Марк Солонин

Как Советский Союз победил в войне

Фотография на обложке: Александр Капустянский / РИА Новости.

© Солонин М.С., 2018

© ООО «Яуза-каталог», 2018

«Мюнхен» и Москва

«Мюнхен». Это короткое слово входит в обязательный набор псевдоисторических псевдознаний каждого патриота-державника. Про «мюнхен» знают все – как и про «мирно спящую страну», «фанерные истребители», «одна винтовка на троих», «Сталин старался оттянуть», «Рихард Зорге предупреждал» и пр. О «мюнхенском сговоре» вспоминают всякий раз, как только возникает тема пакта Молотова – Риббентропа. Это наш «ответный удар», неотразимый аргумент в обличении грехов растленного «запада». Да вот только не все так просто, как кажется…

Для начала – краткая историческая справка. Первая мировая война привела к крушению трех огромных многонациональных империй (Австро-Венгерской, Российской, Турецкой) и формированию новых государств. Победившая в войне сторона (Антанта) установила западную границу новоявленной Чехо-Словакии по довоенной границе между Австро-Венгрией и Германией. В результате у северо-западных и юго-западных рубежей нового государства оказались районы компактного проживания немецкого (можно сказать – «австрийского») меньшинства. Причем меньшинства весьма многочисленного: в начале 30-х гг. население ЧСР состояло из 7,4 млн. чехов, 3,3 млн. немцев, 2,4 млн. словаков, 0,6 млн. венгров, 0,5 млн. закарпатских русинов, 300 тыс. евреев, 100 тыс. поляков.

Не будем сейчас отвлекаться на обсуждение вопроса о том, какие аргументы мог (должен был) привести «запад» в Мюнхене, отрицая право трех миллионов судетских немцев на воссоединение с «фатерляндом», но все же напомним читателю о том, что англо-французы для себя ничего не просили и ничего (кроме позора) не получили. Напомним и о том, что в Мюнхене Гитлер не требовал ликвидации Чехословакии и не объявлял ее «уродливым детищем Версальского договора»; на тот момент требования Германии сводились к хрестоматийному «Отпусти народ мой». И даже с учетом того, что СЕГОДНЯ известно о последствиях «мюнхена», нельзя не признать, что со стороны Англии и Франции это была – да, трусливая и глупая – попытка предотвратить войну. Дело доброе. Именно в этом главное и качественное отличие «мюнхена» от советско-нацистской сделки, которая была соглашением между двумя поджигателями войны о разделе будущей военной добычи.

Вернемся однако же в 1938 год. Что в момент «судетского кризиса» делал Советский Союз? И на этот вопрос ответ «знают все». СССР в лице наркома иностранных дел М. М. Литвинова со всех трибун клеймил позором политику «умиротворения агрессора», гневно обличал и сурово порицал, требовал от Франции выполнения ее обязательств перед Чехословакией, многократно заверял Прагу в неизменной поддержке, отмобилизовал и подтянул к западным границам несколько десятков дивизий, готовил к бою танки-самолеты, протягивал многочисленные руки братской помощи…

Все хорошо, одно нехорошо – благостную картину нарушает простой, очевидный, но никем еще не заданный вопрос: «А что ж не помогли, если так сильно хотели?» Нет, в самом деле, если могучий Советский Союз, который уже летом 1938 г. считал дивизии и бригады сотнями, танки и боевые самолеты – тысячами, хотел помочь Чехословакии (и не из одной только платонической любви к «братьям-славянам», а дабы не допустить «продвижения Гитлера на восток»), то что же помешало реализовать столь полезные и благородные намерения? Почему даже официальной ноты протеста в МИД Германии не послали? советского посла из Берлина «для консультаций» не отозвали – не говоря уже о более действенных способах выражения несогласия Москвы с условиями и результатами «мюнхенской сделки»?

Интересно отметить, что в вариантах ответа на этот вопрос отчетливо просматриваются характерные для всей советской историографии 2 МВ «два эшелона», два уровня: для «своих» и для «тупой пиплы». В изданных мизерным тиражом, но претендующих на научную солидность толстых монографиях просто и без затей, с несколько даже демонстративным цинизмом («ну, мы тут все люди взрослые, чего ваньку-то ломать») признают, что помогать чехам Советский Союз и не собирался. «Практический ум Сталина диктовал, как в период подготовки Мюнхена (несмотря на дипломатическую риторику), так и после него позицию наблюдателя, выжидающего дальнейшего развития событий и руководствовавшегося принципом, грубо говоря, «не лезть на рожон».

А вот ширнармассам – после рассказа про «700 истребителей, снаряженных для немедленного вылета в Чехословакию», и прочие, захватывающие дух проявления готовности СССР броситься на помощь жертве фашистской агрессии – с горестным всхлипом сообщают, что мы бы и рады были помочь, но все закончилось ничем по причине пункта. Советско-чехословацкий договор о взаимопомощи содержал в своем тексте пункт о том, что обязательства СССР вступают в силу лишь в том случае, когда Франция также придет на помощь Чехословакии. А Франция – не того, вот и мы не того…

Это замечательная логика, и она знакома и понятна даже тем, кто не знает – на какой стороне глобуса надо искать злосчастный Мюнхен. «Мы бы поженились, но его (ее) родители не хотят». Правда, по закону и по жизни все совсем не так. Для регистрации брака и возникновения всей полноты прав и обязанностей, связанных со вступлением в брак, ни родители, ни «свидетели» не нужны – только письменно заверенное в государственном учреждении (ЗАГСе) желание двух взрослых людей, жениха и невесты. При наличии такого желания вопрос решается быстро и просто, с уплатой мизерной госпошлины; при отсутствии желания хотя бы у одной из сторон – не решается никогда.

Ни Чехословакия, ни, тем паче, Советский Союз колонией Франции не были. Ни Прага, ни Москва не нуждались в «разрешении» из Парижа для того, чтобы изменить условия существующего договора или заключить любой новый договор. Нужно было только захотеть. При наличии желания (политической воли) сталинская дипломатия действовала с ошеломляющей быстротой.

21 августа 1939 г. в Москве еще велись тройственные переговоры военных миссий (Англия, Франция, СССР) о совместных боевых действиях против Германии, а в ночь на 24 августа в Кремле уже разливали шампанское по поводу подписания Пакта Молотова – Риббентропа. В ночь с 26 на 27 марта 1941 г. в Белграде произошел военный переворот, а 3 апреля (т. е. всего через неделю) делегация нового югославского правительства уже вела с самим Сталиным переговоры о заключении договора о дружбе и сотрудничестве, каковой договор и был подписан 6 апреля 1941 г. Абсолютный мировой рекорд скорости был поставлен при заключении Договора с «народным правительством демократической Финляндии», каковое правительство (если верить «Правде» от 2 декабря 1939 г.) было случайно обнаружено с помощью радиоперехвата и уже на следующий день прибыло для переговоров в Москву.

Столь же смело и решительно Сталин нарушал любые нормы международного права. В одном только 1939 г. Советский Союз в одностороннем порядке разорвал Договор о ненападении с Польшей, затем – с Финляндией, вел боевые действия на территории никем, кроме Советского же Союза, не признанной Монголии; в следующем, 1940 г., угрожая вооруженным насилием, аннексировал часть территории Румынии (Бессарабию и северную Буковину) и оккупировал три страны Прибалтики. И ничего. Мальчики бумажные в глазах у Сталина не мельтешили, юридические коллизии серьезному делу не мешали. Про то, как тов. Сталин обращался с нормами сталинской Конституции во внутриполитических делах, напоминать, надеюсь, не надо.

Но, может быть, чехословацкая буржуазия подло предала свой народ и в страхе перед ростом авторитета и влияния компартии отклонила руку дружбы, протянутую из Москвы? Да, слыхали мы и такое. Только это уж совсем смешно. Президент Чехословакии Эдуард Бенеш (до этого бессменный, еще с 1918 г., министр иностранных дел) к традиционному для чешской элиты русофильству добавил еще и незаурядную порцию любви к марксизму и социализму. Бенеш был, пожалуй, самым «левым» политическим лидером в довоенной Европе, левее его были только штатные агенты НКВД. Отнюдь не случайно после воссоздания Чехо-Словацкого государства летом 1945 г. Москва именно ему доверила пост президента – и это при том, что во всех других случаях руководителей эмигрантских «правительств в изгнании» с ног до головы оклеили ярлыками «предателей», «буржуазных прихвостней», «марионеток мирового империализма» и прочими ласковыми словами…

Впрочем, нет нужды спорить о том, чего хотел или не хотел Бенеш. У нас есть документ – рассекреченный отчет советского посла в Праге С. С. Александровского («Заметки о событиях в конце сентября и начале октября 1938 г.», Архив внешней политики РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 6). Читаем:

«…Левая пресса энергично боролась и искала аргументы для доказательства возможности и ценности опоры на СССР и без помощи Франции. Полпредство осаждали десятками телефонных звонков и ежедневно многочисленные посетители из числа видных политиков и журналистов, которые приходили с одними и теми же вопросами: будет ли СССР помогать без Франции, кто является автором оговорки в советско-чехословацком договоре о взаимопомощи, связывающей советскую помощь с помощью Франции, нельзя ли срочно заключить новый, уже союзный договор…

21 сентября т. Литвинов в Женеве очень ясно подчеркнул зависимость советской помощи от французской. Реакционные круги стали эксплуатировать это обстоятельство… Далее на нескольких страницах Александровский описывает грандиозную народную демонстрацию в Праге, как его черный «буржуйский» «Паккард» сначала хотели разбить, а потом, увидев на капоте красный советский флаг, под возгласы и приветствия чуть ли не на руках пронесли сквозь бушующую толпу к воротам президентского дворца.

«Бенеш пытался чисто по-деловому говорить на тему военного решения спора между Чехословакией и Германией. Когда он задавал вопросы относительно прохождения Красной Армии через территорию Румынии или когда он спрашивал о нашей реакции на возможное нападение Польши на Чехословакию, то в его тоне не было никаких сомнений, что мы пойдем и с боем через Румынию или Польшу…

Когда я был у Бенеша 25 сентября, его помещение представляло собой полностью военный лагерь… Признаюсь, что в то время у меня было очень тяжелое чувство, потому что я ничего не мог сказать Бенешу, особенно в ответ на его практические вопросы. Он спрашивал у меня, сколько тысяч бойцов может бросить в Чехословакию воздушный десант Красной Армии, какое военное снаряжение привезет такой десант, сколько и чего потребуется из технических средств для того, чтобы такой десант мог начать боевые действия…

Вечером 26 сентября, уже после речи Гитлера, Бенеш находился не только в бодром, но прямо в веселом настроении. Весь его тон был прямо боевой…

27 сентября Бенеш говорил уже вполне серьезно о неизбежности войны, и его тон в отношении вопроса о нашей помощи был уже иной… Я ясно чувствовал, что Бенеш с большим нервным напряжением и крайне серьезно хочет услышать от нас – как и когда мы окажем помощь… У меня нет и не было сомнений в том, что Бенеш вплоть до получения сообщения о конференции в Мюнхене не намеревался капитулировать, и в этом смысле не обманывал ни себя, ни свой народ, ни нас…

Уже совсем воплем отчаяния звучал телефонный звонок Бенеша утром в половине десятого 30 сентября (день подписания «мюнхенской сделки». – М.С.)… Этот исторический день нуждается в особом освещении. По техническим причинам я смогу вернуться к нему лишь со следующей почтой.

Закончено 20 октября 1938 г.»

В то время когда советский посол (С. С. Александровский был человеком совестливым, заваливал Москву депешами с просьбой спасти, то есть выдать въездную визу в СССР обреченным чешским антифашистам; весной 39-го года его отозвали из Праги и уволили из НКИД, арестовали, правда, очень поздно, в 43-м, расстреляли в 45-м, реабилитировали посмертно в 56-м) испытывал «очень тяжелое чувство, потому что я ничего не мог сказать Бенешу», руководство компартии распространяло листовку следующего содержания: «По совершенно достоверным сообщениям, Советский Союз полон решимости помочь Чехословакии в любом случае и в любую минуту, как только на нас нападут. Советский Союз непоколебимо с нами…»

Продолжение доклада Александровского (если оно вообще существовало) мне в архиве МИД РФ найти не удалось. Поэтому в описании событий «исторического дня, который нуждается в особом освещении» воспользуемся книгой американского историка чешского происхождения Игоря Люкеша «Чехословакия между Гитлером и Сталиным». В его изложении трагическая развязка была такой:

«…Приблизительно в 22–00 29 сентября Бенеш получил сообщение из Москвы от [посла] Фирлингера, который писал, что согласно ответу [заместителя наркома иностранных дел] Потемкина, если Гитлер нападет на Чехословакию, «процедура в Женеве (т. е. при обсуждении в Лиге Наций. – М.С.) может быть короткой, как только будут найдены державы, готовые противостоять агрессору». Таким был ответ Кремля на просьбу Бенеша о немедленной авиационной помощи, переданную им утром 28 сентября… Теперь, когда Бенеш более всего нуждался в советском союзнике, Кремль предложил ему обратиться с его проблемой в Лигу Наций…

Перед самой встречей с представителями коалиционных партий утром 30 сентября, после получения условий Мюнхенского соглашения, в 09–30 Бенеш проверил свой последний шанс. Он позвонил Александровскому и сказал ему, что Великобритания и Франция принесли Чехословакию в жертву Гитлеру. Страна должна была теперь выбирать между войной с Германией (в этом случае западные союзники объявят Пражское правительство поджигателем войны и ее виновником) или капитуляцией. При этих обстоятельствах Бенеш попросил советского посла выяснить в Москве как можно скорее, как Советы рассматривают ситуацию. Следует ли Чехословакии воевать или капитулировать?

Александровский даже не отправил этот срочный вопрос Бенеша в Москву. В 10–30, не делая ничего в течение часа, советский посол поехал в Президентский Замок на своем черном лимузине «Паккард», чтобы выяснить, что происходит. С Бенешем он не встретился, но собрал фрагменты информации от его сотрудников…

В 12–20 из Чехословацкого посольства в Москве сообщили, что «новостей нет», и через десять минут министр иностранных дел Крофта формально объявил Ньютону и Де Ла Круа (послы Великобритании и Франции. – М.С.), что Чехословакия принимает Мюнхенский диктат. Советское посольство отправило вторую за этот день телеграмму в Москву в 13–40, сообщая Кремлю, что Бенеш принял условия Мюнхенского соглашения…

Только в ночь на 3 октября 1938 г. Президент Бенеш получил телеграмму от Фирлингера из Москвы. В ней говорилось, что Кремль критикует решение Чехословацкого правительства капитулировать и что Советский Союз пришел бы на помощь Чехословакии «при любых обстоятельствах». Это сообщение было получено и расшифровано в МИДе Чехословакии в 02–00 3 октября, т. е. через 61 час после того, как Прага приняла Мюнхенский диктат и как минимум через 36 часов после отхода Чехословацкой армии с укрепленной линии на границе… После того, как все было сказано и сделано, Прага получила от Москвы выражения платонической симпатии, тщательно спланированные по времени…»

И еще несколько дополнительных штрихов к картине событий 1938 г.:

Нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов – полпреду СССР в Праге С. С. Александровскому, 28 марта 1938 г.

«Австрийский и чехословацкий вопрос я всегда рассматривал как единую проблему. Изнасилование Чехословакии было бы началом аншлюса точно так же, как гитлеризация Австрии предрешила судьбу Чехословакии… Аншлюс уже обеспечивает Германии гегемонию в Европе, независимо от дальнейшей судьбы Чехословакии… Меня удивляет предположение чехов о том, что мы должны добиваться от Румынии пропуска наших войск. Ведь этот пропуск нужен в первую очередь Чехословакии и Франции, они и должны добиваться этого пропуска, тем более, что они связаны с Румынией некоторыми соглашениями…»[1]

М. М. Литвинов – С. С. Александровскому, 11 июня 1938 г.

«…Наша помощь обусловлена французской помощью. Мы однако считаем, что обращение к нам Франции также не дало бы желательного результата и что вопросы должны обсуждаться обязательно между представителями французского, чехословацкого и советского Генштабов. Напрашиваться с такими разговорами мы не будем, и Вам не следует возбуждать вопрос…»[2]

Отчет о встрече первого заместителя наркома иностранных дел СССР В. П. Потемкина с послом Чехословакии в Москве Фирлингером, 9 сентября 1938 г.

«… Фирлингер явился ко мне сегодня, чтобы в порядке неофициальном пожаловаться на прием, оказанный у нас военным специалистам, прибывшим в последнее время в СССР из Чехословакии с особыми поручениями. Фирлингер ссылался на следующие факты:

1. Генералы Шара и Нетик, якобы, были весьма сухо приняты т. Шапошниковым. При отъезде их из Москвы вместе с представителем «Шкоды» Громадко их личные вещи подверглись на московском аэродроме самому тщательному досмотру. Обыскивались карманы запасного обмундирования, находившегося в их чемоданах. Прочитывалась их семейная переписка. Отправление самолета было задержано почти на полчаса, вследствие того, что у Громадко оказалось 2000 долларов, необходимых ему для оплаты специального самолета, ожидавшего его в Амстердаме. Фирлингер утверждает, что по прибытии в Москву Громадко намеревался было заявить на таможне о наличии у него этих денег, однако, встречавшие его товарищи из НКО посоветовали ему не задерживаться из-за этой формальности.

2. Чехословацкие офицеры-артиллеристы, прибывшие в СССР через Румынию с орудиями и снарядами, упакованными с особыми предосторожностями и находившимися под пломбами, по приезде в Ленинград были поселены в условиях строгой изоляции, под наблюдением многочисленной охраны. Груз, который они сопровождали, был взят от них и отправлен куда-то отдельно. Когда затем они прибыли на полигон, ими было установлено, что с орудий и снарядов сняты пломбы, и что секретнейшие детали были уже сфотографированы.

3. Начальник ВВС Чехословакии Файфр, прибывший в СССР в экстренном порядке для обсуждения некоторых практических вопросов, уехал обратно, якобы, разочарованным. По заявлению Фирлингера разговор Файфра с т. Шапошниковым носил формальный характер и не дал ничего конкретного…»[3]

Отчет о встрече В. П. Потемкина с Фирлингером, 15 сентября 1938 г.

«…Фирлингер сообщил, что по сведениям, имеющимся во французском посольстве в Москве, Жорж Боннэ (министр иностранных дел Франции. – М.С.) остался крайне недоволен своим разговором с т. Литвиновым в Женеве. Как говорил Фирлингеру Кулондр, т. Литвинов проявил в этом разговоре чрезвычайную сдержанность и не выдвинул никаких положительных предложений касательно помощи Чехословакии в случае нападения на нее Германии.

Я ответил Фирлингеру, что по сообщениям т. Литвинова сам Боннэ говорил с ним, главным образом, об уклончивой позиции Англии в чехословацком вопросе. О возможной совместной помощи Чехословакии Боннэ с т. Литвиновым и не заговаривал. Вполне естественно, что у т. Литвинова не было никаких оснований развивать практический план советской помощи чехам…

Фирлингер выслушал все объяснения с подавленным видом…»[4]

Если нечто не крякает, как утка, и не плавает, как утка, и не летает, как утка, то, скорее всего, это не утка. Но тогда что же это?

Разумеется, Советский Союз, то есть тов. Сталин, не собирался спасать Чехословакию, «давать отпор фашистской агрессии» и т. п. Продолжать повторять эти благоглупости можно лишь в состоянии острого идеологического отравления. Но еще более ошибочным, на мой взгляд, является тезис о том, что Сталин, якобы, решил ограничиться ролью «наблюдателя, выжидающего дальнейшего развития событий». Конечно же, летом-осенью 1938 г. у Сталина был План, и этот план не имел ничего общего с пассивным выжиданием «куда кривая вывезет».

Приведенные выше разрозненные обрывки фактов и мнений даже в малой степени не могут считаться базой для реконструкции сталинского Плана. Все, что я могу сегодня предложить читателю – это, скажем так, смутные догадки, порожденные, однако же, чтением подлинных первичных документов. Итак:

Геополитический план сентября 1938 г. по целям и задачам, по основным механизмам его реализации ничем не отличался от плана августа 1939 г. Никакого «драматического поворота во внешней политике советского государства» в августе 39-го не было (в этом, собственно, и состоит суть моей «смутной догадки»). Сталин, который пьет шампанское с Риббентропом, и Сталин, который устами своего министра (наркома) иностранных дел клеймит позором «фашистских поджигателей войны» – это один и тот же политик, стремящийся к одной и той же стратегической цели.

Цель – война в Западной Европе, кровопролитная разрушительная война, по пепелищу которой Сталин поведет свои танковые колонны. Главный «инструмент» в достижении этой цели – агрессивный параноик, оказавшийся (не без тайных закулисных интриг Сталина) у руля власти в Германии. Главным фронтом будущей войны должна стать франко-германская граница, но поджечь европейский пожар Сталин пытается в каком-то другом месте, через провоцирование острого локального конфликта. Летом 1938 г. таким «местом» представляется ему Чехословакия, год спустя – Польша. В 1938 г. главной «точкой приложения усилий» была потенциальная жертва фашистской агрессии – Чехословакия. Именно ее Москва с искусством опытного провокатора подталкивала на принятие максимально жесткой линии поведения.

Странная оговорка о том, что обязательства СССР по Договору о взаимопомощи с Чехословакией вступают в силу лишь в случае аналогичных действий Франции, не была, конечно же, причиной, обусловившей позицию и действия Советского Союза, но она оказалась весьма эффективным инструментом в проведении сталинской политики. При наличии такой оговорки нарком иностранных дел СССР товарищ Литвинов мог совершенно безбоязненно сотрясать воздух с трибуны Лиги Наций (равно, как и со всех прочих трибун) – лотерея, в которую играл Сталин, была беспроигрышной. Если Франция (и ее главный союзник Великобритания) пойдут на уступки Гитлеру, то можно будет следующие сто лет обвинять их в «предательстве», «сговоре с агрессором», выставляя себя белым и пушистым (что мы и наблюдаем по сей день). Если же дело дойдет до войны, тот тут перед тов. Сталиным открывался целый веер блестящих возможностей.

Одна из них отчетливо засверкала в ночь с 22 на 23 сентября 1938 г. Да-да, именно посреди ночи поверенного в делах Польши в Москве пана Янковского разбудили и вызвали в НКИД, где в 4 часа утра (в конце сентября это кромешная ночь) вручили «Заявление советского правительства правительству Польши». Вот его полный текст (опубликованный, кстати, в самые что ни на есть «застойные годы»):

«Правительство СССР получило сообщения из различных источников, что войска польского правительства сосредоточиваются на границе Польши и Чехословакии, готовясь перейти означенную границу и силою занять часть территории Чехословацкой Республики[5]. Несмотря на широкое распространение и тревожный характер этих сообщений, польское правительство до сих пор их не опровергло. Правительство СССР ожидает, что такое опровержение последует немедленно.

Тем не менее на случай, если бы такое опровержение не последовало и если бы в подтверждение этих сообщений войска Польши действительно перешли границу Чехословацкой Республики и заняли ее территорию, правительство СССР считает своевременным и необходимым предупредить правительство Польской Республики, что на основании ст. 2 Пакта о ненападении, заключенного между СССР и Польшей 25 июля 1932 г., правительство СССР, ввиду совершенного Польшей акта агрессии против Чехословакии, вынуждено было бы без предупреждения денонсировать означенный договор».

Заявление от 23 сентября – это своевременно и качественно подготовленный casus belli, юридически безупречный повод для развязывания войны. И что же дальше? «Дальнейшее – молчанье», как сказал на прощание принц Гамлет. Никакого «опровержения» от польского руководства не последовало, и вечером 1 октября польские войска пересекли границу Чехословакии. И ничего. Совершенно ничего, ни советского посла из Варшавы «для консультации с правительством» не отозвали, ни польского будить не стали. После того как все указанные в Заявлении противоправные действия польского руководства состоялись в действительности, Москва скромно промолчала.

И тем не менее я вижу достаточные основания предположить, что в предполагаемом конфликте с Польшей намерения тов. Сталина были самыми серьезными. Впрочем, слова «я вижу» в данном случае не слишком уместны. Увидеть это может каждый, кто не поленится снять с полки изданную огромными тиражами еще в советские времена (М., Воениздат, 1974) 12-томную «Историю Второй мировой войны». Нас интересует второй том, в котором под замечательной надписью «Подготовительные мероприятия Советского Союза по оказанию помощи Чехословакии» размещена цветная карта, на которой со всеми необходимыми стрелочками и кружочками показано сосредоточение советских войск у границы с Польшей. Карта очень подробная, показано даже выдвижение одной (67-я стрелковая) дивизии к границе с… Латвией! Интересно – каким образом создание «Витебской и Бобруйской армейских группировок» и их выдвижение к польской границе могло способствовать «оказанию помощи Чехословакии», от которой их отделяло 800 км территории Польши?

Да, СССР не имел тогда общей границы ни с агрессором (Германией), ни с жертвой агрессии (Чехословакией). Однако кратчайшая дорога в Чехословакию проходила, разумеется, не через Витебск и Варшаву, а через северо-восточную часть Румынии (Буковину); от Винницы через румынские Черновцы в словацкий Мункач (не будем забывать, что Чехо-Словакия была тогда значительно «длиннее» за счет территории, которая после окончания 2 МВ превратилась в Закарпатскую область УССР, и Мункач стал называться Мукачево). Перспективы получения согласия Румынии на проход советских войск через ее территорию[6] были достаточно реалистичными, о чем свидетельствует реально состоявшееся в июне 1940 г. согласие Румынии – и не на временный проход войск, а на безвозвратную передачу Советскому Союзу территории Бессарабии и Северной Буковины.

После того как «мюнхенская сделка» обрушила надежды Сталина на большую европейскую войну, начинать свою собственную войну против Польши он не рискнул, и красивая карта со стрелочками легла на дальнюю полку в сейфе Генерального штаба. Но, согласитесь, задумано было красиво! «Непобедимая Красная Армия спешит на помощь жертве фашистской агрессии, сметая на своем пути белопольские банды…» При таких раскладах можно было не ограничиваться полумерами (вроде «западной Белоруссии» и «западной Украины»), а включить в братскую семью советских республик полноценную ПССР. Но не срослось.

И тем не менее я не стал бы называть осень 1938 г. «поражением Сталина», и вот почему. Германия тогда была еще слишком слаба, новорожденный вермахт делал свои первые неуверенные шаги. Война против коалиции из Англии, Франции, Чехии могла закончиться слишком быстро, а такая развязка категорически противоречила Большому Плану. Через год, к сентябрю 39-го, ситуация существенно изменилась. Гитлер заматерел, поднабрался опыта и наглости, значительно усилил (и в количественном, и в качественном отношении) свои вооруженные силы, чему в немалой степени послужила и состоявшаяся 15 марта 1939 г. оккупация Чехии вместе с заводами концерна «Шкода», производившими горы современного вооружения. И конечно же, договор с СССР, т. е. свобода рук на востоке, экономическая и политическая поддержка великой державы придали нацистам «второе дыхание».

Начавшаяся 1 сентября война вполне отвечала запросам Сталина: кровь лилась рекой, в прах и пепел обращались плоды многовекового труда, грудой битого кирпича рассыпались готические соборы Лондона и Ковентри, Варшавы и Роттердама. И свои танковые колонны по пепелищу Европы Сталин таки провел. Правда, ценой жизни не то 17, не то 27 млн. советских людей.

Игры весны 41-го года

Важнейшим элементом боевой подготовки командного состава и штабов Красной Армии были оперативные игры и полевые поездки. Рассекреченные в начале 21 века документы «игр» дают богатую информацию к размышлению о том, как высшее военное руководство СССР видело будущую войну с Германией, чего ожидало от своих войск и войск противника.

Даже самый беглый обзор доступных ныне архивных фондов показывает, что работа в штабах Красной Армии кипела ключом; военных игр армейского и фронтового масштаба было проведено не много, а очень много. Так, только за последние полгода до фактического начала войны состоялись (названия мероприятий указаны в соответствии с соответствующими документами):

– оперативная игра на картах в Прибалтийском ОВО (февраль);

– двухсторонняя окружная оперативная игра в Одесском ВО (февраль);

– полевая поездка штабов Ленинградского, Уральского и Орловского округов (март);

– полевая поездка в Архангельском ВО (март);

– оперативная военная игра в Московском ВО (март);

– оперативная двухсторонняя игра в Харьковском ВО (май);

– фронтовая оперативная игра в Западном ОВО (март);

– фронтовая полевая поездка в Прибалтийском ОВО (апрель);

– штабная оперативно-стратегическая игра в Архангельском ВО (апрель);

– командная оперативная игра в Московском ВО (май);

– фронтовая оперативная игра в Киевском ОВО (май);

– совместные учения штабов Закавказского ВО и Каспийской военной флотилии (май);

– фронтовая полевая поездка в Прибалтийском ОВО (июнь)[7].

И этот перечень – далеко не полный; это только то, что удалось обнаружить в ходе беглого просмотра документов, причем из внимания был полностью исключен Дальневосточный ТВД; вовсе не упомянуты армейские игры и так называемые армейские летучки. Разумеется, уровнем военных округов «игры» не ограничивались, регулярно проводились и стратегические игры с участием высшего комсостава Красной Армии, в ходе которых отрабатывались и уточнялись общие планы использования Вооруженных сил СССР. Применительно к 1941 г. известны две стратегические игры, проведенные в январе (подробно описаны П. Бобылевым в статье «Репетиция катастрофы», ВИЖ, № 7,8/ 1993 г.) и загадочная майская игра (см. М. Солонин, «Неизвестная игра мая 41-го», опубликовано в «ВПК» № 7 (424) за 22 февраля 2012 г.).

Динозавры

Если палеобиологи реконструируют облик динозавра по паре обломков костей, то и для военного историка не составляет непреодолимой проблемы реконструкция Большого Плана на основании документов окружных (фронтовых) оперативных планов и штабных игр. Например, не приходится долго гадать о том, почему 12–20 марта 1941 г. состоялась совместная полевая поездка штабов Ленинградского, Уральского и Орловского округов. Да, на географической карте эти округа разделены сотнями километров, но вот в рамках плана войны с Финляндией[8] им предстояло совместными усилиями «вторгнуться в центральную Финляндию, разгромить основные силы финской армии и овладеть центральной частью Финляндии». Для разгрома и овладения предполагалось развернуть четыре армии: 7-ю и 23-ю из состава войск Ленинградского округа, 20-ю на базе войск Орловского и 22-ю на базе войск Уральского округов.

Именно эти задачи – едва ли совместимые с духом и буквой советско-финляндского мирного договора от 12 марта 1940 г. – отрабатывались в ходе полевой поездки, о чем прямым текстом сказано в Директиве НКО № ОП/503596 от 28 марта: «На полевой поездке отрабатывалась ФРОНТОВАЯ НАСТУПАТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ (так, большими буквами, в оригинале документа. – М.С.) в сложных условиях зимы… Главной целью полевой поездки являлась проверка подготовленности фронтовых и армейских управлений в организации и проведении современной операции зимой, в условиях Карело-Финского театра»[9].

Заслуживает внимания уровень секретности, с которой была проведена полевая поездка – даже опечатанный сейф в штабе Ленинградского округа показался недостаточно надежным местом для хранения таких документов; 3 апреля начальник ГШ КА (т. е. тов. Жуков) приказывает начальнику штаба ЛенВО «к 10 апреля представить в Оперативное управление ГШ акт на уничтожение задания и набитые карты по полевой поездке в ЛенВО [проведенной] в марте 1941 г. Все неуничтоженные задания и набитые карты к ним возвратить в ОУ ГШ»[10].

Особый интерес представляют оперативные игры, проведенные командованием Киевского ОВО (будущего Юго-Западного фронта); именно этому фронту в рамках Большого Плана предстояло нанести главный удар в направлении Львов – Краков, именно там должна была быть сосредоточена самая мощная группировка войск Красной Армии (в частности, превосходящая по количеству танковых дивизий и танков «новых типов» три другие округа/ фронта, вместе взятые). Увы, этот особый интерес оказался кем-то предусмотрен, и среди рассекреченных на сей момент архивных фондов нет ни заданий на оперативные игры в КОВО, ни описаний хода хотя бы одной такой игры. Весь доступный ныне «массив информации» сводится лишь к нескольким обрывочным упоминаниям о самом факте проведения в мае 1941 г. фронтовой игры в КОВО.

Так, 26 апреля 1941 г. начальник оперативного отдела штаба КОВО полковник (будущий маршал) Баграмян докладывает начальнику ОУ ГШ: «Представляю задания на командно-штабные учения со средствами связи 5-й и 6-й Армий и фронтовую оперативную игру. Приложения: задания на 115 листах… план проведения фронтовой оперативной игры на 7 листах… карта обстановки к 18–00 12 мая… карта общей обстановки к 12–00 6 мая…» 30 апреля 1941 г. заместитель начальника ОУ ГШ генерал-майор Анисов отправляет начальнику штаба ВВС Красной Армии следующую телеграмму: «В период 12–18 мая 1941 г. проводятся командно-штабные учения штабов 5-й и 6-й Армий КОВО. На эти учения целесообразно привлечь штаб 2-го авиакорпуса в составе 7 чел. Прошу дать указания…»[11]

4 мая 1941 г. заместитель начальника ГШ генерал-лейтенант Ватутин направляет ответную телеграмму № ОП/1409 в штаб Киевского округа: «В задание и план фронтовой оперативной игры внести поправки. 1) «Оранжевых» нейтральными не считать, а считать их с первого этапа игры на стороне «западных». 2) Организацию и силы «оранжевых» взять реальные и усилить одним армейским корпусом и танковой дивизией «западных». 3) Южный фронт на последнем этапе не создавать, оставив 16-ю Армию в подчинении ЮЗФ. Напоминаю о принятии всех мер по сохранению секретности игры»[12].

Кто такие «западные» – угадать нетрудно, под «оранжевыми», которых «западные» усиливают собственными войсками, скорее всего, имелись в виду румынские и венгерские войска. Вот и все, что известно. Можно лишь предположить, принимая во внимание хронологию событий (игра в КОВО проводилась с 12 по 18 мая, а стратегическая «майская игра» состоялась в 20-х числах мая 1941 г.) и особое внимание, уделенное действиям правофланговых 5-й и 6-й Армий, что в ходе оперативной игры в Киеве была отработана главная составляющая будущих действий фронта – наступление на Люблин и Краков.

В полосе активной обороны

В рамках общего стратегического плана войны войскам Прибалтийского ОВО (Северо-Западного фронта) предстояло решать оборонительные задачи (в некоторых вариантах Большого Плана дополняемые частной наступательной операцией для «срезания» Сувалкского выступа). И как-то так получилось, что именно по командно-штабным учениям в Прибалтийском ОВО имеется значительный массив доступных историкам документов.

В феврале 1941 г. в ПрибОВО была проведена окружная оперативная игра на тему: «Оборонительная операция фронта с последующим переходом в наступление для уничтожения противника». Утвержденное 12 февраля задание предписывало разыграть следующую ситуацию:

«Западные», предупредив «восточных» в развертывании, 5.6.41 начали войну. Главный удар «западные» наносят на юге, против Украинского (так в тексте. – М.С.) фронта, сосредоточив одновременно крупные силы в Восточной Пруссии, где и развивают удар на Шяуляйском и Каунасском направлениях. Против Северо-Западного фронта отмечены действия не менее 30 пехотных дивизий с танками и крупной авиации… Южнее войска Западного фронта «восточных» продолжают сосредоточение для удара в западном направлении, успешно отбивают частями прикрытия попытки «западных» перейти госграницу. Граница с западным фронтом: Полоцк, Ошмяны, Друскининкай, Сувалки, Летцен…»[13]

Итак, по условиям «игры» случилось как раз то, что произошло в июне 41-го в реальной истории. По крайней мере, именно так в 10 часов утра 22 июня описывала ситуацию Оперативная сводка Генштаба Красной Армии за номером один: «Противник, упредив наши войска в развертывании, вынудил части Красной Армии принять бой в процессе занятия исходного положения по плану прикрытия…» (ЦАМО, ф. 16, оп. 1071, д. 1, л. 5.) Еще одна черта сходства задания на игру и реальных событий июня 41-го проявляется в том, что войска Северо-Западного фронта «восточных» разбросаны на большом расстоянии друг от друга; в составе двух армий первого эшелона находится не более половины от общего числа соединений фронта (15 из 33 стрелковых дивизий, 4 из 7 танковых бригад, 6 из 11 отдельных артполков).

На этом, собственно, черты сходства игры и никому на тот момент не известного будущего заканчиваются. Дальше начинаются серьезные различия. Прежде всего, составители задания на игру радикально ошиблись с определением направления главного удара противника: там (на белорусском направлении), где в реальности июня 41-го года немцы сосредоточили свои главные силы, по условиям игры «западные» лишь топчутся на месте, безуспешно пытаясь перейти границу. При этом войска Западного фронта «восточных» неспешно «заканчивают сосредоточение и готовятся к переходу в наступление в конце июня месяца».

Примечательно, что эта ошибка четко совпадает с дезинформацией, которую германские спецслужбы всеми доступными им способами подбрасывали советской разведке: якобы немецкое командование планирует грандиозный охват войск Красной Армии с нанесением главного удара на северном и южном флангах, через Прибалтику и Бессарабию.

В отличие от того, что будет в реальности, войска «западных» также глубоко эшелонированы, при этом во втором эшелоне сосредоточена почти половина всех сил (18 из 39 пехотных дивизий, 4 из 5 танковых дивизий, 2 из 2 легких дивизий, 9 из 22 полков артиллерии). Подвижные соединения (танковые и легкие дивизии) почти полностью выведены во второй эшелон и терпеливо ждут, когда пехота и артиллерия первого эшелона пробьют достаточно широкий «пролом» в обороне «восточных» (что, впрочем, совпадало с теоретическим взглядами высшего командования Красной Армии, которое считало правильным ввод мехкорпусов в прорыв, созданный стрелковыми дивизиями первого эшелона).

И все же самое невероятное – невероятное с точки зрения нашего сегодняшнего знания о событиях начального периода войны – это хронология событий оперативной игры. Условная «война» начинается 5 июня, после чего «западные» тратят 12 дней (!) только на то, чтобы выйти к главной оборонительной полосе «восточных», пролегающей в 30–40 км от границы (см. Рис. 1). Причем этот этап «боевых действий» в ходе игры не отрабатывался вовсе, он лишь кратко упомянут в задании.

Разыгранные в ходе учения боевые действия начинаются с условного 17 июня. «Западные», сосредоточив на 60-км участке прорыва (от Кведарна до Тауроген) 12 пехотных дивизий против 3 стрелковых дивизий «восточных», к исходу 18 июня прорывают фронт. В образовавшуюся брешь устремляется танковая лавина невообразимой численности – более 4 тысяч! танков (в реальной истории действовавшая на Шауляйском направлении 4-я Танковая группа вермахта имела на вооружении порядка 650 танков и самоходок). С 18 по 25 июня «восточные» с упорными боями отходят к Шяуляю. Южнее, на Каунасском направлении, где у противника «всего лишь» 10 пехотных дивизий и 725 танков, «восточные» отходят и закрепляются на левом (западном) берегу Немана.

На втором этапе игры (с условного 25 июня по 3 июля) наступление «западных» повсеместно остановлено, растянувшийся на 420 км фронт стабилизировался; более того, получившая значительные подкрепления (5 стрелковых дивизий) условная 1-я Армия «восточных» (за нее играл штаб реальной 8-й Армии ПрибОВО) нанесла противнику контрудар и отбросила его от Шяуляя. Тем временем в оперативном тылу «восточных», в полосе Паневежис – Елгава, происходит сосредоточение свежих соединений Красной Армии, передислоцированных из глубины страны. При этом командование «восточных», проявляя железную выдержку, не бросает подходящие части прямо с эшелона на фронт, для лихорадочного «затыкания дыр» (именно этим в реальной истории советское командование занималось все лето 1941 года). Единственное, что было сделано – из состава шести стрелковых дивизий второго эшелона фронта изъяты противотанковые артиллерийские дивизионы (по 18 орудий ПТО в каждом); из них сформирована подвижная боевая группа, которая останавливает продвижение немецких танков к Шауляю.

К утру условного 3 июля сосредоточение ударной группировки «восточных» завершено. Общее соотношение сил сторон на этот момент таково: у «восточных» 43 стрелковые, 4 танковые и 2 моторизованные дивизии, 11 танковых и 5 моторизованных бригад; у «западных» 39 пехотных, 5 танковых и 2 легкие дивизии. По боевой технике: у «восточных» 6614 танков и 4358 орудий, у «западных» 6525 танков (уму непостижимо – откуда они могли взяться в таком количестве?) и 3624 орудия. (ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 15, л. 23.) Как видим, силы сторон почти равные, правда, половина соединений «восточных» – это свежие, не понесшие потерь в предыдущих боях войска.

Сокрушительный удар «восточных» принуждает «западных» к поспешному отступлению. За три дня (3,4,5 июля) «восточные» продвигаются на 100 км, от Шяуляя до границы. Каунасская группировка «западных», оказавшаяся в полуокружении в излучине Немана, бросает тяжелую технику и с боями отходит в Восточную Пруссию. Занавес.

Заслуживает пристального внимания и описание действий ВВС сторон. В задании на игру читаем:

«ВВС “западных” с 5.6. налетами в 20–30 самолетов действуют по аэродромам “восточных”, расположенным юго-западнее линии Елгава, Паневежис, Швенченис, по ж/д узлам, станциям выгрузки и ж/д мостам, по войскам «восточных» в районе Елгава, Паневежис, Шяуляй, препятствуя их сосредоточению. В операции принимает участие 1100–1200 самолетов, из них 50 % – истребители. ВВС «восточных» с 5.6, прикрывая сосредоточение своих войск, ведут борьбу с авиацией противника в воздухе и на земле, особо упорные бои происходят на Шяуляйском направлении, где наблюдается одновременное участие в воздушных боях 150–200 самолетов; ведут борьбу с оперативными перевозками противника, действуя по ж/д узлам, станциям выгрузки и автострадам, действуют по скоплениям войск противника в районе Тильзит, Инстербург, Гольдап, Гумбинен и по портам Мемель, Каркельн, Лабиу и Пиллау»[14].

Для того чтобы успеть одновременно решить такой широчайший круг задач, боевая авиация «восточных» работает с невероятной (если сравнивать с реальностью войны в воздухе 41–45 гг.) интенсивностью; так, в период условного 14–18 июня ВВС «восточных» выполняют по шесть (!) полко-вылетов истребителей, от 2 до 4 полко-вылетов бомбардировщиков и штурмовиков в день.

Однако самое удивительное – это потери, которые понесли ВВС «восточных» при такой интенсивности боевого применения (и после неоднократных налетов 20–30 самолетов противника на аэродром, к тому же!). К 18 июня 6-я смешанная авиадивизия имеет некомплект (что, строго говоря, не равнозначно слову «потери» – некоторый некомплект самолетов дивизия могла иметь еще до начала «боевых действий») 68 самолетов, в боеготовом состоянии находятся 254 самолета; 2 САД – некомплект 65 самолетов, в строю также 254 самолета; 1 САД – некомплект 51, в строю 268. И это – самые тяжелые потери. Другие авиадивизии потеряли от 17 до 45 самолетов; в целом некомплект (потери) ВВС «восточных» к условному 18 июня составляет 322 самолета или 17 % от численности оставшихся в строю[15].

С 22 по 27 июня в состав ВВС «восточных» включаются еще три авиадивизии (всего 420 истребителей и 473 бомбардировщика), что, как видим, с лихвой перекрывает потери; к началу июльского наступления у «восточных» уже 2833 самолета в строю. Авиация «западных» к тому моменту несколько ослабла, у них «всего лишь» 2393 самолета. Остается только напомнить, что в реальности в составе 1-го Воздушного флота люфтваффе по состоянию на 22 июня 1941 г. числилось, включая неисправные, 434 боевых самолета. В пять раз меньше.

В сравнении с тем, что произошло в реальном июне 41-го, события «игрового июня» представляются сегодня сладкой сказкой. Однако совсем не так посмотрело на них высшее командование Красной Армии – документы содержат длинный перечень выявленных недочетов, недостатков и ошибок в действиях штабов и условных «войск». По этой или по какой иной причине, но проведенная в ПрибОВО с 15 по 21 апреля 1941 г. фронтовая полевая поездка была посвящена отработке той же самой задачи: «Оборонительная операция фронта и армий в условиях наступления крупных сил противника при незавершенном сосредоточении своих войск; проведение контрудара с форсированием речной преграды»[16]. География условных «боевых действий», направления ударов и рубежи обороны сторон почти полностью совпадали с февральской игрой на картах.

Некоторые отличия – причем в полезную сторону придания учениям большей реалистичности – наблюдаются лишь в количественных параметрах. Во-первых, наступление «западных» развивается на этот раз заметно быстрее: начав операцию утром 17 апреля (игровое и реальное время полевой поездки совпадали), они к исходу дня 22 апреля (за шесть дней) форсировали р. Дубиса и заняли г. Пренай на левом (западном) берегу Немана; темп наступления «западных» составил порядка 1520 км в день. Во-вторых, число стрелковых дивизий (11 ед.) в двух армиях первого эшелона «восточных» в точности совпадало с составом реальных 8-й и 11-й Армий ПрибОВО, при этом так же, как и в реальном июне 41-го, непосредственно в приграничной полосе находилось всего 8 стрелковых дивизий. Ближе к реальному (хотя и по-прежнему завышенным в полтора-два раза) был и состав группировки «западных»: 30 пехотных дивизий, 6 танковых и 2 моторизованные (фактически 22 июня 1941 г. в составе немецкой Группы армий «Север» числилось 20 пехотных дивизий, 3 танковые и 3 моторизованные).

Примечательно, что на этот раз авиация «восточных» расходует бензин и моточасы более экономно – за 5 дней условных «боевых действий» произведено по 12 вылетов истребителей и 8 вылетов бомбардировщиков на один исправный самолет, причем даже этот уровень напряжения оценивается проверяющими из Генштаба как «несколько завышенные нормы вылетов». (ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 15, л. 64.) В целом же все завершилось успешно, неприятель получил положенный ему контрудар с рубежа Кельме, Бетагола на юг, к Неману (правда, форсирование реки, изначально предусмотренное заданием, в ходе полевой поездки не отрабатывалось). Проверяющие отметили возросшую – по сравнению с февральской игрой – слаженность работы штабов и написали очередной длинный перечень замечаний.

Не стояло в стороне и 3-е Управление НКО (военная контрразведка). 16 мая 1941 г. помощник начальника 3-го Управления капитан госбезопасности Москаленко направил на имя Ватутина докладную «О недочетах в оперативной полевой поездке Прибалтийского ОВО». Отметив ряд ошибок в деле обеспечения секретности, скрытого управления войсками и охраны штабов, «особист» обратил внимание и на главное: «Оперативное задание было составлено по шаблону. Одна и та же тема, проводимая на армейских поездках (оборонительная операция с ограниченными силами и средствами с последующим переходом в контрнаступление), и каждый раз давали противнику возможность прорывать нашу оборону крупными силами, а затем эти крупные силы останавливались и ждали нашего контрудара…»[17]

Следующая фронтовая полевая поездка состоялась в ПрибОВО перед самой войной, с 3 по 8 июня. Отчет о ней «старший группы командиров Генштаба КА» полковник Енюков подписал в понедельник 16 июня. Тема учений прежняя: «Организация и проведение контрудара во фронтовой оборонительной операции с форсированием речной преграды». Замысел операции и направления ударов сторон несколько изменились:

«Северо-Восточный фронт «западных» в составе 4, 13 и 7-й Армий (десять армейских корпусов и два мехкорпуса) в конце мая перешел госграницу и развивает наступление в Каунасском направлении по обоим берегам р. Неман. Северо-Западный фронт «восточных» (9-я и 5-я Армии, тринадцать стрелковых дивизий) под натиском превосходящих сил противника отходит, одновременно создавая ударную группировку (16-я Армия в составе шести стрелковых дивизий и двух мехкорпусов) в районе Шяуляй для нанесения удара во фланг и тыл западных, действующих в направлении Каунас»[18].

В первые дни условной войны дела «восточных» идут совсем худо. К 14–00 3 июня «западные» продвинулись на 150 км к востоку от границы, форсировали р. Дубиса, форсировали Неман на широком фронте от Средники до Друскининкай, вышли к западным пригородам Вильнюса и стремятся развить успех ударом танковых соединений через Кедайняй на Паневежис (см. Рис. 2).

Однако и на этот раз боевые действия самых трудных, первых дней «войны» не разыгрываются, о них лишь упомянуто в задании на полевую поездку. Игра начинается с 3 июня. «Восточные», в составе группировки которых впервые появляются противотанковые артиллерийские бригады, выдвигают их в район Кедайняй, Ионава и в ожесточенных боях 4 и 5 июня останавливают продвижение «западных» к Паневежису. Одновременно с этим в районе Кряжай, Титувенай (т. е. по обе стороны р. Дубиса) «восточные» сосредотачивают ударную группировку в составе двух мехкорпусов (в реальности это могли бы быть 12-й и 3-й мехкорпуса ПрибОВО) и наносят сокрушительный удар во фланг группировки противника.

К исходу дня 5 июня танки «восточных» выходят к Неману в полосе Юрбаркас, Средники (ныне Сяряджюс). Еще через два дня к Неману подходит пехота (шесть стрелковых дивизий) и успешно форсирует его, выходя в глубокий тыл прорвавшейся к Вильнюсу группировки «западных». На этом «игра» была завершена. В отчете бодро констатируется: «На данной полевой поездке проработан один из вариантов действий войск ПрибОВО при нанесении «западными» главного удара в Каунасском направлении при двойном, примерно, соотношении сил (так в документе; речь идет о двойном численном превосходстве «западных». – М.С.). Проработан вопрос использования ПТАБР».

Завершая краткий обзор последней для командования Прибалтийского ОВО полевой поездки стоит отметить, что разыгранная в ней операция почти в точности совпадает с ситуацией на Северо-Западном фронте, сложившейся во время стратегической «майской игры». Разница только в том, что в мае «западные», прорвавшиеся через Неман к Вильнюсу получили три удара с трех направлений: 12-й мехкорпус наступал от Шяуляя на юг, 11-й мехкорпус Западного фронта наносил удар от г. Лида на северо-запад, в правый фланг противника, а 3-й мехкорпус Северо-Западного фронта, предусмотрительно отведенный ранее к Швенченису, наносил удар «в лоб», на Вильнюс. Можно предположить, что такое распыление сил было признано ошибочным, и в операции, разыгранной в ходе июньской полевой поездки, два мехкорпуса ПрибОВО объединили в один ударный кулак.

На варшавском направлении

Дальновидно прорисованный в сентябре 1939 г. (при подписании советско-германского «Договора о дружбе и границе») Белостокский выступ на глубину в 120 км врезался в территорию оккупированной немцами Польши. Такое очертание границы открывало перед Красной Армией широкий веер возможностей.

Не сделав еще ни одного выстрела, советские войска оказывались в глубоком тылу Сувалкской и/или Люблинской группировки противника. На первый взгляд, особенно если смотреть на предельно упрощенную карту-схему, блестящие перспективы сулил удар в северо-западном направлении, с «острия» Белостокского выступа на Алленштайн (ныне Ольштын) – на пути наступающих нет ни одной крупной реки, а от границы до кромки балтийского берега менее 200 км; одним ударом можно было отсечь от Германии и окружить всю восточно-прусскую группировку вермахта.

Все меняется, если взглянуть на военную топографическую карту – в глазах зарябит от бесчисленных синих пятнышек… Сувалкия и Мазовше – это край дремучих хвойных лесов и бесчисленных, больших и малых, озер и рек. Идеальное место для пешего и водного туризма, но воевать там невероятно трудно. На такой местности Красная Армия с неизбежностью теряла свой главный «козырь» – огромные табуны быстроходных легких танков; застрявшие в узких межозерных проходах, на заболоченных берегах лесных речушек советские танки превратились бы в неподвижную мишень для орудий немецкой ПТО.

Серьезную проблему для наступающих создает не только география, но и история этого региона, на протяжении многих веков бывшего ареной военного соперничества Речи Посполитой и немецких рыцарских орденов. Сотни лет там строили, строили и построили всевозможные фортификационные сооружения (кстати, крупнейшая в Европе средневековая крепость находится именно там, в Мальборке, немецком Мариенбурге). После раздела Польши по этим местам прошла линия границы между Российской и Германской империями, и там с новой силой и новыми техническими возможностями стали строить крепости и ДОТы. В конечном итоге южная полоса Восточной Пруссии превратилась в огромный, почти непреодолимый укрепрайон.

И тем не менее соблазн простого решения (одним ударом окружить Восточную Пруссию) оказался столь велик, что вариант наступления на Алленштайн и далее к морю многократно рассматривался: в августовском и сентябрьском (1940 г.) вариантах плана стратегического развертывания Красной Армии, в ходе оперативной игры в Западном ОВО (сентябрь 1940 г.), и в первой из двух январских (1941 г.) стратегических игр. Но в конечном итоге советское военно-политическое руководство смирилось с реальностью и пришло к твердому решению отказаться от «северного варианта», так как «борьба на этом фронте может привести к затяжным боям, свяжет наши главные силы, не даст нужного и быстрого эффекта»[19].

Направление к югу от Белостокского выступа также создавало серьезные проблемы для наступающей армии – на ее пути вставали три реки (Нарев, Буг, Вепш), причем в их нижнем, т. е. наиболее полноводном, течении. Сама топография будущего театра военных действий приводила к единственному рациональному решению – выходить к Висле на примерно 100-км участке между городами Варшава и Демблин (т. е. между устьями рек Буг и Вепш). Именно этот вариант действий, с различными вариациями, и отрабатывался в 1941 г. в ходе командно-штабных учений Западного ОВО.

Первая из ныне известных фронтовая оперативная игра Западного ОВО была проведена с 15 по 21 марта. Тема: «Наступательная операция фронта и армии». Календарное и условное время в этой игре совпадало (в задании на игру читаем: «долгота дня, состояние погоды и дорожные условия – реальные в дни игры») – и это довольно странно, учитывая, что условные «боевые действия» начинались с утра 16 марта, то есть по непросохшим от весенней распутицы дорогам.

Директива командования Западного фронта № 027 ставила перед войсками «восточных» следующие задачи: «Войска Западного фронта по выполнению частной операции по захвату Сувалкского выступа, надежно прикрывшись 1-й Армией с севера, завершают (выделено мной. – М.С.) разгром противостоящего противника и к 23.3 выходят на р. Висла в готовности к последующему удару в направлении Лодзь (130 км к юго-западу от Варшавы. – М.С.) для разгрома совместно с Юго-Западным фронтом главных сил Варшавско-Сандомирской группировки “западных”»[20].

Слова о «завершении разгрома» появляются не случайно. Предшествующие события были описаны во вводной к игре следующим образом: «В результате встречных сражений войска Западного фронта «восточных» отразили наступление «западных» и, перейдя сосредоточенными силами в контрнаступление, по разгрому противостоящей группировки противника к исходу 15.3 вышли на рубеж р. Писса, р. Нарев, р. Буг. Положение войск согласно Оперсводке штаба Западного фронта № 017 от 15.3.1941 г.»[21]

При этом сами «встречные сражения» и «наступление «западных» никак не описаны и уж тем более – не отработаны в ходе игры. Все произошло легко и просто – о чем можно судить по указанным во вводной к игре потерям танковых соединений «восточных». До начала «боевых действий» игры (к исходу дня 15 марта) 8 танковых дивизий и 20 танковых бригад «восточных» – а по штатному расписанию это порядка 7,5 тыс. танков – безвозвратно потеряли всего 73 танка[22]. Один процент от исходной численности! В восьми танковых соединениях безвозвратных потерь нет вовсе. Даже с учетом 396 танков, отправленных на средний и капитальный ремонт, удельные потери «восточных» ничтожно малы.

Но и этим не ограничивается необычайный успех «встречного сражения». Рубеж рек Писса, Нарев, Буг – это и есть согласованная с Гитлером в сентябре 1939 г. линия границы (точнее говоря, «линия разграничения государственных интересов СССР и Германии на территории бывшего польского государства» – именно так называлось это в документах). Однако если взять упомянутую выше Оперативную сводку № 017 и найти на карте названные в ней местечки Ксебки, Кадзидло, Крушево, Брок, Сарнаки и Оссувку, то станет видно, что «восточные» не просто отбросили «западных» к границе, но и переправились на противоположный берег пограничных рек. Причем сделали это на двух критически важных для предстоящего наступления участках: северо-западнее Остроленка (на острие Белостокского выступа) и северо-западнее Бреста, где «восточные» оказались за Бугом, в 10 км от польского города Бяла-Подляска (см. Рис. 3).

Такие удивительные успехи короткого (с 12 по 15 марта) «встречного сражения» делают, на мой взгляд, вполне обоснованным предположение о том, что отражать вторжение «западных» никто и не собирался. Упоминание о нем – это ритуальная фраза, «фиговый листок», который должен был скрыть от допущенных к игре лиц реальные планы высшего командования Красной Армии (тут стоит отметить, что круг информированных лиц был весьма широк, и даже само Задание на игру было изготовлено типографским способом в виде брошюры на 99 листах). А для командиров среднего звена, не допущенных к секретам уровня «Особой важности. Экз. единственный», условная «война» должна была начинаться строго по Уставу: «Если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий…» (Полевой Устав ПУ-39, Глава 1, параграф 2.)

«Для разгрома совместно с Юго-Западным фронтом главных сил Варшавско-Сандомирской группировки» в состав Западного фронта «восточных» было включено ошеломляюще большое число соединений: 67 (шестьдесят семь) стрелковых и 3 кавалерийские дивизии, 4 мехкорпуса и 20 танковых бригад. Так и этого еще показалось мало, и по ходу «игры» фронт получал подкрепление в составе 21 стрелковой дивизии и 8 танковых бригад. Никогда, ни по одному из известных планов стратегического развертывания Красной Армии, ни по одной из ведомостей распределения сил такого количества пехоты для Западного фронта не предназначалось; реальные цифры находятся в диапазоне от 41 до 24 стрелковых дивизий. Да, в составе Красной Армии было 198 стрелковых дивизий, и, абстрактно рассуждая, можно было найти 88 дивизий для Западного фронта, но это уже совершенно другая расстановка сил, предполагающая совершенно отличный от реальных план войны.

По сценарию мартовской «игры» противник в полосе Западного фронта имел всего 33 пехотные и 2 танковые дивизии в первом эшелоне и еще 6 пехотных дивизий в резерве, в районе Варшава и Нейденбург (ныне Нидзица – 80 км северо-западнее Остроленка). Более того, составители задания пишут: «На направлении Августов, Седлец противник применяет только средние и легкие танки старых образцов». (ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 32, л. 4,5.) В сочетании с очень ранним (середина марта) началом «условной войны» это наводит на предположение о том, что разыгрывался сценарий, при котором «мирно спящий» противник не замечает сосредоточение огромных сил Красной Армии у западной границы СССР и не успевает сколь-нибудь существенно нарастить свою собственную группировку в оккупированной Польше (в скобках можно даже вспомнить про ожидания высадки вермахта на Британских островах).

При таких вводных результат игры оказался вполне ожидаемым. В течение шести дней «восточные» в пух и прах разгромили «западных». Главная ударная сила Западного фронта, 2-я Армия (24 пехотные и 3 кавалерийские дивизии, 2 мехкорпуса – далеко не каждый фронт в годы ВОВ имел такую численность) совершила глубокий охват варшавской группировки противника, через Пшасныш, Цеханув вышла севернее Варшавы к реке Висла и форсировала ее. Чуть менее многочисленная 15-я Армия (20 стрелковых дивизий и 2 мехкорпуса) продвинулась на 130 км от Бреста до Демблина и готовится к форсированию Вислы с задачей сомкнуть совместно с подвижными соединениями 2-й Армии кольцо окружения вокруг поверженного противника. Для полноты картины «восточные» высадили крупные воздушные десанты, которые стремительным ударом захватили переправы на Висле.

Не совсем обычным образом в задании на игру была описана война в воздухе. «ВВС «западных» в период 1215 марта активно действовали по войскам, ж/д узлам и аэродромам. ВВС «восточных» в период 13–15 марта продолжали (выделено мной. – М.С.) борьбу за превосходство в воздухе, прикрывали ударную группировку 2-й Армии, взаимодействовали с наземными войсками по уничтожению отходящих войск противника, прекращали ж/д перевозки, уничтожали авиацию [противника] на аэродромах и не допускали подхода резервов противника к фронту по грунтовым дорогам»[23].

Непонятно – когда авиация «восточных» начала то, что «продолжала» 13–15 марта. В любом случае, имея 5657 самолетов (в четыре раза больше, чем было в реальном июне 41-го) против 2611 самолетов «западных» (в два раза больше, чем их было в реальности), и, конечно же, не исчезнув бесследно после первого удара по собственным аэродромам, ВВС «восточных» успешно решили все поставленные перед ними задачи: превосходство в воздухе завоевали, взаимодействовали, прекратили, уничтожили и не допустили…

Тревожные ожидания

Правды ради надо признать, что в Генштабе Красной Армии довольно быстро поняли, что практической пользы от командно-штабной игры с безобразно-завышенной численностью собственных войск немного. Не успели еще отгреметь последние «залпы» мартовской игры, как 20 марта 1941 г. заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Ватутин утвердил «Задание на решение армейской летучки»[24]. Примечательно, что этот документ был разослан 1–3 апреля в штабы девяти (!) военных округов. Командирам предстояло проанализировать сложившуюся в результате условных «боевых действий» ситуацию, принять решение за командира условной «3-й Армии» Западного фронта и подготовить соответствующий боевой приказ. Срок исполнения (по разным округам) – от 13 до 20 апреля.

А «война» на это раз была такая: «Западные», потерпев поражение на фронте Граево, Брест (т. е. от северного до южного оснований Белостокского выступа), отходили в Варшавском направлении, прикрывая подход и сосредоточение резервов. 15 мая 1941 г. «западные» перешли в наступление:

а) из района Вышкув, Острув-Мазовецкий силами 15–20 пехотных и 2 танковых дивизий в общем направлении на Белосток,

б) из района Люблин, Коцк, Демблин силами 25–30 пехотных и 2–3 танковых дивизий в направлении на Брест.

На направлении Пшасныш, Модлин и Седльце, Варшава «западные» под давлением «восточных» продолжают отход, оказывая упорное сопротивление на заранее подготовленных рубежах.

Западный фронт «восточных» (1-я, 10-я, 3-я, 5-я Армии) в сражении на рубеже рек Нарев и Буг нанес поражение «западным» и развивает операцию с целью концентрическим ударом 1-й и 3-й Армий в направлении Варшава разгромить Варшавскую группировку «западных» и выйти на р. Висла к исходу 20 мая…»

Как видим, общий замысел операции и направления главных ударов «восточных» полностью совпадают с мартовской «игрой» в Западном ОВО. По-прежнему разгромить Варшавскую группировку «западных» планируется концентрическим ударом двух армий, одна из которых (1-я по игре) ведет наступление северо-западнее р. Нарев и выходит к Висле северо-западнее Варшавы, а другая (3-я по игре) прорывается к Висле с южного обвода Белостокского выступа, через Седльце, Лукув. Две другие, существенно меньшие по составу армии (10-я и 5-я по игре) связывают силы противника на стыках между двумя ударными армиями Западного фронта и соседним Юго-Западным фронтом (см. Рис. 4).

В то же время задание на апрельскую «летучку» имеет два существенных отличия от мартовской «игры». Одно из них отчетливо видно на карте-схеме: противник на этот раз не ограничивается пассивной обороной, но решительно контратакует крупными силами, нанося удар по двум наиболее слабым армиям Западного фронта и добиваясь при этом значительных успехов (в полосе Остроленка, Острув «боевые действия» даже перенесены на советскую территорию!).

Во-вторых, соотношение сил совершенно другое: в полосе 10-й Армии у «западных» почти двукратное численное превосходство (15–20 пехотных и 2 танковых дивизии против 9 стрелковых дивизий и одного мехкорпуса «восточных»), на юге, в полосе 5-й Армии превосходство «западных» просто подавляющее (25–30 пехотных и 2–3 танковые дивизии против 6 стрелковых дивизий «восточных»). В результате «с утра 15 мая войска 5-й Армии, встреченные контрударом на реке Вепш, начали отход на р. Тысменица; левый фланг прорван на участке Сточек, Люблин, в разрыв между 5-й Армией и 9-й Армией Юго-Западного фронта наступают танковые и моторизованные соединения противника».

Как было уже сказано, задание на «летучку» разослали в девять военных округов. В этом перечне и ближние соседи ЗапОВО (Прибалтийский и Киевский округа), и самые дальние, включая Сибирский и Средне-Азиатский (хотя, казалось бы – где Висла и где Аму-Дарья?). Нет в перечне только того округа, войска которого ведут условные «боевые действия». На мой взгляд, единственным объяснением такого казуса может быть лишь то, что командование Западного ОВО отрабатывало описанный выше сценарий войны гораздо более подробно, скорее всего – в ходе окружной оперативной игры или полевой поездки. Но документов по этим мероприятиям обнаружить пока не удалось.

Про командно-штабные учения Западного ОВО в мае 41-го практически ничего не известно. О большой стратегической «игре» мая 1941 г. известно не многим больше. Мы по-прежнему не знаем – какие выводы были сделаны по итогам стратегической майской «игры», какие решения были приняты (точнее говоря – доведены до сведения исполнителей) во время совещания высшего комсостава в кабинете Сталина 24 мая 1941 г. Последние предвоенные недели все еще остаются одним из самых загадочных периодов советской истории. Тем более примечательны шесть документов, которые удалось обнаружить в архивном деле ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 27, л. 160–165. Документы эти – три огромные карты и три маленьких листа бумаги, приложенные к каждой из карт (см. Рис. 5, Рис. 6, Рис. 7).

На картах нанесена «обстановка по оперативной полевой поездке» штабов, соответственно, 3, 10 и 4-й Армий Западного ОВО (по заданию полевой поездки они имеют номера 19, 21 и 22). В Генштаб КА карты с короткой «сопроводиловкой» поступили, соответственно, 4, 5 и 12 июня. Время по игре было установлено так: с условного 13 по 18 июня для 3-й Армии, с 16 по 23 июня для 10-й Армии, с 26 по 29 июня для 4-й Армии. Были ли практически проведены все или хотя бы некоторые из этих поездок – неизвестно[25].

Чрезвычайно интересная фраза обнаруживается в сопроводительном письме к карте полевой поездки штаба 3-й Армии. Заместитель начальника штаба ЗапОВО генерал-майор Семенов докладывает: «В связи с вызовом командующего войсками к наркому обороны на 11.6 полевая поездка перенесена и будет проведена с 5 по 9 июня». Интересна эта фраза тем, что позволяет снять одну из загадок июня 41-го. Судя по журналу посещений кабинета Сталина, вечером 11 июня он встречался с командующим и ЧВС Прибалтийского ОВО. И это довольно странно, так как никакие другие командующие округов в кабинете Сталина после совещания 24 мая и вплоть до начала войны не появлялись. С чего бы такое особое внимание к округу, который, как видно по известным ныне планам, находился вдалеке от направления главного удара? Теперь становится понятно, что Кузнецов и Диброва появились 11 июня в Москве не одни, там же и тогда же был командующий Западного ОВО Павлов. Очень может быть, что рассекречивание документов Киевского ОВО позволит расширить и этот перечень…

Что же касается сценария армейских полевых поездок, запланированных на июнь 41-го в Западном ОВО, то на этот раз во всех трех случаях разыгрывается вариант ответного контрудара, причем наносится этот удар после того, как противник необычайно глубоко, на 70–100 км, продвинулся на восток – ничего подобного в прежних «играх» не было.

Три карты не являются «кусочками одной мозаики», рубежи обороны и направления ударов соседних армий по сценариям полевых поездок не совпадают. С другой стороны, сравнивая карты с текстом Раздела VI плана прикрытия Западного ОВО («Возможные варианты действий по обеспечению основных операционных направлений на случай прорыва через армейские районы обороны мото-мехчастей противника»), мы обнаруживаем практически полное сходство поставленных задач и оперативных решений. Скорее всего, в ходе полевых поездок планировалось отработать действия командования и штабов армий по плану прикрытия, каковой план как раз в июне был составлен и утвержден.

Один ответ и один вопрос

Подведем итоги. Несмотря на то что доступная информация довольно хаотично разбросана по времени первой половины 41-го года и пространству западных регионов СССР, несмотря на то что недоступной остается информация по оперативным «играм» самого мощного, Киевского ОВО, рассмотренные выше документы позволяют сделать несколько важных выводов.

Первое. Оперативная подготовка командования и штабов Красной Армии к войне против Германии велась, причем велась постоянно и упорно. Печально, что столь заурядный вывод приходится специально подчеркивать, но не перевелись еще у нас «историки», которые рассказывают о том, как Сталин заменил подготовку к войне любовным разглядыванием подписи Риббентропа под «Пактом о ненападении».

Второе. С января по июнь 1941 г. сценарий оперативных «игр» претерпевает вполне отчетливые изменения: численность войск «восточных» становится все меньше и меньше, задачи и успехи – все менее и менее амбициозными. От грандиозного наступления на Краков и Будапешт до контрударов под Вильнюсом и Белостоком.

Третье. Оценка боеспособности собственных войск остается неизменно высокой. Можно даже обрисовать некую условную «пирамиду ожиданий». При двукратном численном превосходстве «восточные» разносят «западных» в пух и прах. При численном равенстве сил с противником Красная Армия успешно наступает – да, медленно, проходя «всего лишь» по 10 км в день, но наступает. При двукратном численном превосходстве противника «восточные» упорно обороняются, переходя временами к подвижной обороне. Прорвать же фронт «восточных» удается лишь тогда, когда «западные» имеют 3–4–5-кратное численное превосходство в пехоте и подавляющее превосходство в танках; впрочем, и в этих случаях прорыв означает не «начало понятной вам катастрофы»[26], а неизбежный в ближайшие дни сокрушительный контрудар Красной Армии на соседнем, неизбежно ослабленном участке фронта противника.

Все это позволяет дать аргументированный ответ на злосчастный вопрос, который тысячу и один раз поднимался на страницах книг и статей с названиями «Тайна 22 июня», «Загадка 22 июня», «В полночь 22 июня…» Как же так, как мог Сталин спокойно пойти спать после того, как разведка доложила…

А что «не так», дорогие товарищи? Разведка доложила, что в приграничной полосе Восточной Пруссии сосредоточено до 500 немецких танков? Так их там ожидали увидеть 4000. В восемь раз больше. На аэродромах «Сувалкского выступа» обнаружено до 300 немецких самолетов? Но их там, по сценарию мартовской «игры», должно было быть более тысячи. Из-за чего же тов. Сталин должен был потерять сон и аппетит? Сталин гордился своей логикой и рассудил совершенно логично: вся имеющаяся разведывательная информация свидетельствовала о том, что сосредоточение группировки немецких войск у границ СССР – той группировки, которую ожидали у границы увидеть – не только не завершено, но еще и толком не началось. И если войска несокрушимой Красной Армии способны недели две помотать противника в приграничном сражении, то стоит ли так беспокоиться – часом раньше или часом позже уйдет в войска Директива № 1?

А вот вопрос, на который у меня нет никакого вразумительного ответа, заключается в другом. Из Каунаса командование 11-й Армии, ЦК литовской компартии, чекистское и прочее начальство сбежало после полудня 22 июня. Ждать до вечера не стали. Белосток от границы подальше будет, да и по пути к нему две реки – но из Белостока все военное, партийное, чекистское и прочее начальство сбежало вечером 22 июня. Если судить о людях по делам – а это всегда считалось единственно верным, то получается, что товарищи генералы даже тени сомнения по поводу Красной Армии и ее способности противостоять вермахту не имели. Так для чего и для кого писали они «задание на игру на 117 листах»? Зачем изо дня в день, из месяца в месяц рисовали стрелочки на картах? Кого они хотели обмануть? Себя? Сталина? Друг друга?

Недостающее звено

В 2006–2010 гг. были рассекречены некоторые документы высших эшелонов командования Красной Армии, в том числе переписка (входящие и исходящие шифротелеграммы) Генерального штаба и наркома обороны СССР. При всей своей неполноте и хаотичности этот массив информации позволяет добавить несколько новых элементов к сложной мозаике событий последних предвоенных месяцев 41-го года.

Прежде всего, документы подтверждают содержащиеся в мемуарах маршала Жукова, да и других высших советских военачальников, утверждения о том, что весной 41-го года Генеральный штаб работал, «счет потеряв ночам и дням», по 18 часов в сутки. Если не больше. Время отправления телеграмм в два, три, четыре часа ночи встречается сплошь и рядом. Да и как можно было спокойно спать ночью, если из одного центра пытались командовать всем?

22 апреля 1941 г. (в очередную годовщину рождения Ульянова-Ленина и ровно за два месяца до начала войны), в 23 часа 45 мин начальник Управления устройства тыла генерал-майор Ермолин отправляет совершенно секретную шифротелеграмму начальнику штаба Дальневосточного фронта генерал-лейтенанту Смородинову. Документ этот, более полувека укрытый от историков завесой государственной тайны, в равной мере интересен как формой, так и содержанием:

«На основании указания Правительства генерал армии Жуков приказал немедленно выделить 5 тонн мела Приморскому Крайисполкому для ремонта здания ул. Софийская, 17, г. Владивосток, за счет фондов железнодорожного корпуса. Для доклада исполнения прошу донести».

То, что жесткое армейское «об исполнении доложить» заменено мягким «прошу» вполне объяснимо: генерал-майор обращается к генерал-лейтенанту, то есть к старшему по званию. Но даже и самый старший среди них, генерал армии Жуков, оказывается, не сам это все придумал – начальник Генштаба всего лишь транслирует указания Правительства (с большой буквы). И все они вместе, три генерала и неназванный «правительство», тратят драгоценные минуты своего рабочего времени на обсуждение вопроса, с которым должен был разобраться лейтенант интендантской службы.

Вы, может быть, подумали, что я специально искал и наконец нашел один такой уникальный случай бюрократического кретинизма? Если бы… Из каждой папки с рассекреченными документами подобные примеры можно черпать десятками. Вот 2 апреля 1941 г. заместитель начальника Генштаба начальник организационного Управления генерал-майор Четвериков направляет в адрес начштаба Харьковского ВО телеграмму о выделении походных кухонь для 55-го стройбата. В тот же день начальник Оперативного управления ГШ генерал-лейтенант Маландин в телеграмме начальнику штаба Приволжского ВО подтверждает выделение округу химвзвода. 4 апреля заместитель начальника ГШ по мобилизационным вопросам генерал-лейтенант Соколовский дает (опять же шифротелеграммой, по защищенному каналу связи) секретное указание начальнику штаба Сибирского ВО: «Матчасть 543 кап (корпусного артполка) замаскировать брезентами». Первый заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Ватутин телеграфирует начальнику штаба Киевского ОВО: «Один пакгауз из занимаемых складом 995 в Черновицах освободить и передать железной дороге. Исполнение донести». И так далее, до бесконечности…

Не приходится удивляться тому, что, командуя взводами, складами и брезентами, генералы Генерального штаба упустили из виду многие серьезные проблемы. Ставшие доступными новые документы позволяют, в частности, уточнить печальную историю с формированием и разгромом противотанковых артиллерийских бригад РГК.

Решение о создании ПТАБРов было оформлено Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 23 апреля и соответствующими директивами НКО от 26 апреля 1941 г. К 1 июня 1941 г. предстояло сформировать десять таких бригад (1, 2, 3, 4 и 5-я ПТАБР в Киевском ОВО, 6, 7 и 8-я в Западном ОВО, 9-я и 10-я в Прибалтийском ОВО). Решение безупречно нужное, правильное и своевременное. Наш главный потенциальный противник – гитлеровская Германия – создал и успешно использовал в сражениях польской и французской кампаний принципиально новый «инструмент» войны – крупные высокомобильные танковые соединения (дивизии и корпуса). Сдержать удар «танкового клина» тонкая «нитка» обороны пехотной дивизии не могла – ни теоретически, ни практически. Массированию сил и средств наступающих нужно было противопоставить аналогичное массирование средств обороны, танкам – столь же мощное и мобильное противотанковое соединение.

По утвержденному штатному расписанию на вооружении ПТАБР должно было быть 120 противотанковых пушек – да еще каких! 48 (четыре дивизиона) 76-мм пушек Ф-22. Летом 41-го года это великолепное для своего времени орудие могло пробить лобовую (т. е. самую прочную) броню любого немецкого танка на километровой дальности. Еще четыре дивизиона были вооружены 85мм зенитными пушками 61-К обр. 1939 г. Использование этого орудия было уже «чрезмерной жестокостью»; на дальности в 1000 м зенитка могла пробить броневой лист толщиной в 110 мм, но ничего подобного у немцев не было – ни в боевых частях, ни даже на чертежах новых танков. Но и этого показалось мало, и в состав ПТАБР ввели два дивизиона (24 орудия) 107-мм пушек! Впрочем, «запас карман не тянет»; избыточная на первый взгляд мощность орудий могла быть (при наличии соответствующей оптики и подготовки наводчика) конвертирована в повышенную дальность стрельбы, в способность орудийного расчета уничтожить вражеский танк на такой дистанции, что противник не сможет даже понять – откуда прилетел смертоносный снаряд.

Противотанковые пушки были основным, но отнюдь не единственным вооружением ПТАБР. В состав бригады включили и минно-саперный батальон, и автотранспортный батальон снабжения, и необычайно многочисленные средства противовоздушной обороны: 16 скорострельных 37-мм зениток и 72 крупнокалиберных пулемета ДШК. Командование Красной Армии возлагало на ПТАБРы серьезные надежды, о чем со всей очевидностью свидетельствует документ: утвержденные 3 июня 1941 г. начальником штаба Киевского ОВО «Временные указания по боевой подготовке, боевому использованию и построению боевых порядков ПТАБР».

Боевое использование представлялось следующим образом. На участке фронта шириной в 3–4 км ПТАБР должна была остановить наступление 400–500 танков противника (и это не опечатка). При этом ожидалось, что стальная лавина будет двигаться «последовательными волнами в 20–30 танков на км фронта, то есть примерно пять волн», со скоростью 15 км/час (250 м/мин). Боевой порядок бригады предполагался в два эшелона: в первом 4 дивизиона 76-мм пушек и один дивизион 107-мм пушек на наиболее угрожаемом направлении, 4 дивизиона 85-мм пушек и 1 эшелон 107-мм (т. е. более мощные орудия) выводились в резерв командира бригады для уничтожения прорвавшихся в глубину обороны тяжелых танков.

Действия первого эшелона описаны следующим образом: «Каждое орудие с дальности 1200 м способно дать минимум 3–4 прицельных выстрела в минуту, из них 1 выстрел выводит танк из строя (с учетом мощи используемых орудий оценка вполне реалистичная. – М.С.). Следовательно, первый и второй эшелоны танков выводятся из строя на 100 %, не дойдя до огневых позиций на 200 метров». Другими словами, предполагалось, что одна пушка должна вывести из строя четыре танка противника прежде, чем танки выкатятся на огневые позиции. Дальнейшее во «Временных указаниях» не описано; вероятно, ожидалось, что противник после такой бойни прекратит атаку, или же самые настойчивые будут расстреляны орудиями второго эшелона бригады.

Все бы хорошо, но за все хорошее приходится платить. За огромную бронепробиваемость поставленных на вооружение ПТАБРов орудий было уплачено их совершенно ненормальным (по меркам типичных орудий ПТО того времени) весом. Если основная на тот момент немецкая 37-мм противотанковая пушка РаК-36 весила 450 кг, а наша «сорокапятка» обр. 1937 г. – 560 кг, то вес 85-мм зенитки составлял 4300 кг (немногим легче, 3900 кг, была и 107-мм М-60). И если малокалиберную пушку ПТО по полю боя мог, напрягая последние силы, катить орудийный расчет, а по дороге к полю боя ее могла буксировать на крюке любая (включая легковую) автомашина, то для 4-тонных орудий нужен был специальный гусеничный тягач.

Теоретически, по штатному расписанию, каждой ПТАБР полагалось по 165 тракторов. На практике все оказалось гораздо хуже. 17 мая за подписями Военного совета Киевского ОВО в полном составе (Кирпонос, Вашугин, Пуркаев) на имя наркома обороны маршала Тимошенко отправлена телеграмма следующего содержания: «Для формирующихся ПТАБРов требуется 600 тракторов СТ-2, 300 СТЗ-5, для артчастей формируемых мотомеханизированных (так в тексте. – М.С.), танковых и стрелковых дивизий требуется 503 трактора СТ-2 и 792 СТЗ-5. Орудия поступают, возить не на чем. Прошу приказания об ускорении высылки автотракторного парка формируемых частей…»

Прошел месяц. По состоянию на 18 июня в КОВО для ПТАБРов было отгружено 75 тягачей СТ-2 и 188 тракторов СТЗ-5, причем большая их часть (50 СТ-2 и 120 СТЗ-5) поступили в Луцк, то есть в 1-ю ПТАБР генерала Москаленко; 25 СТ-2 и 68 СТЗ-5 были отгружены в Скалат, то есть во 2-ю ПТАБР. Остальные три бригады округа не получили ни одного тягача. И это – самый мощный во всей Красной Армии Киевский ОВО (будущий Юго-Западный фронт); в других округах ситуация была еще хуже.

По состоянию на 18 июня для двух ПТАБР Прибалтийского ОВО было отгружено всего 18 тракторов ЧТЗ-65, к 1 июля (т. е. ко дню установленного решениями партии, правительства и наркома обороны завершения формирования противотанковых артбригад) обещали отгрузить еще 45 тракторов СТЗ-5. Самая же безрадостная картина была в Западном ОВО, то есть в полосе будущего наступления самой крупной в вермахте Группы армий «Центр».

7 июня начальник Оперативного отдела штаба Западного ОВО генерал-майор Семенов докладывает начальнику Генштаба Жукову о ходе формирования ПТАБРов. При штатной численности 5322 человека три бригады округа (6, 7 и 8-я) имеют, соответственно, 5332, 5187 и 5147 человек личного состава. Практически полная укомплектованность. Противотанковых орудий пока еще меньше половины от штата (60, 52 и 54). «До 1 июля получают из центра 72 пушки 76-мм и 60 пушек 85-мм». Но при этом в 6-й ПТАБР всего четыре трактора, в 8-й ПТАБР – семь тракторов, в 7-й ПТАБР – ноль. Далее Семенов бесстрастно констатирует: «В течение мая получено тракторов частями округа из центра 73, в первых числах июня – 20».

Неподвижная противотанковая бригада – это что-то вроде мухобойки, прибитой гвоздем к стене; мухи по такой комнате могут летать совершенно безнаказанно. В ситуации отсутствия средств мехтяги 4-тонные пушки ПТАБРов превратились в их главный недостаток; если бы бригаду вооружили противотанковыми ружьями весом в 16 кг – и то было бы больше толку (особенно принимая во внимание, что летом 41-го года треть танкового парка немецких сил вторжения представляла собой легкие танки и танкетки).

Оказаться на пути наступления немецкой танковой дивизии неподвижная ПТАБР могла только по чистой случайности, но на Западном фронте на это рассчитывать не приходилось – накануне войны три бригады ЗапОВО дислоцировались, соответственно, в районе Белостока, Гродно и Лиды, то есть именно там, где наступала немецкая пехота! В полосе предстоящего наступления самой мощной в вермахте 2-й Танковой группы Гудериана, в направлении Брест – Кобрин – Барановичи ни одной ПТАБР не было. В скобках заметим, что прикрывавшая брестское направление 4-я Армия оказалась той единственной (!) армией Первого стратегического эшелона Красной Армии, в составе которой ПТАБРа не было даже теоретически – весьма красноречивая иллюстрация многолетней брехни про то, как «секреты Гитлера ложились на стол Сталина через два дня после подписания соответствующих документов…».

И не надо думать, что пресловутая «история» отпустила Сталину так мало времени, что задача найти 1650 тягачей (тракторов) для полного укомплектования всех ПТА-БРов была совершенно неразрешимой. Худо-бедно, но по состоянию на 15 июня 1941 г. (т. е. еще до объявления открытой мобилизации и поступления в войска десятков тысяч тракторов из народного хозяйства) в Красной Армии числилось 2601 специализированный артиллерийский тягач типов «Ворошиловец», «Коминтерн» и СТ-2, а также 19 381 трактор типов ЧТЗ-65 и СТЗ-5. Так мало их получается, если не считать 14 277 «устаревших» тракторов типа ЧТЗ-60, СТЗ-3 и «Коммунар» и 6672 новейших бронированных тягачей «Комсомолец, предназначенных для буксировки 45-мм противотанковых пушек в стрелковых и моторизованных дивизиях. Как-то плохо сочетаются все эти цифры с донесениями о том, что в одной противотанковой артбригаде всего 4 трактора, а в другой – ноль…

А в довершение картины «стального сталинского порядка» – отсутствие в войсках бронебойных снарядов. 16 мая 1941 г. начальник Главного артиллерийского управления маршал Кулик отправляет в Минск, начальнику артиллерии Западного ОВО телеграмму № 1481, в которой сказано: «По Вашей телеграмме № 6/арт. состоящие на складах округа 76-мм бронебойные выстрелы отправляются в войска только в июне. Предлагаю немедленно оперативным транспортом вне обычного плана перевозок отправить бронебойные выстрелы в войска, в первую очередь – танковые дивизии. Держите связь с начальником АБТ в округах, немедленно обеспечьте выстрелами прибывающую матчасть». Телеграмма аналогичного содержания за номером 1482 была в тот же день отправлена в Киевский ОВО.

Прошел месяц и еще четыре дня. 20 июня, в 15–30 маршал Кулик отправляет очередную (за номером 1543) телеграмму в Минск: «По докладу одного из командиров (так в тексте. – М.С.) ПТАБР округ не выдает бригаде боекомплект артвыстрелов. Предлагаю немедленно выдать всем ПТАБР боекомплект, в том числе положенные бронебойные выстрелы. Телеграфируйте 21 июня Ваше распоряжение и объяснение причины недопустимой задержки отпуска боекомплектов». Мне пока не удалось выяснить – поступило ли в Москву какое-нибудь «объяснение причины», или катастрофический разгром Западного фронта сделал переписку на эту тему бессмысленной.

Сбивать – или не сбивать?

Одним из самых распространенных и живучих является миф о немецких самолетах-разведчиках, которые накануне войны безнаказанно летали над советской территорией, всю систему базирования советской авиации (да и не только авиации) досконально выявили, а сбивать обнаглевших от безнаказанности фрицев нашим соколам-летчикам не разрешали. А еще, бывало, не выдержит душа у какого летчика, бросится он к своему верному И-16, поднимется в небо, да и свалит меткой очередью фашистского стервятника. Так вот, после посадки героя этого хватают «особисты» и волокут в расстрельный подвал – не провоцируй, мол, немцев, не нарушай «приказ Сталина». Есть еще подвариант этого мифа – пресловутый приказ, запрещающий сбивать нарушителей, якобы отдал не Сталин (Сталина подло обманули), а кровавый сатрап Берия…

В подлинных документах история эта выглядит по-другому. Не так красочно.

«Доношу о нарушении госграницы германскими самолетами 25 мая сего года.

1) В 11–23 в районе поста ВНОС 2063 Велиново, 40 км юго-западнее г. Бельск (т. е. 5–7 км от линии границы того времени. – М.С.) один самолет тип До-17 на большой высоте [пересек границу] и прошел над пунктами (следует перечень хуторов и местечек. – М.С.) и в районе Следяново в 11–51 ушел на свою территорию. При нарушении производилось оповещение аэродромов Бельск (в 11–23), Тарново (в 11–23), Белосток (11–41). Вылет нашей авиации произведен с аэродрома Бельск (в 11–26), Тарново (в 11–26) и Белосток (в 11–43). Самолет нашей авиацией обнаружен не был.

2) Один самолет тип До-17 на высоте Н=1000 м пересек границу и находился над нашей территорией 2 минуты.

3) В 13–05 один самолет 2-моторный, не установленного типа, на высоте Н=7000 м нарушил госграницу в районе Домачево (южнее г. Брест), прошел по курсу 360 град. до Бреста, повернул на 180 град и в 13–37 ушел на свою территорию в районе Приборово (южнее Домачево 10 км). При нарушении произведено оповещение аэродрома Брест в 1306. Вылет нашей авиации произведен с аэродрома Брест в 13–08. Самолет нашей авиацией обнаружен не был».

Это – текст телеграммы, отправленной 26 мая 1941 г. начальником штаба Западного ОВО генерал-майором Климовских начальнику Генштаба Красной Армии генералу армии Жукову.

Вот еще одна телеграмма, подписана Военным советом Западного ОВО в полном составе:

«Заместителю предсовнаркома тов. Молотову.

Наркому обороны тов. Тимошенко.

По донесению командира 10 САД (дивизия базировалась в полосе Брест, Кобрин, Пинск. – М.С.) полковника Белова в 19–30 26 мая самолет Ме-110 в районе Семятыче (приграничный поселок в 60 км северо-западнее Бреста. – М.С.) на высоте Н=8500 м нарушил госграницу. Вылетевший на перехват нарушителя капитан Савченко, командир эскадрильи 123 ИАП, на самолете И-153 на высоте Н=8600 м эволюциями потребовал от экипажа Ме-110 следовать на наш аэродром. Нарушитель открыл заградительный огонь. В свою очередь капитан Савченко открыл ответный огонь. Нарушитель с большой скоростью ушел на свою территорию. Капитан Савченко произвел посадку благополучно на аэродроме Лыщицы. Повреждений на нашем самолете нет. Для детального расследования на месте в 4–00 27 мая вылетел зам. начальника штаба 10 САД майор Тимченко. Результат донесу.

Одновременно докладываю, что 25 и 26 мая немецкие самолеты подозрительно часто, в ясную погоду, теряли ориентировку и залетали на большой высоте на нашу территорию, следуя вдоль границы на незначительном удалении (3–10 км), а один самолет 25 мая прорвался до н. п. Боцоки (10 км юго-западнее Бельск). С подъемом наших самолетов нарушители сразу уходят на свою территорию.

Павлов, Фоминых, Климовских».

30 мая. Телеграмма, подписанная Ватутиным, летит из Москвы в штаб Ленинградского ВО:

«Шифротелеграммой № 40/оп от 30 мая начальник штаба ЛВО [генерал-майор] Никишев донес о нарушении госграницы финским самолетом. Из донесения видно, что ни истребительная авиация, ни зенитная артиллерия не имели попытки противодействовать нарушителю. Нарком обороны приказал:

1) Повысить готовность истребительной авиации и зенитных средств. Нарушителей границы уничтожать, не допуская нарушения границы нашими самолетами.

2) Донести через Генштаб – почему не вылетели истребители 29.5 для уничтожения нарушителя».

6 июня. Начальник Оперативного отдела штаба Западного ОВО генерал-майор Семенов докладывает начальнику Генштаба Жукову:

«6 июня сего года по донесению пограничного поста № 2087 Студенично в 13–05 в районе Августов была нарушена госграница германским самолетом типа разведчика на Н=2000. Самолет находился над нашей территорией до 13–11 и в пункте Студенично (10 км северо-восточнее Августов) ушел на свою территорию. При нарушении производилось оповещение аэродрома Новый Двор (42 км от Августова. – М.С.) в 13–05, взлет был в 13–06. Германский самолет обнаружен северо-западнее пункта Грузки. Посадить самолет не удалось ввиду перехода последнего на свою территорию».

9 июня 1941 г. Начальник штаба Одесского ВО генерал-майор Захаров шлет телеграмму в Генштаб. Ситуация стандартная: в 12–00 самолет-нарушитель пересек границу, в 12–26 ушел обратно на румынскую территорию. «В 12–04 с площадки Куза-Вода (2 км севернее Этулия) подняты два истребителя И-16, обнаружившие в воздухе указанный самолет курсом на юго-запад. Преследование закончилось безрезультатно».

Синим карандашом на документе резолюция с подписью Жукова:

«Молния. Тов. Захарову. Что значит «преследование закончилось безрезультатно» не можем (далее неразборчиво. – М.С.). Вам ставлю на вид за такое безответственное донесение. Донести с исчерпывающей полнотой для доклада наркому и правительству. Кто виновен?»

На этом прервемся, внимательно перечитаем и обдумаем прочитанное. Прежде всего, оценим интервал времени между оповещением аэродромов и взлетом дежурного звена. Никто не спит на «мирно спящих аэродромах»; система ВНОС, связь наблюдательных пунктов с аэродромами истребительной авиации работают, как часы. При этом перехватить, принудить к посадке или уничтожить самолет-нарушитель не удается – но вовсе не из-за вредительских козней сатрапа Берия. Все гораздо проще и банальнее: хотели, но не смогли. А не смогли потому, что техника той эпохи для решения такой задачи соответствовала мало.

Типовому самолету-истребителю начала 40-х гг. требовалось 6–7 минут для того, чтобы забраться на высоту 5 км. Очень хорошему, такому как советский И-153 или немецкий Bf-109F, хватало 5,3 минуты. Дальше – хуже, с ростом высоты полета скороподъемность поршневых истребителей падает, и для подъема на 8 км может потребоваться минут 10. Но даже одна минута – это 60 секунд, за которые разведчик типа Ме-110 может, отнюдь не насилуя моторы, удалиться на 8 км. За пять минут – на 40 км. После этого и при отсутствии системы радиолокационного наблюдения и наведения истребителя на цель перехват становится практически невозможным.

А если командиру эскадрильи 123 ИАП капитану Савченко удалось догнать Ме-110, да еще и на высоте 8600 метров – так ведь это не простой полк и не простой капитан. Сформированный в марте 1940 г. 123 ИАП еще в довоенное время стал одним из лучших в составе ВВС Западного ОВО, а его летчики к моменту начала боевых действий успели налетать 7600 часов. В первый день войны 123 ИАП стал самым результативным истребительным полком во всей группировке советских ВВС – реально сбито или повреждено 8–10 самолетов противника. Результат тем более невероятный, что на своих действительной устаревших «Чайках» истребители 123 ИАП сражались с элитной эскадрой Мельдерса (JG-51), перевооруженной к тому времени на новейшие «мессершмитты» Bf-109 серии F. После того как в полдень 22 июня командир полка майор Сурин погиб на четвертом боевом вылете, командование уцелевшими остатками 123-го и 33-го истребительных полков взял на себя тот самый капитан Савченко. 22 июня он сбил (скажем аккуратнее – заявил) два самолета противника, 23 июня – еще два. Увы, судьба была к нему немилосердна – через несколько дней капитан Савченко погибнет при штурмовке немецкой мехколонны в районе Бобруйска…

Вернемся, однако, к событиям последних предвоенных дней. У Советского Союза была еще одна «горячая граница», дальневосточная. И не случайно развернутые там войска уже в мирное время были сведены в Дальневосточный фронт. Именно там и произошел первый (из выявленных мною в документах) случай реального уничтожения самолета-нарушителя. По странной иронии судьбы самолет был немецкого производства – четырехместный Bf-108A «Тайфун».

Перейти (перелететь) границу у реки самураям удалось – но только в одну сторону. 9 июня 1941 г. начальник штаба Дальневосточного фронта генерал-лейтенант Смородинов докладывает начальнику Генштаба генералу армии Жукову:

«…После того как японский самолет, несмотря на требования летчика о посадке и предупредительной очереди, перешел на бреющий полет и на большой скорости начал уходить, летчик мл. лейтенант Кондик дал одну очередь по самолету и японский самолет упал в районе Чернянино. Летчика Кондик в Ворошиловске опрашивал лично комвойсками фронта тов. Апанасенко. Кондик доложил, что он, с риском для себя, подлетал вплотную к японскому самолету и предупреждал о посадке, но японский самолет, несмотря ни на какие предупреждения, продолжал уходить. После предупредительных очередей мл. лейтенант Кондик, на основе инструкции командира полка майора Субботина, принял решение открыть огонь по самолету…

В инструкции дежурным звеньям, утвержденной командиром 40 ИАП майором Субботиным, в п. 7 имеется такое указание: «Все самолеты иностранной авиации, летящие над нашей территорией, немедленно эволюцией принуждать сажаться, а в крайнем случае, при попытке уйти на свою территорию – уничтожить». Майор Субботин включение этого пункта в свою инструкцию объясняет тем, что он так понял и понимает пункт 1 приказа наркома обороны, в котором указано: «При нарушении границы японскими самолетами или воздухоплавательными аппаратами огонь открывать только в крайних случаях – залет в запретную зону в глубине территории округа».

Японский самолет углубился на нашу территорию до Галенки – 40 км от границы, и находился над Укрепрайоном, являющимся запретной зоной. Комвойсками фронта считает летчика Кондик невиновным».

Этот доклад примечателен по меньшей мере двумя обстоятельствами. Во-первых, в нем, наконец-то, появляется приказ. Не мифический «приказ Сталина, который запретил сбивать», а вполне реальный приказ наркома обороны СССР, в котором была указана ситуация, в которой сбивать самолеты-нарушители было не только можно, но и нужно. Во-вторых, документ позволяет понять – из каких подлинных фактов вырос позднейший миф. Да, эпизод со сбитым японским самолетом рассматривался как происшествие совершенно чрезвычайное, и для «разбора полетов» младшего лейтенанта прибыл лично командующий ДВФ в звании генерала армии. Тем не менее при условии твердой позиции вышестоящих командиров, которые не стали сваливать ответственность на подчиненного, ничего плохого со столь метко стреляющим летчиком («Кондик дал одну очередь по самолету») не случилось.

Во второй половине июня резко обострилась воздушная обстановка на северном фланге будущего фронта – немцы готовились к наступлению на Мурманск и лихорадочно наверстывали упущенное ранее время. 18 июня 1941 г. четыре самолета нарушили границу, были обстреляны нашей зенитной артиллерией, но ушли в целости и невредимости на север. Начальник штаба Ленинградского ВО генерал-майор Никишев в своем докладе Жукову сообщает: «Даны указания частям о повышении бдительности; при появлении неизвестных самолетов, нарушающих границу, сбивать их». 19 июня 1941 г. аналогичный приказ («уничтожать неизвестные самолеты, нарушающие госграницу») отдал своим подчиненным и командующий Северной зоны ПВО генерал-майор Крюков.

Приказы, даже самые однозначные, не помогли, однако же, решить главную тактико-техническую проблему – низкая скорость и скороподъемность истребителей не позволяли обеспечить перехват из положения «дежурство на земле». Обстоятельства заставили перейти к крайне затратному дежурству в воздухе. 19 июня 1941 г. в 14–15 генерал-майор Никишев отправляет в Генштаб очередную тревожную телеграмму: «Докладываю: 19 июня в 12–55 самолет Ме-110 на высоте Н=1500 нарушил госграницу и дошел до аэродромов Шонгуй и Мурмаши (Мурманская область). Наши шесть истребителей догнать не смогли. Приказано в районе аэродромов патрулировать дежурным звеньям в воздухе и сбивать при всяком нарушении границы».

20 июня Никишев передал телеграфом в Генштаб подробный доклад «О нарушениях госграницы иностранными самолетами в районах Кандалакша и Мурманск в период 1–19 июня». Описано 13 случаев нарушения, в том числе и группами по 2 и 3 самолета. Увы, ни истребителям, ни зенитной артиллерии никого сбить не удалось. Последняя фраза доклада звучит так: «Все самолеты, нарушающие госграницу, дано указание сбивать всеми средствами безо всякого предупреждения».

К сожалению, «авиационная тема» в довоенных документах июня 41-го не ограничивается сообщениями о неудавшихся попытках перехвата немецких самолетов-разведчиков. 8 июня в 10–00 командующий ВВС Ленинградского ВО генерал-майор Никишев отправляет наркому обороны СССР предельно лаконичную телеграмму: «Докладываю, [что в] 15 часов 7 июня арестован начальником 3-го отдела генерал-майор Левин Александр Алексеевич». И точка. Никаких вопросов или комментариев. Так набирала силу начавшаяся в конце мая волна арестов высшего командного состава советской авиации (генерал Левин на момент ареста занимал должность зам. командующего ВВС ЛенВО). В тот же день, 8 июня 1941 г. будет арестован генерал-инспектор ВВС КА, помощник начальника ГШ по ВВС, дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Смушкевич.

К той же серии мифов, что и пресловутый «приказ Сталина, запретившего сбивать немецкие самолеты», следует отнести и не менее знаменитую историю про Жукова и предполье украинских укрепрайонов. Напоминаю краткое содержание. Кто-то когда-то нашел и обнародовал (что достаточно странно, учитывая, что соответствующее архивное дело – ЦАМО, ф. 48, оп. 3408, д. 14 – засекречено по сей день) вот такой документ:

«Военному совету Киевского ОВО, б/н, 10.6.41

Начальник погранвойск НКВД УССР донес, что начальники укрепленных районов получили указание занять предполье.

Донесите для доклада наркому обороны, на каком основании части укрепленных районов КОВО получили приказ занять предполье. Такое действие может спровоцировать немцев на вооруженное столкновение и чревато всякими последствиями. Такое распоряжение немедленно отмените и доложите, кто конкретно дал такое самочинное распоряжение. Жуков».

Этот текст ужасно понравился публике. Его цитировали все, кому не лень. Поисковая система Яндекс сходу выдает 30 тыс. ссылок на него. Еще бы не ужаснуться – вот он, «роковой самообман Сталина», героические генералы на местах и тупые начальники в Москве, которые только и думали, как бы оттянуть… Забавно, но никто даже не поинтересовался – а что же было дальше? Что сделали с виновником «самочинного распоряжения»? Отдали на съедение волкам?

К счастью, тогда все остались живы, а сегодня мы можем ознакомиться и с дальнейшей перепиской по предпольному вопросу:

«Начальнику Генерального штаба Красной Армии тов. Жукову.

На № 59/НГШ доношу, что железобетонные сооружения и часть ДЗОТов батальонных районов № 7,8,9,10 полевого строительства 1940 г. по Ковельскому УР заняты кадрами двух батальонов Ковельского УР согласношифро-телеграмме за подписью тов. Ватутина (здесь и далее выделено мной. – М.С.) № 9/485 от 4.6.с.г. Во всех остальных УРах полевые сооружения нигде не заняты.

Сегодня дал распоряжение вывести гарнизоны из огневых точек Ковельского УР, удаленные от госграницы до 3 км и, не считаясь с дистанцией, из всех наблюдаемых с немецкой стороны. Распоряжение коменданту Ковельского УР подписано начальником штаба Пуркаевым.

Прошу указать – продолжать ли занимать гарнизонами огневые сооружения по переднему краю Владимир-Волынского, Струмиловского, Рава-Русского и Перемышльского УРов.

Кирпонос, Вашугин, Пуркаев, 10.6.41».

Внимательный читатель мог заметить, что в перечне укрепрайонов КОВО, на тот момент благополучно занятых гарнизонами, отсутствуют два самых южных. Но отсутствовали они недолго – 16 июня, снова за подписями Военного совета КОВО в полном составе, в Генеральный штаб летит следующая телеграмма: «Прошу разрешения занять кадрами Каменец-Подольского и Могилев-Ямпольского УР железобетонные сооружения первой линии этих УРов». На документе длинная резолюция, написанная черным карандашом: «Занятие Каменец-Подольского и Могилев-Ямпольского УРов разрешено. Остропольский УР по старой границе подготовить к занятию также УРовскими частями с целью обучения и сколачивания. Срочно закончить формирование УРовских частей для Киевского УР, после чего подготовить УР к занятию кадрами». И подпись: «Жуков, 18.6».

То, что начальник Генштаба Жуков забыл про распоряжение, отданное его первым заместителем Ватутиным, не удивительно – всего не упомнишь, особенно если начальник Генштаба из Москвы лично распределяет пять тонн мела во Владивостоке. Печально другое – совершенно рутинная переписка по вопросу третьестепенной важности благодаря бойкому перу современных сочинителей приобрела масштаб судьбоносной значимости. Предполье укрепрайонов так называемой линии Молотова – это полоса шириной несколько километров (а на ряде участков – сотен метров) вдоль границы. Что могло изменить размещение в этой полосе нескольких стрелковых батальонов? В конкретной ситуации, сложившейся к утру 22 июня, чем меньше людей было в предполье – тем меньшими были потери от внезапного первого удара германской артиллерии.

Новые сапоги Суворова

Может быть, об одном из самых важных решений свидетельствует лист бумаги, на котором 11 июня 1941 г. рукой заместителя начальника Оперативного управления ГШ генерал-майора Василевского было написано:

«Командующему войсками Западного ОВО

1) Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стрелковых корпусов с корпусными частями вывести в лагеря в районы, предусмотренные для них планом прикрытия (Директива НКО за № 503859 сс/ов).

2) Приграничные дивизии оставить на месте, имея в виду, что вывод их на границу в назначенные им районы в случае необходимости будут произведены по особому указанию…

4) Вывод указанных войск завершить к 1 июля 41 г.».

Никакой сенсации тут нет. Документ аналогичного содержания для Киевского ОВО (Директива НКО и ГШ № 504265 от 13 июня 1941 г.) опубликован в середине 90-х (а в мемуарах маршала Баграмяна был почти дословно пересказан еще в «застойные» годы). Сохранившаяся в архиве рукопись Василевского позволяет лишь уточнить дату принятия решения и подтвердить вполне очевидное предположение о том, что в движение пришли вторые эшелоны войск не одного только КОВО, но и других приграничных округов. А вот претендовать на звание сенсационных вполне могут семь машинописных страниц (ЦАМО, ф. 48, оп. 3408, д. 46, л. 72, 87, 103, 130, 150), на которых зафиксированы Оперсводки штаба Западного ОВО, соответственно, от 12, 13, 14, 15, 16 июня. Сводки эти имеют номера 2, 3, 4, 5, 6. Очень интересные номера для середины шестого месяца года.

В Журнале боевых действий Западного фронта события последних предвоенных дней описаны следующим образом: «Войска подтягивались к границе в соответствии с указаниями Генштаба Красной Армии. Письменных приказов и распоряжений корпусам и дивизиям не давалось. Указания командиры дивизий получали устно от начальника штаба округа генерал-майора Климовских. Личному составу объяснялось, что они идут на большие учения. Войска брали с собой все учебное имущество (приборы, мишени и т. д.».

Та же картина и в соседнем Прибалтийском ОВО. Начиная с 18 июня (т. е. в середине календарного года и за 3–4 дня до «внезапного нападения») в штабах ПрибОВО появляются оперативные документы с номерами 1, 2, 3… Наиболее ранний из выявленных документов относится к 48-й стрелковой дивизии. Оперативная сводка штаба дивизии № 1 сообщает, что «выполняя приказ, дивизия начала марш из г. Рига в 23–00 17.6.41 и, совершив ночной марш (30 км), к 9–00 18.6.41 сосредоточилась в лесу юго-восточнее с. Далбе». Затем та же самая информация (о сосредоточении к 9–00 18 июня в лесу у н. п. Далбе) повторяется в документе с замечательным названием «Боевое донесение» и порядковым номером 2. В дальнейшем (19–21 июня) документы с названием «оперативная сводка», «боевое донесение», «боевое распоряжение», «боевой приказ» и порядковыми номерами 1, 2, 3 идут, что называется, «косяком».

Дальше – еще интереснее. 21 июня в 16–45 начальник штаба Северо-Западного фронта, генерал-лейтенант П. Кленов (фактически документ подписал его заместитель генерал-майор Ф. Трухин) приказал под расписку объявить начальникам отделов штаба и окружных управлений следующее распоряжение: «Некоторые штабы частей и отделы окружного управления в документах и разговорах употребляют слова «ФРОНТ», СЗФ и пр., чем разглашают место и наличие фронтового управления. Немедленно прекратить это явление и впредь штаб и управления именовать ПрибОВО». То есть все (если говорить про старших офицеров) прекрасно понимали смысл и значение факта развертывания на базе округа фронта; всем было понятно – что это значит, что за этим последует и почему такую тайну нельзя доверить даже бумаге с грифом «сов. секретно», упрятанной в стальной сейф.

Кстати. В рассекреченных документах ПрибОВО нашла свое подтверждение и история про новые сапоги, столь красочно описанная Виктором Суворовым четверть века назад:

«Оперсводка № 3 штаба 12 МК к 15–00 20.6.41

В/ч 9447 (47-й отдельный мотоинженерный батальон 12-го мехкорпуса. – М.С.), совершив марш походным порядком, имеет до 50 % личного состава с потертостями и ожогами ступни ног. Последнее по предварительным данным объясняется тем, что марш совершен по дороге с жестким покрытием с наличием у бойцов новых сапог…»

Вернемся, однако, в столицу СССР. 15 июня состоялся досрочный выпуск курсантов 2-го курса военных училищ. Соответствующий приказ НКО № 0170 за подписями Тимошенко и Жукова был отдан 14 мая 1941 г. («Выпуск произвести без экзаменов, по отметкам успеваемости. После выпуска курсантов немедленно отправить в части по месту назначения»). И это – далеко не единственное примечательное решение по кадровому вопросу. 4 июня 1941 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП (б) было принято решение «утвердить создание в составе Красной Армии одной стрелковой дивизии, укомплектованной личным составом польской национальности и знающим польский язык». Срок исполнения – 1 июля 1941 г. Зачем Сталину понадобилась дивизия, говорящая на польском языке? Неужели настолько оскудела земля русская богатырями, что для обороны нерушимых границ СССР срочно потребовались поляки?

И не только поляки. 20 июня 1941 г. в Генштаб поступает телеграмма от начальника штаба Киевского ОВО генерал-лейтенанта Пуркаева: «В соответствии с решением Военного совета округа прошу санкционировать с 10 июля проведение 3-месячных сборов по подготовке радистов-парашютистов для разведки на военное время в количестве 400 человек и дать указания о материальном обеспечении таковой. Подготовка намечена за счет призывников и военнообязанных, знающих немецкий, польский, румынский и венгерские языки, при 394-м и 561-м радиодивизионах». Резолюция синим карандашом: «т. Соколовскому. Разрешаю. Дать приказания. Жуков».

Обороняться предполагали не только с помощью парашютистов, знающих венгерский и румынский языки, но и в тесном взаимодействии с Военно-морским флотом. 4 июня начальник штаба Одесского ВО генерал-майор Захаров телеграфирует в Генштаб: «В целях отработки вопросов взаимодействия между морским и авиационным выбросочными десантами на предстоящих учениях Черноморского флота в период 15–17 июня намечена выброска авиационного десанта. Прошу Ваших указаний для Главного управления ВВС КА о выделении округу 5 самолетов ТБ-3 с посадкой их на Вознесенском аэродроме 10 июня 1941 г.».

20 июня в 3–00 в шифровальный отдел ГШ поступили три телеграммы Ватутина, адресованные командующим войсками Одесского, Прибалтийского и Ленинградского округов. Была поставлена задача «не позднее 23.6.41 представить в ГШ разработку вопросов взаимодействия» с флотами – соответственно, Черноморским, Балтийским и Северным. В 5 часов утра 21 июня телеграмма аналогичного содержания отправлена и в адрес командующего войсками Закавказского военного округа.

Два Дня-М?

Существует зафиксированное на бумаге описание реакции Сталина на сообщение о немецком вторжении. Оно принадлежит одному из главных участников события – маршалу Жукову. 19 мая 1956 г. он составил и передал для утверждения Хрущеву проект доклада на Пленуме ЦК КПСС. Пленум тот так и не состоялся, но текст непроизнесенной речи Жукова сохранился в архиве до наших дней: «Сталин, тяжело дыша в телефонную трубку, в течение нескольких минут ничего не мог сказать, а на повторные вопросы ответил: «Это провокация немецких военных. Огня не открывать, чтобы не развязать более широких действий… Свою мысль о провокации немцев Сталин вновь подтвердил, когда он прибыл в ЦК. Сообщение о том, что немецкие войска на ряде участков уже ворвались на нашу территорию, не убедило его в том, что противник начал настоящую и заранее подготовленную войну».

Можно ли этому верить? Свой доклад на Пленуме Жукову предстояло произнести в присутствии живого свидетеля (весной 1956 г. Молотов был еще членом ЦК), и поэтому есть серьезные основания предположить, что на этот раз память Жукова не подвела. В любом случае, есть и несравненно более весомое подтверждение того, что утром 22 июня немецкого вторжения Сталин не ждал.

Всеобщая мобилизация в СССР была объявлена не до начала войны, и даже не в день начала войны, а лишь с 23 июня. Это абсолютно невозможная, невероятная ситуация. Такого не было нигде: Германия и Польша, Франция и Финляндия, Италия и Бельгия – все эти страны начинали мобилизацию за несколько дней или даже за несколько недель до войны. Что же касается перевода железных дорог СССР на особый режим военных перевозок, то он был введен не 22, и даже не 23, а только с 18–00 24 июня, на третий день войны! Для сравнения – немцы ввели особый режим военных перевозок за месяц до начала вторжения (22 мая 1941 г.), а в ходе развертывания Красной Армии перед войной с полуживой Польшей железные дороги европейской части СССР были переведены на особый режим 12 сентября 1939 г., то есть за пять дней до начала операции.

Бросается в глаза и на удивление бесстрастный тон соответствующего Указа Президиума ВС СССР, отсутствие в тексте малейших упоминаний о вторжении германских войск. Все совершенно буднично: «На основании статьи 49 пункта «Л» Конституции СССР Президиум Верховного Совета объявляет мобилизацию на территории военных округов (следует перечень. – М.С.). Мобилизации подлежат военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год включительно. Первым днем мобилизации считать 23 июня 1941 года». И это – все. Ни «беспримерного в истории цивилизованных народов вероломства», которое клеймил позором в своем радиообращении Молотов, ни «неслыханного по наглости нападения», упомянутого в совершенно секретной, для нужд пропаганды отнюдь не предназначенной, Директиве № 2 (вышла за подписями Тимошенко, Жукова и Маленкова в 7–15 22 июня).

Рассекреченные документы позволяют «подкрутить резкость» и рассмотреть процесс объявления мобилизации в СССР в мелких деталях. Картина при этом открывается в высшей степени странная.

Первой по счету «странностью» следует считать уже то, что в архивном деле «Исходящие шифротелеграммы НКО с 3.1 по 28.12. 1941 г.» (ЦАМО, ф. 48, оп. 3408, д. 3, рассекречено 4.06.2010 г.) нет телеграммы наркома Тимошенко с приказом об объявлении мобилизации, нет вообще никаких следов принятия этого важнейшего решения. Что же касается архивного дела «Исходящие шифротелеграммы начальника Генштаба с 7.1. по 27.6 1941 г.»[27], то оно, увы, не рассекречено по сей день.

Текста телеграммы об объявлении мобилизации у нас нет, но есть ее многозвучное «эхо», зафиксированное во входящих документах НКО и Генштаба (ЦАМО, ф. 48, оп. 3408, д. 47). Листы 20–57 указанного архивного дела занимают телеграммы, в которых начальники штабов военных округов подтверждают получение приказа о мобилизации. «Телеграмма о мобилизации № 2206 по схеме «Обрыв» получена 22 июня в 17–40… Мобилизационная телеграмма № 2206 схема «Тревога» получена 22 июня в 18–28… Телеграмму о мобилизации с наименованием схемы «Молот» получил 22 июня в 18–30… Мобтелеграмма схеме «Гроза» получена штабом округа в 18–30… схема «Победа»… «Буря»… «Звезда»…

Все это очень красиво – но что же обозначают эти «Звезда», «Гроза» и «Буря» с «Молотом»? Какая именно мобилизация была объявлена телеграммой наркома обороны?

Поясняю вопрос. Мобилизационным планом 1941 г. («МП-41») было предусмотрено два варианта проведения мобилизации. В одном случае решением правительства (СНК СССР) проводилась скрытая мобилизация отдельных военных округов, соединений и частей. В этом случае призыв военнообязанных запаса производится персональными повестками, без объявления в газетах и по радио. Второй вариант, вариант открытой (с публичным объявлением) мобилизации всех Вооруженных Сил Союза ССР или отдельных военных округов вводился в действие Указом Президиума Верховного Совета СССР.

А теперь внимательно смотрим на телеграмму № М/618 Исх. № 20093, которую заместитель начальника ГШ по мобилизационным вопросам генерал-лейтенант Соколовский направил (сдана в шифровальный отдел 22 июня в 18–00, отправлена адресатам с 20–40 до 23–40) командующим войсками Закавказского, Среднеазиатского, Забайкальского округов и Дальневосточного фронта: «На территории Советского Союза, кроме ЗакВО, САВО, ЗабВО и ДВФ, правительством (выделено мной. – М.С.) объявлена мобилизация. Нарком обороны приказал: Выполнить имеющиеся для остальных округов внеокружные наряды путем скрытого подъема повестками и направить в части этих округов по разработанному плану».

Генерал Соколовский, «главный по мобилизации», ошибся? Забыл разницу между общей открытой и частичной скрытой мобилизациями, перепутал правительство с Президиумом ВС, то есть, страшно сказать, сравнил Вождя Народов тов. Сталина со «всесоюзным старостой» Калининым? Возможно и такое, людям свойственно ошибаться. Но тогда придется признать, что в одной телеграмме Соколовский ошибся дважды. Дело в том, что в Указе Президиума ВС СССР в числе округов, подлежащих мобилизации, был назван и Закавказский!

Далее последовал нервный обмен телеграммами между Тбилиси и Москвой. В 19–20 22 июня в шифровальный отдел Генштаба поступает телеграмма, подписанная Военным советом ЗакВО в полном составе (Козлов, Шаманин, Толбухин): «До настоящего момента не имею указаний. Прошу телеграфировать». Телеграмму Соколовского № М/618 они еще не получили, публичного объявления об открытой мобилизации по Указу Президиума, как можно понять, к тому моменту не было.

Уже после полуночи (получена в 2–45 23 июня) начальник штаба ЗакВО генерал-майор Толбухин отправляет начальнику Генерального следующую телеграмму: «Указом Президиума Верховного Совета СССР объявлена мобилизация ЗакВО. Телеграмме Вашего заместителя тов. Соколовского № М/618, наоборот, указано, что ЗакВО мобилизацию не проводит. Телеграмма мобилизации не поступала. Попытки выяснить, чем же руководствоваться и будет ли телеграмма мобилизации, не удались ни [по] прямому проводу, ни [по] телефону. Прошу дать окончательное указание».

А вот и «окончательное указание» от Соколовского (телеграмма № М/627, Исх. № 20229, сдана в шифровальный отдел в 3–40 23 июня): Командующему войсками Закавказского ВО. Копии: командующим СКВО, МВО, ЛВО. На основании Указа Президиума (выделено мной. – М.С.) Верховного Совета СССР от 22.6.41 г. объявляется общая открытая мобилизация запасных по МП-41 на территории Закавказского ВО. Первый день мобилизации считать 23 июня 1931 г. Телеграмму № М/618 от 22.6.41 в отношении ЗакВО – отменить. Оповещение произвести распоряжением округа».

Перед телеграммой № М/627 были, само собой, телеграммы Соколовского с номерами 625 и 626. Сданы в шифровальный отдел Генштаба в 3–00 23 июня, адресованы, соответственно, командующим войсками Северокавказского и Харьковского военных округов. Заметим, что эти округа «первую телеграмму» о какой-то мобилизации получили в 17–30 и 18–00 22 июня. Более того, командующий войсками Харьковского ВО генерал-лейтенант Смирнов – к счастью для будущих историков – свое подтверждение получения сформулировал следующим образом: «Телеграмма [о] проведении частичной (здесь и далее выделено мной. – М.С.) мобилизации получена мною 22.6 в 18–00». Мало этого, генерал Смирнов отправил в Москву еще одну телеграмму: «В связи с объявлением в Харьковском военном округе частичной мобилизации молнируйте указание по выполнению внеокружного наряда…»

И вот уже после этого в 3 часа утра 23 июня Соколовский телеграфирует в Харьковский и Северокавказский округа: «На территории вашего округа объявлена общая мобилизация. Все войсковые части и учреждения, предусмотренные схемой развертывания, подлежат отмобилизованию». А самое интересное – в мелких деталях. Текст телеграмм М/625 и 626 написан от руки, одним почерком и одними чернилами. В эти готовые «болванки» другими чернилами вписаны: номера телеграмм, пометка «Срочная, вне очереди», подпись Соколовского, число (23) рядом со словом «июня». Причем на телеграмме, отправленной в ХВО, число вписать забыли, так там и осталось «…июня 1941 г.».

Кажущийся хаос телеграмм, номеров и дат достаточно просто выстраивается во вполне четкую картину: мобилизаций было ДВЕ. В 16–00 22 июня Тимошенко и Жуков вышли из кабинета главы правительства СССР тов. Сталина. После этого, где-то в районе 17–00, в округа уходит «первая телеграмма» с объявлением приказа о скрытой мобилизации по решению правительства. Телеграмма получена, подтверждения отправлены в Москву, уточняющие вопросы заданы. Все приступили к работе. После этого и независимо от этого, ближе к полуночи появляется Указ Президиума ВС СССР об объявлении общей открытой мобилизации с 23 июня 1941 г. В три часа утра 23 июня заместитель начальника ГШ по мобилизационным вопросам генерал-лейтенант Соколовский начинает рассылку в округа «второй телеграммы», причем использует для этого заранее заготовленные рукописные «болванки», в которых был «забит» месяц июнь.

Хронология понятна. Совершенно непонятна логика: зачем дважды в течение одного дня (точнее говоря, ночи) объявлять две мобилизации?

Прежде чем сформулировать гипотезу, кратко перечислим то, что сомнений вызывать уже не может.

Первое. В июне 1941 г. Красная Армия находилась в состоянии скрытого развертывания. На базе управлений и войск внутренних округов формировались армии Резерва ГК, армии эти грузились в эшелоны и с соблюдением строжайших мер секретности выдвигались на рубеж рек Западная Двина и Днепр. Короткими ночными переходами шли на запад так называемые глубинные дивизии, то есть вторые эшелоны войск приграничных округов. Под видом «учебных сборов» было призвано без малого 800 тыс. резервистов. Начиная с 12–18 июня (в разных округах по-разному) в документах округов появляются оперативные сводки и приказы с номерами 1, 2, 3… По меньшей мере к 20–21 июня на базе приграничных округов сформированы фронты, управления которых переходят на полевые командные пункты. Механизированные корпуса покидают места постоянной дислокации и выдвигаются в замаскированные в лесах районы сосредоточения. Еще раз подчеркнем, что все это происходит ДО немецкого вторжения, до объявления общей мобилизации, при сохранении режима работ железных дорог мирного времени.

Второе. Начавшееся на рассвете 22 июня 1941 г. вторжение германских войск повергло тов. Сталина и его ближайших соратников в состояние крайнего изумления. В старинном смысле русского слова «изумление». Растерянность и неразбериха в высших эшелонах власти была настолько велика, что даже совершенно очевидные и неотложные решения (мобилизация и железные дороги) были приняты крайне неорганизованно и с недопустимым опозданием.

И вот теперь нам остается добавить только одно «недостающее звено», чтобы все эти разнородные, а порой и взаимоисключающие факты сложились в единую стройную систему. Предположим, что на 22 июня Сталин запланировал проведение важного мероприятия. Одного из самых важных в общей последовательности мероприятий скрытого стратегического развертывания Вооруженных сил.

Предположим, что на 22 июня было запланировано осуществление провокации (серии провокаций), которые должны были инсценировать агрессивные действия Германии против СССР. Это мог быть артиллерийский обстрел пограничной заставы, бомбардировка советских городов, «вторжение» группы переодетых в немецкую форму «диверсантов» и т. п. После проведения запланированной инсценировки, на следующий день (23 июня) или в один из ближайших к этой дате дней должна была быть объявлена открытая мобилизация. Очень может быть, что о запланированной провокации не знали даже нарком обороны Тимошенко и начальник Генштаба Жуков; перед ними Сталин поставил лишь одну задачу – на провокации не поддаваться, и они добросовестно добивались (и добились!) этого от своих подчиненных.

Утром 22 июня, получив сообщение о том, что вместо заказанной инсценировки началось реальное немецкое вторжение, Сталин впал в состояние временной невменяемости. И было от чего! Такого совпадения не могло быть, потому что не могло быть никогда… Примерно 12 часов потребовалось для того, чтобы «коллективный сталин» пришел в себя и начал предпринимать некие осмысленные действия, в частности – было оформлено решение правительства СССР об объявлении частичной мобилизации. Одновременно и параллельно с этим продолжали крутиться «шестеренки часового механизма» первоначального плана развязывания войны. Ближе к полуночи 22 июня нужные зубчики вошли в зацепление, и был объявлен заранее (т. е. еще до германского вторжения) составленный Указ Президиума ВС о всеобщей открытой мобилизации с 23 июня.

Прямых документальных подтверждений эта гипотеза не имеет и никогда иметь не будет. Если и существовали записанные на бумаге решения на проведение провокационной инсценировки (что само по себе весьма сомнительно), то они были уничтожены еще в июне 41-го. Вместе с исполнителями, посвященными в тайну такого уровня секретности. Тем не менее я смею напомнить образованным читателям, что никто, ни один человек на Земле не видел протоны, нейтроны и вращающиеся вокруг ядра электроны. Гипотеза об их существовании приобрела характер общепризнанной научной истины только потому, что в рамках этой гипотезы удается дать непротиворечивое объяснение реально наблюдаемым в макромире явлениям.

Рукописи не горят

В один прекрасный день, в читальном зале Центрального архива МО в Подольске ко мне подошел незнакомый молодой человек (им оказался Михаил Тимин, автор весьма содержательных статей по истории авиации). «Вы Марк Солонин? Взгляните на это, возможно, Вам покажется интересным…» На столе у него лежала пухлая папка с документами. Нет, не «особые папки» Политбюро ЦК ВКП(б), а протоколы комсомольских собраний и политдонесения частей 19-й авиационной (бомбардировочной) дивизии (ЦАМО, ф. 20075, оп. 1 д. 11)

л. 8 «В/ч 2622. Митинг по поводу наглой провокации германского фашизма… Мы готовы в любую минуту, не щадя жизни, обрушиться на наглого провокатора войны…

л. 10 «Товарищи курсанты! (это митинг в дивизионной ШМАС, школа младших авиационных специалистов. – М.С.) Сообщение Военного совета Киевского ОВО о диверсионном нападении германского фашизма на территорию Советского Союза у меня вызвало большое желание идти на передовые линии для разгрома врага…

л. 12 «Заслушав информацию заместителя начальника школы по политчасти политрука Маргулиса о наглой провокационной вылазке немецкого фашизма и бомбардировке городов, личный и начальствующий состав отметил эту диверсионную вылазку как провокационные действия с целью втянуть Советский Союз в войну».

Дивизия базировалась юго-западнее Киева, в полосе Бердичев, Белая Церковь. Ни одной немецкой бомбы в расположении частей дивизии в тот день не упало, артиллерийская канонада за три сотни километров от границы не была слышна; над Белой Церковью светило солнце и пели птички. Ни одного боевого вылета (на бомбометание или разведку) летчики 19 БАД в первый день войны не произвели, то есть никаких «собственных» источников информации о происходящем у комсомольцев и курсантов не было. Было только выступление по всесоюзному радио (в 12–00) заместителя главы правительства, ближайшего соратника Великого Сталина товарища Молотова. И о чем же говорил Молотов? О том, что началась ВОЙНА. Это слово повторяется в речи Молотова троекратно. Война. Война! ВОЙНА!!!

Но курсанты его не слышат, и политрук Маргулис упорно гнет свою линию: провокация, провокационные действия, провокационная вылазка, диверсионное нападение… Где они такого набрались? Было ли в речи Молотова использовано слово «провокация»? Было, и даже дважды – но оба раза применительно к действиям СССР; точнее говоря, к тому, что враги приписывают Советскому Союзу («заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера…»). Что же касается немцев, то их действия Молотов ни разу «провокацией» не назвал! Только «нападение» или «война».

Странные эти документы напомнили мне историю, которую привелось мне услышать лет десять назад. Меня тогда представили старому дедушке. Уважаемый человек, перед войной был редактором одной из ленинградских газет. Поздней осенью 1939 г. его вызвали в «отдел», где вручили запечатанный сургучом пакет; велено было к печатям не прикасаться, пакет запереть в сейфе, вскрыть по получению команды. Команда поступила 26 ноября 1939 г. В пакете было сообщение о том, что белофинская военщина подло и вероломно обстреляла советскую территорию у деревни Майнила, и указания – как это освещать в газете. «Ты представляешь, – горячился дедушка, – как у нас разведка работала! За месяц все о финнах знали! И когда, и где, и чего…»

Лебежаны, Новая Мышь

Лебежаны, Новая Мышь. Попробуйте набрать в любом интернет-поисковике эти два топонима из трех слов – и вы немедленно получите несколько сотен ссылок на военно-исторические тексты самых разных авторов, в которых повторяется одна и та же фраза: «4-я танковая дивизия к 18–00 24 июня сосредоточилась в районе Лебежаны, Новая Мышь». Ссылаются авторы по большей части друг на друга, но первоисточником является Оперативная сводка № 8 штаба Западного фронта от 20:00 27 июня 1941 г. Опубликован документ был давным-давно, в застойные 60-е годы в серии «Сборник боевых документов ВОВ»[28].

Чем же привлекла эта незатейливая фраза столь пристальное внимание писателей и читателей? Увы. Совсем не тем, что в ней было по-настоящему важным, а продолжением: «имея потери до 20–26 %, главным образом за счет мелких танков; танки КВ не всегда несут потери, даже от прямых попаданий бомб». Вот это и показалось чрезвычайно интересным современному читателю военно-исторической литературы, свободное время которого проходит за компьютером, в «леталках-стрелялках» и яростных интернет-дискуссиях на вечную тему «Может ли самолет подбить танк?» Настоящий, несокрушимый, «архивный» (!!!) документ в таких спорах – вещь наинужнейшая. Вот потому-то лебежаны с мышью и стали такими популярными.

Работая над своей первой книгой («Бочка и обручи»), я попытался было найти эту самую Новую Мышь, но сколько ни разглядывал карту района боевых действий 4-й танковой дивизии, а обнаружить эти или созвучные им названия населенных пунктов мне не удалось. Прошло более 10 лет, и в архивном фонде Оперативного управления штаба Западного фронта, в деле 29 с маловыразительным названием «Разная переписка» обнаружилось то самое донесение, которое, скорее всего, послужило основой для составления Оперативной сводки № 8 штаба Западного фронта. Простым карандашом на пожелтевшем от времени листе бумаги написано:

«Данными, собранными делегатами штаба фронта, установлено:

1. 25.6 Барановичи были в наших руках. 17-й мехкорпус организованной обороной вывел из строя артогнем до 40 танков противника и продолжает удерживать свои позиции.

2. 4-я танковая дивизия 24.6 в 17–18 часов была в районе Лебежаны, Новая Мышь (дивизию делегат видел лично); потери до 20–25 %, главным образом легкие танки, КВ не берут даже прямые попадания бомб.

3. 7-я танковая дивизия была на марше между Волковыск и Барановичи, ведя бой аръергардом западнее Волковыск.

4. 13-й мехкорпус 24.6 остатками собирался в районе Столбцы, Барановичи [неразборчиво] отдельные люди и машины.

5. 24.6 в 23–00 в районе Столбцы [обнаружены] остатки мотоциклетного полка 6-го мехкорпуса (понес большие потери в бою с авиадесантом [противника] силою до 300 чел., поддержанных мощным налетом авиации).

Делегаты: военинженер 3-го ранга С… [неразборчиво] и интендант 3-го ранга Сидоров доложили:

1. 22-я танковая дивизия в районе Пружаны дважды атаковала танки противника, вывела из строя до 40 танков. Сама почти полностью уничтожена (осталось 25 танков).

2. 30-я танковая дивизия потеряла большую часть танков [неразборчиво] при выходе из городка подверглась ожесточенной бомбардировке авиации. В общем в [14-м механизированном] корпусе осталось до 60 танков.

3. 4-я танковая дивизия 24.6 в 14–00 выступила из Слонима на Барановичи».

Ниже этого, другим почерком идет приписка, почему-то начинающаяся с порядкового номера восемь:

8. Старые Дороги и Слуцк заняты в ночь с 26 на 27 противником.

У Бобруйска остатки 42-й, 121-й стрелковых дивизий и штаб 47-го стрелкового корпуса. О штарме-4 [штаб 4-й Армии] данных нет». (ЦАМО, ф. 208, оп. 2511, д. 29, л. 67).

«Что за чушь» – подумал я, «какие Барановичи?» Как 4-я танковая дивизия могла «выступить из Слонима на Барановичи», если в это самое время она участвовала в контрударе 6-го мехкорпуса в районе Индура, Старое Дубовое (25 км южнее Гродно)? Где Гродно, а где Барановичи… Однако долго удивляться мне не пришлось. На дворе был уже 2012 год, быстрый интернет и поисковая система Google-map. Новая Мышь[29] обнаружилась мгновенно. 7 км северо-западнее Барановичей, у магистральной автострады Брест-Минск. В довоенной Польше это был административный центр гмины (волости по-русски). Было в той гмине и местечко Лебежаны (на современных картах его уже нет); оба населенных пункта прилепились к проселочной дороге, идущей от Барановичей на север, к поселку Молчадь. Вот там-то вечером 24 (двадцать четвертого) июня 1941 г. и оказалась 4-я танковая дивизия. Факт этот, похоже, ошеломил и самого составителя донесения, который счел нужным специально уточнить: «дивизию делегат видел лично».

Теперь от простого (цитирование документа) перейдем к еще более простому: к арифметике и географии. От Старое Дубовое, Индура (того места, где, по мнению некоторых современных писателей, один-единственный дивизион немецких 88-мм зениток расстрелял три сотни танков Т-34 и КВ 6-го мехкорпуса) до Барановичи 140 км по прямой. Но танки по прямой не летают, а среди заболоченных лесов западной Белоруссии движение огромной многокилометровой колонны танковой дивизии возможно было только по немногим извилистым дорогам, так что реальный километраж становится еще больше. На пути между Индура и Барановичи четыре (!) реки: Свислочь, Россь, Зельвянка, Щара. Да, не самые большие реки, не Амур с Енисеем, но и для переправы через них танкам нужен мост. И не деревенский бревенчатый мостик, а серьезное сооружение, способное выдержать 30-тонный Т-34 и 50-тонный КВ. Найти в тех местах такой мост непросто, навести паромную переправу требуемой грузоподъемности – еще сложнее.

Так и это еще не все! 24 июня 1941 года шла война. Захватившая господство в воздухе немецкая авиация бомбила мосты и переправы. Немецкий 47-й танковый корпус, сходу прорвав оборону советских войск севернее Бреста, за два дня прошел 150 км вдоль дороги Пружаны, Ружаны и к утру 24 июня вышел к городу Слоним, в глубокий тыл белостокской группировки войск Западного фронта. Весь день 24 июня у Слонима шел ожесточенный бой, причем шел он с переменным успехом, и разобраться с неожиданно возникшей задержкой наступления туда прибыл сам Гудериан, командующий 2-й Танковой группы вермахта. Только на следующий день, 25 июня, подтянув резервы, немцы смогли пробить оборону 121, 143 и 155-й стрелковых дивизий (второй эшелон войск Западного фронта), занять Слоним и выйти на восточный берег реки Щара.

В такой обстановке «проскользнуть мышью» через Слоним к Барановичам (43 км по современной дороге) танковой дивизии было бы совсем непросто; скорее всего, устремившаяся на восток бронированная лава обошла Слоним с севера и лесными дорогами двинулась на Новую Мышь.

Из всего сказанного вырисовывается следующая, очевидная и невероятная картина: для того, чтобы вечером 24 июня оказаться в районе Лебежаны, Новая Мышь, 4-я танковая дивизия должна была начать движение от Белосток, Грудек (исходная полоса сосредоточения дивизии) в полдень 23 июня. 150 км пути и четыре переправы за полтора дня – это предел реальных маршевых возможностей советской танковой дивизии того времени. Другими словами, на поле боя у Индура, Старое Дубовое дивизия даже не заезжала. Не до того было… Немногим дольше, если верить «данным, собранным делегатами штаба фронта», воевал и мотоциклетный полк 6-го мехкорпуса, оказавшийся поздним вечером 24 июня аж в Столбцах – а это еще 50 км к северо-востоку от Барановичей.

Совсем «не на своем месте» оказывается и 7-я танковая дивизия 6-го мехкорпуса. Делегаты штаба фронта обнаруживают ее (судя по контексту донесения, предположительно 24–25 июня) «на марше между Волковыск и Барановичи», но в известном докладе командир дивизии генерал-майор Борзилов утверждает, что он лишь «в ночь с 26 на 27.6 переправился через р. Свислочь восточнее м. Крынки». Далее, «на переправах [через р. Россь] у Волковыска» штаб дивизии оказался, если верить докладу Борзилова, еще позднее, «к исходу 27 июня», а в «в леса восточнее Слоним» остатки дивизии отошли еще позднее: «29.6 в 11 часов».

По поводу воевавшей (или не воевавшей?) справа от него 4-й танковой дивизии Борзилов в своем докладе обронил лишь одну-единственную фразу: «по предварительным данным 4 ТД 6-го корпуса в ночь с 25 на 26.6 отошла за р. Свислочь, благодаря чему был открыт фланг 36-й кавдивизии». Если это правда, и 25 июня 4-я тд все еще была западнее реки Свислочь, то кто и как оказался вечером 24 июня в районе Лебежаны, Новая Мышь? Еще несколько слов, связанных с действиями 4-й танковой дивизии, обнаруживаются в докладе (составлен в начале августа 1941 г.) командира 11-го мехкорпуса генерал-майора Мостовенко: «Наступление 6 МК успеха не имело. 4 ТД продвинулась до Кузница и стала отходить». (ЦАМО, ф. 38, оп. 11360, д. 2, л. 288.) Судя по контексту доклада, происходило это движение «туда-сюда» 24–25 июня.

Цитировать обрывки чужих (по отношению к штабу 4-й тд) донесений приходится потому, что от самой дивизии, да и от всего 6-го мехкорпуса, никаких документов практически не осталось. Архивные фонды корпуса и входивших в его состав дивизий (4-я и 7-я танковые, 29-я моторизованная) девственно чисты, оперативных документов первой недели войны просто нет (а второй недели для этих соединений уже и не было). Все это очень странно, принимая во внимание, что по штатному расписанию в составе Управления мехкорпуса числятся 11 писарей и еще 13 человек, должность которых обозначена как «заведующий делопроизводством» – было кому записать оперативную сводку, было и кому ее подготовить (96 человек старшего начсостава). В такой ситуации уже сам факт отсутствия документов достаточно красноречив…

К несчастью для страны – и к облегчению жизни современных историков – на поле боя был еще и противник. Немецких документов лета 41-го года сохранилось очень много, и в последние годы они постепенно становятся доступны российскому читателю. Из немецких документов со всей определенностью следует, что двухдневное (24–25 июня) сражение в районе Кузница, Сокулка, Индура в реальности было и какие-то советские танки упорно атаковали позиции 256-й и 162-й пехотных дивизий вермахта (в Журнале боевых действий 20-го армейского корпуса вермахта читаем: «12 мощных танковых атак противника с юго-западного и юго-восточного направлений остановили наступление дивизии»). Все в Новую Мышь не убежали… Сохранился и исключительно ценный для нашей темы документ: отчет о допросе захваченного в плен командира 4-й танковой дивизии генерал-майора Потатурчева (опубликован в «ВИЖ» № 8 за 2011 г.)

Пленный весьма охотно давал показания, чем немало удивил самих допрашивающих («На просьбу вкратце описать основные принципы использования русских танковых войск он попросил лист бумаги и нарисовал приложенную схему… Со своеобразной гордостью и чувством удовлетворенности экзаменуемого на экзамене по тактике он после завершения рисунка откинулся назад на стуле… Примечательно, что он охотно дает данные о своей дивизии, ее структуре и боевом применении, о тактических основах действий русских танковых сил. Ему, по-видимому, совершенно не приходит в голову, что тем самым он – с нашей точки зрения – нарушает священнейший долг офицера. У него отсутствует сознание национальной чести и долга, которое является у нас само собой разумеющимся…»).

Я привел эту пространную цитату вовсе не для того, чтобы «кинуть камень» в погибшего генерала – за свои прегрешения Потатурчев расплатился полной мерой, не дай бог такого никому (умер во время следствия в тюрьме НКВД). Важно другое: пленный вовсе не пытался изобразить себя перед немцами эдаким «рыцарем без страха и упрека», и если бы он вместе со своим штабом уже 23 июня рванул на восток, то и стесняться рассказывать про это едва ли стал. Однако на схеме дислокации и боевых действий дивизии, собственноручно нарисованной Потатурчевым для немцев, вполне отчетливо видны даты: 22 июня дивизия у Белостока, 23-го штаб укрылся в лесу между Белосток и Грудек, 24 и 25 июня 4-я тд атакует в полосе Индура, Кузница, имея на левом фланге 7-ю тд; отход за реку Свислочь и далее на Волковыск датирован на схеме 26 и 27 июня. В целом, все совпадает с описанием событий в докладе командира 7-й тд генерала Борзилова.

Тут, правда, возникает интересный вопрос: а откуда сам Потатурчев узнал то, что рассказал и нарисовал немцам?

Командный пункт дивизии находился в дремучем лесу (Супрасльская пуща) западнее Гродека, это изображено на схеме и прямым текстом подтверждается протоколом допроса («КП находился у Гродека»). От места расположения штаба до поля боя – более 40 километров; до слуха командира не доносилась даже отдаленная канонада. «Относительно схемы подчинения и передачи приказов он не смог дать четких показаний… Связь осуществлялась с помощью бронеавтомобилей. Радиосвязь не использовалась, чтобы исключить подслушивание и пеленгацию со стороны немцев». Командование дивизии замаскировалось от пеленгации столь тщательно, что Потатурчев даже не знал о том, что вечером 25 июня мехкорпус получил приказ на отход к рубежу реки Щара («У него был строжайший приказ не отступать. Вследствие обхода и окружения двигавшимися из Гродно на Волковыск немецкими войсками дивизия вынуждена была отступать и в ходе сражения в районе Белостока была рассеяна и полностью разгромлена. 30.06 он вместе с несколькими солдатами и офицерами покинул уже не существовавшее соединение»).

Стоит обратить внимание на еще один момент. «На вопрос о том, насколько успешными были действия немецкой авиации против танков, он ответил, что во время ее удара по колонне из 16 танков ни один не получил повреждений. Прямых попаданий бомб не было, а осколки не оказали никакого воздействия». Технически все верно, но на предыдущей странице Потатурчев заявляет, что «уже в первые дни части его дивизии оказались разгромлены германскими военно-воздушными силами». Так что же было на самом деле?

На мой взгляд, имеющиеся обрывки документальной информации позволяют реконструировать события следующим образом. 22 июня 1941 г. началась война. Через пару дней 4-я танковая дивизия – так же, как и весь 6-й мехкорпус в целом – превратилась в добровольческое соединение. Каждый по своей воле делал то, что хотел; всякое централизованное управление пропало вовсе (в скобках заметим, что пресловутые немецкие диверсанты, «перерезавшие все провода», к этой потере управления прямого отношения не имели – в мехкорпусе числилось 5 радиостанций РСБ (дальность связи до 200 км), 46 радиостанций 5АК (дальность связи до 50 км) и 51 «батальонная» рация 6ПК и РБ; как все это богатство использовалось – см. выше).

4-я танковая распалась на три, точнее говоря – даже четыре, не связанные друг с другом группы. Первую составило командование и штаб, замаскировавшиеся в глухом лесу, отключившие радиосвязь и обменивавшиеся со своими подчиненными записками, передаваемыми посыльными на бронеавтомобилях. Вторая группа с отчаянным упорством, без должной координации действий, без связи и взаимодействия с собственной артиллерией и пехотой, атаковала немцев у Кузницы. Третья без долгих колебаний ломанулась на восток, и уже вечером 24 июня успешно добралась до Барановичей. А четвертую составили экипажи бесчисленных танков, бронеавтомобилей, мотоциклов, автомобилей, заваливших брошенной техникой всю дорогу от Волковыска до Слонима (на сей счет есть великое множество документальных, мемуарных и фотографических свидетельств).

Самый главный и самый сложный вопрос: кого было сколько? Тут, наконец, пора уже напомнить читателю – что такое 4-я танковая дивизия в цифрах. Среди шести десятков танковых дивизий Красной Армии было только три, получившие тяжелые танки КВ в полной штатной численности (63 единицы); одной из этих дивизий была 4-я танковая.

С количеством новейших Т-34 определиться сложнее: на начало июня их было по меньшей мере 88 единиц; затем в период с 1 по 22 июня в Белосток для 6-го мехкорпуса с заводов было отгружено еще 114 танков Т-34, как они были распределены между дивизиями корпуса (4-й и 7-й) – точно не известно. Некоторые авторы пишут про наличие в 4-й тд до 160 «тридцатьчетверок», арифметическая же разница между общим числом танков Т-34 в 6-м мехкорпусе (322 единицы) и названной в докладе Борзилова количеством танков Т-34 в 7-й тд (150 единиц) равна 172; если последняя цифра соответствует реальности, то 4-я танковая оказывается абсолютным «рекордсменом» по числу танков новых типов (235 Т-34 и КВ) во всей Красной Армии.

Кроме новых машин, в дивизии было 30 трехбашенных танков Т-28, 135 танков БТ (все последней модификации БТ-7), 43 Т-26 и 30 огнеметных ХТ-26. Всего от 389 до 473 танков (далеко не каждый немецкий танковый корпус на Восточном фронте не имел такого количества танков). А также 54 пушечных бронеавтомобиля БА-10, 36 легких БА-20, 86 тракторов и тягачей, 56 легковых автомобилей, 1322 грузовика, 244 спецмашины, 84 автоцистерны, 139 мотоциклов. Даже на стоянке (не говоря уже о размерах походной колонны) это гигантское скопление боевой техники невозможно было охватить невооруженным глазом, и если только половина машин 4-й тд вечером 24 июня сосредоточилась у злосчастной Новой Мыши, то и в этом случае делегаты штаба фронта, ошеломленные таким зрелищем и не имеющие возможности и времени пересчитать пальцем каждый танк, могли с чистой совестью доложить начальству, что «дивизию видели лично».

Что же касается числа танков, принявших участие в бою, то сколь-нибудь достоверным источником информации на сей счет могут служить лишь документы противника. Выписав из Журнала боевых действий 20-го армейского корпуса вермахта (BA-MA, RH24–20/8) все упоминания о действиях советских танков 24–25 июня, мы получаем следующее:

«162-я дивизия была атакована танками противника с юга со стороны Сидра… Около 17:30 штабу армии по радиосвязи доложили, что в районе Лунно-Индура-Сокулка наблюдается большое скопление танков противника (вероятно, они вышли на исходную позицию для атаки)…

До вечера 256-я дивизия успешно отразила 12 танковых атак противника. В ходе боев было подбито примерно

80 танков противника… 162-я дивизия во время продвижения на Сидра также должна была отражать танковые атаки противника. Подбито более 20 танков противника… Около 21.00 штаб 162-й дивизии докладывает о неожиданно мощной танковой атаке противника на Сидра…»

Итоговая запись за 24 июня: «Несмотря на массированные атаки (около 100 танков с артиллерийской поддержкой), противнику так и не удалось продвинуться до Кузницы. Здесь было подбито 80 танков противника. Большой вклад в уничтожение танков внесли самоходные «штурмовые орудия» и зенитная артиллерия. 162-я дивизия подбила 24 танка».

Самое массированное применение танков отмечено в записи за 25 июня: «В 14:00 генерал Кауффман, командир 256-й дивизии, лично докладывает о мощной танковой атаке противника, в том числе сверхтяжелых танков, на Кузницу и позиции его дивизии (около 200 танков) с юго-восточного направления…»

Все. Дальше появляются лишь отдельные упоминания о единичных встречах с советскими танками.

Берем теперь ЖБД приданного корпусу 2-го дивизиона 4-го зенитно-артиллерийского полка[30]. Запись за 24 июня:

«Около 13–00 обе батареи заняли позиции в 4 км юго-восточнее Кузница… Вражеские танки атаковали наши позиции с начала первой половины дня до позднего вечера… В ходе жестокого оборонительного боя, под непрерывным пулеметным огнем с танков было отбито 9 атак противника. До 18–30 24 июня обеими батареями было уничтожено в общей сложности 20 танков противника…

6-я батарея около 14–00 оставила позиции в 2 км юго-западнее Кузницы и переместилась на возвышенность двумя километрами восточнее Кузницы. Задачи: ПВО, а также защита от атак танков, которые выдвигались с юга на Кузницу. В 16–50 15 танков противника двигались в направлении Лунно-Кузница. 6-я батарея открыла огонь и уничтожила 5 танков. Остальные танки отступили… В ночь с 24 на 25 июня около 3–45 три танка противника атаковали позиции 8-й и 9-й батарей 4-го полка. Одна вражеская машина была уничтожена, остальные отошли…»

Следующий день прошел для немецких зенитчиков спокойнее: «25 июня около 4–30 7-я батарея полка передислоцировалась из района севернее Кузницы в расположение 162-й пд для противодействия замеченной у Сидра бронетехнике противника и ее уничтожения. После выполнения задачи 7-я батарея вернулась в 256-ю пд на позиции севернее Кузница».

И это – все. Дальше, 26–27 июня отмечаются лишь отдельные стычки с небольшими группами танков. Общий итог: за пять дней войны зенитками уничтожен 31 танк (типы подбитых машин не указаны, сам факт появления тяжелых танков никак не упоминается).

В итоге можно предположить, что в сражении у Кузницы участвовало не более 200–250 советских танков. Еще раз напомним, сколько их там МОГЛО быть: порядка 380 танков в составе 4-й танковой дивизии, примерно столько же в 7-й танковой дивизии, 160–180 танков (по данным разных источников) в 29-й моторизованной дивизии, порядка 120 танков в составе 33-й танковой дивизии 11-го мехкорпуса (22 июня была сосредоточена в районе Кузницы и затем оперативно подчинена командиру 6-го мехкорпуса). Итого – более тысячи танков (и это не считая легкие плавающие Т-37/38/40, устаревшие танкетки Т-27, полторы сотни пушечных бронемашин и прочую легкобронированную мелочь). Для полноты картины следует учесть и танковый полк 36-й кавдивизии (еще полсотни танков).

Таким образом, воином-добровольцем стал каждый шестой. Может быть, при самой оптимистической оценке произошедшего, каждый пятый. Для всех остальных война была другой:

«Утром 23 июня нас обстреляла немецкая авиация. Танки у нас были новейшие, все до единого Т-34 и КВ. Мы прятались по лесам. В это время нашим батальоном еще командовал капитан Рассаднев, но с полудня 23 июня я его уже не видел, потому что несколько раз в этот день мы разбегались, кто куда… Отступали лесами, болотами, по бездорожью, так как все хорошие дороги были у немцев. Мы оставили Волковыск, Слоним, Барановичи. В соприкосновение с врагом даже не вступали. Мне кажется, что панику создавали сами офицеры. На глазах у бойцов они срывали офицерские нашивки… Так дошли почти до Смоленска, а там тоже оставили столько техники! Все бежали, а технику и вооружение (танки, пушки) бросали. Я не могу сообщить, где проходили бои, так как их почти не было. На нашем направлении мы только одну ночь прорывались через немецкий десант, это было под Слонимом или Столбцами…»

Этим фрагментом из воспоминаний С. А. Афанасьева, танкиста 8-го танкового полка 4-й танковой дивизии (т. е. одного из тех, кто вечером 24 июня «сосредоточился» в районе Лебежаны, Новая Мышь), я собирался завершить статью, когда мне в руки попал еще один немецкий документ. Боевое донесение штаба 12-й танковой дивизии вермахта от 30 июня[31]. К сражению у Кузницы 12-я тд (входила в состав 3-й танковой группы вермахта) никакого отношения не имеет, она вела наступление за сотни километров севернее и первой вошла в сожженный Минск. Однако судьбе было угодно, чтобы где-то к северо-востоку от Минска пересеклись пути мотопехотного полка немецкой дивизии и начальника артиллерии 4-й танковой дивизии Красной Армии:

«Вечером 29.06.41 [на участке] 2-го батальона 25-го мотопехотного полка был взят в плен русский полковник, который сказал, что он молдаванин (Bessarabier) и что перешел к нам добровольно, потому что он не согласен с советской идеей. По этой причине он сорвал свои знаки различия. Он показал, что был начальником артиллерии 4-й танковой дивизии 10-й Армии. Артиллерия дивизии состоит из одного гаубичного полка с 12-см и 15-см орудиями. Его дивизия с боями отступала из Белостока до Минска. С армейским командованием у него с 26.06 связи больше не было.

Дивизия [командование немецкой дивизии] через переводчика побудила русского полковника вернуться в свою часть и сказать, что сопротивление бессмысленно и что русских пленных не расстреливают. Без долгих размышлений русский полковник согласился на это. Сегодня около 5 утра он был послан [на участке] 2-го бтл 25-го мпп к русским войскам. Через два часа в этом месте было доложено о большом количестве перебежчиков. Связано ли это с деятельностью полковника, сказать пока нельзя. При допросе через переводчика этот полковник еще сказал, что, по его мнению, вся русская армия развалится через 12 дней».

Как мы знаем сегодня, полковник Е. И. Цвик в своих прогнозах радикально ошибся. Но как же трудно было заметить эту ошибку тогда, в июне 41-го года…

История разгрома в документах

Имя Павла Федоровича Батицкого прочно вписано в военную историю Советского Союза. Войну он встретил в Прибалтике, в звании подполковника и должности начальника штаба 202-й моторизованной дивизии 12-го мехкорпуса, а закончил в Берлине в звании генерал-майора. После войны П. Ф. Батицкий дошел до золотых звезд маршала Советского Союза и должности Главкома ПВО.

Короткая история боевых действий вверенной ему 202-й мд ничем принципиально не отличается от судьбы сотен других дивизий приграничных округов: несколько дней боев, затем беспорядочный отход и окончательный разгром (к слову говоря, в таком же темпе и масштабе была разгромлена и входившая в состав 12-го мехкорпуса 28-я танковая дивизия, которой тогда командовал будущий генерал армии И. Д. Черняховский). Необычным же является то, что командир дивизии не сбежал первым, не «выехал в штаб фронта для выяснения обстановки», а находился при своем штабе и обеспечил своевременный выпуск и сохранность оперативных документов (приказов, сводок, донесений). В результате сегодня мы можем увидеть картину гибели дивизии в достаточно высоком «разрешении».

Накануне войны 202-я мд дислоцировалась в районе н. п. Радвилишкис (20 км юго-восточнее Шяуляя). Вечером 18 июня дивизия (так же, как и другие соединения 12 МК) получила приказ поднять части по боевой тревоге и выдвинуться в район сосредоточения в лесах юго-западнее Шяуляя. К утру 22 июня 202-я мд занимала оборону в 20-км полосе западнее шоссе Тильзит, Шяуляй, Рига. Именно вдоль этой автострады развивалось наступление 41-го танкового корпуса вермахта (1-я и 6-я танковые, 36-я моторизованная дивизии).

В соответствии с приказом командования Северо-Западного фронта, по наступающей ударной группировке противника в районе Расейняй, Кельме должен был быть нанесен сокрушительный контрудар силами 23-й и 28-й танковых дивизий 12-го мехкорпуса (с северо-запада) и 2-й танковой дивизии 3-го мехкорпуса (с юго-востока); 202-я мд и 9-я противотанковая артбригада имели задачу не допустить прорыв танков противника вдоль шоссе на Шяуляй.

ПРИКАЗ № 03 ПО ВОЙСКОВОЙ ЧАСТИ 3744 [202я мд]

20 июня 41 г.

Лес 1,5 километра восточнее СЕНКАНЫ

Немедленно выполнить следующую работу:

1. Проверить самоокапывание каждого красноармейца, командира, пулеметных, минометных и орудийных расчетов, танковых экипажей и шоферов. Самоокапывание должно быть проведено с таким расчетом, чтобы щель обеспечила невредимость бойцу от близко разорвавшейся бомбы и прошедшего через него танка.

2. Охрану штабов и маскировку их – в штаб никто не должен пройти без проверки, для чего установить пароль и отзыв. Для обороны штаба отрыть окопы со дна рва. Самым тщательным образом замаскировать все предметы, дающие отблеск.

3. Потребовать от всего [личного] состава всегда в любое время и в любом месте быть с положенным оружием и снаряжением. Имеющиеся пирамиды в отдельных подразделениях для винтовок немедленно уничтожить и потребовать от красноармейцев быть всегда с винтовкой, ручным пулеметом и другим положенным вооружением.

4. Организовать круглосуточное наблюдение за воздухом, с обеспечением постов ВНОС проволочной связью. Оповещение о наличии самолетов противника в воздухе по телефону словом «ВОЗДУХ», после чего всякий другой разговор должен быть немедленно прерван и вся телефонная связь должна быть использована для оповещения всех штабов и подразделений о воздушном противнике.

5. Категорически запретить разведение костров ночью и вождение машин в расположении частей с зажженными фарами. Для варки пищи отвести специальное место на каждое подразделение, где построить специальные шалаши, в которых разжигать костры и варить пищу.

6. Запретить пользоваться всему составу плащ-палатками, для чего построить для подразделений шалаши (далее зачеркнуты слова «а индивидуальные химические пакеты, где выданы сдать». – М.С.).

7. Разрешаю для варки пищи использовать походные кухни.

8. Машины, требующие ремонта, отремонтировать на месте. Не поддающиеся ремонту на месте по наряду начальника АБТВ 202-й мд отправлять для ремонта в В/Ч 3575.

Всю перечисленную работу выполнить к 20–00 20.06.41 года.

С получением этого приказа немедленно назначить дежурные подразделения для борьбы с возможной высадкой десантов. Подразделения должны быть готовы немедленно выступить в район высадки десанта для уничтожения его в воздухе.

КОМАНДИР 202 дивизии полковник /ГОРБАЧЕВ/.

НАЧАЛЬНИК ШТАБА подполковник /БАТИЦКИЙ/

БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 005 ШТАДИВ-202

12–40 22 июня 41 г.

Роща с-в Граужекай

1. Противник утром 22.6.41 г. после артиллерийской подготовки пытался овладеть Тауроген, перейдя госграницу. В направлении на Плунге действуют танки противника, в направлении Кретинга действуют мотоциклетные части противника, в районе ю-з Тауроген сосредоточение около 50 танков.

2. Рубеж Тауроген обороняет 125-я сд.

3. 202-я мд занимает совместно с [9-й] противотанковой бригадой и организует сильную противотанковую оборону в полосе Каркленай, Пакражанус, Кельме, Юнкилай (далее следует длинный перечень топонимов с обозначением рубежей обороны для каждой части дивизии. – М.С.).

Всем командирам частей с получением настоящего приказа немедленно проверить готовность всего оружия, открыть огонь с огневых позиций, проверить выдачу полностью боеприпасов на винтовку, пулемет, миномет и пушку. Проверить выдачу противогазов БС и индивидуальных химпакетов.

В каждой части иметь дежурные подразделения, вооруженные автоматическим оружием, для немедленного уничтожения в воздухе возможных десантов противника. Каждый командир, начальник и красноармеец должны принять все меры по своей личной инициативе для уничтожения десантных подразделений противника.

4. Автотранспорт, тылы частей оставить в районах нахождения частей до занятия обороны, обеспечив его надежной обороной.

5. ДОП в лесу восточнее Шаукенай согласно ранее отданного приказа.

6. Командный пункт – роща с-в Граужекай.

Товарищи командиры и бойцы, враг первым начал захватническую войну против великого и свободолюбивого советского народа. Красная Армия показала храбрость и неустрашимость в борьбе со своими врагами, и сейчас мы, командиры и бойцы, должны своей неустрашимостью овеять славой непобедимую Красную Армию.

Смерть врагам Советского Союза. Смерть капитализму. Да здравствует коммунизм.

НАЧАЛЬНИКАМ ОТДЕЛОВ ПОЛИТПРОПАГАНДЫ, ЗАМПОЛИТАМ ЧАСТЕЙ

Глубоко разъяснить личному составу, что германский фашизм нарушил договор и в отдельных пунктах нарушил границу Советского Союза. Внедрить уверенность всему личному составу о мощи и могуществе Советского Союза и его Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Мобилизовать весь личный состав на выполнение поставленной любой боевой задачи по разгрому противника, откуда бы он ни появился. Активизировать политработников. Заставить политработников и коммунистов вести беспрерывную партийную политпропагандную работу в отдельности с каждым бойцом и командиром. На основе передовой роли коммунистов и комсомольцев обеспечить отличное выполнение боевой задачи по разгрому врага. Всеми формами беспощадно вести борьбу с паникерами, с недисциплинированными (неразборчиво. – М.С.), которые попытаются уйти от выполнения задачи. При движении частей вперед все партхозяйство и партучет брать с собой.

Начальник Отдела политпропаганды 12 МК

бригадный комиссар Лебедев

9–10 22.6.41 г.

(документ написан от руки. – М.С.)

Исх. № 068

22.6.41 г.

Секретно

Начальнику штаба 12 МК

(документ написан от руки. – М.С.)

На основании распоряжения командира 12-го мехкорпуса штабу 8-й Армии отправлено [в] 14–40 22.6.41 года один стрелковый батальон от 682-го мотострелкового полка и один танковый взвод от 125-го танковый полка.

Распоряжением штаба 8-й Армии ОРБ поставлена задача произвести разведку высадившегося авиадесанта в районе Россиены – который убыл для выполнения задачи в 15–00 22.6.41 г.

Распоряжением начальника штаба 8-й Армии 19–30

22.6.41 г. выделено 35 человек для обеспечения связи штаба 8-й Армии.

Распоряжением генерал-лейтенанта Львова в Паневежисе взято для обеспечения охраны штаба 120 человек.

Последним Вашим распоряжением необходимо выделить одну роту и один танковый взвод в распоряжение штаба 8-й Армии.

Командир [202-й мд] полковник Горбачев считает [необходимым] доложить [командиру 12 МК] генерал-майору тов. Шестопалову о большом расходе людей и о большом фронте обороны дивизии.

Просит уточнить [приказ] о выделении одной стрелковой роты и взвода танков, так как считает, что это распоряжение отменяет распоряжение о выделении одного стрелкового батальона и одного танкового взвода.

БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 7 ШТАДИВ-202

Грауженай,

22–00 23.06.41 г.

1. В течение 23.06.41 части 202 МД производили инженерные работы по укреплению своих оборонительных районов. К 20–00 23.06 после артиллерийской подготовки противник начал наступление, главным образом на фронте 682-го мотострелкового полка. В 20–00 семь танков противника пытались пройти мост южнее ПЛЮСКИ. Огнем артиллерии второго батальона и танковой роты 125-го танкового полка два танка противника были уничтожены, пять бежали [в] исходное положение. Через несколько минут в этом же направлении противник атаковал двадцатью танками, но потеряв 6 танков, был отброшен назад.

21–00 23.06 на фронте 1-го батальона 682 мсп танки и пехота противника начали наступление и проникли в район обороны батальона; командир 1-го батальона решил контратакой выбить противника, бойцы и командиры 1-го батальона с честью выполнили приказ своего командира, зарвавшийся противник был уничтожен, и остатки его бежали в исходное положение.

В оборонительный район 2-го батальона 682 мсп проникли отдельные группы противника, но контратаками бойцов и командиров 2-го батальона были уничтожены и отброшены в исходное положение.

2. Бои в течение 23.06 показывают, насколько крепок и стоек боец и командир 202-й моторизованной дивизии, они показывают, что не пройти свиному рылу через нашу стойкую оборону. Все командиры и бойцы должны брать пример с первого батальона 682 мсп, не уступая ни одного клочка своего района обороны. Только смерть может явиться причиной пропуска врага, все командиры и бойцы должны до последнего патрона, последнего человека удерживать занимаемые боевые места в обороне. Враг нахален, подл, напоенный алкоголем и при организованной системе огня, контратак, смелых и решительных штыковых ударов легко уничтожается. Каждый командир и боец должны запомнить, что мы должны принести на своих штыках гибель фашизму, какой бы цены для нас этого не стоило.

3. В течение ночи с 23 на 24.06 всем командирам частей и подразделений привести своих подчиненных в полный порядок, обеспечить полностью боеприпасами, дать возможность бойцам брать боеприпасов столько, сколько он может носить, и в дальнейшем организовать бесперебойное обеспечение боеприпасами, обеспечить полностью бойцов и командиров продовольствием и санитарной помощью раненым.

4. Нужно ожидать в течение ночи отдельных вылазок противника и наступления с рассветом завтрашнего утра. Принять все меры для наблюдения и охранения обороны, начиная от отделения и кончая частью.

5. Отмечаю храбрость и готовность на самопожертвование командиров и бойцов 1-го батальона 682 мсп и танковой роты 125 тп. Всех командиров и бойцов, проявляющих храбрость, представлять на мое имя для награждения высшей наградой Советского Союза.

БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 9 ШТАДИВ-202

Грауженай,

17–00 24.6.41 г.

1. 202-я мд с 23–00 24.6 отходит на канал Виндавский (отход на 27 км к Шяуляю. – М.С.).

(Далее, в п. п. 2–9 указаны подробные маршруты движения частей дивизии. – М.С.)

10. Командирам частей обратить особое внимание, чтобы вся материальная часть и боеприпасы были взяты, ни одного раненого, пушки, винтовки, пулемета не должно быть оставлено; дивизионной артиллерии придать охранение. С возможными провокациями и диверсионными выступлениями враждебных элементов расправляться своей властью.

НАЧАЛЬНИКАМ ОТДЕЛОВ ПОЛИТПРОПАГАНДЫ, ЗАМПОЛИТАМ ЧАСТЕЙ

Получено в 6–30 26.6.41 г.

Разъясните личному составу, что боеспособность наших частей несравненно выше немецких. Особенно подчеркивайте силу и мощь нашего штыка, которого больше всего боится немецкий солдат. Расскажите всем бойцам и командирам о том, что в войсках противника уже имеются элементы разложения и неуверенности.

Разъясните всем бойцам, что все, кто бежал с поля боя, сеял панику и нарушил Воинскую присягу Красной Армии, будут беспощадно наказаны по всей строгости законов военного времени. Создайте обстановку всеобщего презрения и ненависти к паникерам, трусам, дезертирам с поля боя. Повседневно вселяйте в бойца и командира уверенность в нашей окончательной победе.

Начальник Отдела политпропаганды 8-й Армии

бригадный комиссар Мареев

БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 12 ШТАДИВ-202

Лес ю-в Ендришкяй,

16–30 27.6.41 г.

1. К исходу 26.6 противник занял Шяуляй и угрожает своими механизированными войсками левому флангу 202-й мд в движении по Рижскому шоссе на северо-восток. Сведений о наличии противника на правом фланге и перед фронтом [дивизии] не имеется.

2. 26.6. 10-я стрелковая дивизия своими остатками обороняла р. Вента на участке Виекшняй, Папиле; предположительно 10-я сд отошла на северо-восток, слева 11-я сд отходит на север. Рижское шоссе забито тыловыми подразделениями, не имеющими никакого управления.

Сведений о наличии своих войск в районе Митава (ныне Елгава. – М.С.), Ионишкес не имеется, ввиду отсутствия никакой связи со штабом 11-й Армии (так в тексте, хотя по смыслу должно быть «8-й Армии». – М.С.) и 10-го стрелкового корпуса.

3. 202-я мд, не имея данных о своих войсках, отходит из занимаемого района в район лесов юго-западнее Митава (отход на 80 км. – М.С.), двигаясь двумя колоннами (далее подробное описание маршрутов. – М.С.)

4. Я со штабом дивизии, разведбатом буду двигаться в голове правой колонны. После сосредоточения – КП в Гушти.

БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ № [Б/Н]

Лес 4 км ю-в Мадона

5–00 1.7.41 г.

(документ написан от руки, неразборчивым почерком. – М.С.)

1. Утром 28.6.41 противник форсировал р. Западная Двина и овладел м. Крустпилс. Рота войск НКВД, оборонявшая Крустпилс, отошла, имея потери почти всего личного состава (осталось два красноармейца и командир роты).

Утром 29.6 противник, отдельными группами находившийся в м. Плявинас, Гостини, в лесах с-з Крустпилс, был уничтожен и разогнан 645-м и 682-м мотострелковыми полками.

С 21–00 29.6 противник пытался окружить и уничтожить сводный отряд начальника штаба 645 мсп (стрелковый батальон, инженерный батальон, зенитный дивизион) в лесу южнее Спунгени (н. п. в 5 км севернее Крустпилс. – М.С.). С 5–00 30.6 противник силой до двух стрелковых батальонов, одного артдивизиона и с танками, после артиллерийской подготовки, при поддержке танкового артогня из района рощи 1,5 км южнее Плявинас атаковал м. Гостини с юга и после двухчасового боя овладел м. Гостини.

В 19–00 30.6 противник небольшими группами с бронемашинами атаковал сводный отряд (состоявший из истребительных батальонов и бегущих с фронта красноармейцев), оборонявшийся на рубеже (неразборчиво. – М.С.). Сводный отряд панически бежал нар. Айвиэксте (правый приток Даугавы. – М.С.), а противник подошел к Лыеграде. В течение 29–30 июня противник господствовал в воздухе, и почти все подразделения подвергались бомбардировкам.

2. После двухсуточной обороны на рубеже 15 км юго-западнее Ионишкис (тут составитель донесения начинает описывать события предыдущих дней, предшествующие отходу на правый берег Даугавы. – М.С.), не имея никакой связи с 11-м стрелковым корпусом и 8-й Армией, (неразборчиво четыре слова. – М.С.) частям связи места расположения, не ставя об этом в известность. Найденный командир 11 СК генерал-майор Шумилов отказался от командования 202-й мд и передал все право решать использование 202-й мд самостоятельно.

К 16–00 28 июня 202-я мд после 160 км марша (подчеркнуто мной. – М.С.) начала подходить к Риге отдельными разрозненными подразделениями, так как на марше подвергалась неоднократным бомбардировкам, а безобразное бегство и беспорядки на Рижском шоссе еще более нарушили боевой порядок дивизии на марше. По мере прохождения подразделений [через] г. Рига представителями штаба 8-й Армии (полковник Смирнов?) они направлялись на Крустпилс по Двинскому шоссе (автомагистраль, идущая вдоль правого берега Даугавы. – М.С.)

Таким образом были направлены 645 мсп, 682 мсп и 652 ап, о чем мне стало известно только после поворота их на Крустпилс. Так как (неразборчиво. – М.С.) части не были обеспечены горючим и боеприпасами, то подразделения растянулись по всему маршруту, а управление подразделениями было потеряно. Отдельными группами, неорганизованно сходя с марша, 645 мсп и 682 мсп овладели м. Гостини утром 29.6, а сводный отряд, состоящий из специальных частей дивизии и подразделений 645 мсп, в 19–00 29.6 атаковал Крустпилс с севера, уничтожив до роты пехоты противника, но к 21–00 весь отряд попал в окружение противника в районе леса южнее Спунгени (об этом было уже сказано выше, в п. 1. – М.С.).

После атаки противника от м. Гостини в 11–00 30.6 начали отход остатками 645 мсп и к вечеру отошли в район Гульбене (н. п. в 85 км северо-восточнее р. Даугава. – М.С.) 682 мсп разрозненными группами отошел в неизвестном направлении. После личной рекогносцировки в 24–00 30.6 выслал сформированные из остатков частей батальоны: 125-й танковый полк (250 человек) на рубеж (неразборчиво. – М.С.), 645-й мсп (250 человек) на переправу у Лыеграде. Остальные подразделения собираются в районе Мадона для дальнейшего (неразборчиво. – М.С.)

БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ № [б/н] ШТАДИВ-202

Лес 1 км с-з Янгулбене,

17–00 2.7.41 г.

1. Противник до полка [пехоты] с танками, усиленный 2-мя дивизионами артиллерии в 13–00 атаковал правый фланг обороняющихся частей 202-й мд на рубеже Мадона. После полуторачасового боя батальон 682 мсп был отброшен с рубежа Лындес, высота 218,3, открыв фланг и тыл батальона 645 мсп.

2. Оба батальона к 17–00 с большими потерями отошли на рубеж мз. Краукли, Бебри, ст. Дзелзава.

3. Считаю, что остатки от частей 202-й мд потеряли боеспособность ввиду длительного участия в боях, отсутствия противотанковой артиллерии, станковых пулеметов, снарядов к орудиям 122-мм и 152-мм, малой численности бойцов и командиров. Поэтому решил в течение 2.7.41 г. обороняться на рубеже, который занимают отошедшие подразделения, усилив их танковым полком численностью 120 человек и двумя противотанковыми орудиями, находящимися в моем резерве.

Приложу все силы для удержания этого рубежа. Одновременно прошу выделить в мое распоряжение 10 танков, без которых остатки дивизии будут разогнаны противником.

Исх. № 069

3.7.41 г.

Командующему 8-й Армии

Генерал-лейтенанту тов. Собенникову

(документ написан от руки. – М.С.)

1. Перед фронтом 202 мд действует противник силою один пехотный полк, один мотоциклетный батальон, два-три артдивизиона и две-три роты броневиков с танками.

2. К 7–00 3.7.41 г. после тяжелых боев в районе Крустпилс, Гостини, трехкратных атак Лыеграде, обороны Мадона 202 мд отошла и обороняет рубеж (неразборчиво написано четыре топонима. – М.С.).

3. Дивизия почти целиком потеряла людской состав – в полках имеется 200–250 чел. Станковые пулеметы и ПТО артиллерия уничтожены противником, имеющаяся артиллерия не имеет снарядов.

ВВ (взрывчатые вещества) отсутствует, инженерное имущество, мины, фугасы и прочее отсутствуют с самого начала войны, и неизвестно, где это можно получить.

Средства связи отсутствуют, бензин и продовольствие приходится добывать на месте. Куда отправлять раненых неизвестно и где получить медикаменты также неизвестно.

4. 202 мд полностью потеряла боеспособность, и при атаке противника на занимаемый рубеж дивизия не может в дальнейшем задержаться для обороны.

КОМАНДУЮЩЕМУ

СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО ФРОНТА

ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ ТОВ. СОБЕННИКОВУ

Исх. № 0073

11.7.41 г.

В период отхода 202 МД через РИГА начальник оперативного отдела 8-й Армии без моего ведома отправлял отдельные эшелоны частей дивизии [в] направлении на КРУСТПИЛС, чем было дезорганизовано управление дивизии на марше и привело к тому, что отдельные группы и подразделения дивизии, не найдя своих частей, вышли в район ПСКОВА.

Командиры, организовавшие (так в тексте. – М.С.) эти подразделения, при обращении в штаб фронта за справкой – где находится 202 МД, получили ответ от начальника АБТВ фронта, что 202 МД уничтожена противником, [а] управление дивизии командует другими частями.

На этом основании начальник АБТВ фронта без моего ведома, якобы по полномочию Военного Совета фронта, из этого состава сформировал сводный полк под командованием дезертировавшего с поля боя начальника штаба 682 СП 202 МД капитана АЛДОШИНА (в других источниках его фамилия пишется как Авдошин. – М.С.) и отправил его в распоряжение командира 21-го мехкорпуса. В состав полка были включены около 1200 человек рядового и командного состава, целиком автотранспортный батальон, парковый дивизион дивизии и медсанбат.

Командир 24 СК при следовании [202-й моторизованной] дивизии на марше из колонны вывел 17 автомашин с полностью вооруженными красноармейцами, при попытке командного состава возражать действиям командира 24 СК генерал-майор угрожал пристрелить каждого, кто осмелится не выполнить его приказ, объясняя эту дезорганизующую деятельность как необходимое мероприятие в создавшейся обстановке.

Посланные мои представители за возвращением автотранспорта и личного состава от командира 24 СК получили хулиганскую и издевательскую ругань и поклеп на 202 МД, которая якобы уничтожена и разогнана противником, но машины и людей не возвратил.

В последующем имелись попытки полковников, подполковников и майоров, стоящих на всех перекрестках дорог, выхватывать из колонн и боевых порядков дивизии автотранспорт и целые подразделения, причем эти люди эту дезорганизующую деятельность прикрывали полномочиями Военных Советов фронта и 8-й Армии.

О настоящих фактах счел необходимым доложить Вам лично, так как считаю их весьма важными, и потому, что мною уже неоднократно ставился вопрос о возвращении мне моих людей и автотранспорта, но по непонятным причинам командиры 21 МК и 24 СК не возвращают людей и материальную часть.

Одновременно прошу Вашего решения о возвращении в дивизию стрелкового батальона, прикомандированного к штабу 8-й Армии, так как дивизия имеет большой некомплект в людском составе».

ИНФОРМАЦИОННАЯ СВОДКА по состоянию на 2 августа 1941 г.

На протяжении всех военных действий и в последние дни политико-моральное состояние личного состава частей в основном здоровое. Наряду с этим отмечено ряд фактов проявления трусости, паники, пораженческих и антисоветских настроений со стороны малоустойчивых элементов…

Начальник Особого отдела НКВД 202-й мд лейтенант госбезопасности Бодягин

2.8.41 г. № 644».

Последняя попытка

17 июля 1941 г. в районе поселка Лиозно (Витебская обл.) среди многих тысяч других пленных немцами был обнаружен старший лейтенант Яков Джугашвили. Родной сын Отца Народов, командир артиллерийской батареи из 14-й танковой дивизии 7-го мехкорпуса. Этот эпизод – несомненно трагический, но и ничтожно малый в историческом масштабе – по сей день остается единственным известным широкой публике событием, связанным с контрударом мехкорпусов Западного фронта у Лепеля, Сенно. А жаль – ведь речь идет о крупной операции, по числу задействованных в ней танков и механизированных соединений, стоящей в одном ряду с крупнейшими танковыми битвами Второй мировой войны. Сражение у Лепеля, Сенно – это последнее усилие, последняя попытка командования Красной Армии нанести сокрушительный контрудар танковыми соединениями; мехкорпуса на этом сражении закончились, и все последующие усилия перехватить у врага инициативу сводились в 41-м году к лобовым атакам пехоты (большего или меньшего масштаба).

Есть и еще одна причина, по которой сражение у Лепеля, Сенно заслуживает самого пристального внимания историков. «Что было бы, если бы Сталин опередил Гитлера и первый удар нанесла бы отмобилизованная и развернутая для боя Красная Армия?» Вот сакраментальный вопрос, в ответ на который исписаны горы бумаги. На первый взгляд, ничего, кроме голословных рассуждений, высказать по такому поводу невозможно («история не знает сослагательного наклонения»), однако именно лепельская операция предстает перед нами сегодня как идеальная «машина времени», позволяющая отбросить многочисленные «если бы».

Отмобилизованные (по некоторым позициям – даже с превышением штатных норм) мехкорпуса заблаговременно (применительно к 7 МК это утверждение бесспорно) сосредоточены в исходном районе; потери на этапе выдвижения и сосредоточения были минимальными или вовсе нулевыми. Маршруты предстоящего наступления были отработаны на карте и на местности; сама местность – понятная и привычная для русского солдата (восточная Белоруссия у границы со Смоленщиной). На календаре – июль, середина лета, оптимальное время для действий механизированных соединений. Относительно малочисленный противник даже не догадывается о подходе к фронту мощного бронетанкового «кулака».

В этой, практически идеальной картине был только один ошеломляюще жуткий штрих – на 16-й день войны районом сосредоточения ударной группировки стали Витебск и Орша. 500 км к востоку от границы. Половина расстояния от Бреста до Москвы.

«В поле две воли»

Центральный участок Восточного фронта (линия Минск, Смоленск, Москва) был выбран высшим командованием вермахта в качестве направления главного – в масштабе всей кампании против СССР – удара; там была развернута самая мощная Группа армий «Центр», по некоторым показателям превосходившая две другие (ГА «Север» и Юг»), вместе взятые. Наличие в составе ГА «Центр» двух ударных механизированных группировок (2-я и 3-я Танковые группы, всего 9 танковых и 7 моторизованных дивизий) позволило спланировать и осуществить операцию по глубокому охвату и окружению советских войск.

Танковые корпуса вермахта за неделю прошли порядка 350 км (и это по прямой, без учета реальной протяженности дорог и боевого маневрирования) – от Сувалки на Вильнюс, Минск и от Бреста на Барановичи, Минск; пехотные дивизии замкнули «малое кольцо» окружения в 50–70 км западнее Барановичи, а один из трех танковых корпусов 2-й ТГр через Слуцк вышел к Березине у Бобруйска. Последние очаги организованного сопротивления войск Западного фронта были подавлены к 2–3 июля. Две трети соединений фронта потеряны полностью, численность личного состава вышедших из «котла» дивизий в лучших и редких случаях достигала 1,5–2 тыс. человек. Тяжелое вооружение (танки, самолеты, артиллерия средних и больших калибров) брошено практически полностью, потеряно 520 тыс. единиц стрелкового оружия, несколько тысяч вагонов боеприпасов, десятки тысяч тонн горючего. Командование фронта арестовано и позднее расстреляно.

Теория и (что гораздо важнее) практика военного искусства дают однозначный ответ на вопрос о том, какие могут быть планы после завершения наступательной операции на глубину в 300 км. Чинить и восстанавливать поврежденную боевую технику, подтягивать тылы, пополнять запасы горючего и боеприпасов, уцелевших людей накормить, дать им выспаться и хотя бы немного отдохнуть. По науке это называется «оперативная пауза».

Продолжительность ее бывает разной. Например, в тех же самых местах и таким же жарким летом, но уже 44-го года, советские войска после успешного завершения наступления в Белоруссии (операция «Багратион») простояли на линии реки Висла весь август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Пять месяцев до начала (12 января 1945 г.) Висло-Одерской наступательной операции. Да, конечно, продолжительность оперативной паузы в том случае определялась главным образом сложными перипетиями политической борьбой внутри антигитлеровской коалиции. Но и после того, как на Ялтинской конференции союзниками были согласованы границы будущей Европы, оперативная пауза от завершения Висло-Одерской до начала Берлинской наступательной операции заняла 72 дня.

В июле 41-го немецкие войска ГА «Центр» возобновили движение на восток через несколько дней после того, как передовые части 2-й и 3-й Танковых групп сомкнули кольцо окружения у Минска. 28 июня 12-я танковая дивизия 3-й ТГр вошла в Минск, и уже 3 июля командующий Группы генерал-полковник Г. Гот подписывает приказ о начале новой наступательной операции на глубину в 250–300 км. Действующий на левом (северном) фланге 2-й Танковой группы 47-й корпус (17-я и 18-я танковые дивизии) практически без остановки обошел Минск с юга и по автомагистрали № 1 (Минск, Смоленск, Москва) двигался к мостам через Березину у г. Борисов.

Отсутствие выраженной оперативной паузы в действиях ГА «Центр» имело, по меньшей мере, две причины. Во-первых, немецкие войска понесли на первом этапе «восточного похода» лишь минимальные (не по меркам сегодняшнего дня, а по масштабам истребительной мировой войны!) потери. Принимая во внимание неизбежную погрешность и неполноту сводок, составленных по горячим следам боев, указать потери с точностью до одного человека в принципе невозможно. Верхней границей оценки общих (убитые, раненые, пропавшие без вести) потерь личного состава ГА «Центр» за первые 10 дней войны будут цифры в 19–20 тыс. человек, то есть в среднем по 40 человек в день на 16-тысячную дивизию.

В частности, потери 3-й ТГр (четыре танковые и три моторизованные дивизии) с 22 июня по 2 июля составили всего 1769 человек (в т. ч. 583 безвозвратно), что в пересчете дает в среднем 24 человек в день на дивизию. Напротив, потери дивизий 47-го танкового корпуса 2-й ТГр были максимальными среди всех подвижных соединений Восточного фронта: 18-я танковая потеряла 1346 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, 29-я мотопехотная – 1026 человек. Но даже эти, уже вполне ощутимые, потери составили менее 10 % от исходной численности личного состава.

Потери боевой техники были существенно выше – танк начального периода 2МВ, как это ни парадоксально звучит, был весьма хрупким сооружением, требующим постоянного обслуживания и частого ремонта; «противотанковые» особенности белорусских дорог также внесли свой вклад. В результате, к началу июля безвозвратные потери танков (включая пулеметные танкетки Pz-I) 3-й ТГр составили 81 единицу, и по меньшей мере такое же количество требовало ремонта (числилось временно неисправным). Другими словами, парк готовых к бою машин сократился примерно до 80 % от исходного числа.

Потери 47-го танкового корпуса 2-й ТГр и в этом случае были значительно большими; возможно, тут сказалось отсутствие у командования опыта управления танковым соединением в бою – и 17-я, и 18-я танковые дивизии были сформированы на базе пехотных соединений поздней осенью 40-го года. В итоге 17-я тд к 4 июля имела в строю всего 80 боевых машин (менее 35 % от исходной численности). Как бы то ни было, командование вермахта оценивала свои подвижные соединения как еще вполне боеспособные.

Второй причиной, по которой немцы так спешили возобновить наступление, была фатальная недооценка противника. Командование вермахта всерьез считало, что те соединения Красной Армии, которые они смогли разгромить в первые две недели войны, это и есть «основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в Западной России», и теперь остается только гнать разрозненные остатки разбитой армии на восток, к Ленинграду и Москве.

1 июля 1941 г. командование 3-й ТГр выпустило «Указания по дальнейшему ведению боевых действий», в которых бодро констатирует: «По имеющимся на сей момент сведениям нет оснований для того, чтобы предположить наличие свежих сил неприятеля южнее верховья р. Западная Двина» (в реальности на тот момент в указанном районе развертывались две (!) общевойсковые армии Второго Стратегического эшелона). Приложенная к упомянутому выше приказу 3-й ТГр от 3 июля разведывательная сводка № 10 дает такую оценку сил и намерений противника: «Отмечается наличие отдельных разрозненных частей в районе Витебск, Дисна, оз. Нарочь, Борисов… Можно сделать вывод о том, что русские не будут оборонять сектор Витебск, Дисна ввиду отсутствия достаточных сил и нехватки времени. Противник, однако, может оказать сопротивление местного масштаба в районе плацдармов и переправ…»

Исходя из такой оценки возможностей противника, командование 3-й ТГр разработало отнюдь не тривиальный план наступления. Казалось бы, условия местности подсказывали оптимальный маршрут движения через так называемые смоленские ворота – полосу открытой местности шириной 70 км от Витебска до Орши, между реками Западная Двина и Днепр. Однако дивизии 3-й ТГр двинулись не на восток, а на север от Минска. Обойдя непроходимый для танков лесисто-болотистый район в верховьях реки Березина, они должны были форсировать Западную Двину в районе Полоцка, выйти на шоссе Полоцк, Витебск и далее на север к Невелю, затем повернуть на юго-восток, вернуться на левый (южный) берег Западной Двины и наступать через Велиж на Ярцево (н. п. в 50 км северо-восточнее Смоленска).

Такие странные маневры имели своей целью использовать дороги с твердым покрытием к северу от Западной Двины, не перегружая сверх меры главную магистраль Минск, Орша, Смоленск, которая была отдана для движения 47-го танкового корпуса 2-й ТГр. Понятно, что решиться на двукратное форсирование полноводной реки можно было только в предположении, что «русские не будут оборонять сектор Витебск, Дисна ввиду отсутствия достаточных сил».

Практически к 4–5 июля сложилась следующая дислокация подвижных соединений вермахта на северном фланге ГА «Центр». Четыре дивизии (19 тд, 20 тд, 14 мпд, 18 мпд) 3-й ТГр вышли к Западной Двине и начали форсирование реки в полосе от Дисна до Улла. 20-я мотопехотная дивизия подходила к Лепелю, имея своей задачей поддержать действий 20-й тд при форсировании Западной Двины, 12-я танковая оставалась в районе Минска. Единственным соединением 3-й ТГр оказавшимся восточнее реки Улла была 7-я танковая дивизия, которая вела наступление вдоль южного берега Западной Двины, на Бешенковичи, Витебск. 18-я танковая дивизия (47-й танковый корпус 2-й ТГр) с боем прорвавшись через переправы на реках Березина и Бобр, двигалась по автомагистрали на Толочин; вторая танковая дивизия этого корпуса (17 тд), переправившись через Березину у Борисова, проселочными дорогами шла к Сенно.

Стремительный разгром войск войск Прибалтийского и Западного военных округов (соответственно, Северо-Западного и Западного фронтов) не стал прологом к падению Ленинграда и Москвы лишь потому, что тов. Сталин к войне готовился. И не абстрактно-теоретически, а вполне конкретно – к войне, которая должна была начаться в июле-августе 1941 г.

Точные даты начала стратегического развертывания Красной Армии назвать не представляется возможным, так как процесс был покрыт беспрецедентной даже для Советского Союза завесой секретности. Из того, что известно, первыми 22 мая 1941 г. начали погрузку в эшелоны соединения 16-й Армии и 5-го мехкорпуса; с учетом огромного расстояния (от Забайкалья и Монголии до Бердичева, Шепетовки) и сохраняющегося режима работы железных дорог мирного времени они должны были прибыть в указанный район с 17 июня по 10 июля. В конце мая – начале июня было принято решение о формирований шести новых армий на базе командования и войск внутренних округов: 19-й (Северо-Кавказский округ), 20-й (Орловский округ), 21-й (Приволжский округ), 22-й (Уральский округ), 24-й (Сибирский округ) и 28-й (Архангельский округ).

Первоначально предполагалось, что 22-я армия сосредотачивается в тылу Западного фронта в районе Витебска; 19, 20 и 21-я в глубине Юго-Западного фронта в полосе от Чернигова до Черкасс, 24-я и 28-я Армии, соответственно, юго-западнее и северо-западнее Москвы. Сроки завершения всех перевозок (а это порядка 3 тыс. железнодорожных эшелонов!) были установлены на 3–10 июля. С соблюдением строжайших мер маскировки, погрузившись ночью на заброшенных полустанках, в заколоченных фанерными щитами вагонах семь армий двинулись на запад.

На рассвете 22 июня «противник, упредив наши войска в развертывании» (именно такая формулировка была использована в Оперсводке № 01 Генштаба Красной Армии), начал вторжение. Планы использования армий РГК пришлось срочно менять, так как главной задачей теперь стало не наступление с территории западной Украины на Краков, Катовице, а оборона на смоленском направлении. Уже 27 июня были отданы приказы о развертывания 20-й и 21-й Армий в «смоленских воротах» и далее по реке Днепр (на рубеже Витебск, Орша, Могилев, Рогачев, Речица), 22-я Армия, напомню, выдвигалась на рубеж Западной Двины еще по довоенным планам.

В результате в первых числах июля на северном берегу реки Западная Двина от Дисны до Витебска заняли оборону четыре свежие стрелковые дивизии (112 сд, 98 сд, 174 сд, 186 сд) – и это не считая отходящие к Двине остатки разгромленных соединений Северо-Западного фронта. Еще одна дивизия (153 сд) 22-й Армии была выдвинута на запад от Витебска для обороны рубежа озерного дефиле у Черногостье. Непосредственно в «смоленских воротах» развертывались четыре стрелковые дивизии (73 сд, 229 сд, 233 сд, 137 сд), и далее по реке Днепр от Орши до Шклова – еще три стрелковые дивизии (18 сд, 110 сд, 172 сд) 20-й Армии.

Принятое распределение сил свидетельствует о том, что ожидалось нанесение немцами главного удара через «смоленские ворота»; в реальности же, как было выше отмечено, подвижные соединения 3-й ТГр наступали севернее, через Западную Двину у Полоцка. И тем не менее наличие мощного естественного рубежа (полноводная река) в сочетании с двумя сотнями железобетонных ДОТов Полоцкого УРа (да, таких же примитивных, как и финские на «линии Маннергейма») позволяли рассчитывать на то, что наступление противника удастся притормозить. Большего и не требовалось, так как в район междуречья Двины и Днепра выдвигались (опять же, с Украины) еще две армии РГК (16-я и 19-я), а в глубине создаваемого нового фронта, от Старой Руссы до Брянска развертывались шесть (!) армий «третьего эшелона» (29, 30, 24, 28, 31 и 32-я)

Два последних мехкорпуса

Оборона должна быть активной. Такое указание было зафиксировано на первой же странице боевого устава Красной Армии (ПУ-39). Соответственно, командование нового Западного фронта (а с 4 июля должность комфронта занял сам нарком обороны маршал Тимошенко) не собиралось ограничиваться выстраиванием «цепочек» стрелковых дивизий вдоль речных рубежей, но и готовило мощный контрудар танковыми соединениями.

В Красной Армии крупное танковое соединение (две танковые и одна моторизованная дивизия плюс отдельный мотоциклетный полк) называлось на тот момент «механизированным корпусом». Номинально таких мехкорпусов к июню 41-го года было сформировано 29, фактически же хотя бы до половины штатной численности было укомплектовано не более 14–15. Большинство из них уже растаяли в пламени приграничных сражений. Оставались всего два крупных, боеспособных мехкорпуса, их и решено было бросить в контрнаступление.

7-й мехкорпус (командир генерал-майор Виноградов) был сформирован в Московском военном округе. Это был «столичный» корпус, что весьма благоприятно сказалось на его оснащении и укомплектованности. В частности, танковый полк входившей в состав мехкорпуса 1-й Краснознаменной имени Московского пролетариата моторизованной дивизии был вооружен новейшими дизельными танками БТ-7м, на шоссе этот легкий танк с 500-сильным мотором обгонял грузовые «газики»; артиллерийский полк дивизии получил 36 гаубиц при штатной численности в 28 единиц.

7 МК начал выдвижение на запад вечером 24 июня, гусеничную технику загрузили на железнодорожные платформы, колесные машины двинулись своим ходом. Обстановка на фронте в Белоруссии менялась быстрее, чем стучали колеса по рельсам, и задача корпуса несколько раз менялась, причем разными начальниками. Первоначально предполагалось сосредоточиться в районе Вязьмы, затем (утром 26 июня) из Генштаба по телефону поступил устный приказ двигаться дальше на запад к Смоленску. Примечательно, что за сутки до этого, в 8:20 25 июня командующему Западного фронта Павлову из Генштаба была отправлена телеграмма: «В ваше распоряжение прибудет 25.6.41 в Минск 7-й мехкорпус из МВО».

Сегодня уже никто не сможет сказать точно – было ли у верховного командования реальное намерение деблокировать окруженную у Минска группировку, или же сообщение о подходе свежего мехкорпуса было отправлено «для поднятия духа» Павлова; однако в Журнале боевых действий 1-й мд есть запись о том, что в 13:00 25 июня был получен приказ «продолжать движение на Минск». Фактически же ни одна часть 7 МК до Минска не дошла. Приказ № 1 штаба 7 МК, подписанный в 09:30 27 июня, мрачно констатировал: «Мотомехчасти противника в 6:00 26.6.41 вышли в район Минска и движутся в восточном направлении» и ставил задачу танковым дивизиям корпуса сосредоточиться в районе ст. Рудня, Заольша, Зуя (55 км юго-восточнее Витебска) «в готовности ударом на юг прижать танки противника к р. Днепр и уничтожить». Другими словами, корпус предполагалось использовать для отражения возможного прорыва немцев по автостраде № 1 через Борисов на Смоленск.

26 июня приказом командующего 20-й Армии 1-й моторизованной дивизии было поручено занять оборону в 12–15 км западнее Орши. Там она простояла до утра 1 июля. Дальнейшие события в Боевом донесении № 08 командира 1-й мд описаны так: «В 3:40 1.7 через начальника штаба 16-й (так в тексте. – М.С.) Армии получил боевой приказ командующего Западным фронтом генерала армии Павлова выдвинуться на р. Березина, фронт Зембин, Борисов, Чернявка, к 12:00 1.7.41 с задачей не допустить переправ противника через р. Березина». Выполняя этот приказ, «первая пролетарская» окончательно вышла из подчинения 7 МК и далее вела боевые действия в полосе Борисов, Толочин в отрыве от основных сил корпуса.

Тем временем танковые дивизии 7-го мехкорпуса (14-я и 18-я) сосредотачивались юго-восточнее Витебска, подтягивали отставшие подразделения, пополняли запасы горючего и боеприпасов. К 29–30 июня сосредоточение частей 7 МК было завершено, это подтверждается документами штабов корпуса и дивизий. В последующие дни, как следует из доклада о боевых действиях корпуса, «всеми частями корпуса велась беспрерывная разведка на широком фронте до рубежа Полоцк, Лепель, Борисов… Одновременно средствами дивизий и корпуса производилось оборудование, ремонт дорог и постройка мостов на маршрутах предполагаемых контратак… Изучена местность, намечены рубежи развертывания и разработаны планы действий на местности с командирами соединений и частей».

Сосредоточение 5-го мехкорпуса (13-я и 17-я тд, 109-я мд) и 57-й танковой дивизии происходило в несравненно более сложных условиях. По предвоенным планам эти соединения перевозились по железной дороге из Забайкалья на Украину, и 21–24 июня первые эшелоны начали прибывать на ст. Бердичев, Проскуров, Шепетовка. Тут их и застало решение высшего командования об экстренной передислокации в полосу Западного фронта. Проблемой стало даже не само расстояние (600 км паровоз преодолеет за сутки), а неизбежное в такой ситуации перемешивание частей и подразделений; в особо тяжелую ситуацию попала 13-я тд, потерявшая свой батальон связи и разведбат (они так и остались в полосе Юго-Западного фронта). Части 17-й танковой дивизии сосредоточились в районе Красное, Гусино (65 км восточнее Орши) к вечеру 3 июля, эшелоны 13-й танковой дивизии выгружались с 1 по 7 июля. Затем, уже своим ходом части вышли в район Селекта, Клюковка (15–25 км севернее Орши).

При всех сложностях с передислокацией состав матчасти танковых дивизий 5 МК ошеломляет – такого количества боевой и транспортной техники не было нигде, даже в ударных мехкорпусах первого эшелона Киевского ОВО. Так, в 13-й тд числилось 948 грузовых и 248 специальных машин, 128 бензоцистерн, 75 тягачей разных типов; в 17-й тд набралось 156 бензоцистерн – абсолютный рекорд среди всех танковых дивизий Красной Армии. Особо удивляться тут нечему, так как дивизии Забайкальского округа с конца 30-х гг. фактически находились в режиме военного времени.

Моторизованная дивизия 5-го мехкорпуса (109-я мд) почти в полном составе осталась на Юго-Западном фронте. К 30 июня в район Орши по ж/д прибыли только два стрелковых и два танковых батальона с некоторыми саперными, инженерными и зенитными подразделениями; все это было сведено в «отряд 109-й мд» под командованием начальника штаба дивизии майора Мернова. В «отряде» числилось 68 исправных танков БТ, 285 автомашин разных типов, 2705 человек личного состава, что можно условно считать «одной четвертой танковой дивизии».

В сумме 5-й мехкорпус к моменту начала контрнаступления имел на вооружении порядка 880 танков (13 КВ, 20 Т-34, 565 БТ, 281 Т-26) и 70 пушечных бронемашин БА-10. По количеству бронетехники это не уступало любой из Танковых групп вермахта на Восточном фронте. «Витебская группа» (7-й мехкорпус без 1-й мд) имела на вооружении порядка 510 танков (34 КВ, 29 Т-34, 187 БТ, 262 Т-26) и 72 БА-10. Стальной «таран» застыл в ожидании приказа о переходе в наступление.

Замысел контрудара

В последние годы в публикациях на военно-историческую тему стала весьма модной дурная игра «Обругай генерала». Правила игры простые: ЛЮБОЕ решение, принятое высшим командованием КА летом 41-го года, надо назвать «безумным», «безответственным», «самоубийственным» и пр. Решили наступать? «Тупые генералы погнали солдат на убой!» Приказано занять оборону? «Трусливое и безынициативное решение погубило армию!» Скажем прямо, в логике «игрокам» не откажешь – надо же как-то объяснять публике, по какой причине в обстановке «беспримерного в истории массового героизма Красной Армии» немцы осенью 41-го дошли до Москвы, Таганрога и Тихвина; выбирая между давно ушедшими из жизни генералами и Главным Советским Мифом, решено было пожертвовать первыми для спасения второго…

Историография Лепельской операции не стала исключением. По мнению ряда авторов, надо было не «гнать мехкорпуса в самоубийственное наступление», а оставить их восточнее линии Витебск, Орша с задачей «подпереть оборону стрелковых дивизий». Так ли это? Прежде всего, следует напомнить, что всякую вещь желательно использовать по ее прямому назначению. Микроскоп – даже не самый современный и мощный – лучше использовать для подсчета лейкоцитов в крови, а не подпирать им дверь в лабораторию. Крупные бронетанковые соединения (дивизии и мехкорпуса) создавались как инструмент глубокой наступательной операции, а не для «подпирания» собственной пехоты.

Исходный замысел Лепельской операции – нанести удар по танковым соединениям противника прежде, чем к ним подтянется от Минска немецкая пехота – вполне соответствовал базовым принципам военного искусства: бить врага по частям. К общему добавлялось частное: конкретный опыт первых двух недель войны не давал оснований для радужных надежд на то, что «цепочка» стрелковых дивизий сможет остановить или, по меньшей мере, надолго задержать и обескровить немецкий танковый «таран»; разумнее было нанести упреждающий удар и выбить танки противника прежде, чем они «раскатают» четыре стрелковые дивизии, занявшие оборону в «Смоленских воротах».

Фактически же обстановка на момент начала операции сложилась даже лучше, чем предполагали в штабе Западного фронта. Как было уже отмечено выше, главные силы 3-й ТГр вермахта наносили удар не на восток, а на северо-восток, форсируя реку Западная Двина на участке Дисна, Полоцк, Улла. Непосредственно в полосе запланированного удара мехкорпусов (междуречье Двины, Днепра и Уллы) находилось всего две немецкие дивизии (7-я и 17-я танковые), и это существенно меняло соотношение сил в пользу Красной Армии.

Поздним вечером 4 июля Военный совет Западного фронта (Тимошенко, Маландин, Мехлис) утвердил Директиву № 16. В ней, в частности, ставилась задача: «Подготовить контрудар 7-м и 5-м мехкорпусами во взаимодействии с авиацией в направлениях Островно (н. п. у шоссе в 22 км западнее Витебска) и Сенно. Успех развивать 7-м мехкорпусом в направлении Камень, Кубличи и 5-м мехкорпусом – на Лепель». При этом подписанная часом раньше Разведсводка № 18 штаба ЗФ предполагала, что «основная группировка [противника] на лепельском направлении, где сосредоточенно до двух танковых и одной-двух моторизованных дивизий». Такая же (ошибочная) оценка была отправлена в Ставку ГК вечером 5 июля: «Основная группировка противника до двух танковых и двух мотодивизии в районе Лепель, откуда она развивает действие в витебском направлении… Вспомогательные действия противник ведет на полоцком и оршанском направлениях».

Адекватная оценка группировки и планов противника появляется лишь в ночь с 5 на 6 июля, в приказе командующего 20-й Армии: «Противник, прикрываясь против 20-й Армии, главный удар танковыми и моторизованными соединениями наносит через р. Западная Двина в полоцком направлении. 20-я армия в 5:00 6 июля 41 г. своими механизированными корпусами наносит удар во фланг и тыл (подчеркнуто мной. – М.С.) полоцкой группировке противника». Таким образом, вместо удара «в лоб» главной танковой группировки врага (именно такое, чреватое тяжелыми потерями развитие событий предполагала Директива Военного совета ЗФ) фактически предстояло нанести удар во фланг относительно малочисленных сил противника.

Немецкая 7 PzD (здесь и далее мы будем использовать латинские аббревиатуры, дабы читатель не путался между советскими и немецкими дивизиями с одинаковыми номерами) имела достаточно редкую структуру (в ее составе было четыре танковых батальона) и рекордное среди всех дивизий на Восточном фронте число танков – 265 единиц (правда, если вычесть «вооруженные» макетом пушки командирские машины, то получится ровно 250). Так много их было утром 22 июня, и если бы доклады штабов соединений Красной Армии, которые успела разгромить и отбросить на восток 7 PzD, были хотя бы наполовину правдой, то от немецкой дивизии к 6 июля должен был остаться номер и куча сгоревших танков.

Дивизия, однако же, была еще вполне жива; к началу июля безвозвратные потери составили всего 25 танков. Количество временно неисправных танков, как правило, превышает «безвозврат», соответственно, цифру 200 можно считать верхней границей оценки численности боеготовых танков 7 PzD (классическое советское военно-историческое исследование Лепельской операции называет цифру 150). Кроме того, при наступлении на Витебск дивизии был придан 101-й батальон огнеметных танков (машина на базе легкого танка Pz-II); из своих 65 танков этот батальон к 30 июня безвозвратно потерял 4 машины. В сумме опять же набирается 250 единиц, то есть ровно в два раза меньше, чем в 7 МК.

Оценив количество, не забудем и о качестве. Основу танкового парка 7 PzD составляли чешские танки «Шкода» образца 38-го года, получившие в вермахте обозначение Pz-38 (t). Это легкий танк с противопульным бронированием, 37-мм пушкой, маломощным (125 л/с) бензиновым двигателем и корпусом, собранным на болтах и заклепках (головки которых при попадании вражеского снаряда отрывались и калечили экипаж). Но даже и такого «чуда техники» на всех не хватало, и в танковых дивизиях вермахта в качестве линейного танка использовался легкий Pz-II, вооруженный 20-мм пушкой (примечательно, что в советских документах 41-го года эту машину вполне справедливо называют «танкеткой с крупнокалиберным пулеметом»); в 7 PzD изначально числилось 53 таких танка. 34 танка КВ и 29 Т-34, стоявших на вооружении 7 МК, в чистой «дуэльной» ситуации могли перестрелять весь этот «танковый зверинец», оставаясь в относительной (Т-34) и даже полной (КВ) безопасности.

Танки в танковой дивизии – это «наконечник копья», вещь необходимая, но отнюдь не единственная; нужно еще и «древко», то есть артиллерия и пехота. Артиллерийский полк 7 PzD изначально имел на вооружении 24 гаубицы калибра 105-мм, 8 гаубиц калибра 150-мм и 4 пушки калибра 105-мм, итого 36 стволов. Даже в предположении (скорее всего ошибочном) о нулевых потерях за первые две недели войны, это меньше, чем ДВА полностью укомплектованных (по 12 гаубиц 122-мм и 12 гаубиц 152-мм) полка в двух танковых дивизиях 7 МК. Но на рубеже река Черногостница, н. п. Тепляки (а именно там началось и закончилось наступление 7 МК) стояла в обороне свежая 153-й стрелковая дивизия, а это еще два артполка (всего 44 гаубицы и 12 пушек 76-мм) и три полка пехоты по три батальона в каждом – в дополнение к шести мотострелковым батальонам в двух танковых дивизиях. В сумме набирается 15 пехотных батальонов против 4 в немецкой танковой дивизии.

Если в полосе предполагаемого наступления 7 МК численное превосходство советской стороны в танках и артиллерии было «всего лишь» 2-кратным, то в полосе наступления 5 МК оно было просто подавляющим. 17 PzD в предшествующих боях (у Барановичей, Минска и Борисова) понесла серьезные потери: порядка 80 танков из 202, числившихся в дивизии к началу «восточного похода», вышли из строя (полный «безвозврат» и ремонт). Таким образом, даже по максимальной оценке (в исследовании Антонова приводится цифра 90) в 17 PzD было порядка 120 танков, то есть в 7–8 раз меньше, чем в соединениях 5-го мехкорпуса.

Качество боевой техники было немногим лучше, чем в 7 Pz D. В качестве линейного танка использовалось 44 Pz-II и даже 12 учебно-боевых танкеток Pz-I, вооруженных пулеметами винтовочного калибра. Основу танкового парка составляли, казалось бы, средние танки (106 единиц Pz-III), но при чуть более внимательном рассмотрении выясняется, что без единого исключения это были «тройки» первых модификаций, то есть с 37мм пушкой и 30-мм броней, которую снаряды советских танков БТ, Т-26, бронеавтомобилей БА-10 и пехотных «сорокапяток» уверенно пробивали на реальной дистанции прицельной стрельбы (500–700 м).

Структура 5-го мехкорпуса тоже имела свою уникальность – корпусу из резерва Западного фронта было придано два отдельных артполка (467-й и 587-й). Это так называемые корпусные артполки, и стоящие на их вооружении тяжелые 122-мм пушки и 152-мм пушки-гаубицы делают бессмысленным простое сравнение числа стволов с артполком немецкой танковой дивизии – их наличие создавало не только кратное численное превосходство, но и другое качество (дальность стрельбы и поражающее действие снаряда) в сравнении с легкими 105-мм гаубицами немецкого артполка.

Так и это еще не все. Уходя от Борисова, немецкая танковая дивизия оставила там для обороны стратегически важной переправы через Березину два (из четырех) мотопехотных батальона, один (из трех) танковый батальон и – что чрезвычайно важно в преддверии встречи с лавиной танков 5 МК – противотанковый дивизион. Эти подразделения начали прибывать к месту сражения юго-западнее Сенно лишь во второй половине дня 7 июля, после чего превосходство 5 МК по пехоте стало «всего лишь» 2-кратным (8 батальонов, с учетом «отряда 109-й мд», против 4 в 17 PzD).

Впрочем, и это было учтено в упомянутом выше приказе командующего 20-й Армии от 6 июля: «Вслед за наступающими мехкорпусами стрелковые дивизии выделяют отдельные стрелковые части с артиллерией с целью закрепления захваченного пространства и содействия механизированным корпусам». Четыре стрелковые дивизии 20-й Армии до 10 июля фактически бездействовали, так что выполнить этот приказ теоретически было возможно; с другой стороны, обнаружить в документах следы этих «отдельных стрелковых частей с артиллерией» не удается, впрочем, делу «закрепления захваченного пространства» это никак не помешало – закреплять было нечего.

Краткий курс поражения

Лепельская операция – это сложное сочетание действий четырех танковых дивизий, объединенных единым замыслом и командованием и фактически разнесенных во времени и пространстве. Для облегчения участи читателя, который захочет во всем этом разобраться, опишем сначала ход операции «по шагам», в хронологическом порядке по дням и географически с севера на юг.

5 июля. К исходу дня части 14-й тд и управление 7-го мехкорпуса, совершив 40-км марш, сосредоточились в исходном для наступления районе (Гнездиловичи, Светогоры, Островно) в 6–11 км восточнее р. Черногостница. 18-я тд с выходом опоздала и закончила сосредоточение в районе Тепляки, Кругляны, Стриги (по обеим сторонам реки Оболянка) к полудню 6 июля. Соединения 5-го мехкорпуса в течение дня продолжали сосредоточение в районе с.-з. Орши, «приводили материальную часть в боевую готовность, пополнялись ГСМ и боеприпасами».

6 июля. Два боевых отряда 14-й тд (батальон мотопехоты и рота танков в каждом) предприняли попытку форсировать реку Черногостница и закрепиться на ее западном берегу, одному из отрядов к вечеру удалось захватить небольшой плацдарм у н. п. Дуброво (в районе впадения реки в озеро Сарро).

18-я тд действовала двумя боевыми группами. 36-й танковый полк имел задачу переправиться через реку Березка у Шотени и затем через Запрудье обойти озеро Сенно с северо-запада. За день эта группа прошла 20 км и утром 7 июля в 4 км восточнее Шотени вступила в бой с противником (скорее всего, это был разведбат 7 PzD). Главные силы 18-й тд (35-й тп, 18-й ап, 18-й мсп) по Богушевскому шоссе вышли к восточной окраине Сенно, где вступили в бой с противником (это был передовой отряд 17 PzD в составе разведбата дивизии и одного усиленного батальона мотопехоты). К вечеру дивизия выбила противника из Сенно и перешла к обороне. Сразу же отметим, что это был первый и единственный успех в ходе всей операции двух мехкорпусов.

Соединения 5-го мехкорпуса, практически не имея встреч с противником, совершили марш на 30 км, переправились через р. Оболянка и вышли на линию ст. Серкуты, Рясно, Обольцы.

7 июля. Части 14-й тд по подготовленным за ночь переправам выдвинулись на западный берег реки Черногостница и перешли в наступление. Продвинувшись на 3–4 км, они вступили в ожесточенный встречный бой с главными силами 7 Pz D. Понеся тяжелые потери, 14-й тд во второй половине дня вернулась на восточный берег реки Черногостница и далее «отошла в исходное положение (Гнездиловичи, Светогоры, Островно), приводя себя в порядок и эвакуируя материальную часть».

36-й танковый полк 18-й тд весь день безуспешно пытался сбить разведбат 7 PzD с переправ у н. п. Шотени. Главные силы 18-й тд в районе Сенно отбивали атаки противника, наступающего с севера (это была одна танковая рота и подразделения мотоциклетного батальона 7 PzD) и с юго-запада (передовой отряд немецкой 17 PzD). До конца дня захватить Сенно немцам не удалось.

Соединения 5-го мехкорпуса почти весь день простояли на месте («в течение ночи с 6 на 7 и до 18:00 7 июля произвели пополнение горючим, подтянули тылы и приводили матчасть в порядок»). Вечером передовые отряды 13-й и 17-й танковых дивизий у дороги Толпино, Липовичи врезались в марширующие к Сенно части немецкой 17 Pz D. Действующий на левом фланге корпуса «отряд 109-й мд», не имея соприкосновения с противником, к исходу дня дошел до Волосово (н. п. в 6 км ю-з Ридомль).

8 июля. 14-я тд до полудня бездействовала, затем в 14:00 начала движение в южном направлении к Сенно, но к вечеру остановилась на рубеже озекро Липно, Тепляки и «до выяснения обстановки перешла к обороне».

36-й танковый полк 18-й тд до 18:00 продолжал безуспешные попытки продвинуться в направлении Шотени. Главные силы 18-й тд в районе Сенно до полудня отбивали атаки значительно возросших сил противника (воспользовавшись отходом 14-й тд с рубежа реки Черногостница, немцы перебросили к Сенно до двух танковых батальонов 7 PzD с артиллерией и мотопехотой). Во второй половине дня части 18-й тд оставили Сенно и отошли в направлении н. п. Ковали (14 км восточнее Сенно).

Соединения 5-го мехкорпуса весь день с раннего утра вели ожесточенный бой с главными силами 17 PzD в районе Толпино, Липовичи, Овсище, Белица (15–20 км ю-з Сенно). Колонну немецкой дивизии удалось разорвать на несколько отдельных узлов обороны, при этом ее тыловые подразделения беспорядочно отошли к Чарея; ближе к вечеру контратакой танкового полка 17 PzD немцам удалось восстановить связь между частями дивизии.

9 июля. Части 14-й и 18-й тд отошли на восточный берег реки Оболянка и до вечера занимали оборону на этом рубеже.

Части 5-го мехкорпуса «приводили матчасть в порядок и вели боевую разведку». 17 PzD к 17:00 вошла в Сенно. С запада на дорогу Липовичи, Сенно вышли передовые подразделения 12 Pz D.

10–11 июля 7 PzD снова сосредоточилась в районе шоссе Бешенковичи, Витебск и, отбрасывая на восток остатки 14-й тд и 153-й сд, перешла в наступление. Части 7 МК с рубежа реки Оболянка начали отход к шоссе Орша, Витебск и далее к ст. Крынки, Лиозно (т. е. в район первоначального сосредоточения корпуса ю-в Витебска).

17 PzD в ночь с 9 на 10 июля начала выдвижение из Сенно на юго-восток, к главной автомагистрали Борисов, Орша, Смоленск. Утром 10 июля передовой отряд дивизии занял Обольцы, к полудню, пройдя более 40 км, немцы вышли на автомагистраль в районе Коханово (н. п. и ж/д станция в 30 км западнее Орши). Появление механизированных колонн противника восточнее расположения частей корпуса было оценено командованием 5 МК как «окружение», после чего было принято решение «вывести корпус из окружения в ночь с 10 на 11 июля в прежний район сосредоточения».

К вечеру 11 июля остатки 13-й и 17-й тд, в ряде случаев имея боестолкновения с противником, вышли в указанный район севернее Орши; «отряд 109-й мд» сосредоточился в районе сбора вечером 12 июля, «пройдя без единого выстрела все рубежи возможного столкновения с противником». Реально окруженные юго-западнее Сенно подразделения мотострелкового полка 17-й тд в течение нескольких дней, двигаясь кружными путями в северо-восточном направлении, вышли к своим.

Итак, ни одна задача, поставленная перед мехкорпусами, не выполнена, ни одна дивизия не прошла и половины расстояния до Лепеля, главная (полоцкая) группировка противника, во фланг которой предполагалось нанести удар, не услышала даже отдаленного гула канонады. При этом за 3–4 дня боев потеряно порядка 60–70 % боевой матчасти, утратившие боеспособность остатки бывших танковых дивизий откатились на восток и в дальнейшем, стремительно теряя людей и технику, растаяли в новом, смоленском «котле».

Огонь с неба

Что это было? Прежде, чем начать искать ответ на этот вопрос, отметим (отметем) то, чего заведомо не было.

«6-го велась разведка боем, которая обошлась нам очень дорого, и все же 7-го вы должны были проиграть сражение, но ваша авиация мешала и разбила нас. 7-го наша дивизия была разбита, ваша авиация разбила ее; я едва остался жив…» Яков Джугашвили, который 18 июля давал такие показания в немецком плену, никогда уже не узнал, что примерно в таких же выражениях летом 41-го будут составлены сотни отчетов и донесений штабов Красной Армии, а затем и тысячи страниц сочинений советских историков. В итоге подготовленный двумя поколениями писателей читатель даже и вопроса-то никакого не видит, ему и так все понятно: источник всех бед – вездесущая и всесокрушающая немецкая авиация, с утра и до ночи «юнкерсы» с ужасающим воем все пикируют, пикируют и пикируют, бомбы с них валятся без остановки, и каждая бомба – в цель.

Да, так все и происходит – в самых примитивных компьтерных «леталках-стрелялках». В жизни сложнее. Каждый вылет боевого самолета – это дорогой, дефицитный ресурс, его приходится делить, и не все запросы выполняются; что касается пикирующих Ju-87, то их на всем Восточном фронте от Балтики до Одессы к началу июля было менее 300. Открываем доклад командира немецкой 17 PzD и читаем: «7 июля. Самолеты-разведчики постоянно докладывают о большом скоплении войск противника вокруг Сенно. Заявка на выделение пикирующих бомбардировщиков для уничтожения противника при нахождении его в исходном районе не удовлетворена».

Кстати, двумя строками выше такая запись: «Вражеская артиллерия усиливает огонь по позициям боевой группы Лихта одновременно с бомбардировками авиации противника с бреющего полета». Вероятно, упомянуты новейшие на тот момент Ил-2 из состава 430-го штурмового авиаполка; эта авиачасть «особого назначения» была укомплектована летчиками высшей квалификации из НИИ ВВС; в составе 23-й авиадивизии, приданной мехкорпусам в Лепельской операции, был и еще один такой «особый» полк – 401-й истребительный под командованием знаменитого летчика-испытателя Константина Кокинакки. Так что не только немецкие самолеты завывали в воздухе…

Вернемся, однако, к немцам. Пикировщик Ju-87 мог поднять всего 5 (пять) бомб. Четыре легкие 50-кг под крыльями и одна тяжелая (250 или 500 кг) на специальном рычаге-качалке под фюзеляжем. Испытания, проведенные в НИИ авиационного вооружения, показали, что советская ФАБ-50 способна поразить легкий (!) танк с броней 15–20 мм лишь при взрыве на расстоянии 1–3 метра, немецкие бомбы за счет худшего качества ВВ требовали на 50–70 % меньшего расстояния; проще говоря, нужно было прямое попадание бомбы в танк. Возможно ли его достигнуть?

Полигонные испытания показали, что советский пикировщик Пе-2 с использованием созданного в конце войны полуавтоматического прицела ПБП-4 способен был уложить бомбы в круг диаметром 90 метров. Сколько бомб надо сбросить, чтобы при такой точности попасть в танк? На всесокрушающем Ju-87 бомбардировочного прицела не было вовсе. Цель визировалась в «сетке» стрелкового (!) прицела Revi С/12, угол пикирования определялся по меткам-штрихам на остеклении кабины, все остальные параметры (высота, скорость, две угловые скорости, ветер) определялись «классовым чутьем». И вы думаете, что по меткам-штрихам «коршуны Геринга» бомбили много точнее «сталинских соколов»?

Вопрос этот был досконально исследован офицерами Оперативного управления штаба ВВС КА совместно с инженерами НИП авиационных вооружений летом 1942 г. на Брянском и Западном фронтах. Установлено следующее:

«В период с 6.7 по 14.7.42 г. 3-ю Гв. танковую бригаду ежедневно бомбила немецкая авиация в среднем около 200 вылетов бомбардировщиков в день. Несмотря на такие интенсивные бомбежки, бригада безвозвратных потерь от авиации не имеет. За это время было два случая повреждения танков… В марте 1942 г. в районе г. Холм в поле остался один тяжелый танк КВ-1 из состава 71-й тбр. Авиация противника пыталась уничтожить его в течение двух дней. В общей сложности произведено 60 вылетов Ju-87, Ju-88, He-111. Прямых попаданий не оказалось, осколки [бомб] поражения танку не причинили…

В той же бригаде 21 января 1942 г. колонна из 22 легких и средних танков, рассредоточенных на дистанции 50–100 м один от другого, была атакована немецкой авиацией. Самолеты Ju-88 двумя эшелонами по 24 самолета в каждом в течение двух часов бомбили и обстреливали танки. Бомбили с пикирования, с высоты 600 м и ниже, сбрасывались фугасные бомбы калибра от 50 до 250 кг. Только у одного танка был пробит масляный бак…

Генералу армии Жукову было доложено, что мехгруппа генерал-майора Бычковского (Западный фронт) в период с 4 по 9 августа потеряла 106 танков от воздействия авиации противника. Как показало расследование, из 106 выведенных из строя танков только 2 были поражены авиацией, несмотря на ожесточенные бомбардировки, которые проводил противник с малых высот…»

И так далее на множестве страниц… В феврале 1944 г. «Сборник материалов по изучению опыта войны», выпуск 10, подвел такие итоги: «Малые размеры и большая прочность танков, благодаря которым для их поражения требуется прямое попадание или взрыв бомб в непосредственной близости от танков, обусловливают низкую вероятность попадания и вследствие этого малую эффективность бомбардировочных действий авиации… Боевая материальная часть, особенно тяжелые и средние танки, несут при этом ничтожно малые потери».

В перечне «объективных причин», обусловивших ничтожный результат боевого применения мехкорпусов Красной Армии, номером два (после всесокрушающей немецкой авиации) идет отсутствие бензина. Горючее у нас заканчивается сразу же после начала активных боевых действий. Не стала в этом вопросе исключением и история контрудара под Лепелем, Сенно.

«К исходу 6 июля танки почти израсходовали запас горючего» – пишет в своих воспоминаниях генерал-полковник, в июле 41-го в звании полковника руководивший штабом 5 МК. Память подвела немолодого человека? Нет, и в первичных документах 5 МК и его дивизий мы находим те же сетования на постоянно иссякающий бензин в баках танков.

«В 20:00 6 июля командир корпуса решил остановить на ночь части на достигнутых рубежах, подвести горючее, дозаправить машины…» Следующий день: «Из-за недостатка горючего боевая часть (без тылов) 25-го и 26-го полков во главе с командиром дивизии остановилась в районе Вейно, где находилась до подвоза горючего – до вечера 7.7.41 г.» Наступило утро 8 июля. «Исходное положение для атаки полки заняли: 26-й полк в 11:00, 25-й полк стоял без горючего… Из-за отсутствия горючего в большинстве машин 33-го тп часть машин встала на поле боя…» Затем пришел вечер. «Командир дивизии решил 22:00 8.7.41, прикрываясь с фронта батальоном мотопехоты, отвести танки поочередно для дозаправки…» И так далее, до окончательного разгрома.

Вероятность поражения танка авиабомбой – это сложная статистическая задача, решение которой зависит от десятков технических и тактических параметров. А вот запас хода танка – это даже не «задача», а просто цифра. Не открывая ни одного справочника, можно догадаться, что в эпоху 2 МВ таких танков, которые не могли пройти на одной заправке горючего больше 45 км (расстояние от Орши до упомянутого выше хутора Вейно), просто не существовало в природе.

Всего в наступлении (большая часть которого состояла из марша без соприкосновения с противником) от Орши до Толпино, Липовичи танковые дивизии 5 МК прошли порядка 65–70 км по прямой. С учетом боевого маневрирования, может быть, наберутся все 100 км. Как на это могло не хватить горючего? Основу танкового парка 5 МК составляли БТ-7 (565 ед. из 880). Минимальная цифра запаса хода танка БТ-7 (по грунтовой дороге на гусеницах) составляет 180 км. Чуть меньше (150–175 км) у Т-26 разных модификаций; у дизельного Т-34 заметно больше – 250 км по пересеченной местности.

Первая задача (наступление на Лепель) могла быть решена на одной заправке – той, что в баках боевых машин. И только при решении последующей задачи (удар во фланг и тыл полоцкой группировки противника) возникла бы необходимость в дозаправке. Для этого в двух танковых дивизиях 5 МК числилось 284 автоцистерны. Обычно использовалась «трехтонка» ЗиС-5, но могла быть и «полуторка» (ГАЗ-АА). Даже в худшем случае – это более 400 тонн горючего одним рейсом. Объем бака танка БТ-7 составлял 650 литров, то есть 460 килограммов; вес полной заправки всех «бэтэшек» 13-й и 17-й танковых дивизий составляет 230 тонн. В чем проблема?

Третьим номером в списке «уважительных причин» традиционно появляются тяжелые или вовсе непреодолимые условия местности. Всегда, в любой точке фронта, в любой проваленной операции лета 41-го г. «тупые генералы загнали Н-ный мехкорпус в непроходимые леса и болота». Болота у нас «системы ниппель» – непроходимые с востока на запад и бетонированные с разметкой и освещением с запада на восток. Применительно к описанию Лепельской операции особенно достается могучей реке Черногостница, при форсировании которой разбилась 14-я танковая дивизия 7-го мехкорпуса.

Проклятая Черногостница

Признаюсь, я искал эту реку долгие годы. Ни на крупных, ни на мелких географических картах ее нет. И только с наступлением эпохи Интернета добрые читатели прислали мне, наконец, скан топографической карты. Вот она – ручей (протока) общей протяженностью, со всеми извивами, в 6,8 км, соединяющий оз. Сарро с Западной Двиной. О глубине «реки» можно судить по тому, что первоначально предполагалось, что танки БТ – обычные танки, безо всяких хитрых воздуховодов – просто переедут ее вброд, но взрыв плотины у озера привел к повышению уровня воды.

Вопрос о том, может ли танковая дивизия форсировать реку Черногостница, обсуждения не заслуживает, так как ответ давно и достоверно известен. 9 июля немецкая 7 PzD эту реку форсировала и, невзирая на противотанковые заграждения, которые с 3 июля 153-я сд с помощью местного населения возводила на восточном берегу, покатила дальше, к Витебску. До этого 7 PzD успешно переправилась через Неман, Березину и десятка два «черногостниц». После этого в течение 5 дней дивизия форсировала реки Балазна, Ракита, Чернявка, Неговица, Гобза, Передельня, Хмость, Мельня, Глубокая, Зимовец, Востица, Пальна и, пройдя 160 км, вышла на автостраду в районе Ярцево, замкнув кольцо окружения смоленского «котла».

Удивляться тут особо нечему, если вспомнить, что танковая дивизия – это не «мешок с танками», а сложный многозвенный механизм. И если разведчики разведывают, саперы прокладывают проходы, понтонно-мостовой батальон наводит переправы, мотопехота прикрывает переправу с флангов, зенитчики – с воздуха, командир командует и связисты передают его приказы подчиненным, то вся дивизия с неукротимостью «терминатора» движется вперед. Или никуда не движется, если марш организован так:

«Части не знали точно обстановки, направления движения. Тылы перемещались совершенно не организованно, т. к. не знали ни задачи, ни месторасположения. Все марши проходили без регулировки пути, без тактической и инженерной разведки. Саперные части почти не работали, у каждого, даже небольшого разрушенного мостика создавались пробки; объездов не было, ремонтного материала не было. Учета машин командиры частей не вели, никто из командиров после марша не знал, сколько у него машин и где они». Это – цитата из доклада пом. командира 7 МК военинженера 1-го ранга Борейко.

7-й мехкорпус сосредотачивался в районе Витебска, а там в начале июля собралось много всякого начальства (от ЦК компартии и правительства Белоруссии до командования нескольких Армий 2-го Стратегического эшелона), что привело к печально известному для лета 41-го года явлению – из мехкорпуса стали выдергивать танки: «по личному приказу Уполномоченного… по письменному распоряжению начальника штаба… по распоряжению генерал-майора…» В конечном итоге 14-я тд имела к началу операции 227 танков (20 КВ, 27 Т-34, 160 БТ и 20 Т-26). Стоит также отметить, что Т-34 прибыли не «россыпью», а в составе батальона, сформированного в Харьковском (т. е. на месте производства танка) училище. Почти столько же (221 танк) было и в составе 18-й тд, но там танков «новых типов» было гораздо меньше (всего 10 КВ), а основу танкового парка составляли 146 пушечных и 54 огнеметных Т-26, уступавших БТ в скорости и маневренности.

Лучшая дивизия мехкорпуса (14-я тд) должна была наступать вдоль шоссе Витебск, Бешенковичи, что предполагало необходимость форсирования злополучной реки Черногостница. 18-я тд имела задачу обойти цепочку озер с юга. К вечеру 5 июля части 14-й тд вышли к реке и там остановились до утра. Тут уместно напомнить, что за время нахождения в районе сосредоточения «производилось оборудование, ремонт дорог и постройка мостов на маршрутах предполагаемых контратак». С выходом на Черногостницу, однако, выяснилось, что для переправы дивизии через крохотную речку ничего не готово, и поэтому утром 6 июля решено было ограничиться проведением «боевой разведки» силами одного батальона мотострелкового полка дивизии и группы танков 27-го тп, причем наиболее тяжелых: 10 КВ (по другим документам – 12) и 2 БТ-7.

«Ввиду отсутствия переправ для танков и сильного огня орудий ПТО мелких и средних калибров противника разведка в захвате западного берега реки Черногостница успеха не имела и отошла в исходное положение». Противником был передовой отряд 7 PzD, при этом главные силы немецкой дивизии, включая танковый полк, артиллерийский полк и противотанковый дивизион в первой половине дня 6 июля еще находились у Бешенковичи и лишь к вечеру сосредоточились в районе н. п. Санники (8 км западнее реки Черногостница).

В такой ситуации 14-я тд главными силами простояла весь день на восточном берегу, а в ходе «боевой разведки», проведенной малыми силами, потеряла 6 танков: «Потеряно 4 КВ, из них 1 сгорел, 1 с подбитой ходовой частью и 2 остались на поле боя, кроме того, подбиты 2 легких танка» (ф. 3435, оп. 1, д. 6, л. 47). Некоторый успех был достигнут на левом (южном) фланге, где в районе впадения реки в оз. Сарро группа танков 28-го полка в составе 7 КВ с батальоном мотострелков поздним вечером переправились на западный берег «и продвинулись на 0,5 км к западу».

В полосу наступления 14-й тд (т. е. на острие запланированного контрудара) прибыл заместитель командующего Запфронтом по БТВ генерал-майор Борзиков. Ранним утром 7 июля он пишет (черный карандаш на клочке бумаги) донесение в штаб фронта: «При подробном выяснении установлено: 14-я тд по существу не атаковала, наступал только мотострелковый полк и один танковый полк, и то только приданными КВ и частью Т-34, а другие танки полка стояли в лесу и ожидали отправки на Полоцк (так в тексте, но по смыслу должен быть Витебск. – М.С.). Наступление было неорганизованным и не управлялось… Заставил [командира 7 МК] Виноградова и командира дивизии ночью захватить речку, сделать проходы, перейти ее и с утра наступать».

В подписанном в 6:00 7 июля приказе № 4 командир 7МК поставил перед 14-й тд задачу «смелыми, энергичными действиями уничтожить противника на рубеже р. Черногостница, с ближайшей задачей выйти в район Бешенковичи». Тем временем к реке с запада выдвигались главные силы немецкой 7 Pz D. Встречный бой (многочисленные упоминания о заблаговременно подготовленном немцами «противотанковом оборонительном районе» являются, мягко говоря, преувеличением) разгорелся у н. п. Задорожье, Мартасы, Стрелище, что в 2–4 км западнее реки. Наступление с восточного берега поддерживали три артдивизиона (два из состава 14-й тд и один из 153-й сд).

Вести бой с монстрами КВ и Т-34 легкие танки 7 PzD не могли, да особо и не пытались – о чем молча свидетельствуют мизерные цифры потерь танкового полка немецкой дивизии: 1 убит, 2 пропало без вести, 4 ранено. Главную тяжесть боя с лавиной советских танков традиционно взяла на себя немецкая пехота; ценой этого стали максимально высокие (за все время «восточного похода»!) потери двух мотопехотных полков: 27 убитых, 113 раненых; артполк и противотанковый дивизион 7 PzD суммарно потеряли 2 убитых и 9 раненых.

Результат боя в донесении штаба 7 МК, составленном утром 8 июля, описан кратко и точно: «Танковые полки возвратились в исходное для атаки положение, имея большие потери. Данные о потерях уточняются. Противник также понес большие потери». Примечательно, что названные в ЖБД 14-й тд потери личного состава («более 200 человек убитыми и ранеными») вполне сопоставимы с потерями противника и могут быть охарактеризованы как «нормальные», принимая во внимание, что атакующая сторона обычно теряет больше людей.

Напротив, совершенно несопоставимыми оказались потери бронетехники. 7 PzD потеряла 7 июля всего 2 танка; для полноты картины можно добавить к этому перечню еще 3 орудия на самоходных лафетах (хотя бронированного там было мало). Потери 14-й тд в ЖБД дивизии описаны так: «В бою 7.7.41 г. участвовало всего 126 танков, из них 11 КВ и 24 Т-34. Потеряно свыше 50 % танков». Такая оценка вполне совпадает с другими документами, в которых потери 27-го и 28-го тп оцениваются в 27 и 33 танка. Удивительно другое – ни в большом докладе командования 7 МК, ни в ЖБД дивизии никак не комментируется тот факт, что в первом, главном и по сути единственном наступлении 14-й тд не участвовала половина танков. Где же они были?

На первый взгляд, потерю 60 танков трудно совместить с относительно небольшими потерями личного состава (в указанную выше цифру 200 чел. входят и потери мотострелков, артиллеристов, саперов и всех прочих). При чуть более пристальном изучении документов картина проясняется: «Машина при возвращении оставлена в реке… машина оставлена в реке… при возвращении от Черногостье на переправе завяз… на переправе засела по башню… осталась при возвращении на переправе… застряла на переправе в Черногостье… на переправе через брод сел в ил, вытащить не удалось…» По меньшей мере семь новейших Т-34 угробили именно таким образом – утопив в мелкой речке, к переправе через которую готовились несколько дней. Всесокрушающая немецкая авиация упомянута в перечне потерь 27-го тп, но только одной строкой: «4 машины БТ-7 разбиты снарядами И авиабомбами».

Дальше все было как всегда. Первый серьезный бой стал последним, разваливающаяся на глазах 14-я тд еще пару дней продолжала получать приказы «к исходу дня занять Лепель» и затем покатилась на восток. К 19 июля в строю бывшей танковой дивизии осталось всего 14 танков (1 КВ, 2 Т-34, 6 БТ и 5 Т-26). Автомобили, как всегда, выдержали «безостановочные удары авиации противника» несравненно лучше: в дивизии числилось 329 грузовых, 26 легковых машин и даже 30 несокрушимых бензоцистерн. В типовую «пирамиду 41-го года» сложилась и структура потерь личного состава: 193 убитых, 359 раненых и заболевших, 3303 пропавших без вести.

Сражение у Сенно

Боевые действия у Сенно вели, фактически сменяя друг друга, 18-я тд 7-го мехкорпуса, а затем две дивизии 5-го мехкорпуса. С востока к Сенно подходит Богушевское шоссе – улучшенная гравийная дорога, она и стала осью наступления главных сил (35-й тп, 18-й мсп, 18-й ап) 18-й танковой дивизии.

На рассвете 6 июля в Сенно вошла передовая группа немецкой 17 PzD, а к полудню подошла 18-я тд. Два немецких пехотных батальона удар танковой дивизии не выдержали и откатились в юго-западные предместья Сенно. Такое развитие событий всерьез обеспокоило немецкое командование, для которого Сенно был чрезвычайно важен как дорожный узел, через который части 17 PzD должны были выйти к автостраде и далее на Оршу. «Вследствие тяжелой обстановки в Сенно командир дивизии, несмотря на расстояние и сообщения о вражеских танках, решается ехать в Сенно. На бронетранспортере ему это удается». Вслед за командиром по размытой дождем грунтовой дороге через Черея, Толпино к Сенно подошел и танковый полк (без одного батальона, оставленного в Борисове). С севера на помощь передовому отряду 17 PzD подошла танковая рота из состава 7 Pz D.

С утра 7 июля немцы перешли в наступление («в северной группе наступало до 20 танков, а в западной до 65; наступление танков поддерживалось двумя дивизионами артиллерии»). Ожесточенный бой длился весь день («в течение дня 7.7. Сенно три раза переходило из рук в руки»), но до полудня 8 июля 18-й тд продолжала удерживать Сенно. Тем временем второй танковый полк дивизии (36-й тп), имевший задачу обойти Сенно с северо-запада, у безымянного ручья в 3–4 км восточнее Шотени наткнулся на разведбат 7 Pz D.

Разведбат немецкой танковой дивизии – это шестьсот человек моторизованной пехоты, с тремя 37-мм пушками ПТО. Так много их должно быть по штатному расписанию, но в 7 PzD, прошедшей с боями от Алитуса через Минск к Лепелю, разведбат потерял уже 60 чел. убитыми и ранеными. Встречный бой разведбата с танковым полком – это что-то сильно напоминающее легендарную историю про «28 панфиловцев», с той только разницей, что танков было вдвое больше (порядка ста Т-26), а времени на подготовку оборонительной полосы не было вовсе. Самое же главное отличие – в числе потерь героев: 7 июля немцы потеряли 3 убитых и 7 раненых, 8 июля в разведбате потерь нет.

Картину боя из фантастики в реальность возвращает Боевое донесение № 5 штаба 18-й танковой дивизии: «Следовавший в район Шотени 36-й тп утром 7.7. встретил противника у Войлево, Карповичи. Высланная на Карповичи разведка (3 танка) огнем ПТО противника выбита из строя (2 танка подбиты, один с пробитой башней возвратился). Убит командир батальона ст. лейтенант Абрамов. Противник ввел в действие артиллерию, танки (?) из деревни Карповичи били с места. Под обстрелом артиллерии 36-й тп к 12–00 7.7. отошел в район леса сев. Мартиновка (отход на 14 км к реке Оболянка. – М.С.). С подходом танков КВ 36-й тп должен с 14–30 продолжить наступление». Вместо танков КВ к Шотени подошли две танковые роты 7 PzD, и на этом наступление 36-го тп закончилось, так и не начавшись.

Пока у Сенно полыхал бой, две танковые дивизии 5 МК ползли со скоростью сонной черепахи (60 км за два летних дня) и лишь вечером 7 июля передовые (!) отряды 13-й и 17-й тд вышли к дороге Черея, Сенно. Там они и столкнулись с марширующими к Сенно мотопехотным и артиллерийским полком 17 PzD (танковый полк немецкой дивизии, как выше отмечено, уже ввязался в бой с 18-й тд у Сенно).

Развязка сражения за Сенно наступила 8 июля. Воспользовавшись отходом 14-й тд (7 МК) от рубежа реки Черногостница, немцы дополнительно перебросили к Сенно боевую группу 7 PzD в составе усиленного танкового батальона (всего 39 танков) и дивизиона артиллерии. Группа имела задачу обойти Сенно и атаковать укрепившуюся в городе 18-ю тд с юго-востока; в результате же немцы наткнулись на огневые позиции артполка 18-й тд в районе Новое Село (7 км восточнее Сенно), понесли тяжелые потери и откатились на север. «Боевая группа Остманна попала южнее Копцы на подготовившегося к обороне противника с вкопанными орудиями ПТО, пушками и танками. Так как в этот момент связь с приданным артдивизионом отсутствовала, то боевой группе дальше прорваться не удалось. После потери 8 танков батальон был вынужден отойти».

Потери танкового полка 7 PzD за 8 июля составили 47 чел. убитых, раненых и пропавших без вести – небывалые цифры за все время кампании. К сожалению, это был последний успех 18-й тд; во второй половине дня, под ударами с запада и севера, дивизия оставила Сенно и «в ночь на 9.7.41 отходила в беспорядке на восток в направлении Богушевское».

Тем временем юго-западнее Сенно в бой, наконец-то, вступили танковые дивизии 5 МК. Боевой приказ командира мехкорпуса № 04 требовал начать наступление в 9 утра, «уничтожить противостоящего противника и к исходу дня 8.7. овладеть Лепель». Первой в атаку пошла 17-я тд; результат отражен в докладе командира немецкой 17 PzD таким образом: «В 8:10 ч. начинается сильная атака танков и пехоты на Липовичи и Толпино, поддержанная хорошо подготовленным огнем артиллерии. В тяжелом артдивизионе около Липовичи орудия ведут огонь до последнего выстрела, некоторые орудийные расчеты прямыми попаданиями убиты возле орудий. Здесь танкам противника удается ворваться на позиции пехоты, которая после выхода из строя артиллерии и противотанковых орудий ничем не может ответить…»

В такой ситуации командир 17 PzD решил вывести танковый полк дивизии из боя за Сенно, развернуть его на юг и через Овсище, Белица нанести удар в тыл танковой группировки противника (т. е. 17-й тд). Маневр удался: «Танковый полк проложил себе дорогу через скопления танков противника и после ожесточенных боев в 21:15 вышел к Толпино. На пути наступления он уничтожил 70 танков противника и большое количество грузовиков с пехотой». Цифра отнюдь не преувеличена, так как согласно докладу командира 17-й тд только один из двух танковых полков дивизии (34-й тп) потерял 8–10 июля 84 танка (напомню, что к началу операции в 17-й тд числилось 418 танков – абсолютное первое место во всей Красной Армии).

Разгром 17-й тд описан в Боевом донесении № 04 штаба 5 МК так: В 18:00 около 100 средних и легких танков противника, прорвав организованную противотанковую оборону, прорвались в направлении КП командира корпуса и нанесли удар по тылу главной группировки успешно продвигавшихся в направлении Вятерово частей 17-й тд. Атака танков противника по тылам 17-й тд была поддержана мотоциклистами силою до двух батальонов (около 800 человек) при большом насыщении противотанковых пушек. В результате такого удара боевые порядки частей были нарушены и части откатились в различных направлениях…» При этом мотострелковый полк 17-й тд был отрезан от основных сил дивизии и связь с ним была утеряна.

Вторая танковая дивизия корпуса (13-я тд) полдня собиралась и сосредотачивалась для атаки, причем один дивизион артполка дополз до огневых позиций только к 14:00, а второй «прибыл в район ОП только в 17:00 и в бою не участвовал». Дивизия – если верить упомянутому выше Боевому донесению № 04 – с 16 до 20 часов пять раз атаковала противника южнее Толпино, но безрезультатно; затем «противник усилил действия штурмовой и бомбардировочной авиации до предела», и дивизия возвратилась в исходный район. В докладе командира 17 PzD никаких упоминаний про эти «пять атак» во второй половине дня 8 июля не обнаруживается.

Вот, собственно, и все. 9 июля был отдан очередной приказ 20-й Армии с требованием «к исходу дня занять Лепель», в тот же день командир 5 МК издал специальный приказ, в котором потребовал «тех, кто будет сеять панику, предаваться колебаниям, оставлять поле боя, предать суду Военного трибунала с последующим привлечением (так в тексте. – М.С.) наказания – расстрел». Но все уже состоялось, первый серьезный бой стал последним, и рассыпающиеся остатки мехкорпуса покатились на восток.

Лучшая, 17-я тд потеряла в боях у Сенно 244 танка и всего 20 автомашин, 13-я тд потеряла 119 танков и 11 автомашин, при этом утверждается, что половина всех потерь связана с действиями авиации противника – что же это за бомбы такие у немцев, что крушат танки, но не могут поразить фанерные грузовики? Потерявшая (во всех смыслах этого слова) 244 танка дивизия к 19 июля имела в строю всего 14 танков – где еще полторы сотни? Потери личного состава 17-й тд с 7 по 19 июля в документах записаны так: 135 убитых, 236 раненых, 555 «не возвратились в часть»; однако на 20 июля во всех частях дивизии числится в строю (с учетом вышедших из окружения остатков 17-го мсп!) всего 968 человек – куда же пропало еще 8 тыс. человек?

И лишь в одном пункте история противоборствующих танковых соединений трагически совпала. Командир немецкой 17 PzD генерал-майор Карл Риттер фон Вебер 18 июля 41 г. был ранен при артобстреле и 20 июля скончался в госпитале. Командир 5 МК генерал-майор Илья Прокофьевич Алексеенко 2 августа 41 г. был ранен при артобстреле и 3 августа скончался в госпитале.

Блокада Ленинграда. Факты и вопросы

«Говорят, что победителей не судят, что их не следует критиковать, не следует проверять. Это неверно. Победителей можно и нужно судить, можно и нужно критиковать и проверять. Это полезно не только для дела, но и для самих победителей».

Такие замечательные слова произнес 9 февраля 1946 г. товарищ Сталин, выступая на встрече с избирателями Сталинского избирательного округа г. Москвы. Руководствуясь этим указанием, постараемся наметить общие рамки и направления для проверки и критики одного из самых трагичных моментов истории нашей страны – массовой гибели жителей Ленинграда в 41–42 гг.

Исходные данные

К началу Второй мировой войны численность населения Ленинграда составляла 3,19 млн. человек, что чуть менее 2 % от общей численности населения СССР в границах 1939 г. В городе было сосредоточено (по оценке тов. Сталина) «процентов 30–35 оборонной промышленности нашей страны». Важнейший центр танковой, радиоэлектронной и судостроительной промышленности, крупный порт и железнодорожный узел, район базирования Балтфлота (главной базой флота с июля 1940 г. официально считался Таллин), сосредоточение научно-исследовательских и конструкторских организаций – таким был предвоенный Ленинград.

Летом-осенью 1941 г. численность населения Ленинграда начала существенно меняться. Более 150 тыс. мужчин было призвано в армию (включая дивизии народного ополчения). Без малого полмиллиона человек было эвакуировано из города до 27 августа (т. е. пока действовало железнодорожное сообщение с «большой землей»), в том числе: 220 тыс. детей[32], 164 тыс. работников эвакуированных предприятий, 105 тыс. разного прочего населения. К сожалению, происходил и противоположный процесс: в город вливался поток беженцев с оккупированных немцами территорий Прибалтики, псковской и новгородской областей; официально было учтено 148 тыс. человек.

В хаосе войны наиболее достоверной оценкой численности населения блокадного Ленинграда следует считать количество выдаваемых хлебных карточек; карточки – это жизнь, и никто, кроме весьма малочисленных шпионов, не стал бы по доброй воле отказываться от регистрации в качестве получателя карточек. Это приводит нас к цифре в 2,54 млн. гражданского населения, оставшегося (оставленного) в окруженном городе. Численность личного состава воинских частей Ленинградского фронта и Балтфлота, оказавшихся внутри кольца окружения, была величиной переменной, но, сопоставляя количество выделяемого для нужд армии продовольствия с нормами выдачи на одного бойца, мы получаем ориентировочную цифру в 350 тыс. красноармейцев и краснофлотцев. Итого = 2,9 млн. человек. Округленно – три миллиона.

Сколько еды надо человеку на один день? Если питаться по нормам и представлениям нашего времени, когда величайшей мировой проблемой является ожирение, то дневной рацион должен состоять, главным образом, из овощей, фруктов и обезжиренного кефира. Такой еды надо более 2 кг в день. При типичном для России первой половины 20 века режиме питания (хлеб, молоко, каша из крупы, картошка, немного сала, мяса и рыбы) нужно от 1 до 1,5 кг в день. Для того чтобы обеспечить минимальные потребности организма, достаточно 800 г хлеба (два современных батона) в день. Именно таким был рабочий (т. е. самый большой) паек в СССР во время войны. Это, конечно же, жизнь в состоянии постоянного недоедания, но о голодной смерти тут не может быть и речи.

Для выпечки 800 г хорошего хлеба (а вовсе не той жуткой смеси из жмыха, отрубей, мучной пыли и целлюлозы, которую получали ленинградцы в декабре 1941 г.) нужно 540 г муки. Для «военного хлеба» хватит и 500 г. Таким образом, для обеспечения жизни трех миллионов человек необходимо и достаточно 1,5 тыс. тонн муки в день. Запомним эту очень важную цифру.

Накануне войны на складах и базах Ленинградского территориального управления государственных материальных резервов хранилось 146 тыс. тонн хлебофуража (мука, крупа и овес). Одни только эти запасы позволяли обеспечить войска Ленфронта и жителей города на три месяца полной блокады, при нулевом завозе продовольствия с «большой земли». Однако одним «хлебофуражом» закрома Ленинградского управления госрезервов не ограничивались. Там было еще 37 тыс. тонн сахара – продукт, по понятиям нынешнего времени вредный, но весьма калорийный и легкоусвояемый (что бывает критически важно для спасения жизни ослабленного голодом человека). И это еще не весь перечень. Кроме муки и крупы стоимостью в 30,5 млн. рублей и сахара стоимостью в 43 млн. были еще «продовольственные товары (консервы, масло, мясо, махорка, сухари и пр.)», совокупной стоимостью в 195 млн. рублей.

В докладной записке начальника Управления тов. Горчакова (от 5 января 1942 г., совершенно секретно) не указана номенклатура и вес «продовольственных товаров» в их материальном выражении. Но, даже принимая соотношения стоимости муки и высококалорийных продуктов как 1 к 10, мы получаем солидную прибавку в размере, ориентировочно, 15 тыс. тонн еды. Таким образом, общие запасы на складах системы госрезерва позволяли кормить полностью блокированный город в течение 4–5 месяцев. А если ограничить потребление минимальным физиологическим выживанием, то хватило бы и на полгода, если не больше.

Так «мало» было накоплено к началу войны. За два с лишним месяца можно было завезти в город горы продовольствия. О масштабе возможностей Ленинградского железнодорожного узла говорят, в частности, такие цифры: 29 августа (по злой иронии судьбы – за день до того, как немцы заняли станцию Мга, перерезав последнюю железнодорожную магистраль, соединявшую Ленинград с «большой землей») специальной комиссией ГКО был установлен очередной план эвакуации ленинградских заводов, в соответствии с которым предполагалось за 10 дней отправить на восток 12 313 (двенадцать тысяч триста тринадцать) вагонов; на следующий день на путях стояло 2200 вагонов, загруженных промышленным оборудованием. 2200 вагонов, одномоментно скопившихся на товарных станциях Ленинграда – это порядка 40 тыс. тонн грузоподъемности.

Однако продовольствие в город не завозилось, а, напротив, вывозилось. Упомянутая выше докладная записка начальника Ленинградского управления госрезерва заканчивается следующими фразами: «Весь хлебофураж, хранившийся на базах Управления, разбронирован и частично эвакуирован в течение первых трех месяцев войны… Накопленные резервы и текущие запасы могли бы обеспечить более длительный срок, если бы с начала военных действий было установлено строжайшее нормирование в отпуске продовольствия, материалов и топлива и задержана из Ленинграда эвакуация части фондов». В результате, после строжайшего поиска и учета всех наличных ресурсов (а не только складов системы Госрезерва!), по состоянию на 26 сентября внутри кольца блокады находилось всего 36 тыс. тонн хлебофуража (включая отруби, жмых и солод). Нормальной муки было лишь 20 тыс. тонн. Этого могло хватить на две недели; максимум, по голодным нормам – на месяц.

Так прозвучал первый удар похоронного колокола. Чтобы его печальный отзвук не долетел до потомков, был заботливо выращен и раздут до небес миф о Великом Пожаре. Якобы, вся еда была на Бадаевских складах, каковые склады сгорели во время бомбежки. Пожар и бомбежка были в реальности. Драгоценное продовольствие не было рассредоточено и хранилось в деревянных складах. Сгорело 3 тыс. тонн муки и 2,5 тыс. тонн сахара. Сахар расплавился и превратился в карамель, которая в дальнейшем была переработана и использована; фактические потери сахара составили не более 700 тонн. С учетом сгоревшей муки этого могло бы хватить на 3–4 дня снабжения города. Не более того.

Арифметика и география

Ленинград находится не на острове. И даже не на полуострове, соединенном с материком крошечной перемычкой (как Севастополь в Крыму). С юга и севера от Ленинграда – необъятные просторы суши, пересеченные «нитками» железных дорог.

Северный транспортный коридор (железная дорога Петрозаводск, Сортавала, Ленинград, идущая в обход северного берега Ладожского озера) был потерян 1415 июля в результате наступления финской армии, которая за четыре дня взломали оборону советских войск и продвинулись от границы до берега Ладоги. Южный «коридор» был потерян 30 августа, когда 20-я мотопехотная дивизия вермахта заняла ст. Мга. Неделю спустя, 8 сентября немцы силами одного пехотного полка заняли Шлиссельбург, окончательно перекрыв таким образом сухопутное сообщение Ленинграда с «большой землей».

С запада от Ленинграда были воды Финского залива, а на воде – Краснознаменный Балтфлот. Заслуживающих упоминания сил немецкого флота в водах Финского залива не было вовсе; военно-морской флот Финляндии соотносился с КБФ как моська со слоном. В такой ситуация существовала вполне реальная возможность завоза продовольствия в Ленинград по морю, из портов нейтральной Швеции. Если кто забыл – именно так, с боем проводя каждый караван грузовых судов, без малого шесть лет провоевала Англия. Однако вариант снабжения Ленинграда через Балтику никогда даже не обсуждался – и это абсолютно разумно, так как существует еще и четвертая сторона света, восток.

На востоке было 60 км (не считая изгибы береговой линии) свободного берега Ладожского озера. Финские войска на Карельском перешейке в конце августа вышли на линию границы 1939 г. и там остановились. 4 сентября Маннергейм отдал приказ о переходе к обороне, и без малого на три года над линией этого «фронта» повисла тишина. Если проложить маршрут транспортных караванов по кратчайшему расстоянию, через так называемую шлиссельбургскую губу, то до «большой земли» (портовый поселок Кобона) было не более 30 км водного пространства. Если же идти в Новую Ладогу (город и порт у впадения реки Волхов в Ладожское озеро), то наберутся все 100 км. В любом случае, даже самая тихоходная баржа могла дойти от Новой Ладоги до западного, ленинградского берега озера за 10–12 часов.

Плавсредств для транспортных перевозок было не много, а очень много. Северо-Западное речное пароходство, Ленинградское областное пароходство, Ладожская военная флотилия, трест «Ленрыба». Только первая из упомянутых структур к началу 1941 г. имела в своем в составе 323 буксира и 960 несамоходных судов общей грузоподъемностью 420 тыс. тонн; в навигацию 1940 г. суда СЗРП перевезли 3,4 млн. тонн грузов. И если у речного флота еще могли быть проблемы с плаванием по бурным водам осенней Ладоги, то суда Ладожской военной флотилии и треста «Ленрыба» как раз для работы на Ладожском озере и были предназначены. Стоит также отметить, что после всех потерь 41-го г. (главной составляющей которых была, опять же, эвакуация плавсредств из Ленинграда на восток) к открытию навигации 42-го г. подготовленный к перевозкам по Ладоге грузовой флот все еще насчитывал 116 единиц самоходных и несамоходных судов общей грузоподъемностью 32,8 тыс. тонн.

30 августа 1941 г. (т. е. сразу же после потери ст. Мга) вышло Постановление ГКО № 604 о мерах по снабжению Ленинграда водным путем. Предполагалось использовать 25 буксиров и 75 озерных барж грузоподъемностью по 1 тыс. тонн каждая, причем непрерывно должно было курсировать не менее 12 барж; для перевозки ГСМ предлагалось выделить 1 танкер и 8 нефтеналивных барж. На эту цифру (12 барж в день) можно взглянуть с двух сторон. В сравнении с наличным тоннажом это удивительно мало. С другой стороны, такой грузопоток позволил бы не только обеспечить снабжение жителей Ленинграда по общесоюзным нормам, но и достаточно быстро накопить многомесячные запасы. В частности, было принято решение к 1 октября отгрузить 143 тыс. тонн муки и крупы, 28 тыс. тонн мяса и рыбы, 3 тыс. тонн масла, то есть всего 174 тыс. тонн продовольствия.

Ничего этого в реальности не произошло. Гора родила мышь. За первые 30 дней навигации на западный берег Ладожского озера было доставлено всего 9,8 тыс. тонн продовольствия – в среднем по 330 тонн в день! И хотя в дальнейшем грузопоток увеличился, с 1 октября до середины ноября (когда судоходство по Ладоге пришлось в условиях ранней и очень холодной зимы прекратить) по воде перевезли лишь 45 тыс. тонн продовольствия (44 тыс. тонн зерна, муки, крупы и сухарей, примерно 400 тонн сгущенного молока и порядка 600 тонн мяса, рыбы, жиров).

Такие поставки не только не позволили накопить запасы продовольствия, но и не обеспечили снабжение блокадного города по минимально-допустимым нормам. 8 ноября, ровно через два месяца после захвата Шлиссельбурга, немцы заняли Тихвин; это означало, что последняя железнодорожная магистраль, позволявшая подвозить грузы непосредственно к юго-восточному берегу Ладожского озера, перерезана (возможность подвоза северным путем, через ст. Лодейное поле была потеряна еще раньше, после того как финская армия вышла на реку Свирь и создала плацдарм на ее южном берегу). Теперь грузы для Ленинграда приходилось везти с дальних станций, кружными лесными дорогами длиной в сотни км.

70 транспортных «Дугласов», выделенных для организации «воздушного моста», решить проблему продовольственного снабжения огромного города, конечно же, не могли. Впрочем, у них и задачи были другие: из города самолетами вывозили квалифицированных специалистов, оптическое и электронное оборудование. В город по воздуху завозили продукты, едва ли предназначенные для простых людей: 346 тонн мясокопченостей, 257 тыс. банок мясных и рыбных консервов, 52 тонны шоколада, 18 тонн сливочного масла, 9 тонн сыра…

9 декабря, в ходе начавшегося контрнаступления Красной Армии немцев удалось выбить из Тихвина, и через 10 дней весь участок железной дороги от Тихвина до Волхова был очищен от неприятеля. Намертво замерзло к тому времени и Ладожское озеро, превратившееся в огромную «дорогу с твердым покрытием» (фактически первые машины по льду Ладоги прошли уже 22 ноября). И тем не менее снабжение Ленинграда происходило в режиме «в час по чайной ложке», что с учетом численности едоков внутри кольца блокады и тоннажа поставляемого продовольствия даже не было метафорой.

За первые 9 дней работы Дороги жизни было перевезено всего 800 тонн муки, то есть значительно меньше минимальной однодневной потребности. В первой декаде декабря было перевезено 2282 тонны, и только в третьей декаде вышли на уровень 600–750 тонн в день. В первые дни в составе 17-й автотранспортной бригады было всего лишь 120 (сто двадцать) грузовиков; к концу декабря это число выросло до 2,8 тыс. автомашин, из которых ежедневно на линии было менее 1 тысячи, остальные простаивали из-за отсутствия бензина или технических неисправностей.

Чтобы оценить смысл этих цифр, надо вспомнить, что к началу войны (т. е. до начала мобилизации транспорта из народного хозяйства) в войсках ЛенВО числилось 20,5 тыс. грузовых автомашин и 4,2 тыс. тракторов (в условиях зимы трактор с санями-волокушами на ледовой дороге был бы гораздо лучше дряхлой полуторки); в соседнем Прибалтийском ОВО, войска которого в июле отошли на территорию ЛенВО – 13,5 тыс. грузовиков и 3 тыс. тракторов. После объявления открытой мобилизации (плановые мероприятия которой в Ленинградском округе были выполнены полностью) количество автотранспорта в армии увеличивались примерно вдвое. Кроме того, гигантские военные предприятия Ленинграда имели тысячи автомашин, никакой мобилизации не подлежащих.

Известно, что потери автотранспорта при отступлении летом-осенью 1941 г. были незаурядно низкими, и в целом за весь 41-й год они составили порядка 33 %. Другими словами, внутри кольца блокады находились десятки тысяч грузовиков и многие тысячи тракторов; промышленность Ленинграда могла обеспечить любой мыслимый ремонт и изготовление запчастей. Где же были эти машины, что они делали, чем были заняты? Какая другая задача, кроме доставки в умирающий город продовольствия и горючего, могла быть более приоритетной?

Голод и смерть

Критическая ситуация с подвозом продовольствия заставляла непрерывно снижать нормы расхода. 6 октября суточный лимит расхода муки был установлен в размере 1000 тонн, с 1 ноября его пришлось снизить до 735 тонн, с 13 ноября – 622 тонны, с 20 ноября – 510 тонн (причем в эти тонны уже были включены и все условно-съедобные примеси, из которых пекли жуткий «блокадный хлеб»).

Тут еще надо учесть, что в условиях войны главным приоритетом было снабжение армии; мизерные запасы приходилось делить между бойцами на фронте и горожанами отнюдь не поровну. Так, из лимита в 1000 тонн муки, установленного 6 октября (что характерно, сами решения принимались от имени Военного совета Ленинградского фронта, а не городских властей) для армии и флота выделялось 312 тонн, а для жителей Ленинграда (в семь раз более многочисленных!) всего 587 тонн. Из самого минимального за время блокады лимита в 510 тонн для армии и флота предназначалось 169 тонн, а для населения Ленинграда – всего 310 тонн. И это – на два с половиной миллиона едоков.

В октябре 41-го нормы выдачи хлеба по карточкам были снижены до 400 г для работающих и 200 г для иждивенцев. Даже большая из этих цифр не обеспечивает те 1700 ккал, которые необходимы человеку, который лежит без движения в теплом помещении. Но помещения не были теплыми: аномально ранняя и холодная зима, отключенное отопление, затем – замерзший водопровод и необходимость носить воду ведрами из прорубей на Неве. 20 ноября были установлены следующие нормы: 250 г хлеба для работающих, 125 – для иждивенцев (в таковых к тому моменту вынужденно, в связи с остановкой заводов, превратилось две трети населения Ленинграда).

Уже в ноября смертность в Ленинграде более чем вдвое превысила довоенные показатели. В декабре начался смертный голод. Люди падали без сознания на улицах, неубранные трупы замерзали в домах. В декабре в городе умерло 53 тыс. человек, в январе – 102 тыс., в феврале 108 тыс. Убирать покойников стало некому, люди вымирали целыми семьями. С 19 декабря по 1 марта командами МПВО было собрано на улицах города 9207 живых дистрофиков и захоронено 261 тыс. трупов. По состоянию на 21 февраля за «убийство с целью поедания мяса убитых» было арестовано 886 человек.

В конце декабря постепенно нарастающий «ручеек» продовольствия, завозимого в город автомашинами по льду Ладожского озера, позволил повысить лимиты расхода муки с 510 до 560 тонн в день, в том числе для населения Ленинграда – с 310 до 395 тонн. С 25 декабря 1941 года были установлены новые нормы выдачи хлеба: 350 г по рабочей карточке и 200 г для служащих и иждивенцев. С точки зрения арифметики разница бесспорная, с точки зрения физиологии не изменилось ничего: ничтожное количество еды по-прежнему не обеспечивало выживание человека, да еще и на декабрьском морозе (что, к несчастью, явно подтверждается двукратным ростом смертности в январе). Тем не менее тов. Жданов в тот же день, 25 декабря доложил в Москву, что «в городе настоящий праздник».

Оставив соответствующим депутатам Госдумы РФ выяснить вопрос – не является ли такое заявлением кощунством и оскорблением чувств блокадников, обратимся снова к Постановлению Военного совета Ленфронта № 00320 от 6 октября (других мне просто не удалось найти), которым лимитировался расход продовольствия. Кроме двух упомянутых выше категорий потребителей (личный состав фронта и Балтфлота, население Ленинграда) в Постановлении есть еще одна строка: «для закрытых учреждений и общественного питания». Что примечательно – эта загадочная категория ни хлеба, ни сахара не потребляет, для нее указаны лишь лимиты по мясу и жирам, причем лимиты очень жирные: 49 тонн мяса (при этом на 2,5 млн. населения города выделено всего 72 тонны) и 19,6 тонн жиров (для населения – 51,5 тонны). Да и 346 тонн мясокопченостей, завезенных в ноябре-декабре по «воздушному мосту», в воспоминаниях рядовых ленинградцев, переживших блокаду, почему-то не обнаруживаются…

Но есть и другие свидетельства. В 1998 г. профессор РГГУ Н. Н. Козлова опубликовала дневник некого Н. А. Рибковского, который тот вел во время ленинградской блокады. Тов. Рибковский родился в 1903 г., закончил Московскую Высшую партшколу в 1940 г., был назначен секретарем райкома в Выборге, затем после занятия города финскими войсками в августе 41-го прибыл в Ленинград, где после трехмесячного ожидания был назначен на более чем скромную должность инструктора отдела кадров горкома партии. Всего лишь.

9 декабря он записывает в своем дневнике: «С питанием теперь особой нужды не чувствую. Утром завтрак – макароны, или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед – первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые щи со сметаной, второе котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, на второе свинина с тушеной капустой».

В начале марта 1942 г. (в тот месяц в Ленинграде умерло 99 тыс. человек) ответственного работника направляют в так называемый стационар горкома партии, где про грубую мужицкую еду, вроде свинины с тушеной капустой, и говорить-то неприлично: «Питание здесь словно в мирное время в хорошем доме отдыха… Каждый день мясное – баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса; рыбное – лещь, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, 300 грамм белого и столько же черного хлеба на день, 30 грамм сливочного масла и ко всему этому по 50 грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину…» Эта запись (от 5 марта 1942 г.) заканчивается восхитительной фразой: «Да. Такой отдых, в условиях фронта, длительной блокады города, возможен лишь у большевиков, лишь при Советской власти».

Запоздавшее спасение

29 декабря 1941 г. Военный совет Ленфронта принял специальное постановление, в котором работа «дороги жизни» была оценена как «совершенно нетерпимая». 5 января 1941 г. ЧВС Ленфронта, секретарь ЦК тов. Жданов выпустил обращение к личному составу военно-автомобильной дороги, которое начиналось такими словами: «Дорогие товарищи! Фронтовая автомобильная дорога продолжает работать очень плохо…»

Как отмечают советские историки, в ответ на обращение Жданова во всех автомобильных батальонах прошли митинги и собрания, на которых… К счастью, дело не ограничилось одними только митингами и партсобраниями. Первым, и по хронологии и по важности, было восстановление движения по железнодорожной ветке Тихвин, Волхов, ст. Войбокало, что позволило приблизить пункты перевалки грузов на расстояние в 15 км от берега «шлиссельбургской губы» Ладожского озера. Теперь один грузовик успевал сделать две «ходки» в день. В разы увеличилось и количество реально задействованных в перевозке машин, удалось, наконец, навести должный порядок в деле обеспечения «дороги жизни» бензином.

Результат не заставил себя долго ждать. 18 января в Ленинград по льду Ладожского озера было доставлено 3315 тонн грузов, то есть в полтора раза больше, чем за всю первую декаду декабря. Среднесуточный объем перевозок в январе составил 1764 тонны – в четыре раза больше, чем в ноябре-декабре. В феврале объем перевозок еще более вырос, достигнув отметки в 3071 тонн в день, в марте было перевезено 118 тыс. тонн (в среднем 3946 тонн в день). За один день 31 марта на западный берег Ладоги было доставлено 6243 тонны. В последние три недели работы «дороги жизни» (до 21 апреля) было перевезено 87 тыс. тонн, то есть ежедневная доставка грузов в ДЕВЯТЬ РАЗ превысила средний уровень декабря 41-го года.

Три четверти грузопотока составляло продовольствие: всего было завезено 271 тыс. тонн. Кроме того, в течение зимы 41–42 гг. в Ленинград по Дороге жизни было доставлено 35 тыс. тонн ГСМ, 23 тыс. тонн угля, 32 тыс. тонн боеприпасов и вооружения. Назад, на восточный берег машины также не шли порожняком. Из Ленинграда вывозилась продукция военных заводов (полковые 76-мм пушки, минометы, изделия электронной и оптической промышленности) и личный состав воинских частей, которые перебрасывали с Ленинградского на Волховский фронт.

22 января 1942 г. было, наконец, принято решение о массовой эвакуации населения (до этого, не дожидаясь решения и помощи властей, пешком по льду Ладожского озера и «неорганизованным автотранспортом» город смогли покинуть 36 тыс. человек). Всего по ледовой дороге с 22 января до 15 апреля было вывезено на «большую землю» 554 тыс. человек.

Многократный рост объемов поставляемого в город продовольствия вкупе с эвакуацией значительного числа едоков позволили существенно улучшить питание жителей Ленинграда и солдат на фронте. С 24 января по рабочей карточке стали выдавать 400 г хлеба в день; в боевых частях Ленфронта норма снабжения мясом поднялась до 150 г в день, и калорийность суточного рациона удалось довести до 2830 ккал – на морозе и этого мало, но угроза голода отступила. 11 февраля было проведено третье по счету повышение нормы выдачи хлеба для населения: 500 г для рабочих, 300 г для детей и иждивенцев. Использование «условно-пищевых добавок» при выпечке хлеба было прекращено. Впервые с начала блокады калорийность рабочего пайка перевалила за «смертную отметку» в 1700 ккал. В марте по рабочей карточке уже выдавали 600 г хлеба, в заметных размерах появилась крупа, сахар, жиры, мясопродукты.

Но люди продолжали умирать. Десятками тысяч. В марте умерло 99 тыс. человек, в апреле – 80 тыс., в мае – 53 тыс. Уже светило по-летнему теплое солнце, уже появилась первая зелень с огородов (под них перекопали каждый свободный клочок земли за городом и в самом Ленинграде), уже заработал водопровод и пошли трамваи, для самых ослабленных были открыты специальные столовые, в которых получили дополнительное питание сотни тысяч дистрофиков, а смерть продолжала свирепствовать. Увы, алиментарная дистрофия – это тяжелая болезнь, а не просто «кушать хочется» (кушать на последних стадиях уже и не хочется); у пораженного ей происходят глубокие и не всегда обратимые нарушения обмена веществ, почки перестают выводить воду, человек опухает и гибнет от самоотравления организма.

Строго говоря, каждый из переживших «сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам» нуждался в стационарном лечении с последующей реабилитацией в санатории. Понятно, что в условиях войны говорить об этом можно было лишь в порядке очень грустной шутки… В июне умерло 34 тыс. человек, в июле – 18 тыс., в августе – 9 тыс. Нечто подобное – отсроченная гибель от алиментарной дистрофии – происходило и среди тех ленинградцев, кого на «большую землю» вывезли живыми, но этой статистики не знает никто. Всего же, по самым аккуратным, сдержанным оценкам жертвами «ленинградского голодомора» стало 600 тыс. человек.

Что мешало?

Такой вопрос с неизбежностью возникает у каждого разумного человека, знакомого с приведенными выше фактами. Почему снабжение Ленинграда и эвакуация гражданского населения не были организованы быстрее, раньше, в необходимых для спасения жизни людей размерах? Чем объяснить совершенно очевидное – не на проценты, а в разы – несоответствие между мизерным грузопотоком 41-го года и фактическим наличием транспортных средств?

Было ли чем кормить город? Теоретически – да. Сошлюсь при этом на авторитетное мнение тов. Сталина, который в упомянутом выше выступлении перед избирателями (9 февраля 1946 г.) заявил, что в Советском Союзе в 1940 г. было произведено «38.300 тысяч тонн товарного зерна». Товарного зерна, то есть того, что поступило в закрома государства, без учета оставленного в колхозах и совхозах. Для того чтобы на полгода обеспечить Ленинград хлебом (даже при нулевой эвакуации населения) по норме 1,5 тыс. тонн в день, требовалось всего 270 тыс. тонн. Семь десятых процента (!) от содержимого закромов. Не так уж и много – если речь идет о снабжении города, в котором производится 30 % вооружения страны.

Было ли где везти продовольствие? Да. Транспортный коридор по воде (или по льду) Ладожского озера за все время голодомора 41–42 гг. прервался лишь на две недели в ноябре 41-го; 60 км западного берега озера были свободны всегда, в любой из дней «блокады». За исключением одного месяца (с 8 ноября по 9 декабря) существовала и возможность подвоза грузов по железной дороге к ст. Войбокало, что в 15 км от южного берега Ладоги. При этом не следует забывать и самое главное: вплоть до 30 августа (больше двух месяцев с начала войны) действовало нормальное железнодорожное сообщение Ленинграда со страной (по этим-то магистралям и вывезли значительную часть содержимого складов Ленинградского управления госрезервов).

Был ли в стране бензин для грузовиков на «дороге жизни»? Кое-где у нас порой задают и такой странный вопрос. Давайте посчитаем. От ст. Войбокало до пунктов разгрузки на западном (ленинградском) берегу не более 60 км от, на одну ходку в два конца «полуторка» расходовала 25 л бензина. Четыре тысячи рейсов полностью обеспечивали необходимый грузопоток. Итого: 100 тыс. литров или 71 тонна бензина в день. В годы войны в СССР в среднем производилось 11,4 тыс. тонн бензина в день. Это позорно мало, учитывая, что в тот же день в среднем добывалось 76 тыс. тонн сырой нефти, но для «дороги жизни» требовалось всего лишь 0,6 процента (!) от производимого в стране бензина. С учетом значимости Ленинграда для воюющей страны можно израсходовать и в два, и в десять раз больше. Правильным же решением было бы вовсе не устраивать никаких «дорог жизни», а все необходимое завезти в город самым эффективным, производительным и дешевым видом транспорта, то есть по воде.

Возможно ли плавание по Ладожскому озеру?

С древнейших времен на берегах Ладоги жили финские и славянские племена: ловили рыбу, промышляли пушного зверя, возили товары по озеру, по рекам Нева и Вуокса выходили в Финский залив. Оружие викингов находят при археологических раскопках на восточном берегу Ладоги, карельские украшения – в Швеции; на острове Валаам вырос один из известнейших православных монастырей. Н. Озерецковский в 1792 г. выпускает книгу «Путешествие по озерам Ладожскому и Онежскому», в которой пишет: «Ладожское озеро отовсюду окружено жителями, которые ходят по оному на судах разного рода и привозят в Санкт-Петербург произведения своих промыслов; сверх того многие из них самые свои промыслы, как-то рыбную ловлю и добыванье тюленей, в сем озере производят, отлучаясь от берегов во все стороны».

В 1880 г. Н. Боголюбов в работе «Судостроение и судоходство по рекам и озерам» констатирует: «Промыслы и судоходство местностей, где лежат озера Ладожское и Онежское, весьма значительны. Ладожское озеро служит средоточием отдельному, ему принадлежащему судоходству… Пароходы компанейские и частные, конечно, занимают первое место между перевозочными средствами. Они поддерживают правильное сообщение между Петербургом, Шлиссельбургом, Валаамом, Каневцом, Сердоболем, Петрозаводском, Повенцом и разными пристанями Ладожского и Онежского озер… Публика имеет к ним доверие и плавает на них безбоязненно. Некоторые из них успевают побывать в Петрозаводске до 90 раз в лето».

Летом 1942 г. немцы, желая нарушить водные перевозки по Ладожскому озеру, решили развернуть в его водах свою «военную флотилию». Для этого по железной дороге на ст. Лахденпохья (у северного берега Ладоги) были завезены детали, а затем произведена сборка странных сооружений, каждое из которых представляло собой два понтона, соединенных широким помостом с зенитными пушками в бронированных надстройках. Изначально это чудо техники было спроектировано как самоходная плавучая зенитная батарея, и организационно «паромы Зибеля» числились в составе люфтваффе (и это не опечатка).

Боевые действия «паромов Зибеля» начались в сентябре и закончились в последние дни октября 42-го года, то есть пришлись на период самых сильных осенних штормов. «Стальные ящики» с черепашьей скоростью в 5–6 узлов пересекали Ладогу по диагонали с севера юг (более 150 км в один конец), атаковали советские суда и даже произвели высадку десанта на маяке Сухо. Итоговый немецкий отчет констатирует бесперспективность всей этой затеи («ничтожные успехи всех задействованных подразделений никоим образом не могут оправдать средства, выделенные на ведение боевых действий на Ладожском озере»), отсутствие у немецких зенитчиков минимальных навыков судовождения и непригодность паромов для ведения морского боя. Нет в отчете только одного – сомнений в принципиальной возможности осуществления судоходства на Ладоге.

Не было таких сомнений и у советского руководства, которое намеревалось провести грандиозную транспортную операцию на Ладожском озере – правда, перемещать крупнотоннажные грузы предполагалось не в Ленинград, а из Ленинграда. 4 октября 1941 г. Сталин провел по радиосвязи совещание со Ждановым и Кузнецовым, в ходе которого поставил задачу эвакуировать танковый производственный комплекс: «Вывезти на восток из Ленинграда станки, пресса, электрооборудование, литейное, кузнечное и прокатное оборудование… Эвакуацию всего вышеупомянутого осуществить через Ладожское озеро на Волховстрой». Телеграф отстучал ответ: «С Вашими предложениями согласны. В суточный срок предоставим весь план эвакуации Кировского, Ижорского и 174-го завода, а также заводов, кооперированных с ними по танковому производству. Все подготовительные меры по эвакуации начинаем сейчас же».

В порту Осиновец (на «необорудованном берегу», что спешат подчеркнуть некоторые современные авторы) закипела работа: земснаряды углубляли дно, строились причалы, монтировались портальные краны; предстояло грузить не 50-кг мешки с мукой, а «кузнечное и прокатное оборудование» весом в десятки тонн. Что-то реально успели погрузить и вывезти на «большую землю» до 19 ноября, когда в связи с начавшимся ледоставом было принято прямо противоположное решение: эвакуацию прекратить, оборудование с западного берега Ладоги вернуть в заводские цеха.

В любом случае, великие труды и накопленный опыт не пропали даром, и во «вторую навигацию» (летом-сенью 1942-го г.) по Ладожскому озеру перевезли в двух направлениях 1,1 миллиона тонн грузов! В Ленинград было доставлено 790 тыс. тонн, что в ТРИНАДЦАТЬ РАЗ больше грузопотока навигации 1941 г. Одного только продовольствия в город завозили в среднем по 2 тыс. тонн в день (не считая живого скота, доставленного в общем количестве 16,5 тыс. голов). Из Ленинграда в навигацию 1942 г. было эвакуировано 540 тыс. человек, вывезено на «большую землю» 28 тыс. единиц промышленного оборудования, 138 паровозов и 2027 вагонов, платформ и цистерн.

Сомнения (точнее говоря – истеричные попытки отрицать очевидное) в возможности судоходства по Ладоги возникли лишь в самые последние годы – после того, как вопрос о причинах ленинградского голодомора стал задаваться публично и предметно. Одним из самых «неотразимых» аргументов считается такой: «если бы плавание по Ладожскому озеру было возможно, то зачем же стали копать каналы вдоль южного берега протяженностью в сотню километров?» Это очень простой вопрос, и ответ на него давно известен.

После того как Петр Первый решил построить город на невских болотах, неожиданно и внезапно (как всегда) выяснилось, что «окно в Европу» прорублено в таком месте, которое не имеет транспортного сообщения с внутренними регионами страны; даже снабжение новорожденного города предметами первой необходимости выросло в неразрешимую проблему. Решение было найдено через создание так называемого Вышневолоцкого водного пути. Система каналов соединила реки Тверца, Цна, Мста, Волхов, в результате чего стало возможным проплыть от Твери на Волге до Ладожского озера, а затем по Неве в Санкт-Петербург. Однако реки эти были маловодными, и осадку используемых судов пришлось ограничить 67 см весной и 53 см летом; баржи вели по водному пути конской тягой (10 лошадей тянули баржу со средней скоростью 2 км в час).

Пройти по Ладожскому озеру такие суда не могли, причем сразу по двум причинам: плоскодонное «корыто» опрокидывалось на первой же волне; ни лошади, ни бурлаки не могли тянуть баржу, так как берега любого озера (в отличие от берега реки) изрезаны бесчисленными шхерами. Вот поэтому и пришлось рыть канал от места впадения реки Волхов в Ладогу до Невы у Шлиссельбурга, а вдоль берегов канала выкладывать булыжником дороги («бечевники»), по которым брели лошади. В конце 19 века, после появления железных дорог, транспортное значение Вышневолоцкого пути упало до нуля; Старо-Ладожский канал затянулся илом, Ново-Ладожский использовался в качестве затона для зимней стоянки судов.

Противодействие противника

Воевать без противника еще никому не удавалось. Разумеется, немцы пытались воспрепятствовать снабжению Ленинграда. На льду Ладожского озера взрывались снаряды, в небе над Ладогой разгорались воздушные бои, в дымном пламени падали самолеты, гибли летчики. При наличии желания можно долго трепать нервы читателя рассказами про леденящий душу визг падающих бомб и шматки разорванных детских тел, над которыми рыдает мгновенно поседевшая мать… Но у нас другая задача: не отключать, а напротив, включать мозги и постараться понять реальный масштаб события и ввести его в контекст других реальных событий.

Попыток «выйти на лед» и атаковать транспортные караваны на «дороге жизни» немцы не предпринимали ни разу. Возможно, правильнее будет сказать, что наземная оборона (а ее построили весьма солидно, с оборудованием десятков «ледяных ДОТов») ледовой трассы оказалась столь сильна, что немцы сочли за благо не рисковать.

Артиллерийских обстрелов было много, но с ничтожным результатом. Причина простая: Ладожское озеро очень большое, и даже маленький кусочек этого озера под названием «шлиссельбургская губа» достаточно велик для того, чтобы отнести трассу движения автомашин на безопасное расстояние от огневых позиций артиллерии немецких пехотных дивизий. Использовать же тяжелые дальнобойные орудия – чудовищно дорогие, с ресурсом ствола в несколько сотен выстрелов, для безнадежных попыток попасть в точечную движущуюся цель немцы даже не пытались.

Единственным инструментом, которым противник мог нарушить транспортное сообщение по Ладоге, могла бы быть авиация. Но для этого эту авиацию нужно было иметь – а у немцев к началу сентября 41-го года на фронте от Мурманска до Одессы в строю числилось чуть более 1 тыс. исправных боевых самолетов. Хилые силы люфтваффе приходилось непрерывно перераспределять методом «тришкиного кафтана», а ленинградское направление очень редко оказывалось в числе приоритетных. Крупная группировка люфтваффе (включая пикировщики Ju-87, которых в первые недели войны в полосе наступления ГА «Север» не было вовсе) в небе над Ленинградом появилась лишь в сентябре, но и задачей ее была не охота за ржавыми баржами на Ладоге, а уничтожение крупных надводных кораблей Балтфлота (в числе которых было два линкора!), которые к тому времени скопились у ленинградских причалов. В значительной мере выполнив эту задачу, 29 сентября пикировщики перебазировались в полосу ГА «Центр», где начиналось грандиозное наступление с целью окружения и захвата Москвы.

Последствия этих метаний совершенно четко отражаются в докладах штабов ленинградской ПВО. «Первая бомба была сброшена на Ленинград с немецкого самолета 6 сентября… начиная с октября 1941 г., немецкое командование перешло к ежедневным ночным воздушным налетам на Ленинград одиночными бомбардировщиками… не добившись успеха, германские ВВС в декабре 1941 г. прекратили налеты на город и возобновили их лишь в апреле 1942 года…» В конкретных цифрах это выглядело так: в сентябре в небе над Ленинградом зафиксировано 675 пролетов самолетов противника, в октябре – 377, в ноябре – 388, в декабре – 59, в январе, феврале и марте – ноль.

Упомянутые 675 самолето-вылетов за весь сентябрь 1941 г. – это, по своему масштабу, один налет люфтваффе на Лондон. Можно найти и географически более близкий пример: за три месяца «зимней войны» с Финляндией советская бомбардировочная авиация выполнила 45 тыс. боевых вылетов, в том числе 14,6 тыс. вылетов по тыловым объектам на территории Финляндии.

Вероятно, самым точным и наглядным подтверждением малочисленности (если не сказать прямо – отсутствия) противника в воздухе может служить Отчет о боевых действиях 123 ИАП (этот полк с конца сентября защищал небо над Ладогой, отчет подписан 25 января 1942 г.). Суть дела даже не в том, что «благодаря самоотверженной работе летчиков только в 7 случаях противнику удалось одиночными самолетами прорваться в район цели и сбросить бомбы, не причинившие ущерба». Эту фразу, при большом желании, можно назвать «охотничьими рассказами». Предельно красноречивы цифры: полк выполнил 3010 самолето-вылетов и потерял в воздушных боях 17 самолетов.

Одна боевая потеря на 177 вылетов. Это совершенно фантастический уровень потерь. Строго говоря, при типичном ресурсе авиамотора в 100–150 часов один самолет просто не мог выполнить такое количество полетов. В среднем по советским ВВС в первый год войны одна боевая потеря приходилась на 28 вылетов истребителей (и даже рекордно высокий показатель ВВС Южного фронта, где противником была малочисленная и слабая румынская авиация, в июле-августе не превышал 66 вылетов на одну потерю в воздухе).

И упомянутый 123 ИАП был отнюдь не единственным, кто патрулировал пустое небо – к началу января трассу от ст. Войбокало до пунктов разгрузки на западном берегу Ладожского озера прикрывали 5 ИАП, 13 ИАП, 159 ИАП и отдельная 13-я эскадрилья ВВС КБФ. Всего с 20 ноября по 1 апреля истребители, прикрывавшие «дорогу жизни» произвели 6485 самолето-вылетов, то есть в среднем 50 вылетов в день. К этому остается только добавить, что зимой на широте Ленинграда световой день продолжается 5–6 часов, а все остальное время суток занимается непроглядная ночь, в условиях которой прицельная бомбардировка по подвижным точечным целям была, при технике той эпохи, абсолютно невозможна.

Было чем отстреливаться и с земли. Два зенитно-артиллерийских дивизиона и три отдельные батареи в порту Осиновец на западном берегу, по одному дивизиону в портах Кобона и Новая Ладога на южном берегу Ладоги; непосредственно на льду озера с интервалами в 3 км, установки зенитных пулеметов установлены парами на дистанции в 1,5 км, автоколонны в движении сопровождали 10 установок счетверенных пулеметов.

Конечный итог в цифрах выглядит так: в ходе эвакуации гражданского населения, с 22 января по 15 апреля 1942 г. от налетов вражеской авиации погибло 6 (шесть) человек и ранено 66. При этом непосредственно во время эвакуации умерло от голода 2394 человека.

Варианты ответа

Как явствует из названия этой статьи, задачей автора было собрать факты и сформулировать вопросы. Ответы обещаны не были, и их поиск потребует еще серьезных усилий множества специалистов. Тем не менее в качестве достаточно правдоподобного предположения я хочу использовать гипотезу, впервые (насколько мне известно) высказанную Н. Н. Савченко, а именно: голод возник потому, что ВЕЗТИ БЫЛО НЕЧЕГО. Количество продовольствия в блокадном Ленинграде определялось не возможностями транспортных коммуникаций, а наличием (или отсутствием) продовольствия в пунктах погрузки на южном берегу Ладожского озера.

Несомненным достоинством этой гипотезы являются простота, логичность, отсутствие даже малейших следов конспирологии. Недостатком становится тот простой вывод, который из нее следует: слова «блокада Ленинграда» надо писать в кавычках. Более 600 тыс. погибших от голода были, а блокады – не было. Разумеется, для «патриотов совка» такой вывод окажется абсолютно неприемлемым, и они с еще большим исступлением станут кричать про уникальную ладожскую волну и тучи бомбардировщиков люфтваффе…

Для тех же читателей, кто способен не реагировать на истерику, хочу напомнить, что судьба жителей Ленинграда и не могла отличаться от судьбы выброшенных зимой на мороз жителей сожженных подмосковных деревень. «Все для фронта, все для победы». Именно в таком написании: не всЕ, а всЕ. Разумеется, сбрасывать со счетов фактор преступной халатности, проявленной в деле снабжения Ленинграда, не следует, но наряду с халатностью было, надо полагать, и вполне осознанное решение: первый и главный приоритет – спасение (вывод из окружения) войск Ленфронта, второй – уничтожение промышленной инфраструктуры города в случае его захвата противником. Выживание 2,5 млн. иждивенцев в перечень приоритетных задач не входило.

Как Советский Союз победил в войне

Изначально рабочее название этой статьи начиналось со слова «Почему». Но такая формулировка была бы сугубо неточной, формирующей ложное представление о том, что победа СССР в войне против гитлеровской Германии была чем-то закономерным, неизбежным, предопределенным – как падение яблока вниз с яблони. Задача историка в такой системе отсчета сводится лишь к выявлению «объективных причин победы». Впрочем, чего искать-то, когда все они уже давно найдены: «Прочность и великие преимущества социалистического общественного и государственного строя, дружба народов СССР, советский патриотизм и пролетарский интернационализм, безраздельное руководство Коммунистической партии». Конец цитаты.

Увы, реальность была сложнее. Да, война закончилась в Берлине, закончилась полной и безоговорочной капитуляцией Германии, и, как верно заметил Виктор Суворов, «Сталин в мундире Генералиссимуса выглядел гораздо лучше, нежели обгорелый труп Гитлера». Но к этому триумфу вела цепочка удивительных, не всегда поддающихся логическому объяснению событий, странных решений и действий политических лидеров; будущий победитель не раз оказывался в полушаге от гибели, а победа его противника порою казалась неизбежной.

Могла ли Германия победить?

Как и во многих иных случаях, правильный ответ начинается с правильной постановки вопроса. Что такое победа Германии? Размещение немецкого гарнизона в каждом поселке от Бреста до Владивостока? Но столь абсурдная задача никогда и не ставилась.

Реальные цели войны сформулированы в Директиве «фюрера и верховного главнокомандующего» № 21 (план «Барбаросса»), в разработанных на ее основе планах стратегического развертывания вермахта, в выступлениях Гитлера перед высшим генералитетом, в его переписке с Муссолини. Все это рассекречено, доступно, давно и многократно опубликовано, поэтому, не утомляя читателя обильным цитированием, сразу перейдем к конечному выводу: перед германскими вооруженными силами была поставлена задача ослабить военно-экономический потенциал Советского Союза (посредством разгрома наличных сил Красной Армии, посредством захвата важнейших промышленных центров, посредством перемещения границы на восток) до такой степени, какая сделает невозможным вмешательство СССР в европейские дела Гитлера. По меньшей мере, на срок до завершения войны против Британской империи.

По поводу желаемого политического переустройства никаких ясных указаний в документах не обнаруживается. Однако в письме, которое Гитлер вечером 21 июня отправил в адрес Муссолини, есть и такие слова: «Если бы я даже вынужден был к концу этого года оставить в России 60 или 70 дивизий, то все же это будет только часть тех сил, которые я должен сейчас постоянно держать на восточной границе». 60 или 70 дивизий против пустого места не оставляют; можно предположить, что на тот момент Гитлер считал приемлемым такой финал военной кампании, при котором некая «урало-сибирская Россия» сохраняет свое полунезависимое существование.

Что же касается географии «восточного похода», то в Директиве № 21 она была сформулирована следующим образом: «Конечной целью операции является создание заградительного барьера против Азиатской России по общей линии Волга – Архангельск». От Белостока и Львова до названной линии порядка 1,5 тыс. км. Много, но не бесконечно много. Да и с указанием этой линии немцы изрядно «перестраховались» – так далеко можно было не ходить.

Четыре пятых боевых самолетов в СССР выпускалось на 4 заводах: два в Москве, один в Горьком (Нижнем Новгороде), один в Воронеже. Почти весь выпуск моторов для них обеспечивали четыре завода: в Москве, Рыбинске (270 км к северу от Москвы), Перми и Запорожье. Производство танков и танковых моторов накануне войны практически полностью сконцентрировано в Ленинграде и Харькове. Наиболее массовые артсистемы (противотанковые 45-мм, полковые и дивизионные пушки калибра 76-мм, гаубицы калибра 122-мм и 152 мм) выпускались в Ленинграде, Подлипках (Подмосковье), Горьком, Перми с окрестностями. Основные типы стрелкового оружия – в Подмосковье (Подольск, Загорск, Тула, Ковров) и Ижевске.

Если на географической карте СССР провести две линии (по странной случайности они пересекаются под прямым углом) – Ленинград, Горький и Горький, Запорожье – то к западу от них окажутся почти все перечисленные выше города. На 600–800 км восточнее этого треугольника остаются только Ижевск и Пермь, что, впрочем, в плане «Барбаросса» было учтено: «В случае необходимости последний индустриальный район, остающийся у русских на Урале, можно будет парализовать с помощью авиации».

Критически важным условием реализации плана «Барбаросса» был высокий темп наступления. 1000–1400 км от западной границы СССР до линии Ленинград, Горький, Запорожье надо было пройти быстрее, нежели противник успеет организовать полноценную эвакуацию военных заводов, то есть за 1–2 месяца. Возможно ли это?

На подобный вопрос нет и не может быть однозначного ответа. Пространство не сопротивляется, сопротивляются люди (точнее говоря, вооруженные и организованные в армию люди). Летом 1918 г. горсть плохо вооруженных людей (не более 25 тысяч, без артиллерии), называемых «чехословацкий корпус», свергла Советскую власть на гигантском пространстве от Пензы до Томска. В ноябре 1942 г. 35 тыс. хорошо вооруженных, оснащенных бронетехникой и автомобилями людей прошли в непрестанном наступлении 1800 км от Сафи до Бизерты, причем идти им пришлось по безлюдной и безводной пустыне (операция «Торч», высадка американского десанта в Северной Африке). Так что помешать немцам дойти от Бреста до Горького могло только сопротивление Красной Армии, а не километры как таковые.

Самоликвидатор Гитлер

Через три недели после начала операции немецкие генералы могли констатировать, что первая задача, поставленная перед ними по плану «Барбаросса» («Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в Запад ной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев»), в основном уже выполнена.

Танковые гусеницы прогрохотали по мостам через Буг, Неман, Западную Двину, Березину, Горынь и Случь. 10 июля немцы заняли Псков, 16 июля – Смоленск. Две трети расстояния от западной границы до Ленинграда и Москвы были пройдены. Войска Прибалтийского и Западного военных округов (более 70 дивизий, 1 млн. человек) разгромлены, рассеяны по лесам или взяты в плен. Чуть позднее то же самое произошло с Юго-Западным и Южным фронтами. Особенно тяжелый урон понесли крупнейшие в мире советские танковые войска: к середине июля потеряно 12 тыс. танков, и остатки некогда могучих мехкорпусов начали официально расформировывать. Авиация западных округов потеряла не менее 80–85 % самолетов; впрочем, и оставшиеся в списках боевые машины в большинстве своем считались неисправными. К 1 августа 1941 г. потери советских ВВС достигли 10 тыс. самолетов, из которых 5240 числились как «неучтенная убыль».

И вот начавшаяся таким образом война закончилась в Берлине. Первым (по хронологии, а может быть – и по значимости) творцом «великого перелома» стал Адольф Гитлер. Величайший преступник и изувер вроде бы не был клиническим идиотом, однако перечень безумных ошибок, совершенных им в 41-м году, не перестает удивлять.

Начнем с простого и малого. Оказавшись в Смоленске, надо было, невзирая ни на какие угрозы флангам, идти, ломиться, рваться к Москве. Такое решение не есть вопрос оперативного искусства (в бесконечных спорах о котором каждый будет по своему прав). Это главная философия войны, «человеческий фактор», который такой мастер управления толпой, как Гитлер, должен был бы понимать. Потеря столицы, символа власти и величия страны, да еще и через месяц после начала боевых действий, не могла не произвести ошеломляющее впечатление на армию и народ. Выражаясь более содержательным языком, захват Москвы многократно повышал коэффициент положительной обратной связи («война все равно проиграна, чего ради я должен гробить свою единственную жизнь», и армия превращается в разбегающуюся толпу, что еще более ускоряет продвижение противника).

И не забудем о том, что в Директиве № 21, самим же Гитлером и подписанной, именно захват Москвы был обозначен главной задачей: «Захват этого города означает как в политическом, так и в экономическом отношениях решающий успех, не говоря уже о том, что русские лишатся важнейшего железнодорожного узла». Тем, кто этого давно не делал, рекомендую взглянуть на карту железных дорог СССР – основные магистрали стянуты в одну точку, и эта точка в Москве. Тем не менее после форсирования верхнего течения Днепра и выхода к Смоленску начинаются многонедельные дискуссии, итогом которых становится решение повернуть подвижные соединения Группы армий «Центр» на север (к Ленинграду, Тихвину) и на юг (к Киеву). В результате операция «Тайфун» (битва за Москву) начинается только 30 сентября, на размытых осенними дождями дорогах – два с половиной месяца бездарно потеряны.

Эта ошибка была (для немцев) пагубной, но не сказать, чтоб сильно удивительной, ибо она стала логическим следствием другой, гораздо более серьезной ошибки – вермахт отправился (точнее говоря, был послан «фюрером и верховным главнокомандующим») воевать с крупнейшей сухопутной армией мира, имея минимальные, абсолютно неадекватные задаче, резервы. Всего с 22 июня и до конца 1941 г. на Восточном фронте из резерва ГК в бой было введено 2 танковые, 1 моторизованная и 25 пехотных дивизий – и это в ситуации, когда противник бросал на фронт новые соединения сотнями, да и геометрическая протяженность самого фронта выросла более, чем в два раза. Вот и приходилось немецким генералам заниматься «латанием тришкиного кафтана» в те моменты, когда для развития успеха требовалось ввести в бой мощные свежие силы.

Не менее красноречива и динамика пополнения танковых войск. За первые два с половиной месяца войны (как было уже отмечено, в такой срок надо было или разгромить «восточного колосса», или застрелиться) весь Восточный фронт получил на восполнение потерь 89 (восемьдесят девять) танков. Причем ровно половину от этого «огромного количества» составляли легкие чешские Pz-38(t). Всего же до конца 41-го года на Восточный фронт было отправлено 513 танков и «штурмовых орудий». Так можно воевать на фронте в полторы тысячи километров? С противником, который считает танки тысячами?

Но, быть может, Германии просто нечем было снабжать свою воюющую армию? Без лишних слов приведу три цифры: 89, 515, 3160. Первая – это упомянутая выше поставка танков на Восточный фронт. Вторая – средний по 41-му году объем двухмесячного производства танков. Даже работая спустя рукава, в одну смену, со всеми праздниками и выходными днями, при 40-часовой рабочей недели Германия способна была каждые два месяца обеспечить танками три новые дивизии. А третья цифра – это средний объем двухмесячного производства танков и «штурмовых орудий» в 1944 г. Это то, что сделали под градом бомб, с потерей важнейших источников легирующих добавок для танковой брони.

В то время (июль 41-го), когда смоленской группировке вермахта нечем было продолжать наступление на Москву, 45 пехотных и 2 танковые дивизии бездействовали во Франции и на Балканах, 8 пехотных дивизий готовились отражать мифическую высадку англичан в Норвегии. На этапе подготовки к войне против СССР (с момента окончания французской кампании и до апреля 1941 г.) из вермахта было демобилизовано (!) 500 тыс. человек, то есть личный состав, достаточный для укомплектования 30 пехотных дивизий… Перечень подобных фактов можно продолжать долго, но все они, в конечном итоге, свидетельствуют об одном – о запредельно авантюристической недооценке противника (Красной Армии).

Невероятно, но факт: война против СССР изначально рассматривалась Гитлером как мелкий эпизод в Великой Битве против Британской империи («разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии»). Директива № 32 с задачами Вооруженных сил Германии на период после завершения «Барбароссы» была составлена 11 июня 1941 г. Это не опечатка. 11 июня, за 10 дней до начала «Барбароссы» (правда, в тот день ее Гитлер не утвердил, и составленная на ее основе директива была подписана 14 июля; предполагалось «значительно сократить состав сухопутных сил», а высвободившиеся ресурсы направить на всемерное развитие люфтваффе). А ведь говорили же им: «Не хвались, идучи на рать…»

Какими бы странными и губительными не были упомянутые выше решения, все они бледнеют на фоне главной, воистину фатальной ошибки Гитлера: разглагольствуя про «глиняный колосс без головы», он так и не понял, что разгромить Советский Союз чисто военными средствами не удастся, и «глубокое выдвижение танковых клиньев» имеет смысл только в качестве внешнего ДЕТОНАТОРА, инициирующего внутренний политический взрыв. Вот для этого, главного, не было сделано ничего – даже в ситуации, когда победа над сталинской империей буквально валилась Гитлеру в руки.

В национальных окраинах СССР (Прибалтика, Западная Украина, позднее – Северный Кавказ и Кубань) полыхал полномасштабный вооруженный мятеж, приведший к появлению во Львове, Риге и Каунасе самозванных правительств самопровозглашенных «государств». К концу лета 41-го года в плену у немцев было полтора миллиона бывших военнослужащих Красной Армии, в течение сентября-октября 1941 г. это число увеличилось вдвое. Фактически это был огромный «призывной контингент», с готовым командным составом, с военными специалистами всех сортов и с циклопическими горами боеприпасов и оружия – от винтовок до танков включительно – которые ведь не испарились бесследно, а остались на контролируемой вермахтом территории.

Генералы вермахта, которые видели ситуацию в Красной Армии и в лагерях для военнопленных с близкого расстояния (в частности, читали те протоколы допроса советских военнопленных, переводы которых выложены на моем сайте), неоднократно обращались к Гитлеру с предложением использовать уникальную ситуацию. Совершенно реальной представлялась возможность повторить опыт 1918 г., когда Германия, поддержав смену власти в России, заключила с новым правительством сепаратный Брестский мир и обеспечила себе таким образом свободу рук для наступления на Западном фронте.

К счастью для человечества, Гитлер упустил свой шанс. Он даже не попытался «подсластить пилюлю» и представить свою агрессию против СССР как «освободительный поход». Пленных красноармейцев, от которых отказалось советское государство, сгоняли на огромные, опутанные колючей проволокой поляны и морили там голодом и дизентерией. Когда командующий группы армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Бок отправил в Берлин проект создания «освободительной армии» из 200 тысяч добровольцев и формирования русского правительства в Смоленске, то его доклад был возвращен в ноябре 1941 г. с резолюцией Кейтеля: «Такие идеи не могут обсуждаться с фюрером».

У меня нет никакого рационального объяснения для подобной самоубийственной глупости. Разве что остается вспомнить высказанную покойным Игорем Буничем мысль про некий загадочный «самоликвидатор», который Судьба встраивает в механизм тоталитарной диктатуры. Мистика? Тогда давайте обратимся к абсолютно конкретной и проверяемой науке – метеорологии.

В полдень 16 ноября 2014 г. температура воздуха в Москве была минус 4 градуса, осадков нет, снежного покрова нет. 16 ноября 2013 г. – плюс 3 градуса, вечером слабый дождь, снега нет. 16 ноября 2012 г. – плюс 5, слабый дождь, снега нет. 2011 г. – минус 3, осадков нет, снега нет. 2010 г. – плюс десять, осадков нет, легкая дымка. Это не «альтернативная история», это реальная погода. И 16 ноября 1941 г., в тот день, когда у разъезда Дубосеково произошел известный бой, тоже могло бы быть плюс 10. А еще лучше (для немцев лучше) – минус 3, легкий морозец и скованные холодом бесснежные поля под Москвой, превратившиеся в проходимую для всех видов транспорта дорогу…

Рузвельт. Американское чудо

СССР и Германия воевали не в одиночку. У них были (появлялись, уходили) союзники. На Гитлера, как известно, «работала вся Европа». Интересная такая «вся-европа», в составе которой не было Англии, Ирландии, Испании, Португалии, Швеции, Швейцарии (последние две если что-то и продавали, то за деньги), в оккупированных Сербии и Греции шла партизанская война, а на спасение своего главного союзника, Италии, немцам пришлось потратить уйму ресурсов всякого рода. И тем не менее историки старательно подсчитывают: вот тут трофейными французскими танками был вооружен танковый батальон вермахта, вот союзная Болгария получила сотню французских истребителей «Девуатин» D-520, а вот и сами немцы приняли на вооружение люфтваффе 248 трофейных «девуатинов», да еще и приказали собрать 150 штук новых, и все они где-то в тыловых округах ПВО утюжили небо…

После 22 июня 1941 г. у Сталина тоже появился союзник, причем такой, что его ресурсы соотносились с упомянутой «всяевропой», как бревно с соринкой из известной евангельской притчи.

Согласно широко распространенному заблуждению, Соединенные Штаты стали супердержавой в 1945 г. – но это неверно; абсолютным лидером мировой экономики США стали гораздо раньше. Уже к концу 20-х гг. объем промышленного производства Америки превосходил (в стоимостном выражении) показатели Великобритании, Франции, Германии, Италии и Японии, вместе взятых. По выплавке стали США в 1,4 раза превосходили Англию, Францию и Германию, по выработке электроэнергии – в 1,7 раза, по выпуску автомобилей в 1930 г. США в 3 раза превосходили весь остальной мир, доведя свой собственный автопарк до 24 млн. единиц. И с началом мировой войны эти цифры начали многократно возрастать.

В 1940 г. в СССР было произведено 60 тыс. тонн алюминия, план 41-го года предполагал выход на отметку в 100 тыс. тонн, фактически же произошло обрушение производства, и к довоенному уровню удалось вернуться лишь в 43-м году. США в 1935 г. произвели 54 тыс. тонн алюминия, в 1941 г. – 280, в 1942 г. – 473, в 1943 г. – 835 тыс. тонн.

Нефти в СССР было много, накануне войны добывалось порядка 30 млн. тонн в год – абсолютное первое место среди стран Старого Света (ближайший в Восточном полушарии конкурент, Иран добывал в три раза меньше). Добыча нефти в Румынии была в пять раз меньше, чем в СССР, причем поставки румынской нефти в Германию никогда не превышали отметки в 3 млн. тонн. США в годы войны добывали в среднем по 232 млн. тонн нефти в год – и это не опечатка.

В 1940 г. СССР производилось 18,3 млн. тонн стали, начавшаяся война и потеря важнейших индустриальных районов привели к резкому сокращению производства: в 1942 г. было выплавлено всего 8,1 млн. тонн и лишь к 45-му удалось поднять выпуск до 12,3 млн. тонн. В Германии (с учетом аннексированных и оккупированных территорий) в 41–43-м годах производилось порядка 32–35 млн. тонн стали в год. США во время войны выплавляли в среднем по 85 млн. тонн стали в год.

Основа всякого промышленного производства – энергетика. Выработка электроэнергии в СССР в 1942 г. сократилась до 29 млрд. кВт. ч, но к концу войны увеличилась до 43 млрд. Англия в среднем за время войны вырабатывала по 53 млрд. кВт. ч в год, США – 280 млрд. И так далее. Огромный, многократно превосходящий возможности прочих участников мировой войны экономический потенциал Америки позволил ей развернуть производство самого разнообразного вооружения, причем в ошеломляющем количестве. Кое-что от этого изобилия досталось и Советскому Союзу.

В частности:

18 тыс. боевых самолетов,

6 тыс. тонн тетраэтилсвинца (антидетонационная присадка к авиабензину) и

1170 тыс. тонн готового авиабензина (с учетом высокооктановых «светлых фракций»),

12 тыс. танков и САУ, 7 тыс. бронетранспортеров,

520 кораблей разных классов,

375 тыс. грузовых автомобилей,

50 тыс. полноприводных «виллисов» и 35 тыс. мотоциклов,

2 тыс. паровозов, 11 тыс. вагонов и 620 тыс. тонн железнодорожных рельсов,

7 тыс. бортовых авиационных радиопередатчиков, 16 тыс. танковых и 53 тыс. разных прочих радиостанций,

619 тыс. телефонных аппаратов и 2 млн. км телефонного провода (можно 48 раз обмотать Землю по экватору),

10 млн. радиоламп,

170 наземных и 370 бортовых радиолокаторов,

3 тыс. км пожарного шланга,

12 тонн драгоценного цезия и 10 тыс. тонн графитовых электродов,

45 тыс. металлорежущих станков и 104 тяжелых пресса,

8 тыс. малокалиберных зениток и 18 млн. снарядов к ним,

6 тыс. комплектов полуавтоматических зенитных прицелов,

903 тыс. детонаторов разных типов,

603 млн. патронов ружейного калибра,

3 млн. снарядов для 20-мм авиапушек,

13 млн. пар кожаных армейских ботинок,

40 млн. грамм стрептоцида…

По поводу этого (разумеется, далеко не полного) перечня в обществе есть два мнения. Первое (устаревшее): «Спасибо и на этом, но могли бы и больше прислать». Второе, современное: «Гады, сволочи, <…>, паршивой тушенкой от войны откупились…» Лично у меня нет мнения, но есть вопрос: «Зачем? С какой стати Америка должна была дарить Сталину хотя бы один ржавый гвоздь?»

Соединенные Штаты вступили в войну (сначала фактически, затем и формально-юридически) с определенными, публично объявленными целями. 6 января 1941 г., выступая перед Конгрессом с обоснованием того, что в дальнейшем получило название «ленд-лиз», президент Ф. Д. Рузвельт заявил: «Давайте скажем демократическим странам: «Мы, американцы, жизненно заинтересованы в защите вашей свободы. Мы предлагаем вам нашу энергию, наши ресурсы и нашу организационную мощь для придания вам силы в восстановлении и сохранении свободного мира».

Прекрасно! И какое же отношение к столь благородным идеям могут иметь поставки вооружения для сталинской империи? Это что, «демократическая страна»? Тирания, превзошедшая в своей жестокости, тотальности и лживой подлости худшие черты гитлеровского режима – это «свободный мир», которому объявившая себя «арсеналом демократии» Америка должна была подарить 17 млн. тонн разнообразного военного снаряжения?

Ладно. Забудем про идеалы и поговорим про интересы. Грубые, приземленные, прагматические интересы. С ними-то все еще проще – коль скоро два диктатора (Гитлер и Сталин) не смогли полюбовно договориться о дележе добычи и вцепились друг другу в глотку, то у США в такой ситуации был вполне понятный интерес: «и пусть они воюют как можно дольше и убивают друг друга как можно больше». Что – с точки зрения интересов США – могло быть лучше, чем взаимное истребление нацизма и коммунизма, осуществленное чужими руками, без пролития крови американских солдат?

Да, есть два важных уточнения. На начальном этапе войны (лето-осень 41-го года) существовала реальная вероятность (с точки зрения интересов США – опасность) быстрого разгрома одной из сторон (Сталина) и/ или заключения между СССР и Германией вынужденного мирного соглашения («второе издание Брестского мира»). Вот этого следовало избежать, однако именно на данном этапе помощь Америки была минимальной (первый протокол о поставках был подписан только 1 октября 1941 г., да и подписание еще не есть поставка реальных товаров).

Во-вторых, продвижение немцев в Северной Африке (Ливия, Египет) создавало реальную угрозу захвата ими ближневосточной нефти, а это могло перевернуть глобальную стратегическую ситуацию (катастрофическое ослабление Британской империи и огромные дополнительные возможности для Гитлера). Безучастно смотреть на это американцы не стали, и их совместные с английскими войсками действия (операция «Факел», высадка крупного морского десанта на побережье Марокко и Алжира, начавшаяся 8 ноября 1942 г.) понятны и сообразны цели. Но вот после капитуляции германо-итальянских войск (15 мая 1943 г., в плен тогда попало порядка 250 тыс. человек) США могли с сознанием хорошо выполненной работы прекратить всякое вмешательство в военные действия на европейском континенте, оставить Гитлера и Сталина наедине с их незавидной судьбой, а самим заняться деятельной подготовкой к тому моменту, когда две тоталитарные диктатуры обескровят друг друга.

Строго говоря, такую «подготовку» они вели и в реальной истории. В сентябре 1942 г. состоялся первый полет, и в следующем году началось серийное производство стратегического бомбардировщика В-29 Superfortress. В сравнении с современными ему бомбардировщиками это было даже не «следующее поколение», а другая эпоха. Напомню, что в советских ВВС «дальним бомбардировщиком» тогда считался Ил-4 (ДБ-3ф) максимальным взлетным весом в 11 тонн. Более совершенный 14-тонный Ер-2 так и не удалось (главным образом по причине отсутствия адекватных моторов) «довести до ума». 30-тонный Пе-8 (ТБ-7) выпускался в мизерном количестве (несколько десятков в год) и как реальный инструмент войны не состоялся. Венцом усилий немцев по созданию «урал-бомбера» стал 30-тонный крайне ненадежный He-177, выпуск которых на конец 43-го года составил порядка 400 машин (ни одна из которых в небе над Уралом так и не появилась).

Американская «Суперкрепость» – это 63 тонны взлетного веса и 9 тонн максимальной бомбовой нагрузки; с нагрузкой в 4,1 тонны самолет мог пролететь 5310 км, то есть с аэродромов в южной Англии можно было бомбить Ленинград, Москву и Киев, от Тегерана – Пермь, Свердловск и Челябинск. Четыре мотора по 2200 л/с каждый, с мощным турбонаддувом, обеспечивали максимальный потолок в 11 км и скорость 575 км/час. Гермокабина для всех членов экипажа, дистанционно управляемые пулеметные турели, баллистический вычислитель, сопряженный с радиолокационным стрелковым прицелом… На стратосферной высоте самолет бы практически неуязвим для зенитной артиллерии и истребителей своего времени; немногим эффективнее оказались против него и реактивные истребители следующего времени – за три года войны в Корее (1950–1953 гг.) армады В-29 сбросили порядка 185 тыс. тонн бомб при уровне боевых безвозвратных потерь один самолет на пятьсот вылетов.

К середине 1945 г. американские заводы выпустили более 3 тыс. таких бомбардировщиков. В реальной истории «принуждение к капитуляции» с использованием В-29 происходило следующим образом: в ночь с 9 на 10 марта 1945 г. 279 бомбардировщиков сбросили на Токио 1665 тонн зажигательных бомб, и развившийся «огневой шторм» выжег дотла 40 кв. км городской застройки. Геометрически это площадь круга диаметром 7 км, арифметически – в 8 раз больше зоны разрушения в Хиросиме. За одну ночь в Токио погибло 84 тыс. человек.

В ночь с 12 на 13 марта 274 В-29 совершили налет на Осаку, уничтожив 21 кв. км городской застройки. В ночь с 16 на 17 марта по городу Кобе отбомбились 331 В-29, но не столь успешно – сгорело дотла «лишь» 8 кв. км… Всего в марте 45-го «Суперкрепости» выполнили 1505 вылетов, уничтожив 82 кв. км в четырех крупнейших городах Японии (Токио, Кобе, Осака, Нагоя). Убито и ранено 220 тыс. человек.

Темп дальнейшего истребления ограничивался только графиком доставки многих тысяч тонн бомб на аэродромы Марианских островов. В ночь с 13 на 14 апреля 327 В-29 совершили повторный налет на Токио, сбросив 2100 тонн бомб. В мае-июне в налете на один объект участвовало до 470 бомбардировщиков. Итог этой серии – полное разрушение 40 % площади застройки атакованных городов. К июню крупные города в Японии закончились, и американские ВВС приступили ко второй части операции – налетам на 58 городов с населением по 100–200 тыс. человек. В июле 1945 г. В-29 совершили 6697 вылетов, сбросив более 43 тыс. тонн бомб; всего в течение двух месяцев было выжжено дотла 187 кв. км. На этом фоне атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки была лишь мелким эпизодом, правда, оказавшим сильнейшее психологическое воздействие на японское руководство.

В реальной истории все это произошло с Японией, которая была принуждена капитулировать прежде, чем первый американский солдат ступил на ее землю. И если бы Америка не тратила колоссальные ресурсы на ведение войны в Европе (на ленд-лиз для СССР в частности), то и атомная бомба, и армада стратегических бомбардировщиков могли бы появиться раньше и в большем количестве.

Можно даже попытаться оценить эти «раньше» и «больше» в конкретных цифрах. В рамках поставок по ленд-лизу Советский Союз получил всякого добра на 9,5 млрд. долларов. И не будем забывать, что эти 17 млн. тонн товаров сами по воздуху не прилетели, их надо было загрузить в трюм грузового судна и перевезти на многие тысячи морских миль. Для решения такой задачи американцы запустили и успешно реализовали феерическую программу строительства судов типа «Либерти». Огромные океанские суда (длина 135 м, водоизмещение 14 тыс. тонн, грузоподъемность 9 тыс. тонн) были построены в количестве 2750 единиц! На это ушло еще порядка 1,9 млрд. долларов – разумеется, не считая топливо, которое израсходовал этот гигантский флот, и не считая материальные затраты на эскортирование караванов военными кораблями и самолетами.

А весь проект «Манхэттен» (создание атомной бомбы, включая строительство гигантских заводов по выработке расщепляющихся материалов) обошелся «всего лишь» в 2 млрд. долларов. Одна тысяча бомбардировщиков В-29 стоила казне 0,8 млрд. долларов. Простая арифметика показывает, что без ленд-лиза для СССР американцы смогли бы потратить на «Манхэттен» в пять раз больше денег, да еще и добавить 3,5 тыс. дополнительных к 3 тысячам реальных «Суперфортрессов». При всей условности такого расчета он все же позволяет оценить масштаб явления. И если бы участие США в европейской войне ограничивалось одним только ленд-лизом!

В небесах и на море

Не имея возможности (точнее говоря, убедившись практически в своей неспособности) высадить армию вторжения на Британские острова, Гитлер пытался задушить строптивых англичан удавкой морской блокады. Союзники упорно, а затем и успешно сопротивлялись такому намерению. В водах Атлантики, в морских глубинах и в заоблачных высях над океаном шла грандиозная война. Грандиозная не по числу прямо задействованных в морских сражениях людей, а по затратам материальных и интеллектуальных ресурсов – и эти затраты не становятся меньше от того, что советский/российский человек про эту составляющую мировой войны почти ничего не знает.

Германия вступила в войну, имея 57 подводных лодок, причем почти все они (50 из 57) были «прибрежными» лодками водоизмещением 250 тонн (II серия). Для большой океанской войны с Британской империей этого было мало, поэтому бешеным темпом началось строительство новых подводных кораблей. В 1942 г. каждый месяц (!) со стапелей сходило от 18 до 26 подводных лодок, причем это было субмарины VII и IX серий с надводным водоизмещением, соответственно, 700 и 1100 тонн.

А теперь немного посчитаем. В первом полугодии 1942 г. (а это и Керчь, и Ржев, и Харьков, и начало наступления на Сталинград) в Германии (с учетом заводов оккупированных стран) производилось в среднем 360 танков, бо́льшую часть которых составляли Pz-III весом 20 тонн.

Итого порядка 43 200 тонн совокупного веса за полгода. 123 подводные лодки, построенные за эти же 6 месяцев, имели совокупный вес 86 100 тонн (фактически, с учетом тяжелых «девяток», еще больше). То есть даже по совокупному весу, то есть расходу металла, строительство подводного флота поглощало больше ресурсов, нежели танковое производство. Однако тонна тонне рознь. При всем моем уважении к танкистам, подводная лодка по «плотности заполнения» сложнейшими системами (гидроакустика, автономная навигация, дальняя радиосвязь, жизнеобеспечение экипажа, оптика, гидравлика, пневматика, аккумуляторы и пр.) значительно превосходит танк.

В первой половине 1942 г. немцы теряли по 3–4 подводные лодки в месяц, во втором полугодии – уже 11, но производство перекрывало потери, и численность субмарин Деница в океане непрерывно росла. За год они потопили 1160 судов совокупным водоизмещением 6,27 млн. тонн. Три океанских корабля в день. Но это в среднем, а вот в марте было потоплено 273 судна – девять в день. Для полной ясности напомню, что весь торговый морской флот СССР накануне войны «весил» 1,8 млн. тонн, в 55-м году – 3 млн., в 1960 г. –4,8 млн., т. е. потерять 6 млн. тоннажа мы бы не смогли при всем желании.

Перелом наступил в мае 1943 г., когда союзники отправили на дно морское 41 немецкую субмарину. В ответ на это Германия запускает программу строительства огромных (1600 тонн водоизмещения) океанских лодок XXI серии, которые предполагалось делать в темпе 33 единицы в месяц! Размеры статьи не позволяют рассказать подробнее про этот шедевр инженерной мысли, поэтому ограничимся краткой исторической справкой. Потратив всего-то шесть лет на изучение готового образца, советская судостроительная промышленность начала в 1951 г. выпуск подводных лодок «проект 613», удивительно похожих на немецкую субмарину XXI серии. За семь мирных лет, без града бомб, падающих на заводские цеха, было построено 215 таких лодок, что сделало их самыми массовыми в истории советского подводного флота.

Немцы с июля 43-го (официальное начало программы) до мая 45-го построили 118 подводных лодок XXI серии. Да, не все они были доведены до полной боеготовности, многие были уничтожены в доках ударами авиации союзников, но нас в данном случае интересует не боевое применение, а ЗАТРАТЫ материальных, производственных, людских ресурсов Германии на ведение океанской войны. Всего с 39 по 45 годы спущено на воду 1113 подводных лодок совокупным тоннажем в 960 тыс. тонн. Считая самым примитивным способом, по весу, это соответствует 40 тыс. средних танков типа Pz-III или Pz-IV. Много ли это? Фактически за все время войны было произведено 8,3 тыс. Pz-IV и 5,8 тыс. Pz-III, а также 13,8 тыс. САУ на их шасси, всего порядка 28 тыс. единиц бронетехники среднего класса.

Подводные лодки были для немцев главным, но далеко не единственным инструментом войны на море. Так, в 1942 г. (самом тяжелом для западных союзников) в дополнение к 1160 кораблям, ставших добычей подводных лодок, 142 корабля были потеряны от действий немецкой авиации, 85 потоплены надводными судами, 34 подорвались на минах, 137 потеряны при невыясненных обстоятельствах. В целом за все годы войны на долю подводных лодок пришлось 56 % от общего числа потопленных торговых судов союзников (2882 из 5150) и 67 % от их совокупного тоннажа (14,5 из 21,6 млн. тонн). Как видим, другие рода войск (прежде всего – авиация) внесли свой, и весьма значительный вклад, да и столь результативные действия подводных лодок были бы невозможны без постоянной воздушной разведки на огромном океанском ТВД.

Все это означает новые колоссальные затраты: тысячи самолетов, сотни тысяч тонн авиабензина, высотные торпеды, низковысотные торпеды, мины, локаторы, радиоуправляемые планирующие бомбы Fritz-X, крылатые противокорабельные ракеты Hs-293 (два последних типа оружия, опередившие свое время на десятилетие, были в количестве более 500 единиц применены в боевых действиях, произведено же их было втрое больше!). Именно в морскую авиацию была передана большая часть выпущенных бомбардировщиков «новых типов» – дальние двухмоторные Do-217 и гигантский 30-тонный «урал-бомбер» Не-177.

50 Хиросим в месяц

Если война на море обескровила немецкую экономику в неком метафорическом смысле, то война в воздухе испепелила Германию в самом прямом значении этих слов. Объектами массированных бомбардировок до конца 1944 г. стали четыре пятых немецких городов с населением 100 и более тыс. человек; в 70 городах было разрушено не менее половины жилых строений, без крова осталось 7,5 млн. человек. В среднем от 12 до 15 млн. немцев каждую ночь просыпались от воя сирен воздушной тревоги и, хватая в охапку детей, бежали в бомбоубежища – с понятными последствиями для производительности их труда на следующий день. Самым же главным последствием бомбардировок стала гибель 593 тыс. человек (данные Статистического бюро ФРГ за 1962 г.), число раненых, которым потребовалась госпитализация, приближается к миллиону.

Принципиальное решение о переходе к «ковровым бомбардировкам» немецких городов было принято 14 февраля 1942 г., и в ночь с 27 на 28 марта старинный Любек исчез в дыму и пламени. Убито и ранено 1100 человек, полностью разрушено 1044 здания. Таким было начало, отдаленная зарница надвигающейся грозы. Первый налет с участием тысячи бомбардировщиков (Геринг не поверил донесению и истошно кричал в телефонную трубку на «паникеров») состоялся в ночь с 30 на 31 мая 1942 г. В течение полутора часов на Кёльн обрушилось 1455 тонн бомб, которые привели к возникновению 1700 пожаров. Но у англичан на тот момент всего (опыта, тяжелых бомбардировщиков, систем ночной радионавигации) было мало, истребителей прикрытия не было вовсе, и год закончился на скромной отметке в 50 килотонн бомбового груза.

Настоящий ад надвинулся на Германию в следующем 1943 г. Англичане сбросили 157 килотонн, американские «летающие крепости» добавили еще 44. Переломной точкой стало уничтожение Гамбурга в ходе многодневной (с 25 июля по 3 августа) операции под кодовым названием «Гоморра» («и пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба»). В ходе четырех основных рейдов тяжелые бомбардировщики выполнили 3095 вылетов и сбросили на город 9 килотонн разнообразной «нагрузки», включая полтора миллиона (!) мелких зажигательных бомб. После второго налета, в ночь на 28 июля в городе развился «огненный шторм», в пламени которого сгорели дотла 16 тыс. многоэтажных домов на площади 21 кв. км – в четыре раза больше зоны разрушения в Хиросиме. Тяжелые повреждения получили 300 тыс. жилых и 580 промышленных зданий, уничтожено 12 мостов, в гавани потоплены суда общим тоннажем 180 тыс. тонн. Большая часть города превратилась в 40 млн. тонн строительного мусора.

Среди развалин были найдены тела 32 тыс. погибших – это те, от кого остались поддающиеся учету останки; по оценкам историков всего в Гамбурге погибло от 40 до 50 тыс. человек. Отнюдь не желая оскорбить патриотические чувства, замечу, что именно эта трагедия, а не бои на какой-то загадочной «курской дуге» за тысячи км от Германии, потрясли в тот момент немецкий народ. «Судьба Гамбурга привела меня в ужас – пишет в своих мемуарах бывший рейхсминистр вооружений Шпеер. 29 июля на заседании в управлении централизованного планирования я сказал: «Если авианалеты будут продолжаться в таких же масштабах, то через три месяца мы избавимся от всех проблем». Шпеер ошибся – агония «тысячелетнего рейха» продолжалась еще без малого два года.

В течение 1944 г. на Германию обрушилось 915 килотонн бомб. В отдельные месяцы «тоннаж» доходил до 110 килотонн. Для адекватной оценки этих цифр стоит привести данные из документа, составленного американскими военными экспертами, изучавшими после окончания войны последствия атомной бомбардировки Хиросимы. Они тогда скрупулезно подсчитали, что для достижения такого же разрушительного эффекта (разумеется, без учета радиационного заражения) потребовалось бы сбросить 2,1 килотонн обычных боеприпасов (400 тонн фугасных, 500 тонн осколочных и 1200 тонн зажигательных бомб).

К концу 1944 г. промышленная и транспортная инфраструктура Германии была разрушена до основания, но массированные бомбардировки продолжались с неослабевающим напором вплоть до последних дней войны. За четыре месяца 1945 г. на Германию было сброшено более 400 килотонн бомб. И хотя не все они падали на города (авиация союзников мощными ударами поддерживала наступление наземных войск, на что также расходовались килотонны бомб и сотни тысяч самолето-вылетов), даже записанная на бумаге статистика заставляет ужаснуться. 21 килотонна сброшена (суммарно, за все время войны) на Штутгарт, 22 – на Дортмунд, 35 – на Кельн, 36 – на Эссен. Берлин за время войны бомбили 363 раза, на город сброшено 45,5 килотонн бомб, зона полного разрушения достигла 26 кв. км; официально учтены 14 186 убитых, реальное же их число оценивается в 50 тыс. человек.

На юго-западе Германии, неподалеку от столь полюбившегося русским помещикам Баден-Бадена, в живописной долине лежит небольшой (современное население 120 тыс.) город Пфорцхайм. А над городом возвышается поросшая лесом гора. Эта гора – рукотворная. В ночь на 23 февраля 1945 г. Пфорцхайм превратился в груду битого кирпича. Погибло то ли 9, то ли 17 тыс. человек. Уцелевшие люди собрали уцелевшие трамвайные рельсы, нашли пару уцелевших трамваев и вывезли на них остатки своего города. Получилась гора…

Разумеется, Германия пыталась сопротивляться. Самыми разнообразными, но всегда неизменно дорогостоящими способами. Начиная с самого «простого», с пассивной защиты населения.

Как уже заметил внимательный читатель, число убитых людей постоянно меньше (иногда – на порядок меньше) числа разрушенных домов. Такой результат появился не сам собой, за ним стоит огромная работа и огромный расход материальных ресурсов: система раннего оповещения, бомбоубежища, пожарная служба, резервные источники воды и электричества, медицинская служба… Затем, когда выяснилось, что в условиях массированного бомбового удара подземные убежища превращаются в коллективные могилы, в крупных городах Германии началось строительство так называемых зенитных башен. Это были циклопические сооружения (высотой до 45 м), огромные железобетонные «термитники», в которых должны были укрываться по 8 тыс. человек, а фактически набивались и все 18 тыс.; перекрытие толщиной в 3 м из особо прочного бетона выдерживало прямое попадание тяжелой авиабомбы, на крыше устанавливались зенитки, локаторы и прожектора. Сколько материалов, энергии, людского труда пожрала эта гигантская стройка?

В любом случае, гораздо меньше, чем было израсходовано на активную оборону. Шпеер в своих мемуарах пишет: «Треть оптических предприятий была занята выпуском орудийных прицелов для зенитной артиллерии. Около половины заводов электронной промышленности производили радары и коммуникационное оборудование для защиты от авиабомбардировок. На территории рейха и на западных театрах военных действий небо охраняли 10 тысяч зенитных орудий. Эти зенитки мы могли бы использовать в России против танков и других наземных целей, и если б не новый фронт, воздушный фронт над Германией, – удвоили бы количество противотанкового оружия».

Для того чтобы охранять небо, зенитки должны стрелять. Часто и много, очень дорогими зенитными снарядами. Выстрел 88-мм зенитки стоил 80 рейхсмарок – это себестоимость четырех пистолетов «Парабеллум» с запасными обоймами, три выстрела стоили как один пехотный пулемет. По статистике на один сбитый бомбардировщик немцы в среднем расходовали 3343 снаряда 88-мм зенитных орудий, то есть 267 тыс. марок (не считая износ и стоимость ствола, ресурс которого отнюдь не безграничен); на такие деньги можно было бы «купить» два истребителя «Мессершмитт» Bf-109G со средним танком Pz-IV в придачу и отправить их на Восточный фронт.

Поскольку традиционные средства ПВО оказались бессильны остановить воздушное наступление союзников, немцы вводили в строй и в бой все более и более сложную военно-техническую «экзотику». Простое перечисление того, что успела изобрести и испытать сгорающая под бомбами Германия, заняло бы всю газетную полосу. Наземные радиолокаторы, бортовые радиолокаторы, сопряженные с радаром автоматические зенитные прицелы, средства постановки помех для бортовых локаторов вражеских бомбардировщиков, 4-тонная радиоуправляемая зенитная ракета «Вассерфаль», неуправляемые реактивные снаряды для залповой стрельбы по бомбардировщикам, ракетный истребитель Ме-163, двухмоторный реактивный истребитель «Мессершмитт» Ме-262, ракетный истребитель вертикального старта (своеобразная «пилотируемая зенитная ракета») Ва-349, реактивный истребитель Не-162…

Все перечисленное реально летало, стреляло, излучало. Реактивный Ме-262 был выпущен в количестве 1433 единицы, ракетных Ме-163 сделали более 400. Гигантские ресурсы пожрала реализация идеи-фикс Гитлера о способном изменить ход войны «оружии возмездия». Германские инженеры создали первую в мире крылатую ракету Fi-103 (она же «Фау-1»); беспилотный самолет с пульсирующим воздушно-реактивным двигателем при стартовом весе 2160 кг способен был пролететь 250 км с боевой нагрузкой в 800 кг взрывчатки (после войны, имея образец для копирования, КБ Челомея десять лет промучилось с аналогом, да так и не смогло довести его до ума). Производство «Фау-1» было поставлено на поток, выпущено порядка 8 тыс. крылатых ракет.

Беспримерным достижением стал запуск в серийное производство баллистической ракеты средней дальности «Фау-2». Ни в одной стране мира ТАКОГО не было даже на чертежах. Огромное сооружение высотой с 4-этажный дом разгонялось жидкостным ракетным двигателем (совершенно «настоящим» двигателем, с турбонасосной подачей компонентов, использованием жидкого кислорода в качестве окислителя, прокачкой горючего через двойные стенки камеры сгорания, внутри которой полыхало адское пламя в 2700 °C) до гиперзвуковой скорости 1700 м/сек, ракета выходила за пределы атмосферы (высота траектории 90 км) и доставляла тонну взрывчатки на расстояние в 320 км. Перехват «Фау-2» средствами ПВО той эпохи был абсолютно невозможен. Несмотря на огромную стоимость (120 тыс. рейхсмарок, и это с использованием дармового труда заключенных), ракета производилась с темпом 600–700 единиц в месяц, и совокупный выпуск составил 5200 единиц!

А теперь представьте, что ничего этого не было.

Альтернативная война

«История не знает сослагательного наклонения». Интересный пример вопиющей глупости, которая от многократного повторения приобрела статус непреложной истины. Сослагательное наклонение неуместно в хронологической таблице; действительно, довольно странно выглядит фраза: «Король Луи-14 мог бы родиться в … году». Но историография как разновидность гуманитарного знания (я старательно избегаю определения «наука») гораздо шире и глубже составления хронологических таблиц. А вот для понимания смысла исторических событий, их причин и последствий проведение «мысленного эксперимента», то есть рассмотрение возможных альтернативных сценариев, столь же полезно, как и проведение технического эксперимента в физике или химии.

Итак, условия эксперимента следующие: в первые два года мировой войны (с сентября 1939 до осени 1942 года) все происходит как и в реальной истории; участники войны, их ресурсы, их мотивация и способность добиваться поставленных целей соответствуют реальным. Затем, где-то на рубеже 42 и 43 гг., практически убедившись в том, что «блицкриг» Гитлера на Восточном фронте не удался, но и Красная Армия, отброшенная на тысячу км от границы, во всех смыслах далека от скорой победы, западные союзники радикально меняют стратегию своих действий. Бомбардировки Германии прекращаются, «ленд-лиз» в СССР прекращается, в Северной Африке союзники ограничиваются обороной. Гитлер намек понял, и война в Атлантике по обоюдному негласному решению прекращается.

С этой минуты все ресурсы Германии направлены на достижение победы на одном-единственном, Восточном фронте. Огонь и сера не льются с неба на землю Германии. В небе светит солнце. Немецкий рабочий идет на завод. Он хорошо выспался, плотно позавтракал, его дети живы, и ему не надо беспокоиться о том, будут ли они живы завтра, его жена не набивает кровавые мозоли на разборке завалов. А когда на душе легко, то и работа спорится, то есть производительность растет, а процент брака падает. Но этот фактор мы даже учитывать не будем, оставим его «про запас».

Командование люфтваффе не держит две трети истребителей на Западе (включая систему ПВО рейха) – там нет противника; эти истребители перемещаются на Восточный фронт, и таким образом численность немецких истребителей в небе над Россией возрастает в три раза. Дальние бомбардировщики, в реальной истории занятые воздушной разведкой над Атлантикой, отправляются на Восточный фронт. Бомбардировщики Ju-88 и дальние 2-моторные истребители Ме-110, которые в реальной истории оснащали радарами и использовали в качестве ночных истребителей, отправляются на Восточный фронт для использования по прямому назначению. Технические проблемы «урал-бомбера» Не-177 успешно разрешены (это сделали те инженеры, которые в реальной истории изобретали феерические ракетно-реактивные вундерваффли), и сотни этих бомбардировщиков (даже в реальной истории было выпущено без малого тысяча штук) заняты тем, для чего их и проектировали.

Если этого окажется мало, то авиазаводы Германии – которые никто не бомбит, которые не надо разрывать на части и прятать в подземных укрытиях, которые не тратят время и дюраль на выпуск сложной и дорогостоящей «экзотики» – могут выпустить дополнительно многие тысячи «обычных» боевых самолетов, но, скорее всего, для Восточного фронта этого и не потребуется. И не только потому, что количество советских самолетов там заметно сократилось (нет 18 тыс. боевых самолетов, полученных из Англии и США, и нет ленд-лизовского алюминия и проката высокопрочной стали для собственного производства).

Самолеты святым духом не летают, их надо заправлять бензином. А с бензином в советских ВВС беда. Его и в реальной-то истории, с учетом американских поставок, обеспечивших две трети общего ресурса, остро не хватало, а что же будет теперь, без ленд-лиза? В 1941 г. советские заводы производили в среднем 608 тонн высокооктанового (Б-78 и Б-74) бензина в день, в 1942 г. – 943 тонны в день. Германия, соответственно, 2436 и 3800 тонн в день. В четыре раза больше – но его приходилось делить на все фронты.

В следующем, 1943 г. немцы в среднем выпускали по 4890 тонн в день, а в начале 44-го, до массированных ударов авиации союзников по заводам синтетического горючего, дошли до уровня 5500–6000 тонн в день, советские же заводы дают от 1150 до 1450 тонн в день. У немцев теперь уже в пять раз больше бензина, и по условиям «эксперимента» весь он уходит на Восточный фронт! К тому же в реальной истории половину «собственного» производства авиабензина (240 тыс. тонн в год, т. е. 660 тонн в день) в СССР обеспечили четыре полнокомплектных американских завода, полученных в 1943 г. И не забудем о том, что лендлизовские 6300 тонн тетраэтилсвинца (по рецептуре эта антидетонационная добавка составляла 4 куб. см на литр) арифметически полностью покрывают и даже перекрывают потребности советского производства высокооктанового авиабензина. Едва ли эту сильно ядовитую жидкость в таких количествах возили по морям-океанам, если бы в СССР были собственные мощности по производству тетраэтилсвинца в потребном количестве.

Мы знаем, каким в реальной истории было соотношение эффективности действий светских ВВС и их противника. В ситуации, когда немцы могут расходовать в 4–5 раз больше бензина (т. е. больше боевых вылетов и лучше подготовка пилотов), когда численность самолетов люфтваффе возрастает в несколько раз в сравнении с событиями реальной истории, исход может быть только один – абсолютное господство немецкой авиации. Строго говоря, уже на этом наш «мысленный эксперимент» можно завершать, ибо экстраполяции реальных событий на виртуальную схему не дает оснований усомниться в том, что будет с Красной Армией в ситуации абсолютного господства противника в воздухе, но не будем лениться и перенесемся с небес на море.

Нет, я не про «подводную лодку в степях Украины», а про появление немецкого надводного флота в Черном море, а вот это уже совсем не смешно. Несмотря на тяжелые потери, понесенные в морских сражениях с англичанами, немцы к началу 1943 г. имели в строю, в исправном состоянии два линкора («Тирпиц» и «Шарнхорст»), три тяжелых крейсера («Дойчланд», «Адмирал Шеер», «Принц Ойген»), два старых линкора («Шлезиен» и «Шлезвиг-Гольштейн»), три легких крейсера («Эмден», «Лейпциг», «Нюрнберг») и десятки боевых судов класса эсминца.

В реальной истории немцы силами авиации и десятка торпедных катеров (ни одного надводного корабля класса эсминца или выше у кригсмарине в Черном море не было) нейтрализовали советский Черноморский флот, а затем и загнали его в «дальний угол», в район Поти-Батуми. После этого немцы и румыны фактически превратили Черное море в свое «внутреннее озеро», в котором делали все, что хотели: беспрепятственно снабжали таманскую группировку вермахта, затем эвакуировали ее (200 тыс. человек, 15 тыс. автомашин, 1200 орудий) в Крым, весной 44-го года по воде вывезли из Крыма в Румынию 130 тыс. человек, при этом в 1293 рейсах было потеряно всего 34 судна (3,4 % об общего числа рейсов).

Нет оснований усомниться в том, что появление в Черном море крупных сил надводного флота Германии завершилось бы вторым за четверть века затоплением Черноморского флота и беспрепятственной высадкой немецкого десанта. От Батуми до Баку 700 км по прямой, и после сооружения на захваченном плацдарме взлетной полосы для бомбардировщиков срок существования бакинских нефтеперегонных заводов измерялся бы днями (максимум – неделями). Сомневающиеся могут (благо сейчас об этом уже много написано) ознакомиться с историей реальных налетов люфтваффе на Ярославль, Горький, Саратов (июнь 1943 г.) – одна ночь, один налет, один завод; и это при мизерном (в сравнении с действиями авиации союзников в небе Германии) числе самолетов (от 100 до 150) и полном отсутствии в их составе тяжелых 4-моторных бомбардировщиков.

Для советской экономики потеря бакинской нефти означала катастрофу стратегического масштаба. Западно-сибирской нефти тогда еще не было вовсе, а так называемое второе Баку – месторождения Татарии, Башкирии, Куйбышевской области – давали не более 1,5–2 млн. тонн в год, то есть порядка 5–7 % от довоенной нефтедобычи в СССР. После этого наш «мысленный эксперимент» становится уже и вовсе бессмысленным, но не будем лениться, и оценим виртуальную ситуацию в главной ударной силе сухопутных армий середины 20 века – танковых войсках.

Пушки вместо пушек

Шпеер в своих мемуарах пишет, что «небо Германии охраняли 10 тысяч зенитных орудий». Память бывшего министра не подвела: по состоянию на август 1944 г. на вооружении числилось 10,9 тыс. зениток калибра 88-мм и 2 тыс. вдвое более тяжелых зениток калибра 105-мм (и это не считая многие тысячи малокалиберных систем и 503 единицы 128-мм зенитных монстров). А вот со следующей его фразой («и если бы не воздушный фронт над Германией, мы бы удвоили количество противотанкового оружия») придется поспорить. Гораздо больше, чем вдвое!

В реальной истории немцы произвели в период 4243 гг. 10,9 тыс. 75-мм противотанковых пушек Pak-40. Каждая весила по 1,5 тонны и стоила 12 тыс. рейхсмарок. Зенитное орудие гораздо сложнее, тяжелее и дороже. 88-мм зенитка весила 7,2 тонны и стоила 33 600 рейхсмарок. Таких орудий в 42–43 гг. было выпущено 7,3 тысячи. А это значит, что при сопоставимых затратах металла и труда можно было получить дополнительно 20–25 тыс. противотанковых Pak-40. И еще в 10–12 тыс. Pak-40 конвертируются (по массе) две тысячи 105-мм зениток, в реальной истории произведенных в 42–43 годах.

В изготовлении пушка ПТО значительно проще зенитки. Самым «узким» (во всех смыслах слова) местом артиллерийского производства является расточка внутреннего канала ствола, и с увеличением длины ствола технологические проблемы лавинообразно нарастают. У зениток стволы самые длинные; так, у 88-мм зенитки длина ствола составляла 56 калибров, у 105-мм и того больше – 63 калибра, а у Pak-40 ствол «всего лишь» в 46 калибров. Все это обилие цифр сводится к тому, что завод, способный сделать длинный ствол зенитного орудия, без особых проблем перейдет на выпуск противотанковых пушек. Та же логика и примерно те же пропорции и в отношении боеприпасов. Зенитный снаряд самый дорогой и сложный – хитрый взрыватель с крохотными, прецизионно точными детальками, тяжелый и мощный заряд ВВ; изготовление бронебойного снаряда тоже имеет свои секреты и тонкости, но в целом он значительно дешевле и проще.

А теперь от техники переходим к тактике. Появление на полях сражений 75-мм противотанковой пушки Pak-40 принципиально изменило соотношение сил «щита и меча». Летом 41-го основная в системе ПТО вермахта 37-мм пушка оставляла на лобовой броне танка Т-34 лишь малозаметные вмятины. Летом 43-го, после массового поступления в войска Pak-40, из ста попаданий в танк 88 пробивали броню. Победной весной 45-го года, в ходе Висло-Одерской наступательной операции этот показатель дошел до 98. Попал, пробил, убил (трехдюймовый снаряд, взрывающийся внутри замкнутого объема танка, оставлял мизерные шансы на выживание экипажа). Как ни дико это звучит, но в конце войны даже модифицированные и значительно улучшенные Т-34/85 превратились в «танки с противопульным бронированием». В обсуждаемой виртуальной схеме это происходит раньше и в гораздо большем масштабе, десятки тысяч «дополнительных к реальности» 75-мм противотанковых пушек возвращают на поле боя ситуацию июня 41-го, когда немецкие артиллеристы уверенно расстреливали табуны легких БТ и Т-26. Не забудем и про «фаустпатрон», который мог бы появиться в войсках гораздо раньше, если бы Германия не тратила ресурсы (в данном случае – интеллектуальные и производственные) на создание гигантских ракет для обстрела Лондона.

От пушки ПТО переходим к танкам. Как было выше отмечено, в годы войны Германия произвела 1113 подводных лодок совокупным тоннажем в 960 тыс. тонн, что по массе израсходованного металла соответствует 40 тысячам средних танков или 21 тысяче «Пантер» (в реальной истории их выпустили в количестве 1,8 тыс. в 1943 г. и 4 тыс. в 1944-м, причем в эти цифры включен и выпуск всех САУ на шасси «Пантеры»). Другими словами, свертывание производства субмарин открывает возможность для многократного увеличения численности этих лучших немецких танков, по всем параметрам превосходивших Т-34/76. Если же кто-то сомневается в возможности производства танков на судостроительных заводах, то все сомнения развеют два слова: «Красное Сормово».

Этот завод, выросший еще в дореволюционном Нижнем Новгороде, стал одним из основных предприятий судостроительной промышленности СССР, в частности, до начала войны на нем было построено 60 подводных лодок, и даже во время войны смогли построить еще 27, что в совокупности дает треть всех подводных лодок советских ВМФ. После войны именно «Красное Сормово» строило те самые лодки «613 проекта» (советский вариант немецкой XXI серии, ставшие самым массовым подводным кораблем в истории СССР). А вот во время войны завод стремительно освоил производство танков, и первые сормовские «тридцатьчетверки» ушли на фронт уже в октябре 41-го года.

Вернемся, однако, в Германию. В реальной истории все немецкие танки, от первого до последнего дня войны, заправлялись пожаро-взрывоопасным бензином. И это не потому, что на родине инженера Дизеля не смогли сделать дизельный танковый мотор – и умели, и могли, и представленный фирмой «Даймлер-Бенц» прототип «Пантеры» был оснащен дизельным двигателем. Проблема в другом: в реальной истории война на море, в частности, содержание огромного флота подводных лодок, пожирала весь доступный ресурс дизельного топлива. И это при том, что солярки производилось неизменно больше, чем автомобильного бензина (1285 тыс. тонн против 729 тыс. тоны в 42-м году, 1409 против 824 в 43-м году).

Резюме: численность немецких танков возрастает по меньшей мере вдвое (не забудем и про переброску совершенно реальных танковых дивизий из Франции и Северной Африки на Восточный фронт), и в составе танкового парка основной боевой машиной становится «Пантера», причем дизельная (в реальной истории, например, во время Курской битвы 200 «Пантер» и 147 «Тигров» составляли лишь 15 % численности немецких танков). Противотанковые дивизионы пехотных дивизий вермахта уже к середине 43-го года полностью и с избытком перевооружены на 75-мм PaK-40, гарантированно пробивающую лобовую броню «тридцатьчетверки». И что же сможет противопоставить этому Красная Армия?

Даже в реальной истории (слово «даже» относится к тому, что «Тигры» и «Пантеры» применялись тогда в штучном количестве) с весны 1943 г. качественное превосходство танка Т-34 было полностью утрачено в результате появления новых модификаций основного немецкого танка Pz-IV с усиленной до 80 мм лобовой броней и длинноствольной (48 калибров) пушкой. Бессильными против такой брони оказались и самая массовая в системе советской ПТО 45-мм пушка (даже в ее новой модификации М-42), и дивизионная «трехдюймовка» ЗИС-3.

К слову говоря, эти факты являются еще одной (из множества других) иллюстрацией абсурдности тезиса советской пропагандистской «историографии» про несравненную мудрость советского руководства, которое пыталось «оттянуть начало войны». Не «оттягивать» надо было, а начинать войну против Гитлера (если бы такое желание и вправду посетило обитателей Кремля) как можно скорее! Черепаха может обогнать оленя, если уйдет со старта на месяц раньше, но это преимущество не может сохраняться долго. К началу 2МВ Красная Армия превосходила вермахт и по количеству, и по качеству своего технического оснащения исключительно и только потому, что тотальная милитаризация советской экономики началась на 10 лет раньше, чем в Германии…

В реальной истории восстановить некоторое равновесие на поле боя позволил запуск в серийное производство 57-мм противотанковой пушки ЗИС-2 и перевооружение «тридцатьчетверки» мощной 85-мм пушкой. Но в нашей «альтернативной реальности» ни того, ни другого не будет. Ни в 43-м, ни в 44-м, никогда. Почему? Длинный ствол и большой диаметр погона башни.

Противотанковая 57-мм пушка была разработана, испытана и официально принята на вооружение еще до начала войны. Дело оставалось за малым – наладить серийное производство. Единственное предприятие, которое хотя бы теоретически могло изготовить ствол огромной длины (73 калибра), завод № 8 в подмосковных Подлипках, был загружен изготовлением зенитных пушек, и ситуация в небе войны не позволяла это производство свертывать. Небольшую партию успели изготовить на сталинградских «Баррикадах», но с августа 42-го про этот завод можно было забыть. Горьковский артиллерийский гигант, завод № 92, которому и было поручено изготовление ЗИС-2, реально оценив свои возможности, попытался на имеющемся оборудовании сделать некий «суррогат» с длиной ствола в 63,5 калибра – ничего не получилось.

А потом пришли ленд-лизовские станки, и со второй половины 1943 г. созданная творческим гением советского народа пушка ЗИС-2 тысячами пошла в войска. А еще много-много лет спустя была придумана очаровательная история про то, что до 43-го года 57-мм пушку ПТО не запускали в серийное производство по причине ее «избыточной мощности». Она, вот ведь беда, пробивала немецкий танк сквозь оба борта, и «снаряд вылетал, не причиняя вреда танку и экипажу». Вот так прямо и писали (и сейчас еще пишут). Причем про «избыточную мощность» пишут на той же странице, где двумя строками выше будет сказано, что «сорокапятка» лобовую броню немецких средних танков не пробивала (что, увы, довольно близко к истине).

По своим габаритам, весу, силе отдачи ЗИС-2 (равно как и немецкая PaK-40) обозначила предел возможного для буксируемой противотанковой пушки, дальнейшее увеличение дульной энергии неизбежно вело к появлению тяжелых монстров, которые надо было ставить на самоходное гусеничное шасси, окружать броней, то есть делать «противотанковый танк» (самоходку). Но увеличить бронепробиваемость орудия было жизненно необходимо: пробить «Пантеру» в лоб ЗИС-2 если и могла, то лишь стреляя практически в упор, а против «Тигра» она была и вовсе бесполезна. Решением (разумеется, далеко не полным) проблемы в реальной истории стал принятый на вооружение в январе 1944 г. танк Т-34 с длинноствольной 85-мм пушкой.

С пушкой все уже понятно – поставленное союзниками уникальное оборудование позволило заводу № 92 изготовить этот ствол длиной более 4,6 м, причем в огромном количестве (с марта 1944 до конца 1945 г. выпущено 26 тысяч). Мощная пушка – это замечательно, но разместить ее в и без того тесной башне Т-34 не удавалось. И никогда бы не удалось, если бы творческий гений советских инженеров не увеличил «погон башни» (опорная кольцевая деталь, на которой башня вращается в корпусе танка) со 1420 до 1600 мм, что позволило увеличить габариты всей башни. Впрочем, с гением инженеров все было нормально с самого начала проектирования Т-34, не было полученных по ленд-лизу станков, способных расточить погон такого диаметра и нарезать зубчатый венец.

Огромные карусельные станки – вещь заметная, о них хоть иногда вспоминают, признавая, что пресловутые «четыре процента» от объемов советского производства мы все-таки по ленд-лизу получили. А в каких процентах можно выразить такую «ерунду», как сверла, фрезы, резцы для обработки броневой стали? Сколько весит одно, даже очень крупное сверло – килограмм, два? Американцы прислали 14 203 000 кг быстрорежущей инструментальной стали – кто сегодня об этом помнит?

Главным (по весу) легирующим элементом броневой стали танка Т-34/85 (марка 71Л) был никель, на тонну брони расходовалось 24 кг. Из США по ленд-лизу было получено 13,8 тыс. тонн металлического никеля, еще 13 тыс. т. поставили англичане. В абсолютных величинах этого хватает для брони 45 тыс. танков, в относительных – три четверти ресурса никеля в СССР. Молибдена в стали 71Л всего чуть-чуть, четверть процента, но без него броня нужного качества не получается; американцы прислали 16,9 тыс. тонн молибденового концентрата, что перекрывает потребности всего танкостроения в СССР. Мизерную долю в общей массе «тридцатьчетверки» составляет резиновый бандаж по наружному диаметру опорных катков, но после потери довоенных источников каучука и до начала массовых поставок по ленд-лизу приходилось делать танки без этой «грузошины», что приводило к быстрому выходу из строя и подвески, и элементов трансмиссии.

Танки – это далеко не все, что нужно для технического оснащения танковых войск. Вслед за танками, зимой и летом, в дождь и метель надо перемещать огромные объемы горючего, боеприпасов, запчастей, саперного имущества. Чем можно было заменить в этом деле 104 тыс. «Студебекеров» с их легендарной надежностью и проходимостью – разваливающейся на ходу «полуторкой»? Кстати, чем эти полуторки «обувать», если Ярославский шинный завод разрушен в ходе налета люфтваффе в ночь с 9 на 10 июня 1943 г. (это реальная история), а ленд-лизовских шин в количестве 3,6 млн. штук нет и не будет?

Колонну танковой бригады надо прикрывать от удара с воздуха – единственным мобильным средством ПВО были полученные по ленд-лизу в количестве 1100 ед. самоходные зенитные установки М-15А1 и М-17. Танки одни не воюют, их успех должна готовить и закреплять мотопехота. Единственным источником бронетранспортеров для Красной Армии были поставки союзников (всего получено порядка 6,2 тыс. БТР разных типов). По довоенному штату мехкорпуса начальники должны были ехать за танками на «эмках», а командиру корпуса полагался роскошный «ЗИС». Смотрелось это, наверное, внушительно, но когда пришлось воевать, то выяснилось, что лучше шустрого вездеходного «виллиса» ничего в мире не придумано; их по ленд-лизу получено 50 тысяч.

Танки, конечно, привлекают особое внимание историков, журналистов, писателей и читателей, но главным средством поражения в годы 2 МВ была артиллерия, которая расходовала горы снарядов. Так, в 42–45 гг. по самым массовым пехотным артсистемам было израсходовано 84,6 млн. снарядов к 76-мм пушкам всех типов и 19,4 млн. снарядов 122-мм гаубицы. Для их снаряжения требовалось (расчет Р. Марченко) 121 тыс. тонн пороха. От союзников было получено (т. е. перевезено по морю, под бомбами и ударами подводных лодок) 123 тыс. тонн порохов, а также порядка 150 тыс. тонн химикатов для порохового производства. Порох надо засыпать в гильзу – по ленд-лизу получено 266 тыс. тонн латуни общей стоимостью 112 млн. долл. (это цена 560 бомбардировщиков В-17 «летающая крепость»). Порох в гильзе – это метательный заряд; то, что мечут, должно еще взорваться. По ленд-лизу было получено 46 тыс. тонн динамита, 146 тыс. тонн готового тринитротолуола (тротила) и 114 тыс. тонн толуола…

Три варианта

На этом прервем утомительный поток цифр. Чем могли – они нам помогли, дальнейшие оценки будут неизбежно субъективными, проверить калькулятором «альтернативную реальность», увы, невозможно.

На мой взгляд, наиболее вероятным мог бы быть следующий вариант развития событий. Узнав о том, что союзники его «кинули», Сталин делает то, что в реальной истории произошло 28 июня 1941 г. – уезжает на «ближнюю дачу», отключает телефон и проводит два дня в глубокой задумчивости (или в глубокой прострации – не знаю, свидетели мемуаров не оставили). Вечером второго дня к нему приезжают ближайшие соратники. После этого Сталин (или те, кто убьет Сталина) посылают гонца к Гитлеру. Неделю спустя заключается новый «Договор о дружбе и границе», но в отличие от документа с аналогичным названием, в реальности подписанного 28 сентября 1939 г., граница устанавливается не по рекам Западный Буг и Сан, а по Северной Двине и Волге.

Это реальный, компромиссный, но в целом отвечающий интересам участников вариант. За таким вариантом стоит мощная идеологическая подпорка, авторитет отца-основателя («Возьмем передышку похабного Бреста / Потеря – пространство, выигрыш – время»). Странное поведение Сталина, который вплоть до самого конца 43-го года тянул с проведением встречи «большой тройки», наводит на мысль, что «Брест-2» рассматривался даже в реальной истории… Гитлер в таком варианте получает «жизненное пространство» с гигантским ресурсным потенциалом, которого хватит Германии на сто лет. Его бывшие противники сохраняют жизнь, власть и на безбрежных просторах «урало-сибирской советской социалистической республики» продолжают строить коммунизм (с тем же результатом, что и в реальной истории).

Второй из правдоподобных сценариев гораздо хуже. Сталин (или те, кто убьет Сталина) принимают решение воевать до конца. Этот конец, то есть неизбежный кровопролитный разгром, наступает, самое большее, в течение полугода. Не стану тратить буквы на описание возможных вариантов хода боевых действий, подкованный читатель прекрасно сделает это и без меня. В итоге все опять же заканчивается «урало-сибирской республикой», но на гораздо более жестких условиях: полная демилитаризация, многолетняя выплата огромных репараций, «живой налог» (отправка миллионов рабочих на восстановление хозяйства Германии), суд над «виновниками войны», который пройдет не в Нюрнберге, а в Москве и с другим составом обвинителей и обвиняемых.

Увы, реалистичных сценариев ровно два. Но название статьи обязывает, и поэтому, наступив на горло здравому смыслу, попробуем описать то, что трижды извинившись за цинизм, придется назвать «лучший вариант».

Итак, у немцев абсолютное превосходство в воздухе, нефтепромыслы Баку сгорели под бомбами, на стороне вермахта качественное (не исключено, что и количественное) превосходство в танках и средствах ПТО, в моторизации войск и средствах связи. Что может противопоставить этому лишившийся союзников Советский Союз? Только одно – беспримерный массовый героизм, трудовой и боевой.

Старики и школьники роют противотанковые рвы, снаряды на фронт носят на руках (как вьетнамцы по «тропе Хо Ши Мина»). Бабы пашут не по 12, а по 25 часов в сутки, что позволяет высвобождать и отправлять на фронт новые миллионы голодных («паршивой тушенки», как и всей прочей ленд-лизовской еды нет) и босых (минус 13 млн. кожаных армейских ботинок) мужиков. И на огромном фронте, от Баренцева до Каспийского моря начинается бесконечная, многолетняя «ржевская битва». Укладывая в землю дивизию за дивизией, Красная Армия прогрызает оборону противника, немцы давят авиацией и танками, наносят мощные контрудары, затем новая волна советского наступления, новые миллионы трупов…

В почти невероятном случае, который придется назвать словом «лучший», года за два-три Красная Армия дойдет от Волги до Днепра. Вот там-то ее и встретит «Днепровский вал». В реальной истории он назывался «Атлантический вал» и был построен немцами за те же самые 2–3 года. В реальной истории эти 5262 бетонных сооружения, эти 343 артиллерийские батареи с 1448 орудиями крупного (от 145-мм) калибра, эти 8,5 млн. мин были установлены на побережье Голландии, Бельгии и Франции, но в нашей «виртуальной реальности» они появляются на высоком правом берегу Днепра. Большая стройка. Немцы потратили на нее 3,7 миллиарда (это не опечатка) рейхсмарок, что соответствует стоимости 300 тыс. противотанковых PaK-40 или 25 тыс. средних танков.

Проломить такую оборонительную линию можно только массированным применением тяжелой бомбардировочной авиации. Что значит «массированным»? 20 сентября 1944 г. 633 бомбардировщика союзников нанесли удар по батарее «Линдеман» (три чудовищных 406-мм орудия, дальность стрельбы которых позволяла вести огонь по английскому берегу через Ла-Манш). И ничего. Перекрытия толщиной в 5 метров особо прочного железобетона выдержали… В нашей ситуации, когда господство в воздухе у немцев, ни одного шанса преодолеть «Днепровский вал» у Красной Армии нет. Даже если завалить Днепр трупами солдат до самого дна.

А в это время в богатой Америке, которая не потратила ни цента на войну в Европе, гудят обогатительные заводы – не те, на которых делали молибденовый концентрат для советской танковой брони, а другие, где обогащают уран и производят плутоний. К лету 1945 г. США завершили (известным из реальной истории способом) войну с Японией, построили гигантский воздушный флот из 4–5 тысяч стратегических «Суперфортрессов», накопили первую сотню атомных бомб. После этого американцы вызывают представителей командования вермахта и Красной Армии в Японию, проводят для них ознакомительную экскурсию по пепелищу на месте Токио, в броневике со свинцовой защитой провозят по развалинам Хиросимы. После чего на борту линкора «Миссури» диктуют условия, на которых СССР и Германия прекращают войну.

Принимая во внимание левые симпатии самого Рузвельта, принимая во внимание наличие в США мощного просоветского лобби, можно предположить (допустить на самом краешке вероятного), что одним из пунктов этих условий будет восстановление довоенных границ СССР. Довоенных – это значит до 1 сентября 1939 г., то есть без Выборга и финской Карелии, без Эстонии, Латвии и Литвы, без восточной Польши, без Бессарабии и северной Буковины. И уж тем более – без Восточной Пруссии, без словацкого Закарпатья, без южного Сахалина, Курильских островов, Порт-Артура и Дайляна. И никаких «стран народной демократии».

Почему Америка не сделали ничего такого в реальности? Феномен Ф. Д. Рузвельта еще долго будет обсуждаться историками и политологами, и «мысленный эксперимент», проведенный нами, будет в этом обсуждении не лишним. Очень может быть, что Рузвельт тоже понимал – какие варианты развития событий на советско-германском фронте являются наиболее вероятными, и именно поэтому ни на день не оставил Сталина и Гитлера наедине друг с другом.

Гладиаторы Сталина

Если самоубийственная глупость Гитлера позволила Советскому Союзу избежать стремительного разгрома летом 41-го, а многогранное участие в войне союзников помогло выстоять в 42–43 гг., то превращением этих благоприятных обстоятельств в конечную победу мы обязаны Сталину. Победа – это Сталин, безо всякой иронии и кавычек. И победил товарищ Сталин отнюдь не случайно. Он готовил победу с неукротимой силой своей стальной воли, он строил фундамент ее из года в год, не отвлекаясь на традиционные глупости диктаторов (дворцы, яхты, охота, бабы). Чудо-оружие, принесшее победу в войне, создавалось заранее, его испытали, отточили, размножили в небывалом количестве. И оно сработало, даже на краю гибели – сработало!

22 июня, в момент неожиданного и внезапного нападения, среди всеобщей растерянности и нарастающего хаоса, когда с решением об объявлении мобилизации протянули до 4 часов дня, а ввести режим военных перевозок на железных дорогах так и вовсе забыли (!), в этот безумный день Президиум Верховного Совета СССР успел собраться, написать, во всех «чтениях» обсудить и принять Указ, в соответствии с которым из гуманных сталинских судов в ведение скорых на расправу военных трибуналов передавались: вся огромная, в 14 пунктов, 58-я статья (т. е. вся мыслимая и немыслимая «контрреволюционная деятельность»), знаменитый «закон о трех колосках» (от 7 августа 1932 г.) и статья 73 («сопротивление представителям власти»). Чуть позднее к этому перечню добавили «распространение ложных слухов», «самовольный уход с работы работников военных предприятий», а для полноты картины «и иные преступления».

И работа закипела! За четыре года войны, Великой и Отечественной, военными трибуналами было осуждено 2 530 683 человека. Два с половиной миллиона. Из них только 994 тыс. человек были военнослужащими, а полтора миллиона осужденных военными трибуналами – гражданские лица. С расстрелами, правда, пропорция обратная. К высшей мере наказания приговорено 217 080 человек, из них 135 тысяч (т. е. 10 дивизий) были военнослужащими, 82 тысячи – гражданские лица.

217 тысяч. В вермахте за пять лет войны расстреляли 7810 человек. Да что говорить о расстрелах, если безвозвратные БОЕВЫЕ потери английских военнослужащих на всех фронтах от Бирмы до Норвегии, в армии, авиации и флоте оказались всего в полтора раза больше (303 тыс. человек). И не забудем, что военные трибуналы – это только часть огромной машины террора. В названную выше цифру (217 тыс. казненных) не вошли те, кто в ходе «следствия» до вынесения приговора не дожил. Не вошли расстрелянные по решению Особого совещания НКВД «по возникающим в органах НКВД делам» (какая фантастическая по откровенности формулировка!) – такие полномочия чекистам были предоставлены 17 ноября 1941 г. Постановлением ГКО № 903. Не вошли погибшие в штрафбатах и убитые заградотрядами (это и вовсе не считалось «расстрелом»).

Не вошло в эту цифру и никем не учтенное количество военнослужащих, расстрелянных… Вот тут бы должны появиться слова «своими командирами», но чудо-оружие Сталина было таким чудесным, что в Красной Армии подчиненным было разрешено без суда и следствия пристрелить командира! 16 августа 1941 г. был подписан знаменитый приказ Ставки № 270, в котором сказано дословно следующее: «Обязать каждого военнослужащего независимо от его служебного положения потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться ему в плен – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными». Разумеется, не был забыт в Приказе № 270 и нормальный порядок воинской подчиненности: «Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава».

Бывают ситуации – а истребительная война, которую вел Сталин, была одной из таких – когда и расстрелом-то человека напугать уже нельзя. Не беда – есть и другие, еще более эффективные методы: «Семьи командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, подлежат аресту… Семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи». Вы понимаете, что это такое – остаться «без помощи и пособия» в стране, где за месячную зарплату рабочего можно было купить на рынке четыре кг ржаного хлеба или два куска мыла хозяйственного?

Господа хорошие, товарищи дорогие, не надо так кричать. Я вас отлично слышу: «Сволочь, подлец, клеветник, очернитель! Почему ни слова не сказано про великое мужество советских людей! Где 28 панфиловцев, где Александр Матросов, где Зоя Космодемьянская, где герои Брестской крепости…» Да, были герои, и было их не 28, и даже не 28 тысяч, а гораздо больше. Но прежде, чем завести привычную мантру про «беспримерный в истории массовый героизм», я предлагаю задуматься над двумя вопросами.

Первый. Сталин мне не друг, но истина дороже: патологическим садистом он не был. В отличие от своих великих предшественников (Ивана Мучителя и Петра Первого) в пыточные подвалы Сталин не ходил, самолично людей не казнил. На всех реальных фотографиях Сталин смеется в усы. И если этот веселый человек, циничный прагматик счел нужным дополнить «беспримерный в истории массовый героизм» беспримерным же массовым террором, то, наверное, были к тому веские причины.

Второй вопрос еще сложнее: что есть героизм? Была в древности великая Римская империя. Было в ней великое множество рабов. Одни пахали, другие копали, третьи таскали… А еще были такие рабы, которые на потеху хозяевам убивали друг друга. Разве гладиаторы не проявляли великое мужество, умирая в лужах своей и чужой крови на арене римского Колизея? Твердым шагом, с гордо поднятой головой шли они к месту своей гибели и кричали: «Идущие на смерть приветствуют тебя, Цезарь!» Красиво? Ничего не напоминает?

Вот лежит в окопе рядовой красноармеец, вчерашний колхозник, позавчерашний крестьянин. Защищает город Ленина, колыбель революции, которая не принесла ему ничего кроме унижения и разорения. Перед боем зачитали приказ командующего фронта генерала Жукова: «Все сдавшиеся врагу по возвращении из плена будут расстреляны». Рядом командир, который обязан застрелить бойца, если тот на минуту замешкается. За спиной – заградотряд с пулеметами. Далеко в тылу – семья и дети, взятые властью в заложники. Лес рядом, но климат у нас не такой, как в джунглях Индонезии, двадцать лет в лесу не просидишь… И что же остается на его долю, кроме как с криком «За Родину! За Сталина!» идти на немецкие пулеметы? Кто он – герой или жертва?

Всем хороша армия гладиаторов, одним нехороша – среди гладиаторов может появиться Спартак. Это роковое обстоятельство было учтено, чудо-оружие Сталина справилось и с такой угрозой. Метод прежний, но динамика роста числа репрессированных очень выразительная. Если в разгромном 41-м году за «контрреволюционные преступления» было осуждено (по всем видам наказания, не только к расстрелам) 29 тыс. человек, то в победном 1945-м поставлен «рекорд» – 135 тыс. разоблаченных и осужденных контрреволюционеров! В 1941 г., когда реальных изменников было полным-полно, за «измену Родине» (ст. 581б) осуждено всего 8976 человек, в 1942 г. – уже 45 050, а в 1944 г. найдено 69 895 изменников. В чем же состояла их «измена»? Неужто за несколько месяцев до победы они решили перейти на сторону гибнущей Германии?

Все предусмотрел великий Сталин, со всем справился, всех победил. Покорно сдала оружие огромная семимиллионная армия рабов-гладиаторов, послушно надела на себя старый колхозный хомут. Сказочно повезло с таким народом товарищу Сталину, да он это и сам понимал. И 24 мая 1945 г., на грандиозном пиру в Георгиевском зале Кремля, когда градус веселья (было провозглашено 25 тостов, и ни одного – за погибших солдат) перевалил за красную черту, не выдержал Хозяин, встал да и сказал о том, что на душе наболело: «Какой-нибудь другой народ мог сказать: «Ну вас к черту, вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой». Это могло случиться, имейте в виду! Но русский народ на это не пошел… Вот за это доверие нашему Правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое. За здоровье русского народа!»

«Ах! Сам Сталин выпил сто грамм за русский народ!» Плакали от умиления подданные, замерзали в колымских лагерях непокорные, под гусеницами танков гибли восставшие. Вот такая она была, Великая Победа – одна, но не для всех.

Не буди лихо, покуда спит тихо

25 июня 2015 г. «Военно-промышленный курьер» опубликовал статью К. Сивкова, президента фейковой «Академии геополитических проблем», под названием «Ядерный спецназ». Публикация вызвала огромный интерес читателей: счетчик сайта показывает 87,5 тыс. просмотров, статья почти в полном объеме была перепечатана в крупнейшей российской газете «Комсомольская правда» и 1 апреля (это не шутка) удостоилась обсуждения во вполне респектабельной британской Daily Mail. Интерес не случаен – статья того заслуживает.

Во первых строках г-н Сивков постулирует следующий тезис: «Соперничать в военно-технической сфере с НАТО и его союзниками Россия просто не в состоянии». Нормального советского человека такой вывод повергает в глубокий ступор – как же так, десятилетия упорного труда, встречный план, соцсоревнование, догнать и перегнать… Не унывает только автор: да, догнать мы уже не в состоянии, но кирпичом-то в спину шандарахнуть еще как можем!

Далее следует каскад плодотворных дебютных идей, одна другой краше: «Достаточно относительно небольшого толчка, например удара боеприпаса мегатонного класса, чтобы инициировать извержение Йеллоустонского вулкана. Последствия будут катастрофичными для США – такое государство просто исчезнет… Другой вариант мегаудара – инициирование гигантских цунами… Высота волны достигнет более полутора километров, а зона разрушений превысит 1500 километров от берега… Обратная волна смоет Европу, то есть весь блок НАТО…» Один из подзаголовков статьи звучит так: «Апокалипсис – просто и недорого».

И сама статья г-на Сивкова, и факт ее публикации в серьезном издании ставят перед читателем множество вопросов морального, политического, военного, философского и медицинского характера. Не будучи специалистом ни в одной из перечисленных областей, я ограничусь лишь перечислением некоторых – малоизвестных или, напротив, преждевременно забытых – событий и фактов. Небольшая такая шпаргалка по истории великой ядерной гонки.

«Территория СССР могла превратиться в радиоактивную пустыню…»

Общеизвестная (среди тех, кому хоть что-то известно) версия события такова: американцы создали ядерное оружие первыми, но в 1949 г. Советский Союз испытал свою атомную бомбу (самые эрудированные добавят – скопированную один в один с американской), разрушив тем самым американскую монополию на обладание сверх-оружием, а затем и вовсе обогнал противника, первым создав термоядерную («водородную») бомбу.

Мнение специалистов радикально отличается от этой радужной картинки: «В 1953 году ядерный потенциал США насчитывал 1.169 боезарядов с совокупным мегатоннажем 73 Мт (в среднем по 62 Кт на один боеприпас. – М.С.) и, по существу, не мог определять исход возможного крупномасштабного столкновения между СССР и США. Однако в 1957 году США уже обладали ядерным потенциалом в 5.543 боезаряда с совокупным мегатоннажем 17.500 Мт (в среднем по 3.157 Кт на один боеприпас. – М.С.). Этот потенциал был достаточен для создания на территории СССР сплошной зоны разрушений общей площадью 1,5 млн. кв. километров и сплошной зоны пожаров общей площадью 2 млн. кв. километров; площадь радиоактивного загрязнения с уровнем внешнего облучения более 300 рад спустя сутки после взрыва могла существенно превысить 10 млн. кв. километров, а практически это означало, что территория СССР могла превратиться в радиоактивную пустыню. Ядерный арсенал СССР в это время был на несколько порядков (т. е. в сотни раз. – М.С.) меньше и не представлял реального оружия устрашения для США как по своему объему, так и по возможностям средств доставки».

Весь дальнейший текст – не более, чем ограниченный рамками газетной статьи комментарий к процитированному выше компетентному мнению специалистов ВНИИЭФ (он же «Российский федеральный ядерный центр», он же «Арзамас-16», он же КБ-11, т. е. один из двух основных разработчиков ядерного оружия СССР).

Для начала внесем одно короткое, но важное уточнение – атомной бомбы в 1949 г. у Советского Союза не было. Слово «бомба» в русском языке всегда обозначало что-то подвижное, летающее по воздуху, однако 29 августа 1949 г. на Семипалатинском полигоне был взорван стационарный ядерный заряд. Велика ли сложность засунуть готовый заряд в корпус авиабомбы? Вот и американцы сперва подумали, что невелика – особенно в сравнении с тем гигантским клубком сложнейших научных, инженерных и производственных задач, которые стоят на пути к получению десятков килограмм делящихся материалов и превращению этих килограммов во взрывное устройство.

В октябре 1944 г. в США начались испытания массо-габаритных макетов первой плутониевой бомбы, и вот тут-то выяснилось, что «мелкая техническая проблема» грозит стать непреодолимым препятствием на пути к созданию оружия – бомба категорически не желала устойчиво лететь, изделие мотало на траектории с раскачкой в 20–30 градусов, и все это падало в непредсказуемой точке. Простое и понятное решение – увеличить площадь и/или плечо оперения было недоступно, так как бомба итак еле-еле влезала в бомбоотсек «Суперкрепости» В-29. Пришлось обратиться за помощью к англичанам, накопившим к тому времени опыт проектирования сверхтяжелых авиабомб.

Причина раскачки оказалась весьма нетривиальной. Аэродинамически очень тяжелая (2660 кг на кв. м поперечного сечения) бомба при сбросе с большой высоты разгонялась до околозвуковых скоростей и вокруг ее совершенно «неправильного» с точки зрения сверхзвуковой аэродинамики корпуса (короткий, удлинение всего лишь 2,2) стихийно возникали местные скачки уплотнения; решить проблему удалось установкой на стабилизаторе воздушных тормозов в виде металлических пластин, поставленных поперек потока.

Так вот, фотографий американского «Толстяка» и первой советской атомной бомбы РДС-1 в Интернете полным-полно, и разница в конструкции стабилизаторов отчетливо видна невооруженным глазом: воздушный тормоз есть и там и там, но общая форма стабилизатора отличается разительно. Таковы очевидные факты. Моя зыбкая гипотеза заключается в том, что «полезные идиоты», передавшие советской разведке и исчерпывающую информацию по технологии получения делящихся материалов, и конструкцию взрывного устройства с точностью до миллиметров (не была забыта даже золотая фольга толщиной 0,1 мм, проложенная между двумя половинками плутониевого ядра бомбы), были найдены среди интернациональной (еврейской, если уж говорить честно) команды физиков; стабилизатором же, вероятно, занимались совсем другие люди, из другого ведомства и в другом месте.

В результате, «Арзамас-16» конструкцию американского взрывного устройства скопировал один в один, а вот аэродинамикой бомбы пришлось заниматься самостоятельно. И на это ушло время. Сколько конкретно? Не знаю, но первая в СССР атомная бомба (не заряд на вышке, а падающий из бомболюка самолета предмет) была испытана лишь 18 октября 1951 г., то есть через 2 года и 50 дней после первого ядерного взрыва. Вариант «а мы и не хотели испытывать натурную бомбу, нам вышки хватило» отбрасываем сразу, без дискуссии. Еще как хотели, всегда хотели, и правильно хотели! Испытание ядерного оружия – занятие невероятно дорогое, в нем расходуются драгоценные материалы, наработка которых идет пылинками и граммами, и поэтому все всегда стремятся испытать конструктивно завершенный боеприпас. И первая полноценная двухстадийная РДС-37, и знаменитая «Царь-бомба» чудовищной мощности в 50 Мт испытывались не на вышке, а именно в процессе сброса реального боеприпаса с типового носителя.

Второе, гораздо более значимое замечание относится к тому, что «ликвидация монополии на ядерное оружие» в принципе не могла произойти одномоментно, по щелчку, в триггерном режиме: вчера была, сегодня закончилась. Это не событие, а процесс. Единичное испытание единственного взрывного устройства если и переводит страну в ранг «ядерной державы», то лишь в политико-пропагандистском смысле. И первую «бомбу» в кавычках (29 августа 1949 г.) и первую реальную бомбу (18 октября 1951 г.) Сталин мог сбросить лишь на собственную голову – единственный тип советского бомбардировщика, способный поднять эти тонны в воздух (поршневой 4-моторный Ту-4, скопированный один в один с американского В-29) не мог дотянуться до США даже в самоубийственном полете «в один конец».

К проблеме средств доставки мы еще вернемся, пока же отметим, что недостаточную для решения стратегических задач мощность первых атомных бомб[33] можно было возместить лишь большим их количеством, что, в свою очередь, требовало развертывания крупномасштабного производства делящихся материалов (плутония-239 и урана-235). Американцы на основании собственного, тяжелого практического опыта знали – чего это стоит, так что именно их напугать испытанием единичного изделия было труднее всего.

А с серийным производством ядерных зарядов в СССР возникли большие (и неизбежные, принимая во внимание колоссальную сложность задачи) проблемы. Заведомо нереальное плановое задание – довести к концу 1947 г. наработку делящихся материалов до 200 грамм в сутки – было ожидаемо сорвано. Технологический реактор («завод № 817») был запущен летом 1948 г., за первые полгода произошло 42 (!) аварийные остановки, после чего в январе 1949 г. реактор вывели на капитальный ремонт. Столь же тяжело налаживалась работа радиохимического завода («Челябинск-40»), где из облученных, то есть смертельно опасных для персонала, реакторных блоков надо было «вытянуть» драгоценный плутоний и очистить его до спектральной чистоты.

Первые граммы оружейного плутония удалось получить в марте 49-го, и всего наработанного за год материала хватило лишь на три «изделия» (включая взорванный 29 августа заряд). С разделением изотопов урана все было еще хуже: центрифугирование в промышленных масштабах казалось невозможным, газодиффузионный комплекс («завод № 813») упорно не желал выйти за уровень 75 % обогащения, установка электромагнитного разделения (колечко высотой 21 метр и весом в три тысячи тонн) в начале 1950 г. находилась в стадии монтажа. Судя по открытой хронологии испытаний ядерных устройств, уран оружейного уровня обогащения удалось получить лишь во второй половине 1951 г. Конечный результат: три «изделия» изготовлено в 1949 г., девять – в 1950, двадцать шесть – в 1951-м; план производства предполагал выпуск 40 атомных бомб в 52-м и 50 единиц – в 53-м году.

А в это время американцы уже «клепали» бомбы сотнями. На тот момент, когда в СССР взорвали первое ядерное устройство, в США было изготовлено 120 авиабомб Mk-3 (модернизированный для серийного производства «Толстяк»). Затем, с 1949 по 1953 г. добавили еще 550 единиц сходных по ТТХ бомб Mk-4. В июне 1951 г. началось серийное производство Mk-6; при тех же габаритах и меньшем весе (3800 вместо 4700 кг) эта бомба могла иметь энерговыход в диапазоне от 8 до 80 Кт, за четыре года было выпущено 1100 единиц (и это не опечатка).

В июле 1952 г. в серию с темпом производства порядка 190 штук в год была запущена Mk-7, которая при тротиловом эквиваленте 60 Кт весила всего 765 кг; появление «семерки» означало радикальный переход количества в качество – теперь для нанесения ядерного удара по территории СССР могли быть использованы многие сотни реактивных истребителей-бомбардировщиков, базировавшихся на аэродромах Западной Европы, Турции и Ирана, способных подойти к цели «ниже радара».

Да, знающие дело специалисты утверждают (см. выше), что накопленные американцами к 1953 г. 1169 боезарядов килотонного класса «не могли определять исход возможного крупномасштабного столкновения между СССР и США». Трудно (да и не нужно) спорить с экспертами, но все же хочу спросить: что они имели в виду под «исходом столкновения»? Сплошное выжигание местности от Баренцева до Черного моря? Даже с учетом возможного «брака» (промах, технический отказ, перехват самолета-носителя средствами ПВО) американцы могли сбросить на каждый мало-мальски значимый советский завод, электростанцию, морской порт пару-тройку атомных бомб. Сотни атомных взрывов – это полное разрушение всей промышленной, транспортной и энергетической инфраструктуры СССР, после чего уцелевшим жителям предстояло пахать зараженную землю деревянной сохой. Той самой («Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой»).

Рукотворное солнце

История создания термоядерного оружия завораживает своим скрытым драматизмом, неожиданными поворотами судьбы, ошибками и озарениями. Она гораздо сложнее примитивной схемы «пока американцы возились с неподъемными монстрами, в СССР была сделана нормальная транспортабельная бомба…»

Уже на самом раннем этапе практического развития ядерной физики (в 42–45 гг.) американским ученым стала понятна общая идея: огромное, сконцентрированное в малом объеме и очень быстрое энерговыделение атомного взрыва способно разогреть «тяжелый водород» (дейтерий и/или тритий) до звездных температур в миллионы градусов, что приведет к еще более мощной взрывной реакции слияния (fusion) атомов водорода и превращению его в гелий (реакция синтеза, или термоядерная реакция).

Достаточно быстро была осознана и удивительная случайность, в силу которой термоядерная реакция и природный, необогащенный уран-238 созданы друг для друга: термоядерный взрыв формирует плотный поток быстрых нейтронов, которые при попадании в ядра урана-238 раскалывают их, что порождает триллионы миллиардов микровзрывов, сливающихся в единый мощнейший взрыв. Такая схема («деление-синтез-деление») открывала путь к созданию зарядов практически неограниченной мощности, причем с использованием на третьем этапе взрыва обычного природного урана, производство которого ничем принципиально не отличается от выплавки заурядного чугуна.

Дело оставалось за малым – надо было найти физический механизм переноса энергии от «атомного запала» к термоядерному «горючему» и сконструировать материальное устройство, реализующее этот процесс. Суть проблемы, на первый взгляд практически неразрешимой, заключается в том, что любое устройство, в состав которого входит взрывающаяся атомная бомба, способно просуществовать не более одной миллионной доли секунды – в следующую микросекунду все это превратится в ослепительный шар раскаленной (десятки тысяч градусов) плазмы, расширяющейся с начальной скоростью сотни км в секунду.

В сентябре 1945 г. в распоряжение советской разведки поступил материал, в котором была описана схема термоядерного взрывного устройства, которое в США называлось «классический супер», а в СССР получило название «труба». Не отвлекаясь на частности, сразу же переходим к конечному результату: русское название оказалось пророческим. Американцы провозились с теоретической разработкой «супера» до 1950 г., наши – до 54-го, идея оказалась мертворожденной, расчеты на первых ЭВМ показали, что конструкция испаряется раньше, нежели успевает набрать силу термоядерная реакция.

Параллельно с разработкой «супера», в 1944–1947 гг. работавшие в США физики (К. Фукс, Д. фон Нейман, Э. Теллер, С. Улам) сформулировали несколько идей, которые проложили дорогу к созданию первого и всех последующих образцов термоядерного оружия. То, что Клаус Фукс долго и плодотворно сотрудничал с советской разведкой, есть общепризнанный факт. И он не был одинок в своем занятии, просто доступная публике история разведки пишется таким образом, что известными становятся лишь имена провалившихся агентов. Опять же, необходимо уточнить само содержание термина «атомный шпионаж». После Хиросимы «полезные идиоты» неистово требовали рассекретить ядерные разработки, сделать их «достоянием всего человечества» – и товарища Сталина, и товарища Мао, и дорогого руководителя товарища Ким Ир Сена… Для ясности приведем один, сугубо частный, но весьма показательный пример.

17 марта 1949 г. Ю. Харитон, научный руководитель «Арзамаса-16» обращается к Лаврентию Берия за разрешением ознакомить двух своих коллег с разведывательными данными по сечениям дейтерий-тритиевой реакции. Не отвлекайтесь на попытку понять, что означают эти мудреные слова, следите за хронологией. Берия дает письменное поручение Первухину – разобраться с вопросом и доложить свои предложения. Первухин пишет: «Передавать разведывательные материалы Тамму и Компанейцу не следует, чтобы не привлекать к этим документам лишних людей». В конечном итоге 27 апреля принято соломоново решение: информацию сообщить, но без указания источника. И вся эта переписка идет фельдъегерской связью, на номерных бланках с устрашающими грифами «Сов. Секретно. Особой важности, Экз. единственный…» А в это время, 15 апреля того же года, американский научный журнал Physical Review публикует данные по сечениям дейтерий-тритиевой реакции для всеобщего обозрения. Можете купить в киоске на углу. Тупые эти американцы, ой, тупые…

Поэтому не будем тратить время и силы на выяснение вопроса – кто что придумал сам, а что подсмотрел за океаном. Уже хотя бы потому, что «подсмотреть» и понять (!) теорию радиационной имплозии мог тогда только гений равного масштаба дарования. Перейдем прямиком к практике – кто что сделал?

Две центральные идеи, сделавшие возможным создание первой советской термоядерной бомбы РДС-6с, были сформулированы американцами в 44–47 гг., а советскими учеными – в 48–49-х. Первая идея – ионизационное сжатие термоядерного горючего нейтронным потоком первичного атомного взрыва. Суть идеи – если невозможно предотвратить почти мгновенное испарение изделия, то надо это испарение использовать. Вещества с малым и большим атомным весом расширяются при ионизационном испарении по-разному – тяжелые больше, легкие меньше. Соответственно, если окружить «обычный» атомный заряд многослойным шаром из чередующихся слоев самого легкого элемента (водород) и одного из самых тяжелых (уран-238), то в нейтронном потоке первичного атомного взрыва вскипающий уран с неземной силой сожмет водород и тем самым запустит термоядерную реакцию, а потом и сам взорвется в потоке быстрых нейтронов, порожденных термоядерной реакцией. Такая конструкция получила в СССР название «слойка».

Водород, в том числе его тяжелые изотопы (дейтерий и тритий), – это газ. Работать с газом крайне неудобно – занимает много места, улетучивается, воспламеняется. Нужно твердое термоядерное топливо. В этом качестве было предложено химическое соединение – дейтерид лития (LiD), и не простого лития, а одного из его изотопов (литий-6). У нас он получил неофициальное название «лидочка». Чуть позднее выяснилось, что «лидочка» сказочно хороша – под воздействием нейтронного потока литий-6 сам превращается в чрезвычайно эффективное термоядерное горючее – тритий.

Все это американцы знали (причем узнали примерно на год раньше Сахарова с Гинзбургом), но делать «слойку» не стали. Ошибка? Как сказать. От термоядерной реакции они хотели получить сверхмощный заряд мегатонного класса. На меньшее американцы не были согласны – и не от гордыни, а потому, что «простая» атомная бомба с энерговыделением 500 Кт (в 25 раз мощнее «Толстяка») у них уже готовилась к серийному производству, и промышленность, опережающая советскую на порядок, способна была обеспечить эту программу оружейным плутонием в потребном количестве. Сделать же «слойку» большого мегатонного класса в принципе можно, но для первоначального обжатия крупного шара потребуется более 40–50 тонн обычного ВВ, что делает изделие заведомо не транспортабельным.

Поэтому, не отвлекаясь на промежуточный вариант («слойку»), американцы сосредоточили усилия на реализации завораживающей идеи радиационной (рентгеновской) имплозии («третья идея» как назвал ее А. Сахаров). Принцип радиационной имплозии потрясает воображение сочетанием гениальной простоты с феерической сложностью математического расчета и практической реализации.

Первый шаг – осознание той «очевидной» истины, что время разрушения конструкции (порядка 1 микросекунды) чрезвычайно велико, оно в сотни раз больше времени, которое нужно рентгеновскому излучению для того, чтобы заполнить внутренний объем бомбы реальных размеров. Второй шаг – во внутреннем объеме бомбы, рядом с атомным зарядом, взрыв которого выполняет роль источника рентгеновского излучения, размещается осесимметричный (шар или цилиндр) контейнер с термоядерным «горючим». И, наконец, третий шаг – контейнер покрываем веществом, интенсивно поглощающим рентген; под воздействием короткого мощного импульса рентгеновского излучения это хитрое вещество мгновенно испаряется, и реактивная сила газовых струй сжимает термоядерное «горючее» до звездных давлений и температур. Все очень просто.

1 ноября 1952 г. ЭТО бабахнуло. Грибовидное облако поднялось на высоту 37 км, на земле в эпицентре взрыва образовался кратер диаметром 2 км и глубиной 50 м. 10 мегатонн – это серьезно. Американцы так спешили, что в качестве термоядерного горючего использовали первое, что оказалось под рукой – газ дейтерий, охлажденный до температур близких к абсолютному нулю и превратившийся при этом в жидкость. Использование криогенного топлива предопределило огромные габариты и жуткий вес (порядка 74 тонн) устройства; разумеется, назвать его «бомбой» никак нельзя.

В Советском Союзе пошли другим путем. И не потому, что осознанно предпочли «синицу в руке», а потому что про «журавля» (радиационную имплозию) на тот момент еще не знали. Колоссальная по сложности работа (уж на этот-то раз все пришлось придумывать самим, без Фукса) заняла порядка 4 лет и завершилась 12 августа 1953 г. Первая советская «слойка», термоядерная бомба РДС-6с была взорвана на Семипалатинском полигоне и выдала порядка 400 Кт тротилового эквивалента.

Таким образом, под звон курантов, обозначивших приход нового 1954 г., ситуация сложилась следующая. У американцев было заведомо не транспортабельное сооружение, а также передовая идея, проверенная в реальном эксперименте, и ясное понимание того, что надо делать дальше – заменить криогенное термоядерное топливо твердой «лидочкой». У нас была совершенно реальная, хоть сейчас запускай в серию, бомба на полмегатонны, было умение делать «лидочку» в промышленном масштабе – и полная непонятка с тем, куда и как идти дальше. И кого же надо признать победителем в этой беспримерной гонке?

Дальнейшие события развивалось вполне предсказуемо. 1 марта 1954 г. американцы взорвали устройство, основанное на принципе радиационной имплозии, в котором в качестве термоядерного горючего использовался твердый дейтерид лития, что позволило сократить вес до 10,5 тонн. Энергия взрыва многократно превзошла ожидания и составила 15 мегатонн тротилового эквивалента. После чего мощнейшая американская промышленность лязгнула, клацнула, загудела – и с июля 1954 по ноябрь 1955 г. было выпущено 305 термоядерных бомб Mk-17 и Mk-24 на 10–15 Мт каждая; ужасающих размеров монстры (вес 19 тонн, диаметр 1,6 м, длина 7,5 м) благополучно размещались в бомбовом отсеке межконтинентального бомбардировщика В-36… Три сотни бомб большого мегатонного класса в очередной раз перевели количество в качество – теперь можно было даже не прицеливаться, а просто высыпать их «квадратно-гнездовым методом», и европейская часть СССР гарантированно превращалась в радиоактивную пустыню.

Наш ответ – первая советская термоядерная бомба, использующая принцип радиационной имплозии – прозвучал 22 ноября 1955 г., то есть в тот момент, когда американцы завершили программу выпуска Mk-17. Термоядерная бомба РДС-37 расчетной мощностью в 3 Мт (на первом испытании заряд преднамеренно «недозаправили», и мощность взрыва составила «всего» 1,6 Мт) была спроектирована и изготовлена в фантастически короткий срок – менее, чем за два года (сегодня за такое время успели бы создать комиссию для выработки технического задания). Несомненно, этот успех стал возможен благодаря научному и технологическому заделу, сформированному разработкой «слойки». Вот что пишут об этом специалисты: «РДС-6с оставил в «наследство» РДС-37 целый ряд важнейших идей: сферическую конфигурацию термоядерного узла, слоеную структуру горючего из дейтерида лития-6 и урана-238, урановое инициирующее ядро вторичного модуля. Это был абсолютно оригинальный подход, который априори ниоткуда не следовал и определялся исключительно наличием в СССР предыстории, связанной с РДС-6с. Можно сказать, что основным результатом разработки «слойки» стало успешное испытание РДС-37».

Геометрия политической географии

Итак, к середине 50-х гг. СССР и США, двигаясь разными путями и с разной скоростью вышли в ту «точку», откуда стремительное наращивание числа и мощности ядерных боеприпасов стало всего лишь делом времени, причем весьма короткого времени. Информация по производству ядерного оружия СССР закрыта, но о масштабах можно косвенно судить по вполне официальным данным о ядерных испытаниях: с 49 по 55 гг. включительно было произведено 24 взрыва, а за один только 58-й год – 34, в 61 году – 59 взрывов.

Теперь-то ядерной монополии США настал конец? Отнюдь. Ядерное взрывное устройство – это наконечник стрелы, вещь, конечно, нужная, но без древка и лука лишенное практического смысла. Для атомной бомбы нужны адекватные средства доставки, только они превращают большое пиротехническое шоу в реальное оружие. И вот в этом вопросе симметрия сложности задач решительно пропадает – вопреки всем правилам геометрии расстояние от США до СССР оказалось гораздо меньше расстояния от СССР до США.

Как-то так получилось, что от желающих стать союзником США не было отбоя, и злобный блок НАТО никого не упрашивал записываться в его ряды, а уж такой операции как «принуждение к невыходу из НАТО» и вовсе не бывало. У Советского Союза тоже были союзники, но только в тех странах, до которых Красной Армии удалось дотянуться братской рукой интернациональной помощи, впрочем, и таких союзников периодически приходилось удерживать ценой малой (Берлин-53) или большой (Будапешт-56) крови. Канада и Мексика в Варшавский договор не попали, а Фидель и Че на тот момент даже не догадывались о том, какая странная судьба их ждет.

В результате американские самолеты могли использовать авиабазы в Западной Европе и Центральной Азии, откуда до Москвы, Куйбышева и Челябинска было рукой подать (2–3 тыс. км), советским же бомбардировщикам даже по кратчайшему пути через Северный полюс предстояло пролететь 6 тыс. км от кромки берега Ледовитого океана до первой точки на канадско-американской границе. И еще накинем 1–1,5 тыс. км полета до заданной цели над территорией США. И увеличим полученную цифру вдвое – экипажи летчиков-смертников в советской авиации никогда не формировались, и самолет хотя бы теоретически должен был иметь возможность вернуться назад. Итого: нужен бомбардировщик, способный взлететь с боевой нагрузкой в 5 тонн и пролететь не менее 14–15 тыс. км. Создать такой самолет не сложно, а очень сложно.

Напомню, что в 1945 г. самый тяжелый советский бомбардировщик Пе-8 (от же ТБ-7) имел взлетный вес 35 тонн и с бомбовой нагрузкой в 2 тонны мог преодолеть расстояние в 3,6 тыс. км при крейсерской скорости 270 км/час. Эти цифры позволяют нам оценить тот феноменальный рывок, который совершила советская авиапромышленность, поднявшая в воздух 12 ноября 1952 г. опытный образец стратегического бомбардировщика Ту-95. Да-да, тот самый «Медведь», который по сей день стоит на вооружении российских ВВС. Взлетный вес 170 тонн, максимальная бомбовая нагрузка 12 тонн, дальность с нагрузкой 5 тонн порядка 12–13 тыс. км при крейсерской скорости 750 км/час.

Разумеется, и здесь не обошлось без «широкого международного сотрудничества». Пламенное сердце нового самолета – четыре мощнейших (12 тыс. л/с каждый) турбовинтовых двигателя – было спроектировано немецкими инженерами, которых вместе с чертежами и оборудованием вывезли в Куйбышев из поверженной Германии. Сложнейшие системы стратосферного бомбардировщика (гермокабины, дистанционные турели вооружения, прицельно-навигационное и радиооборудование) появилось в результате творческого копирования аналогичных систем американского В-29; вне всякого сомнения, без опыта копирования, а затем и серийного производства американской «суперкрепости», получившей у нас скромное имя Ту-4, создание Ту-95, да еще и в такие сжатые сроки, было бы совершенно невозможным.

В 1956 г. самолет был принят на вооружение, и до конца 1958 г. Куйбышевский авиазавод № 18 (крупнейшее предприятие отрасли, выпустившее в годы войны 36 тысяч штурмовиков Ил-2/10) передал в части дальней авиации 50 бомбардировщиков Ту-95 и Ту-95М. Уж теперь-то с американской монополией было покончено? Да как сказать…

В том самом 1952 году, когда первый прототип Ту-95 поднялся в свой первый полет, в США началось серийное (!) производство зенитно-ракетного комплекса «Найк-Аякс». К концу 1958 г., когда в советских ВВС было аж полсотни Ту-95, в системе американской ПВО было развернуто 200 батарей «Аяксов» по 4–6 пусковых установок в каждой, сами же ракеты были произведены в количестве 13 714 единиц. Досягаемость по высоте 21,3 км (потолок Ту-95 не превышал 12 км), скорость 2,3 Маха, трехсекционная осколочно-фугасная БЧ общим весом 142 кг (у ставшего нынче весьма знаменитым «Бука» – 70 кг), радиолокационная, то есть всепогодная и круглосуточная, система наведения.

Для американского ЗРК советский «Медведь» был идеальной целью: летит не слишком высоко и не слишком низко, радиозаметность самолета с четырьмя огромными винтами была великолепной (ЭПР порядка 100 кв. м), возможность противоракетного маневра уклонения у «летающего амбара» с нагрузкой на крыло порядка 460 кг/кв. м. практически нулевая, надежды на то, что советские станции постановки помех 50-х г. смогут подавить американские радары, было немногим больше. К сказанному надо еще добавить создание в сентябре 1957 г. объединенного командования ПВО Канады и США (NORAD). Практически это означало, что бомбардировщику предстояло провести порядка 2,5 часов в радиолокационном поле радаров, установленных на территории Канады, прежде чем он пересечет воздушную границу США.

И даже это еще не все. В 1956 г. на вооружение ПВО США начали поступать первые серийные образцы сверхзвуковых перехватчиков F-102 «Дельта Дэггер», к концу 1958 г. ими были вооружены 26 эскадрилий, самолетов же было выпущено 875 единиц! Перехватчик был вооружен шестью управляемыми ракетами (могла устанавливаться радиолокационная или ИК-головка наведения) и имел систему управления, интегрированную с наземными станциями радиолокационного обнаружения и наведения; автоматика выводила самолет на дистанцию порядка 30 км от цели, после чего дальнейший перехват осуществлялся по сигналам от бортового радара. Потолок перехватчика составлял 16,5 км, максимальная скорость 1380 км/час.

Все это обилие цифр сводится к тому, что шансы на прорыв Ту-95 к цели на территории США были ничтожно малы. И тем не менее – еще никому и никогда не удавалось создать систему ПВО со 100-процентной вероятностью перехвата самолетов противника. Красивые цифры, полученные на полигонных испытаниях, в реальном бою почему-то не подтверждаются. Тут уместно будет вспомнить судьбу советского аналога американского «Аякса», первый мобильный ЗРК С-75 «Двина». На полигоне все было великолепно, и во Вьетнаме удалось сбить 16 американских стратегических бомбардировщиков В-52. Шестнадцать на 126 тыс. боевых вылетов самолетов этого типа. Так что появление Ту-95 в небе, при любых оговорках, означало появление первой трещины в стене неуязвимости Соединенных Штатов.

Трещина превратилась в зияющую дыру после того, как в 1960 г. на вооружение были приняты межконтинентальные баллистические ракеты 8К-71 (знаменитая королевская «семерка») и ее модификация 8К-74. Дальность полета головной части последней составляла 9 тыс. км, а так как боеголовке возвращаться назад совершенно незачем, то этой дальности хватало для нанесения удара практически по любой точке на территории США. Перехват головной части МБР средствами ПВО того времени был абсолютно невозможен. Всем была хороша «семерка», кроме одного – использовать ее в качестве оружия было практически невозможно: гигантское сооружение (стартовый вес 270 тонн) заправлялось жидким кислородом (т. е. держать ракету в заправленном состоянии в принципе невозможно), время подготовки к пуску составляло 7 часов, стартовая позиция имела площадь средних размеров космодрома (она и превратилась в дальнейшем в то, что сегодня называется космодромом «Плесецк»).

Произведенная в штучном количестве 8К-74 номинально простояла на вооружении до 1968 г., но реально первой массовой МБР стала янгелевская 8К-64 (она же Р-16 или SS-7 Saddler по классификации НАТО). Драматическая история разработки этой ракеты (при подготовке к первому запуску произошел взрыв, унесший жизни 78 человек, включая первого главкома РВСН маршала Неделина) завершилась постановкой первых комплексов на боевое дежурство в феврале 1963 г. Двухступенчатая МБР с полностью автономной (т. е. абсолютно помехоустойчивой) системой управления заправлялась долгохранимыми компонентами топлива и имела время подготовки к пуску порядка 30 минут. Это было реальное оружие, и ему было суждено подвести окончательную черту под историей великой гонки – теперь обе страны (и СССР и США) в случае ядерного конфликта ждало гарантированное тотальное уничтожение.

Подведем итоги. Ликвидация ядерной монополии США – это не одномоментное событие, а процесс, занявший без малого 18 лет (с 1945 по 1963 г.), при этом до середины 50-х гг. американское превосходство было абсолютным. В этой ситуации США не только не применили ядерное оружие против СССР или его союзников, но и не прибегали к прямым угрозам его применения – даже в те годы (Корея, 1950–1953), когда так называемая холодная война полыхала в виде крупномасштабного вооруженного конфликта, в котором американцы потеряли 44 тыс. человек убитыми и пропавшими без вести.

Внимание, вопрос: как бы повел себя тов. Сталин, если бы в его руках 10 лет подряд было уникальное, напрочь отсутствующее у противника супероружие? Сколько союзных республик насчитывала бы при таком раскладе братская семья советских народов? Сколько ядерных пустынь появилось бы на Земле? Увы, «бодливой корове Бог рогов не дает». И вот теперь, полвека спустя, г-н Сивков призывает бросить вызов судьбе, сотрясая континенты мегаизвержениями и насылая на ненавистных «пиндосов» мегацунами. Да, противник уже давно не тот – толерантность, мультикультурализм, перестройка и перезагрузка. И арсеналы уже совсем не те, что раньше – всего-то 1550 боеголовок по последнему варианту Договора о СНВ. И боеголовки хилые – самые массовые, те что на подводных лодках «Трайдент», по 475 или даже по 100 Кт.

Однако и этого с большим запасом хватит для того, чтобы превратить в радиоактивный пепел и «Академию геополитических проблем», и ее президента, и всех тех, у кого злобный бред г-на Сивкова вызывает щенячий восторг.

Примечания

1

АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 16–19.

2

АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 38.

3

АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 62–63.

4

АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 65.

5

Речь идет о конфликте вокруг клочка территории (примерно 30–70 км в междуречье рек Олжа и Остравица на стыке современной границы Польши, Чехии и Словакии) – так называемой Тешинской Силезии. В 1920 г. решением Высшего военного совета Антанты Тешинская Силезия была разделена примерно пополам, по реке Олжа, между Польшей и Чехо-Словакией. Воспользовавшись ситуацией «судетского кризиса», Польша оккупировала чешскую часть Тешинской области, которая составляла менее 1,5 % от территории Чехословакии в границах 1938 г.

6

Чешский историк И. Пфафф в своей изданной в Праге в 1993 г. книге «Советская измена» (Sovetska Zrada) утверждает, что в сентябре 1938 г. в ходе неофициальных встреч министров иностранных дел СССР и Румынии (Литвинова и Комнена) была достигнута принципиальная договоренность о проходе советских войск в Словакию через территорию Румынии и предоставлении «воздушного коридора» для пролета авиации; при существующей поныне закрытости российских архивов ни подтвердить, ни опровергнуть это сообщение советскими документами невозможно.

7

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 153, 154, 155, 161, 162, 396, 403, 408, 541; ф. 48, оп. 3408, д. 17; ф. 140, оп. 13000, д. 1, 11.

8

Соображения по развертыванию Вооруженных сил Красной Армии на случай войны с Финляндией от 18 сентября 1940 г., Директива НКО СССР и ГШ Красной Армии командующему войсками Ленинградского ВО на разработку плана оперативного развертывания войск Северо-Западного фронта от 25 ноября 1940 г., Директива НКО СССР и ГШ Красной Армии командующему войсками Архангельского ВО на разработку плана оперативного развертывания войск Северного фронта, б/д (ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д. 237, л. 82–92, 118–130, 138–156.

9

ЦАМО, ф. 140, оп. 1300, д. 1, л. 11.

10

ЦАМО, ф. 46, оп. 3408, д. 18, л. 247.

11

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 41, л. 25, 38.

12

ЦАМО, ф. 48, оп. 3408, д. 19, л. 90.

13

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 20, л. 1.

14

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 20, л. 3.

15

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 20, л. 11.

16

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 15, л. 51.

17

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 15, л. 82.

18

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 15, л. 93.

19

ЦАМО, ф. 16, оп. 2951, д. 241, л. 15,16.

20

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 32, л. 6,7.

21

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 33, л. 3.

22

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 33, л. 22.

23

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 33, л. 4.

24

ЦАМО, ф. 28, оп. 11627, д. 15, л. 72–77.

25

В книге Сандалова (накануне войны – начальника штаба 4-й Армии) читаем: «В конце мая проводилась армейская полевая поездка, закончившаяся игрой на картах. Проигрывалась наступательная операция из района Пружаны, Антополь, Береза-Картузская в направлении Брест, Бяла-Подляска…», что, судя по карте, совпадает с заданием на оперативную полевую поездку.

26

Печально-знаменитая фраза из донесения, направленного в Москву начальником штаба Юго-Западного фронта 14 сентября 1941 г., после того как наметился прорыв частей 2-й и 1-й Танковых групп вермахта в глубокий тыл киевской группировки войск Красной Армии.

27

ЦАМО, ф. 48, оп. 3408, д. 14.

28

СБД № 35, с. 51.

29

К маленькому серому грызуну эта Мышь отношения не имеет, происхождение топонима связывают с литовским «мышкас» – лесной; местечко упоминается в письменных документах с 1563 г.

30

BA-MA, RH24–20/18.

31

NARA, T. 313, Roll 224, f. 0670.

32

Во многих публикациях ошибочно указана другая, большая цифра; это недоразумение связано с тем, что в начале войны, когда появление немецких войск на южных подступах к Ленинграду представлялось немыслимым, 175 тыс. детей были вывезены из города в южные и юго-восточные сельские районы области, в дальнейшем, по мере приближения фронта, их пришлось возвратить в город.

33

Реальные результаты низковысотного (350 м над землей) ядерного взрыва мощностью 40 Кт, полученные в ходе знаменитых Тоцких учений 14 сентября 1954 г., следующие. Разрушен батальонный (!) узел обороны условного противника, при этом блиндажи снаружи обгорели, но внутри остались целыми. Грузовые машины, размещенные на расстоянии 800 м от эпицентра сгорели, на расстоянии 1800 м были повреждены; самолеты в белых чехлах на расстоянии 1800 м остались без заметных повреждений. Животные на расстоянии 1000 м от эпицентра были живы (могли двигаться), на расстоянии 2000 м от эпицентра не имели видимых повреждений. В населенных пунктах Елшанка и Маховка (4–5 км от эпицентра) загорелась половина построек от сухой соломы, покрывавшей крыши; на расстоянии более 6–7 км не загорелся ни один дом. К моменту входа войск (через 2,5 часа после взрыва) уровень радиации на удалении 400 м от эпицентра снизился до 0,1 Р/ч, через 48 часов в самом эпицентре было 3 Р/ч (легкая форма лучевой болезни возникает при суммарной дозе более 50–100 Рентген).

Content

Марк Солонин
Как Советский Союз победил в войне

«Мюнхен» и Москва

Игры весны 41-го года

Динозавры

В полосе активной обороны

На варшавском направлении

Тревожные ожидания

Один ответ и один вопрос

Недостающее звено

Сбивать – или не сбивать?

Новые сапоги Суворова

Два Дня-М?

Рукописи не горят

Лебежаны, Новая Мышь

История разгрома в документах

Последняя попытка

«В поле две воли»

Два последних мехкорпуса

Замысел контрудара

Краткий курс поражения

Огонь с неба

Проклятая Черногостница

Сражение у Сенно

Блокада Ленинграда. Факты и вопросы

Исходные данные

Арифметика и география

Голод и смерть

Запоздавшее спасение

Что мешало?

Возможно ли плавание по Ладожскому озеру?

Противодействие противника

Варианты ответа

Как Советский Союз победил в войне

Могла ли Германия победить?

Самоликвидатор Гитлер

Рузвельт. Американское чудо

В небесах и на море

50 Хиросим в месяц

Альтернативная война

Пушки вместо пушек

Три варианта

Гладиаторы Сталина

Не буди лихо, покуда спит тихо

Рукотворное солнце

Геометрия политической географии

Примечания