… Но мне кажется, что в один прекрасный момент ты все равно к этому придешь.

— Сойду с ума? — засмеялась я.

— В хорошем смысле. — Она легко коснулась портрета, будто погладила. — Как ты думаешь, ему хорошо там?

— Конечно, — убежденно сказала я. — Володе всегда и везде будет хорошо. И там ему не грозят зависть и подлость.

Нина Владимировна снова откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Ах, если б знать! — с тоской сказала она. — Если бы знать, чем все кончится! Как верно сказано, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Хочешь только хорошего, и сама того не понимая, начинаешь ее мостить — эту адскую дорогу!

Я подумала, что она винит себя за Севу, за то, что сама ввела в свой дом будущего убийцу и позволила ему расти вместе со своими внуками, но она продолжала, и стало понятно, что речь идет о чем-то другом.

— И ведь верно говорят, что грехи отцов падают на детей! Какая страшная плата за твои дела и поступки! И некого винить, кроме себя, и невозможно жить с этой виной, а ты живешь! Не можешь, а живешь!

Она заплакала навзрыд, закрывая лицо руками. Я испуганно вскочила, громыхнув табуреткой. Надо было куда-то бежать, кого-то звать на помощь! Но она успела меня остановить, схватив за руку.

— Нет, нет, не уходи! Я не буду, не буду… Дай мне воды, там, в холодильнике…

Выпив несколько глотков минералки, Нина Владимировна успокоилась. Крепко вытерев лицо платком, она повернулась ко мне и снова заговорила. Я понимала, что ей нужно выговориться и сидела молча, не перебивая, не задавая вопросов.

…В детстве она была очень счастливым ребенком. Единственная дочка человека, известного не только в их городе, но и во всей стране… Отец часто бывал в Москве и за границей, они с мамой ездили с ним. Она бывала на кремлевских елках, она ездила в Артек, и она всегда чувствовала себя главной — в своей школе, в классе, потом на своем факультете, в группе, потом в семье…

На третьем курсе она вышла замуж за Юру Гончарова. Пылкой любви между ними не было, да она и не верила в пылкую любовь. Симпатия, дружба, нормальная физиология, общие интересы — вот и все, что нужно для семейной жизни. Она выбрала человека своего круга, красивого, здорового, увлеченного своей работой, с перспективами карьерного роста, безусловно, порядочного, и считала, что этого вполне хватит для счастья.

Долгое время она жила, вполне уверенная в своем благополучии. У нее было все — уютный дом, любящие родители, прекрасный муж и прекрасные дети. Дочки росли, не доставляя особых хлопот, хозяйство велось без ее участия, все было подано-принято, убрано-постирано-поглажено, жить было комфортно и весело, была масса друзей и подруг, масса развлечений — театральные премьеры, званые вечера и веселые дружеские вечеринки… И ничего другого, казалось, было не нужно. Казалось…

Все изменилось, когда у отца появился новый аспирант, Петр Лешковский. Она рассеянно слушала за обедом, как папа нахваливает нового ученика, ей не было до него никакого дела. Но когда Петр появился в их доме, с ней что-то произошло…

Она никогда не знала, а если бы узнала, то не поверила, что можно лишиться воли, разума, гордости, стыда наконец, просто глядя в глаза мужчины. Нет, она, конечно, читала любовные романы, она знала, что есть любовь, она даже думала, что любовь — это то, что у них с Юрой, но что бывает вот так…

Все пошло прахом, вся прежняя жизнь потеряла смысл. Все мысли были только об одном… Как сказал поэт: «…чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я». Вот и она, вставая и ложась, думала только о том, где и как его увидеть…

Лешковский, конечно, все заметил и все про нее понял, он был опытен в таких делах. И он пошел ей навстречу, между ними завязался роман. Она не позволяла себе заблуждаться, она всегда понимала: то, что она дочка научного руководителя, играет свою роль. Но она ничего не могла с собой поделать…

Она до сих пор не знает, чего больше было в этом ее романе — рая или ада. Она, всегда такая во всем правая, такая авторитетная, образец добропорядочности, теперь была перед всеми виновата — перед мужем, родителями, перед почти взрослыми дочерьми.

Их роман с Лешковским продолжался год, а потом что-то изменилось. Петр стал уклоняться от свиданий. Причины были банальные — занят, приболел… А те свидания, которые все-таки происходили, потеряли былое очарование, стали вялыми, принужденными. Она поняла: все, наступило охлаждение, а скорее всего, появилась другая женщина…

Что с ней творилось тогда — не описать… Могла спиться с тоски, были даже мысли о самоубийстве… Но как-то справилась, устояла. Хватило гордости не выслеживать его, не выяснять окольными путями, как он и кто рядом с ним. Хотя, если бы следила и выясняла, возможно, и не получила бы второго удара, посильнее первого…

Отец, возмущаясь и недоумевая, рассказал, что Лешковский неожиданно отчислился из аспирантуры и срочно уехал. Куда, зачем — неизвестно. Сказал, что по семейным обстоятельствам. Обидно, талантливый мужик, с большими перспективами…

Она почувствовала тогда острую боль в сердце. Уехал… Все кончено… Но оказалось, что еще ничего не кончено…

Где-то через неделю после этого младшая дочь Маша сказала ей, что беременна от Лешковского… Вот кем была та другая женщина, ее собственной дочерью…

Вот когда ей стало по-настоящему больно! Что только не бушевало в ней — и ревность и жалость к Маше, и ненависть к Лешковскому, соблазнившему неопытную девочку, натворившему бед и трусливо сбежавшему, и, увы, любовь, все-таки — любовь… Когда это адское варево в ее душе перекипело и осело, стало ясно одно — надо спасать Машку.

Нельзя было допустить, чтобы ее девочка, внучка академика Лаврова, родила безотцовщину, стала предметом сплетен и толков. Машу надо было срочно выдать замуж.

Претендента в мужья она наметила сразу: Петя Ильин, школьный друг Маши, давно в нее влюбленный. Конечно, никакая ей не пара, из очень обыкновенной семьи, вырос без отца. Но в той ситуации лучшей кандидатуры было не найти. Парень уходил в армию, если быстро, не откладывая, их с Машкой поженить, он и не поймет ничего. Даже то, что парень был тезкой Лешковского, оказалось удачей — в случае чего, Машка не собьется…

Но Машу пришлось уламывать очень долго. Она, видите ли, не хотела «обманывать Петю». Сколько слез было пролито, сколько слов потрачено — и добрых, и злых, — все было бесполезно. Мама, которая, конечно же, все знала, неожиданно встала на сторону Маши, твердила, что нельзя прикрывать грех грехом, бог, мол, накажет. Ей тошно было слушать этот бред, но Маша слушала, соглашалась, упрямилась, и она уже начала терять надежду…

Как раз в это время умер отец… Он был таким незыблемым, казалось, вечным, и вдруг просто не проснулся…

Ей стало не до Машки. Горе, хлопоты, суета — все то, что сопровождает смерть. Похороны, огромная толпа народа, пресса, телевидение, мама, которой то и дело становилось плохо… Ей хотелось куда-нибудь убежать, скрыться, забиться в темный уголок, но приходилось быть спокойной и твердой, она знала, что после смерти отца быть главой семьи придется ей. И ее долг — отстоять честь своей семьи.

Она продолжала уламывать Машу, и та, наконец, сдалась. То ли смерть деда на нее повлияла, то ли отсутствие поддержки со стороны бабушки, которая в это время сильно болела, но Маша наконец пообещала выйти за Петю и сделать все так, как хочет мама.

К матери Пети Ильина ей пришлось ехать самой. Она знала эту женщину, встречалась с ней, когда та работала в ведомственной поликлинике, знала о ее болезни. И она понимала: можно обвести вокруг пальца неопытного мальчишку, но обмануть взрослую женщину, медика, не удастся.

Она чувствовала себя униженной — ей, дочери академика Лаврова, приходилось упрашивать какую-то Ильину не препятствовать своему сыну взять в жены ее дочь. Но она все выдержала. Она честно объяснила, в чем дело, и клятвенно пообещала: Петя в их доме ни в чем не будет нуждаться, ему помогут поступить в институт, после окончания устроят на престижную работу и будут поддерживать и дальше. В случае развода с него ни в коем случае не будут взыскивать алименты, и вообще, ребенок будет носить фамилию матери. И еще: она, конечно, не может освободить Петю от призыва, но сделать так, чтобы его отправили в какую-нибудь благополучную часть, а главное, чтобы он не попал в Афганистан, в ее силах.

Она знала, на какие болевые точки следует нажимать, и Ильина сломалась…

Свадьба была негромкой, ведь дед невесты скончался совсем недавно. Друзья и знакомые удивлялись — зачем так спешить, ведь траур, неприлично. Она объясняла: жених уходит в армию, а дети так любят друг друга… Конечно, партия совсем неподходящая для Машеньки, но что поделаешь — первая любовь, сильное чувство… Папа бы не обиделся, Машенька — его любимая внучка. Живым — живое…

Через месяц после свадьбы новоиспеченный Машин муж уехал по месту назначения, и Нина Владимировна вздохнула с облегчением. Наконец-то все как-то устроилось, и напряжение спало.

Маша вернулась с дачи, где они с Петром проводили медовый месяц, и все пошло своим чередом, но она заметила, что дочь отдалилась от нее, стала какой-то чужой. Но это было даже к лучшему. Незримая тень Лешковского стояла между ними, и с этим ничего нельзя было поделать…

Было непонятно, знала ли Маша об ее отношениях с Лешковским, а если знала, не захочет ли что-то выяснять, что-то спрашивать. Это было бы невыносимо. Поэтому Машино отчуждение даже радовало ее. Ей до сих пор непонятно, знала ли Маша…

А потом родился Вовка…

Когда она увидела его в первый раз, она глазам своим не поверила — это был просто клон Лешковского. Младенцы в этом возрасте редко бывают так похожи на родителей, но тут сходство было просто уникальным!

Мир снова засверкал яркими красками, у нее снова был любимый мужчина. Крохотный, беззащитный, такой драгоценный! Это снова была любовь, но на этот раз ничем не замутненная — в ней не было ни вины, ни унижения, ни ревности…

Она готова была сутками сидеть у его кроватки, кормить, мыть, пеленать. Ей казалось, что Маша все делает не так, что она, того и гляди, уронит, утопит, обожжет, простудит, недокормит, перекормит… Мама приходила на помощь внучке, говорила строго: «Нина, это Машин ребенок!» Она опоминалась, временно отступала, но только временно…

И тут со службы явился ее так называемый зять.

Она, признаться, как-то подзабыла про него, совершенно не брала его в расчет, ей казалось, что он уже сыграл свою роль, что он больше не нужен. Маше не нужен! Она прямо сказала дочери: можно бы уже и развестись, но не тут-то было! Маша спокойно ответила, что любит Петю и не собирается с ним разводиться. Она попробовала настаивать, объясняла: от Пети лучше вовремя избавиться, ведь ребенок будет расти и все больше напоминать собой родного отца. Петя знает Лешковского, он может обо всем догадаться, и что тогда? Маша так же спокойно ответила, что, если Петя догадается и бросит ее, она его поймет, а если он ее простит, то будет самой счастливой женщиной на свете. Ей кроме Пети никто не нужен, и она все равно когда-нибудь расскажет ему все сама.

Она ни на секунду не поверила в великую любовь, больше всего это походило на детское мстительное упрямство. Но перечить не стала, посмотрим-посмотрим, вмешаться мы всегда успеем…

Ей пришлось терпеть в своем доме чужого человека, которого, увы, она же сама и привела в него. Все бы ничего, квартира большая, но Петр постоянно лез к Вовке. Он, видите ли, полюбил сына. «Сына», вы только подумайте! Гулял с ним, играл и на свою грошовую зарплату покупал ему машинки. А главное, мальчик тоже полюбил его! Ее прямо скручивало от ревности, когда Вовка несся в прихожую встречать «папу»! Она возненавидела Петра. Сколько раз ее тянуло сказать ему, что никакой он здесь не «папа», и что неплохо было бы ему убраться из их жизни. Но она молчала…

Вскоре на нее обрушился очередной удар. Умерла мать Петра, и Маша поставила мать перед фактом: они с Петром и Вовкой переезжают в ее квартиру. Она была ошеломлена — уехать из центра города, из хорошей квартиры в однушку на окраине! А главное, тащить в этот клоповник ребенка! С ней было плохо, ей даже вызывали «Скорую помощь», но Маша была непреклонна. Из послушной, доверчивой девочки дочь превратилась в холодную жесткую женщину, стала совсем чужой, и с этим тоже ничего нельзя было поделать.

Ей стал сниться сон: она что-то шила из жесткой, колкой материи, шила вручную, иголкой с ниткой. Наяву она никогда ничего не шила, хотя в детстве мама учила ее подрубать платочки и вышивать крестиком. А во сне она шила что-то большое, из больших, неподатливых кусков материи, и они расползались у нее под руками. Она торопливо сшивала их снова, путаясь в нитках, делала торопливые, неровные стежки, но нитки рвались, а ткань расползалась и расползалась. Это был тяжелый, муторный сон, и проснулась она в слезах. Она поняла — это ее собственная жизнь расползается у нее под руками, это ее она никак не может собрать в единое целое.

…День, когда в родах умерла Маша, она старается не вспоминать. Прошло тридцать лет, а как будто вчера это было. Ненависть ее к Петру Ильину возросла в то время многократно. Она была уверена — это Ильин заставил Машу рожать. Может быть, его мать проговорилась в свое время, что он воспитывает чужого ребенка, или просто Вовик рос, зять видел, что ребенок на него ни капли не похож, понял, что он не отец, что он здесь чужой, и решил укрепить свое положение в семье. А когда Маша умерла, он наотрез отказался отдать им Володю, вместо него подсунул своего младенца. Он присосался к их семье, он рассчитывал на их помощь, ему было выгодно, чтобы его ребенок жил в их доме, а ее Володенька, ее золотой мальчик, был у него в заложниках!

Она могла бы все это порушить, мальчишка никак не мог ей помешать сделать так, как она хотела, но ее собственная мать неожиданно встала на сторону Ильина. Ей пришлось считаться с этим…

Она почти возненавидела Сережу, отпрыска Ильина. Она смотрела на этого ребенка и думала: вот из-за кого умерла Маша, чтобы жило это жалкое, никому не нужное существо, как несправедливо! Она не могла простить этому ребенку того, что он занял место Володи.

Она не прощала ему детских шалостей, детской неуклюжести, даже болячек и соплей не прощала. Она не прощала ему маминой любви, а мама очень любила его. Она умерла от инфаркта, когда Сережу на ее глазах сбила машина. Маминой смерти она Сереже тоже не простила…

После смерти матери ей уже никто не мог помешать, и она заставила Ильина забрать Сергея. Относительно Володи она не стала делать резких движений, она просто очень умно и тактично переманила его обратно в тот дом, где он родился, где было его настоящее место. И Ильин уже ничего не смог с этим поделать. Позднее она убедила Володю сменить фамилию…

Шло время. Дети выросли, пошли каждый своей дорогой. Были тяжелые времена, были проблемы, ну а у кого их не было? Но в основном, в их семье все было благополучно. Пока кто-то из друзей, вернувшихся из зарубежной поездки, не сказал ей, что встретил Лешковского…

Оказывается тогда, много лет назад, неожиданный отъезд Лешковского означал эмиграцию. В Израиль. Но там Лешковский пробыл недолго, уехал в Америку, где с тех пор и живет. Теперь он Питер Лэш, американский гражданин. Сумел разбогатеть, выглядит респектабельным и довольным жизнью. Встрече со старым знакомым был рад, даже дал свой электронный адрес…

Она внутренне встрепенулась, но виду не подала. Небрежным тоном попросила приятеля дать адресок и ей. Сказала с усмешкой, что хочет напомнить Лешковскому некоторые эпизоды из их общей молодости.

Она написала ему. Осторожное, ничего не значащее письмо: привет, вот ты, оказывается, где, как дела, помнишь ли старых друзей?

Он прислал длинное покаянное письмо. Писал, что виноват, что на нем великий грех, но судьба поставила его в такие условия, что иначе поступить он не мог.

…Он давно задумал эмигрировать, долго к этому шел, добивался разрешения, готовил документы. Пока его бумаги гуляли по разным инстанциям, у него возникли отношения с Машей. Это было внезапное сильное чувство, и он не смог перед ним устоять. Он про все забыл, с головой окунулся в любовь, был неосмотрителен, Маша забеременела… И тут внезапно, как снег на голову, пришло разрешение на выезд. Медлить было нельзя, взять с собой Машу он не мог, это могло бы вызвать осложнения, а то и вовсе все испортить. Он решил уехать, ничего не объясняя. Главное было — вырваться, все остальное потом. Потом он напишет Маше, все объяснит, потом приедет за ней, заберет с собой, но все это — потом.

Он уехал. Через какое-то время — месяц, два, он не помнит — он написал Маше письмо. Маша не ответила. Он понял — она его не простила, и смирился с этим…

Из Израиля он уехал в Америку и вскоре там женился. Его жена была богатой женщиной, он включился в ее бизнес, много работал, многого достиг. Но Машу не забыл, часто думал о ней, старался представить себе ребенка, который родился там без него. И был уверен, что когда-нибудь все-таки приедет в Тайгинск и познакомится со своим потомком.

Лет пятнадцать спустя он приехал в Москву по делам бизнеса и неожиданно встретил там Петю Ильина. Петя, которого он помнил мальчиком, теперь был взрослым мужчиной, он тоже приехал в Москву по делам — завод, на котором он работал главным инженером, собирались закрывать, и он пытался это предотвратить. Они с Петей обрадовались друг другу, зашли в кафе, немного выпили вина, стали вспоминать прошлое. Он осторожно спросил Петю о Маше, и Петя ответил, что Маша умерла от родов, уже давно.

Известие потрясло его. С ним почти случилась истерика. Он сидел и, глотая слезы, повторял: «…это я виноват, я виноват, я виноват!»

Петр недоуменно смотрел на него, потом осторожно спросил, в чем, собственно, его вина? И он ответил прямо:

— Это был мой ребенок. Я бросил Машеньку, сбежал! А она погибла…

Еще несколько мгновений Петя смотрел на него непонимающими глазами, а потом лицо его начало пугающе меняться, каменеть. Он резко встал, достал бумажник, бросил на стол купюру. Потом в упор взглянул на него. На какое-то мгновение ему показалось, что его сейчас ударят. Но Петя сдержался, только сказал:

— Маша была моей женой и умерла, рожая моего ребенка. — И ушел.

Только тут он понял, какую чудовищную бестактность он совершил. Видимо, после его отъезда Маша вышла замуж за Петю, скрыв от него свои отношения с ним, Лешковским. А потом умерла в родах, и Петя считал этого ребенка своим. А он невзначай выдал ее тайну! Но он же не знал, что Маша и Петя поженились!

Что ж, что случилось, то случилось. Маше он своей глупой откровенностью повредить уже не мог, а вот Пете, конечно, добавил огорчений.

А ребенок? Если ребенок остался жив и считает Петю своим отцом, он осложнил их отношения, и тут уже ничего не поправишь…

Он уехал обратно в Америку и с тех пор много лет живет с чувством вины. Он виноват перед всеми, но судьба уже наказала его. Он болен, онкология в терминальной стадии, осталось недолго. Он скоро увидится с Машей и сам попросит у нее прощения…

Нина Владимировна замолчала, из глаз ее снова покатились слезы. Я сидела молча.

— Он заканчивал письмо словами: «Ниночка, прости меня!» — Она вытерла глаза и продолжала: — Я помню, как Петя вернулся тогда из Москвы. На нем лица не было, ходил чернее тучи. Я-то думала, что он такой из-за неудачной командировки, ведь завод его в скором времени закрыли, он долго мыкался тогда без работы… Значит, причина была в ином, он узнал про Вовку… Но он тогда никому не сказал ни слова…

— И вот тогда, — продолжала Нина Владимировна, — после этого письма, я и сделала эту чудовищную ошибку — я написала Лешковскому, что он все неправильно понял, Маша умерла, рожая второго ребенка, отцом которого действительно был Ильин, а его, Лешковского, сын родился вполне благополучно, он чудесный мальчик, впрочем, уже вполне взрослый мужчина, красивый, умный, талантливый, похожий на него как две капли воды.

Я послала ему фотографию Володи. Мне хотелось его поддержать, понимаешь? Ну и похвастаться, конечно, Володькой. Пусть завидует и жалеет, что бросил такого сына!

В ответ он написал только одно слово: «Спасибо». А через некоторое время пришло известие о его кончине, и о том, что он завещал Володе свое состояние.

Нина Владимировна замолчала и устало откинулась на подушки.

— А Володя узнал, что Лешковский его биологический отец? — спросила я.

— Да, я рассказала. И я убедила его принять наследство. Мне так хотелось, чтобы у него все было, чтобы он никогда ни в чем не знал отказа, чтобы у него были большие возможности, понимаешь? Возможности, которые бывают только при таких деньгах!

— И как он к этому отнесся? — снова спросила я.

— Не так, как бы мне хотелось… Он уступил мне; после того, как я сказала, что с такими деньгами он сможет помогать семье, помогать Ильиным, он согласился принять наследство. Но он не стал счастливее, наоборот. В нем как будто что-то сломалось… Я думала, что это временно, что это пройдет… — Она снова замолчала и бессильно откинулась на подушки, закрыв глаза и тяжело дыша. Потом тихо сказала: — Ах, если бы в тот момент, когда я писала то проклятое письмо, у меня случился инсульт или инфаркт! Володя сейчас был бы жив…

Я дернулась было, чтобы возразить, но она жестом остановила меня.

— Я знаю, Грунечка, что ты сейчас скажешь. Что я не виновата, да? Я и сама хотела бы так думать, только не получается…

Ты помнишь сказку «Снежная королева»? Там мальчику попал в глаз осколок кривого зеркала, и ему стало казаться, что розы червивые, а его подружка уродина. А потом он выплакал этот осколок, и все встало на место. Вот и я так много плакала за это время, что кажется, что-то выплакала из себя и теперь вижу все в ином свете.

То, что я сообщила Лешковскому о Володе — это только последняя точка моего пути вот к этому несчастью. А первый шаг сделан давным-давно, еще до рождения Володи. И шагов этих сделано много, ох, как много!

Зачем я заставила Машу обманывать Петю? Боролась за честь семьи? Хороша честь! Я все думаю теперь, почему я была так уверена, что это Петя заставил Машу родить второго ребенка по каким-то корыстным мотивам? А может, все было наоборот? Может быть, это Маша старалась искупить свой обман? Или, допустим, она боялась, что Петя все узнает, уйдет от нее и старалась привязать его таким образом? Почему я не подумала, что она просто любила Петю и боялась его потерять?

И зачем я так старалась оторвать Володю от Пети? Наверное, мама, мудрая женщина, была права, когда запретила мне забирать его после смерти Маши. Может быть, Володя и был таким светлым и добрым человеком, потому что вырос рядом с Петей?.. А дети, которые росли рядом со мной — Женя, Лера, — выросли пустыми эгоистами… И Сева… Сева тоже рос рядом со мной…

То, что я, а за мной и все остальные, поверили в Сережину вину — закономерно. У меня просто в подкорке сидело, что он во всем виноват — в смерти Маши и мамы, в разбитых статуэтках, в том, что мне не нравится его отец, в том, что мне не нравится он сам. Остальные дети чувствовали мою неприязнь к Сереже и травили его. Мама мне не раз об этом говорила, но я пропускала мимо ушей. Видимо, у всех остальных тоже засело в подкорке: если кто-то виноват — то это Сережка. Всеволод, видимо, это учел…

Нет, здесь много моей вины, ох много… Если бы можно было вернуться назад, я бы многое исправила, но время не повернуть… Кайся, не кайся, Володю не вернуть, Юру не вернуть, и Сергей меня не простит, у него накопилось много обид… Слава богу, что обвинения с него сняты, я очень хочу, чтобы у него все было хорошо… Как ты думаешь, Груня, Сережа и его отец, они согласятся принять эти… проклятые деньги, ведь они — Володины наследники…

— Думаю, что нет, — сказала я.

— Вот и я думаю, что нет. И что теперь с ними делать? Как бы они не натворили новых бед…

— Наверное, ими все-таки придется распоряжаться вам, — сказала я. — Вы глава семьи, с вашим мнением все согласятся. Может быть, вам стоит основать благотворительный фонд? Чтобы эти деньги приносили добро?..

— Идея хорошая, — раздумчиво сказала Нина Владимировна. — Только вот сил совсем нет.

— Силы найдутся, — убежденно сказала я. — Мне кажется, Володе это понравилось бы…

В вестибюле кардиоцентра я нашла кофейный автомат и купила стаканчик «американо». Мне срочно нужно было выпить чего-нибудь горяченького. Меня бил озноб, как будто из меня выкачали всю энергию. Мне тяжело дался разговор с Ниной Владимировной, хотя в основном я только слушала. Я не готова была к исповеди, я не священник и отпущения грехов ей дать не могла. Я чувствовала, что она ищет помощи, но чем я могла ей помочь? И чем утешить? Сказать, что все хорошо, что она ни в чем не виновата, и все ее простят? Но это неправда, Володю не вернешь, Юрия Григорьевича тоже. И перед дочерью она виновата, и перед Сережиным отцом. И Сергей ее не простит. Только не за детские обиды, как она думает, и не за то, что помогла засадить его в тюрьму. Сережка достаточно великодушен, чтобы все это забыть. Он не простит ей одного — Ольгу… Кстати, в нашем с ней разговоре она ее даже не упомянула, как будто не было такого человека в ее жизни… Ладно, бог ей судья.

И все-таки она мне чем-то импонировала, эта старуха, я сама не могла понять — чем. Наверное, тем, что, оказавшись на развалинах своей жизни, она винила и казнила только себя. И еще — все-таки она была Сережиной бабкой, и в нем текла ее кровь…

На следующее утро, когда я, еще сонная, ползала по дому в халате, неожиданно заявился Витя Титов.

— Есть куча новостей, — заявил он, протирая запотевшие очки. — Давай, ты меня напоишь кофейком, и я тебе все расскажу.

Пока варился кофе, я непрерывно ныла: «Ну рассказывай, ну рассказывай!» Но Витя таинственно молчал.

— Хорошие хоть новости? — спросила я, расставляя на столе кружки и вазочку с любимыми Витиными зефирками. — Или так себе?

— Две хорошие, одна — нейтральная, я бы сказал, запоздалая, а еще одна… ну, я не знаю, как к ней относиться… ну… словом, баба Сима умерла…

— Да-а… — сказала я после долгой паузы. — Я тоже не знаю, как к этому относиться. Она что, в тюрьме умерла?

— Да нет, она под домашним арестом была. Дома умерла, от инсульта, «Скорая» не успела. Скоропостижно…

— Слушай, Витя, а с кем ребенок теперь, Севин сын?

— Да с матерью Севкиной, она его сразу забрала. Она еще нестарая, успеет вырастить, опеку оформит… Она не при делах, ее трогать не будут…

— Угу, понятно… А еще какие новости?

— О, слушай, — оживился Витя и с аппетитом зажевал зефирину. — Выяснилось, с кем Серегин дед встречался в кафе «Леденец».

Оказывается, о встрече в «Леденце» Юрия Григорьевича попросил внук его старого, уже умершего друга. Парню срочно нужны были деньги, и Юрий Григорьевич решил их ему одолжить. Они встретились, парень получил деньги, и они разошлись. Парень уехал из города и ничего не знал о последующих событиях, а вчера пришел к Лавровым, чтобы вернуть долг.

— Представляешь? Ну что бы ему раньше не явиться! — с досадой воскликнул Витя.

— Да, действительно, новость запоздалая, — я подлила Вите кофе. — Но лучше поздно, чем никогда.

— Ну, третья-то новость повеселее. Ту-тум! Дядю Петю переводят из реанимации в общую палату, и завтра его можно будет навестить!

— Слава богу! Ой, а как мы ему скажем, что Сережа в тюрьме?!

— А вот тут наступает черед последней новости. Ту-ту-ту-тум! Серегу выпустят сегодня. Мы с тобой едем его встречать!

Я поперхнулась кофе и долго не могла откашляться.

— Витя! — наконец сказала я с чувством. — Витя, я тебя убью! И бог меня простит!

Витя невинно хлопал белесыми ресницами, жевал зефирку и улыбался.

— Мы не опоздаем? — забеспокоилась я. — Сейчас я оденусь, мигом.

— Не спеши, — Витя подлил себе кофе. — Через полчасика поедем, успеем еще кофейку попить спокойно.

И тут в дверь позвонили.

— Сережка! Наверное, раньше отпустили! — Я вскочила, кинулась к двери, по пути споткнулась, стукнулась локтем об косяк и скорчилась, шипя от боли. Витя, досадливо сопя, прошел мимо меня в прихожую и открыл дверь. На пороге нарисовался Эдька Коваль в домашних штанах, футболке и шлепанцах на босу ногу.

— О, Витус! — обрадовался он. — Хорошо, что ты здесь, у меня к вам дело, к обоим.

Он прошествовал в кухню, по-хозяйски уселся на мое место и придвинул к себе мою кружку с недопитым кофе.

— А тебе кофе нельзя, — заявил он мне, поймав мой взгляд, щедро, до краев, наполнил кружку и придвинул к себе вазочку с зефиром. — Тебе надо пить валериану с пустырником и занюхивать нашатырем.

— Эдька, Сережку выпускают! — счастливым голосом сказала я. — Мы едем его встречать!

— Та-ак! — Эдька залпом проглотил кофе, целиком засунул в рот зефирину и вылез из-за стола. — Во-первых, я еду с вами, а во-вторых, по дороге заезжаем в магаз. Это дело надо отметить! Щас я оденусь и прибегу.

И он зарысил к двери.

— Эд! А ты чего нам сказать-то хотел? — остановил его Витя.

— А!.. Забыл!.. Моя сестрица Веранда и ейный благоверный Синьор Помидор велели всех вас звать на Новый год! Надеюсь, не забыли, что послезавтра праздник? Без меня не уезжайте, я быстро!

Эдька скрылся за дверью, а мы с Витей переглянулись.

— Ты заметила, Груня, что праздники, как и беды, идут чередой? — задумчиво спросил Витя.

И я с ним согласилась.

Я вся извелась, пока мы с Витей и Эдькой сидели в Витиной машине у следственного изолятора и ждали Сергея. И когда он появился на пороге, я не поверила своим глазам: неужели это наконец он?!

Мы все вывалились из машины и помчались к нему, а добежав, набросились на него с криками и объятиями. Мы топтались и прыгали на дороге орущей кучей, пока рядом не рявкнула сирена и сердитый мегафонный голос не приказал нам освободить проезжую часть.

Всю обратную дорогу я проревела, и парни не знали, что со мной делать. Эдька ворчал про валериану и пустырник и про то, что он всегда говорил: баб давно пора выделить в отдельный биологический вид «человек неразумный».

Сергей молча обнимал меня и прижимал к себе. Прямо перед собой я видела его руку, страшно худую и бледную, и глядя на эту руку, я все ревела и ревела, и извела весь запас бумажных платков, хранящихся у Вити в машине.

…Тетя Женя уже накрыла стол в нашей квартире. Оказывается, Эдька мобилизовал ее еще утром, до нашего отъезда, и она блестяще справилась с поставленной задачей.

Пока мы раздевались и мыли руки, подъехали Верка с Колей, и мы наконец сели за стол, и Эдька со сноровкой профессионала открыл шампанское.

Тетя Женя посидела с нами часок и ушла смотреть сериал, а мы засиделись до вечера. Мы бесконечно говорили, наперебой рассказывали Сергею, что тут происходило без него, а он рассказывал, что происходило с ним.

Наконец, когда за окнами уже совсем стемнело, а языки у всех начали заплетаться, появилась тетя Женя и вырвала из наших рядов Эдьку, которому надо было выспаться перед завтрашним дежурством. Остальные тоже решили расходиться.

Мы еще долго топтались в прихожей, ожидая такси, которое должно было увезти домой Рюминых и Витю Титова. Верка в сотый раз напоминала нам, что Новый год мы встречаем у них, в их новом загородном доме, что тридцать первого, к семи часам все должны быть как штык у мамы с Эдькой, что Коля приедет на своем минивэне и заберет всех.

Наконец приехало такси, наши гости, галдя, вывалились из квартиры и затопали вниз по лестнице, а мы захлопнули за ними дверь, защелкнули замок и наконец остались одни. Тут же, в прихожей, мы обнялись и так крепко прижались друг к другу, что почти превратились в один организм…

Утром я открыла глаза и почувствовала, что, несмотря на вчерашний, переполненный эмоциями и алкоголем день, я отлично себя чувствую и наконец-то выспалась. Я давно уже не спала таким глубоким сном, когда «нырнул и вынырнул», без сновидений, с ясной головой.

Сергея рядом не было, я слышала, как он возится на кухне, и оттуда пахло кофе и жареной колбасой.

Вставать не хотелось, и я натянула повыше одеяло, намереваясь еще немножко подремать, но не тут-то было!

— Подъем, подъем, завтрак готов! — В комнате зажегся свет, Сергей наклонился надо мной и потянул за нос. Я мычала, не открывая глаз, и пряталась под одеяло. Тогда он решительно сдернул одеяло, взвалил меня на плечо и, не слушая моих верещаний, отнес на кухню и сгрузил на мое обычное место у стола.

— Ну ты чего, даже одеться не дал! — ныла я, притворяясь возмущенной.

— Тебе холодно? — забеспокоился Сергей.

Мне не было холодно, местечко мое было у батареи, от которой шло ровное тепло. Но хотелось еще поныть.

— Не могу же я завтракать в ночной рубашке! — недовольно воскликнула я.

— Почему-у? — Сережка удивился так преувеличенно искренне, что я поняла — прикалывается. — Славная такая рубашечка, коротенькая такая, с этими… с хрюшами!

— С рюшами! — притворно возмутилась я. — С рю-ша-ми!

Сергей улыбался от уха до уха, доставал из шкафчиков кружки, ложки, вилки, накрывал на стол и посматривал на меня так, что я даже начала краснеть.

— Дай хоть умоюсь! — опять начала ныть я. — Сам-то вон и умылся и побрился!

— Ну зачем тебе бриться, — продолжал веселиться Сергей. — Ты и так вон какая гладенькая, свеженькая, как…

— Огурчик! — подсказала я.

— Нет, не огурчик, как цветочек, розовый такой. Грунь, давай уже есть, а? Ух, я по еде соскучился!

И он поставил на стол сковородку с яичницей, пузырящейся вокруг кружков жареной колбасы. Запахло так вкусно, что я, мысленно наплевав на этикет, схватилась за вилку.

…Мы допили кофе, но вставать из-за стола не хотелось, и мы сидели друг против друга в позах любителей абсента с картины Пикассо — локти на столе, подбородки в ладонях, только вместо рюмок с абсентом перед нами стояли кофейные кружки. Мы смотрели друг на друга, молчали, и я могла бы так сидеть вечно, и пусть бы Сережка вот так на меня смотрел.

— Грунечка, — наконец заговорил он, — Витек мне рассказал, что ты хотела выйти замуж за зэка…

Он старался улыбаться, но я видела, что ему не смешно.

— Хотела, — не стала скрывать я. — А Витек твой — болтун. Вот придет он, я ему…

— Погоди, — остановил меня Сергей. — Ты собиралась выйти замуж за зэка? За «пожизника»? Ну ты и… чумачечая!

Нам с Сережкой ужасно нравится песня «Чумачечая весна», и словечко «чумачечая» у нас в ходу для нежных минут. И оттого, что он так меня назвал, я поняла, что за шутливым разговором скрывается что-то серьезное. И ответила серьезно:

— Я хотела выйти замуж за тебя. А зэк ты или академик, это уже второй вопрос. Просто страшно было тебя потерять, а у жены все-таки есть какие-то права…

И снижая пафосность момента, добавила:

— Впрочем, выйти за зэка мне уже не суждено…

— А как насчет академика?

— Было бы неплохо, — мечтательно вздохнула я.

— Тогда придется лет двадцать подождать. Раньше не получится.

— Ну ничего себе перспектива! — возмутилась я. — Еще двадцать лет ждать предложения руки и сердца!

— Все — твое, — сказал Сергей, и лицо его стало серьезным. — Все — и рука, и сердце, и все, что имею… Согласишься?.. Побудешь пока женой простого научного сотрудника?

— Я подумаю, — томно промурлыкала я, глядя ему в глаза.

Нельзя же сразу соглашаться! Мы же приличные девушки!

Не сговариваясь, мы потянулись друг к другу и уперлись лбами. Яркое воспоминание мелькнуло у меня в голове.

— Ты помнишь, как мы познакомились? Нас же судьба столкнула лбами!

— Помню, конечно, — он потерся об меня лбом и носом. — У тебя еще очки разбились. Это, поди, судьба тебя предупреждала: держись подальше от этого типа!

— Очки бьются к счастью, — убежденно сказала я. — Посуда же к счастью бьется, вот и очки тоже! Это был добрый знак!

И повторила еще раз, четко и по слогам, чтобы будущий академик хорошенько усвоил:

— Оч-ки бьют-ся к сча-стью!

Content

Анна Акимова
Зависть кукушки