Фаина Раневская

Письма к подруге

От редакции

Фаина Георгиевна Раневская и Эсфирь Соломоновна Ицкович познакомились в далеком 1905 году, когда одиннадцатилетняя Эсфирь вместе с родителями приезжала в Таганрог. Ее отец, нефтепромышленник и коммерсант Соломон Ицкович, был компаньоном отца Фаины Гирша Фельдмана.

Девочки подружились. Пожалуй, не подружиться они и не могли, поскольку у них было много общего. Почти ровесницы. Обе были застенчивыми мечтательницами и грезили о сцене, несмотря на свои физические недостатки – Фаина сильно заикалась, а у Эсфири от рождения левая нога была немного короче правой, отчего она заметно прихрамывала. Как оказалось, и в будущем у них жизнь сложилась схоже – обеим судьба уготовила одиночество.

Заветная мечта сбылась только у Фаины. Эсфирь оставила мечты о сцене и стала бухгалтером. Октябрьская революция надолго прервала их дружбу. Они потеряли друг друга в водовороте событий на несколько лет. Фаина думала, что Эсфирь с семьей уехала за границу (из Баку в то время было несложно перебраться в Персию), а Эсфирь думала то же самое о Фаине.

Но обе они остались в Советском Союзе в отрыве от своих семей (еще одно сходство между ними). Эсфирь жила в родном Баку, а Фаина кочевала по стране, переходя из труппы в труппу. В 1925 году судьба занесла ее в Бакинский рабочий театр. Побывав на одном из спектаклей, Эсфирь узнала Фаину, и их былая дружба возобновилась.

Они жили в разных городах (Раневская в начале тридцатых осела в Москве) и переписывались. Переписывались долго, более сорока лет, вплоть до отъезда Эсфири Соломоновны в Израиль. Последнее сохранившееся письмо Фаины Раневской датировано маем 1974 года.

Раневская делилась с подругой детства самым сокровенным. Эсфирь Соломоновна, так и не ставшая актрисой, жадно интересовалась столичными театральными новостями, а Фаина Георгиевна могла писать ей обо всем без утайки, потому что знала – все написанное останется между ними.

К сожалению, до нас дошла только часть писем великой актрисы. После смерти Эсфири Соломоновны, которая скончалась в 1986 году в израильском городе Холоне, ее домашний архив – письма, документы и фотографии – долгое время хранился у дальних родственников. Они иногда рассматривали фотографии, но писем не читали. Часть архива пришла в негодность – отсырела во время аварии водопровода – и была выброшена. Какое сокровище хранится в старой картонной коробке, выяснилось лишь в 2014 году благодаря правнучке двоюродного брата Эсфири Соломоновны. Она решила написать историю своего рода, обратилась к семейным архивам и прочла сохранившиеся письма.

Письма Фаины Раневской были предоставлены для публикации нашему издательству при условии сохранения в тайне имен их нынешних владельцев.

В одном из израильских издательств готовятся к выпуску письма великой актрисы, переведенные на иврит, но наше издание является первой их публикацией.

Письма Фаины Раневской

21 декабря 1931 года

Здравствуй, милая моя Фирочка!

Вчера была премьера «Патетической сонаты»! Уж и не верила, что доживу до этого дня, но дожила! Ты не представляешь, как я счастлива! То и дело щиплю себя, чтобы убедиться, что я не сплю. Все руки в синяках от этих щипков. Павла Леонтьевна[1] смеется надо мной и говорит, что с ней когда-то тоже было нечто подобное, в Одессе, у Долинова[2]. Но разве труппу Долинова можно сравнить с Камерным театром?! Я хожу и пою: «Ка-мер-ный те-а-а-атр! Ка-мер-ный те-а-а-атр! Я слу-жу в Ка-мер-ном те-а-а-атре!» Ты же знаешь, как я об этом мечтала!

Я рада безмерно, а Павла Леонтьевна рада больше моего. Если бы ты только слышала, сколько комплиментов наговорила она мне вчера после спектакля. Разве что только «второй Комиссаржевской»[3] не назвала. Мы так радовались, что потом даже немножко поплакали. У нас так всегда – как сильно радуемся, так начинаем вспоминать и непременно плачем.

Ах, Фирочка, если бы ты только слышала, как мне вчера аплодировали! Кричали «браво», а кто-то из задних рядов даже крикнул: «Зинка – молодчина!» Да, милая моя, нравы сильно изменились. Теперь в столичном театре можно выражать свой восторг подобными криками. Хорошо еще, что не свистят, как случалось в вашем рабочем театре[4].

Я ужасно трусила. Боялась лазить по декорациям. На сцене построили целый дом, моя Зинка жила на самом верху, а я ужасно боюсь высоты, да и конструкция получилась весьма хлипкой, того и гляди развалится. Спасение только в том, чтобы не смотреть вниз, как только посмотрю, так сразу же начинает кружиться голова. Признаюсь тебе честно, что я таких новшеств не понимаю. Но Таиров[5] всякий раз должен сделать нечто особенное, иначе за постановку браться не станет. Придется привыкать.

Здесь вообще ко многому приходится привыкать. Пока шли репетиции, я не хотела писать тебе о театре. Зачем писать, если я каждый день ждала, что меня прогонят прочь? У Таирова строгие порядки. Если он поставит на человеке крест, так это навсегда. Недавно ушла одна актриса, пробывшая в труппе чуть больше моего. Таиров решил, что она «безнадежна» (это его любимое слово), и расстался с ней. Я боялась, что то же самое произойдет со мной. Теперь уже не боюсь. Вчера после спектакля он сказал мне: «Я в вас не ошибся». Это для меня как орден. Высшая награда. Это означает, что он меня принял и я буду играть в Камерном театре. Безмерно благодарю судьбу за то, что она свела меня с Алисой Георгиевной[6]. Без ее помощи я никогда бы не попала сюда. Таиров невероятно разборчив (и так же невероятно придирчив). У московских актеров еще есть шанс обратить на себя его внимание успехом в какой-нибудь постановке, но у провинциальной актрисы таких шансов нет. Где бы Таиров мог увидеть меня? На какой сцене? Алиса Георгиевна – моя благодетельница. Я ей безгранично обязана, но все же должна отметить разницу между ней и Павлой Леонтьевной. Я ожидала, что она станет моей советницей и наставницей, как Павла Леонтьевна. Я вправе была этого ожидать, ведь мы столько лет знакомы, а в Камерном многое не так, как в других театрах. Я нуждалась и продолжаю нуждаться в советах, но Алиса Георгиевна ничего мне не советует, только говорит «хорошо» и «не очень хорошо» (это заменяет у нее слово «плохо»). Учит меня только Таиров, но он строгий, и я его боюсь. Лишний раз не переспросишь, если что-то осталось непонятным. К другим актерам за советом лучше не обращаться. Одна только Ниночка[7] (ты должна ее помнить, это племянница А.Г.) иногда выручает. Многим она помочь мне не может, потому что опыта у нее маловато, но благодаря ей я хотя бы знаю, кто где сидит в здешней синагоге[8], и первую роль в театре я тоже получила благодаря ей. Это она убедила Таирова в том, что я смогу сыграть проститутку Зинку. А то просидела бы я без роли до следующей постановки. Ты только представь – я играю Зинку, Алиса Георгиевна играет девушку Марину, и мы вместе влюблены в одного парня! Мы – соперницы! Я соперничаю с самой Коонен, пусть даже только по ходу действия! Павла Леонтьевна предостерегает меня от того, чтобы я не слишком «увлекалась», как она выражается, чтобы не «заслоняла Солнце», то есть не затмевала бы на сцене Алису Георгиевну. Мне смешно! Ну как могу я «заслонить» саму Коонен? Павла Леонтьевна безмерно любит меня и потому сильно преувеличивает мои способности. Мне хотя бы близко подойти к Коонен, не сейчас, а через несколько лет, и я была бы счастлива!

Я надеюсь, что когда-нибудь мы приедем на гастроли в Баку или твой трест командирует тебя в Москву, и ты сможешь своими глазами увидеть меня на одной сцене с Алисой Георгиевной.

Павла Леонтьевна кланяется тебе. Она тоже довольна своей работой в Камерном[9]. Мне жаль, что она оставила сцену, и я уговариваю ее вернуться. Павла Леонтьевна смеется и говорит, что ей надо «пересидеть» в преподавателях до тех пор, пока она не сможет играть возрастные роли. Павла Леонтьевна продолжает считать, что из-за своего возраста она уже не может исполнять роли героинь и инженю, и у меня пока не получается ее переубедить. Чего только я не пробовала, каких только примеров не приводила. «Вот, – говорю, – Екатерина Гельцер[10] ваша ровесница, а танцует и как танцует!» Но Павла Леонтьевна упрямится. Я знаю, в чем причина ее упрямства. Тата[11] рассказала мне по секрету, что в Махачкале[12] один мерзавец сказал Павле Леонтьевне, что никакой грим не в силах скрыть возраст. Ты только вообрази – бросить женщине, актрисе, в лицо такие слова! О как я жалею, что не присутствовала при этом. Я бы вырвала его грязный язык и выцарапала бы ему глаза. Тата назвала мне его фамилию, и если когда-нибудь я его встречу, то ему несдобровать. Но я могу свирепствовать в мыслях сколько угодно – горю Павлы Леонтьевны этим не помочь. Гнусные слова совпали с ее собственными мыслями. Она и сама подумывала о том, чтобы оставить сцену, но не решалась. А тут решилась. Ты бы только видела, какими глазами она смотрит на сцену! Сколько трагизма в этом взгляде! Я подговорила Тату, и теперь мы с ней вместе пытаемся повлиять на Павлу Леонтьевну. Надо будет втянуть в наш «заговор» и Ирину[13]. Втроем-то мы наверняка справимся.

Как ты, милая моя? Твой противный директор по-прежнему треплет тебе нервы или уже приутих? Что сейчас идет в вашем театре? Пиши мне обо всем, только, умоляю тебя, не надо писать о С., да еще и в такой драматической форме. Кстати, милая, имей в виду, что у тебя есть литературные задатки. Ты умеешь так сгустить краски, что слезы на глаза наворачиваются. Попробуй написать пьесу. Если главная роль будет подходить мне, то я покажу твою пьесу Таирову. Я шучу про пьесу. Разве же я осмелюсь прийти к нему в кабинет и сказать: «Вот пьеса, которая мне понравилась и в которой я хочу играть главную роль»? Я шучу, потому что у меня веселое настроение и мне хочется шутить не переставая. Но про твои способности не шучу. Ты умеешь управляться не только с цифрами, но и с буквами.

Целую тебя, подруга дней моих суровых, голубка юная моя!

Твоя Фаня.

PS. Я не случайно помянула голубку. Дело в том, что Таиров подумывает ставить спектакль по «Египетским ночам»[14]. Об этом я узнала от Ниночки. Сразу же перечитала повесть, выискивая роль для себя и, одновременно, думая о том, как ее можно было бы продолжить. Ты только подумай – дописать то, что не успел дописать Пушкин! Какое кощунство! Но тем не менее я его совершила. Осмелела настолько, что представила себя в роли Клеопатры, которую, вне всякого сомнения, будет играть Коонен. Я – царица-соблазнительница! Смешно! Анекдот! Чушь! Я гожусь лишь на то, чтобы в меня влюблялись пожилые семейные мужчины. Но иногда хочется помечтать о чем-то таком, несбыточном.

15 апреля 1932 года

Здравствуй, Фирочка!

Прости, что долго не писала. Не было настроения писать. И сейчас бы не стала, если бы не праздник. Кошерного тебе Пейсаха, милая моя! Пусть радость и счастье всегда будут с нами!

Вспомнила сейчас, как праздновали праздники у нас дома, и грусть моя стала еще сильнее. Ты меня понимаешь. Но ты еще не знаешь, что со мной стряслось. Большое облако дало маленький дождь, вот что. Было столько надежд, но спектакль, в котором я играла Зинку, сняли с репертуара. Навсегда. Таиров чувствует себя как шадхен[15], который сосватал двух парней. Ходит мрачнее тучи, на днях накричал на Алису Георгиевну. Представь себе! Накричал при свидетелях! Обычно с ней он держится очень любезно. Стоит только побывать на одной репетиции, и сразу же становится ясно, кто на самом деле в их семье главный. Но Алисе Георгиевне хватает ума для того, чтобы не выпячивать на людях свое главенство. Она тоже сильно нервничает. Все нервничают. В Камерном репетируют подолгу, готовят солидные декорации, шьют костюмы к каждой постановке. Если потрачено столько труда и столько средств, то хочется получить хорошую «прибыль». Я не о деньгах, ведь у нас советский театр, я о славе и обо всем прочем, что к ней прилагается. Такая была пьеса, такой был спектакль, такая была роль… Поверишь, милая моя, я к этой Зинке привыкла, как к близкой подруге. Спектакль сняли, и у меня такое впечатление, будто подруга у меня умерла. Понимаю, что жизнь на этом не закончится, что будут новые роли, но все равно очень жаль. Такая потеря.

Мне не везет с проститутками. Как играю проститутку, так спектакль снимают. В Баку была Манька, в Москве Зинка. Решила, что впредь не стану больше играть проституток. Это какое-то проклятье на мою бедную голову. От такой жизни седых волос становится все больше и больше. Ты думаешь, что это все? Ох, Фирочка, далеко не все. Есть же такая примета – кто потерял кошелек, тот непременно еще что-нибудь потеряет. Две недели назад Ниночка сказала мне, что режиссер Кулешов[16] ищет характерных актеров для своей новой картины из американской жизни. Я съездила к Кулешову на Межрабпомфильм[17]. Почему бы не сняться в картине, пока я жду роли. Ниночка, у которой в знакомых ходит половина Межрабпомфильма, рассказала мне, сколько там платят артистам. Тебе, Фирочка, признаюсь честно, что я отправилась к Кулешову не ради искусства, а ради денег. Посмотреть на него тоже хотелось, потому что здесь, в Москве, как только заходит речь о кино, так все сразу же начинают вспоминать Кулешова с Эйзенштейном[18] и ахать. Обронить небрежно где-нибудь на людях: «Я знакома с Кулешовым», это уже что-то вроде рекомендации. Я столько лет моталась по провинции, что совершенно отстала от жизни и не имею никаких полезных знакомств. Надо наверстывать. Часто вспоминаю, как Екатерина Васильевна[19] уговаривала меня не уезжать из Москвы с антрепризой Лавровской. Все мне предлагала – живи у меня сколько хочешь на всем готовом, только не губи свою жизнь, не отказывайся от столичной сцены. Но мне тогда казалось, что в провинции я прославлюсь быстрее, чем в Москве, да и неловко было состоять в нахлебницах у моей доброй Екатерины Васильевны. Вот и уехала. Иногда думаю, что правильно поступила, иногда, что нет, но что уж теперь, снявши голову, плакать по волосам. Теперь вот набираюсь столичного лоска.

Кулешов принял меня хорошо, но снимать отказался. Сразу же сказал, что для его новой картины я не подхожу. В глазах у него при этом явственно читалось: «Вы, милочка, вообще для кино не годитесь». Он смотрел на меня так, как доктор с раввином смотрят на умирающего. У меня от всех этих театральных переживаний порядком расстроились нервы, и я повела себя, как последняя дура. Расплакалась прямо в кабинете у Кулешова, начала жаловаться на жизнь и просила дать мне хоть какую-нибудь рольку. Ты, Фирочка, знаешь, что подобное поведение мне не свойственно. Но тут на меня что-то нашло, случилась такая вот истерика. Кулешов меня успокоил, дал попить водички, а затем очень участливо спросил, умею ли я печатать на машинке. Если умею, то он может устроить меня на Межрабпомфильм, им нужны машинистки. Ты только представь себе эту сцену, достойную чеховского пера! Дура-актриса приходит на киностудию, устраивает там истерику, пытаясь разжалобить режиссера, а тот советует ей идти в машинистки! Прямо хоть сама садись и пиши рассказ. Но мне не хватало еще этой болячки – заняться писательством. Если я когда-нибудь и возьмусь за перо, то только для того, чтобы написать книгу о Павле Леонтьевне. В моей памяти хранятся все ее рассказы о себе. Бывает так, что она что-то забудет, а я сразу подсказываю: «В таком-то году вы там-то играли у того-то…» За это она называет меня «живой энциклопедией русского театра». Вот, вспомнила сейчас и улыбнулась – ну какая же из меня энциклопедия? Улыбнулась в первый раз за много дней.

О таких мелочах, как то, что я чуть было не сломала ногу, когда спускалась по лестнице, я писать не стану. Не сломала – и хорошо, должно же быть в жизни хоть что-то хорошее. Весна в этом году дрянная – сырая, холодная, неуютная. Представляю, как хорошо сейчас у вас в Баку, и завидую тебе. Я вообще тебе часто завидую, потому что ты далека от того мира, в котором живу я. Знаешь, Фирочка, я с момента нашей встречи хотела сказать тебе кое-что, но все никак не находился подходящий момент. А вот сейчас я напишу. Милая моя! Не переживай из-за того, что ты не стала актрисой. Вот честно тебе говорю – не переживай. Актерский хлеб замешан на горчице и только сверху слегка присыпан сахаром. Лизнешь разок – сладко, а в другой раз уже горько. Зрители приходят в театр за праздником, и они видят то, за чем пришли. Спектакль! Аплодисменты! Улыбки! Цветы! Кажется, что вся актерская жизнь – сплошной праздник. Я уже не раз рассказывала тебе, какой это «праздник». Совсем недавно мне аплодировали и даже дарили цветы. А что сейчас? Если кто-то из тех, кто восхищался моей игрой, встретит меня сегодня на улице, то не узнает. Скажет: «Что за лахудра идет?» Меня на днях актер Аркадин[20] обозвал «лахудрой». В шутку, не желая обидеть, но я все равно обиделась. В театр бегу каждое утро, как сумасшедшая, как нищий на ярмарку. Тороплю Павлу Леонтьевну, не даю ей спокойно выпить чаю. От спешки иной раз забываю причесаться. Написала «как нищий», а ведь я и есть нищая, потому что сижу без ролей. В театр прихожу первой и ухожу последней – вдруг Таирову срочно понадобится актриса на замену, а я тут как тут. Сижу на репетициях (сейчас репетируют мало, только если Таиров что-то меняет в спектаклях из репертуара), часто бываю на уроках Павлы Леонтьевны. Восхищаюсь ее терпением. Она будет сто раз объяснять и показывать одно и то же, пока не убедится, что ученики все поняли. Причем все эти разы будет доброжелательной. У меня бы не хватило терпения.

В театре с недавних пор идет спектакль «Линия огня». Стройка, сознательные и несознательные рабочие, борьба за выполнение производственного плана и т. п. Очень похоже на «Цемент»[21]. Я придумала для себя роль в этой пьесе – неграмотную суеверную бабу, которая говорит несколько смешных реплик. Вспомни портниху Дарью Осиповну, образ я срисовала с нее и назвала ее же именем. Павла Леонтьевна одобрила мою задумку, сказала, что получилось смешно. Теперь ломаю голову над тем, как показать мою Дарью Осиповну Таирову. Нужен удобный момент. Не могу же я заявиться к нему и сказать: «Я тут роль себе придумала, назначьте репетицию». Он крайне щепетилен во всем, что касается сцены, и вдруг я, которая без году неделю провела в труппе, сунусь к нему с таким предложением. Вот если бы зашло обсуждение спектакля, то можно было бы высказать свое мнение, с оговорками высказать, деликатно. «Мне кажется, что в этой сцене…» И будто бы сымпровизировать. Таиров высоко ценит импровизаторские способности, и у него на каждом шагу импровизируют. Дома отрепетируют, а потом выдают за импровизацию. Я попросила Ниночку завести при Таирове разговор про «Линию огня». Ей, как племяннице Алисы Георгиевны, то есть – родственнице, дозволяется высказывать то, что не позволено другим. А если не выйдет, то я приду к Таирову, но разговор начну не с моей Д.О., а с того, что мне неловко есть хлеб даром. Зарплату же мне платят, правда только голую ставку (это немного). А раз платят, так я же должна ее отрабатывать.

Меня, Фирочка, избаловала моя жизнь. У меня всегда были роли, я играла часто, много. С тех пор, как я поступила на сцену, у меня не было такого вот простаивания без ролей. Чувствую себя как пьяница, которому не дают водки. Думаю только о сцене, ни о чем больше не могу думать. По ночам мне снится Зинка. Как будто я сижу в зале и смотрю на сцену, где сама же и играю. Сама себе аплодирую. Где же еще сама могу себе поаплодировать? Утром просыпаюсь и плачу. Самое обидное заключается в том, что все произошло без серьезной причины. Но вышло так, как вышло. Как гром среди ясного неба. Когда сразу начинают ругать, это еще полбеды. Но когда вначале хвалят, а потом вдруг убивают наповал, то это в сто раз больнее. Я уже воспарила ввысь на крыльях моей недолгой славы, потому что несколько раз встретила свое имя в газетах. Я мечтала, я надеялась, я была сама не своя от счастья… И вдруг меня облили из ведра холодной водой, чтобы я протрезвела и вернулась с небес на грешную землю. Теперь живу и думаю о том, что мне далеко не семнадцать, а я все еще никто. Я ничего толком не сделала, а ведь столько лет топчусь на сцене! Чувствую, что не имею права на то, чтобы называть себя «актрисой». Актриса без ролей! Анекдот! Вот Павла Леонтьевна или Алиса Георгиевна – актрисы. Скажу тебе честно, Фирочка, я очень боюсь, что Таиров недоволен тем, как я играю. Иначе бы он дал бы мне роли в тех спектаклях, которые сейчас идут. Это обычное дело, когда две актрисы играют по очереди одну и ту же роль. Но я пока ничего не получила. Душа болит, если бы ты знала, милая моя Фирочка, как болит душа.

А теперь скажи мне, положа руку на сердце, стоит ли мне завидовать? Это я должна тебе завидовать. Ты – человек при деле. Тебе не надо было кочевать по всей стране. У тебя хорошая, спокойная работа. Тебя уважают и ценят. Еще бы не ценили такую идише коп[22]! Спокойная работа, спокойная жизнь, уверенность в завтрашнем дне – что еще нужно человеку для счастья? Знаешь, милая, если бы я не была бы отравлена сценой (а я ею отравлена на всю жизнь), то махнула бы рукой на все, приехала бы в Баку и устроилась бы к вам в трест машинисткой. Возможно, даже вышла бы замуж за С. (Умоляю тебя, не передай ему случайно эти мои слова, ведь это же не человек, а порох, он вспыхивает от одной-единственной искры!)

Но я отравлена сценой, поэтому могу только завидовать твоей спокойной жизни. Милая Фирочка, если ты долго не получаешь от меня писем, то не думай, пожалуйста, будто я о тебе забыла. Знай, что я просто пребываю в меланхолическом настроении, а в таком настроении не всегда хочется писать письма. А ты мне пиши, даже если я долго не отвечаю. Каждая весточка от тебя все равно что луч света в темном царстве. Всякий раз, когда получаю от тебя письмо, радуюсь невероятно.

Целую тебя, моя милая.

Твоя Фаня, актриса погорелых театров.

15 февраля 1933 года

Здравствуй, милая моя Фирочка!

Сильно расстроилась, когда прочла твое письмо. Это же надо иметь такое счастье, чтобы на юге, при вашей-то погоде, заболеть воспалением легких! Но хорошо хоть, что не чем-то похуже. Рада тому, что ты уже идешь на поправку. Я так соскучилась по тебе, милая моя подруга. И по Баку я с удовольствием прогулялась бы, и в театре моем бывшем побывала бы, но что толку мечтать о Кракове, когда в кармане нет ни гроша.

Мое положение по-прежнему остается неопределенным. Ты представить не можешь, как я устала от этой неопределенности, от безделья и от безденежья. Уж лучше бы меня выгнали вон пинками, чем вот так мыкаться. Каждый день просыпаюсь с надеждой – вдруг сегодня получу роль, и каждый вечер засыпаю в полном разочаровании. Нет ничего. По-прежнему нет ничего. Мне даже замен не дают. Мне не указывают на дверь, воспитанные же люди, и, кроме того, я не совсем чужая, но в то же время делают все, чтобы я ушла сама. Я уже несколько раз собиралась сказать Таирову, что я ухожу, но в последний момент отказывалась от своего намерения. Духу не хватало. В голове начинала свербеть мысль – а вдруг завтра я получу роль? Столько ждала, почему бы не подождать еще немного?

А сколько можно ждать? Скажи мне, милая, как человек, далекий от закулисной жизни, – сколько, по-твоему, может ждать актриса, которой в театре не дают ролей? Год? Два? Десять лет? А как жить? А на что жить? Мне, как не занятой ни в одном спектакле, платят жалкие гроши. Мне милостыню подают, Фирочка, а не зарплату платят. Чтобы не сидеть на шее у моей доброй Павлы Леонтьевны, пытаюсь искать какие-то случайные заработки. Заработаю рубль, а подметок стопчу на три. Так и живу.

Актриса во мне медленно умирает от сознания собственной ненужности. Сцена – жизнь моя, и я отлучена от нее. Вот сейчас пишу тебе это письмо и даю себе слово уйти завтра же. Но знаю наперед, что утром передумаю, скажу себе: «Ты что? Это же Камерный театр, в который ты стремилась столько лет! Это сцена, о которой ты столько лет мечтала! Обратно ты вернуться не сможешь. Успокойся! Подожди еще немного! Рано или поздно будет тебе роль! Не отчаивайся!» «Не отчаивайся, рано или поздно будет тебе прибыль!» – говорил мой отец своим приятелям, когда тем не везло в делах. А вечером, за ужином, он говорил матери: «У дурака – убыток, у умного – прибыль». Вот я и думаю – может, я тоже дура? Может, нет у меня никакого таланта? Или его ровно столько, сколько нужно для провинциальной сцены? А на столичную, да еще и в Камерный театр я напрасно сунулась? Села не в свои сани? Мучаюсь невероятно, терзаюсь сомнениями, а посоветоваться не с кем. Павла Леонтьевна не может ничего посоветовать. Она только утешает меня, уговаривает набраться терпения. Ниночка тоже утешает, ссылается на особенности Камерного театра и «непростую обстановку». Обстановка всегда непростая, что с того? Или она непростая только для меня? Ох, не знаю… Чувствую себя кошкой, которая ходит вокруг подвешенной к потолку рыбы. И не достать, и уйти жалко – вдруг рыба упадет. Самое страшное то, что я не знаю, куда мне идти. Ирочкин Юра[23] зовет меня к себе, но я не могу решиться сменить театр, о котором я мечтала полжизни, на черт знает что. У Юры в театре тоже все непонятно. Сегодня скажут одно, а завтра – другое. Но если уж решусь уйти, то уйду к нему. Других вариантов у меня сейчас нет, к тому же Юру я довольно хорошо знаю. Кстати, Юра и Павлу Леонтьевну тоже зовет, но она все не решается. Но Павла Леонтьевна – бриллиант, ее любой режиссер возьмет с радостью, а кто такая я? Очень горько думать, что Юра зовет меня только из жалости. Ненавижу, когда меня жалеют. Это, наверное, потому что в детстве меня никто не жалел, кроме нашей кухарки. Но Юра обещает сразу же дать мне роли, а ради того, чтобы вернуться на сцену, я готова на все. Ох, не знаю, ничего я не знаю. К гадалке ходила, поверишь ли? Чтобы я да пошла к гадалке? Только зря деньги потратила. Эта дура раскинула карты и начала вещать о том, что скоро я встречу короля треф, который сделает меня счастливой. А я же ей конкретный вопрос задала – уходить мне из театра или нет?

Таиров с момента закрытия «Сонаты» не ставит ничего нового. Вот в этом, милая моя, вся загвоздка. Я говорю себе: «Вот возьмется Таиров ставить что-то и даст мне роль, надо подождать». Сам Таиров говорит, что никак не может найти подходящей пьесы. После неудачи с «Сонатой» ему нужна такая пьеса, которая всем понравится. Что-то революционное, содержательное и заведомо проходное. Но, с другой стороны, в театре только я одна болтаюсь без дела. У всех остальных есть роли.

Нет, милая моя, я все же уйду и уйду очень скоро. Вот, пока писала тебе это письмо, обдумала все еще раз (в сотый, наверное, раз!) и поняла, что надо уходить как можно скорее и уходить тихо, не хлопая на прощанье дверями. Боже упаси меня хлопать дверями! Никто не виноват, что так получилось. Скажу тебе честно, что если бы я была на месте Алисы Георгиевны и какая-то шикса[24], которую из милости взяли в труппу, попыталась бы, пусть и сама того не желая, со мной соперничать, я бы поспешила от нее избавиться. Или бы не стала избавляться? Ох, не знаю. Я же не на месте Коонен нахожусь, а на своем собственном.

Мне горько и обидно. Столько было надежд! Так хорошо все начиналось! Я думала: вот награда за годы моих скитаний по стране. Ах, Фирочка, ты не поверишь, если узнаешь, как высоко я возносилась в своих мечтах! Выше неба и звезд! Наверное, за это судьба меня и наказала. Не возносись, и не будешь проклята!

На память о моей Зинке у меня остались афишки, несколько газетных вырезок и фотография. Помнишь, я говорила, что Павла Леонтьевна ругает меня за то, что я не делаю себе альбома. Состарюсь, захочется вспомнить, а ничего под рукой не будет. Вот я и решила наконец-то завести альбом. Даже купила альбом, красивый, в кожаном переплете. Подарила его потом Ниночке на день рождения и радовалась, что ничего не успела в него наклеить. Хорош бы получился альбом с одной-единственной ролью.

Буду заканчивать, Фирочка. Прости меня за то, что я написала тебе такое тяжелое письмо. Людям, которые приходят в себя после тяжелой болезни, полагается писать веселые письма. Я бы с огромным удовольствием написала бы тебе такое письмо, если бы могла. Но не могу.

Выздоравливай поскорее, милая моя, и не переживай о том, что от тебя не зависит. Не стоит портить себе жизнь мечтами о несбыточном. Павла Леонтьевна очень верно говорит: «Ничего не вышло, значит, так и надо. Бог уберег». Будет у тебя еще много-много счастья. Тебе еще и сорока нет, вся жизнь, почитай, впереди.

Кстати, собиралась спросить и чуть было не забыла. Эта твоя Сонечка Фрейфельд случайно не имеет родни в Таганроге? Был там такой врач Абрам Григорьевич Фрейфельд. Спрашиваю не из праздного любопытства. Если вдруг окажется, что имеет, будет у меня к ней одна просьба.

Целую тебя, милая моя!

Твоя Фаня.

24 мая 1933 года

Здравствуй, Фирочка!

Очень расстроилась, когда прочла твое письмо. Я хорошо знаю, что такое одиночество, и понимаю, как радуется душа, когда рядом появляется близкий человек. В моей жизни, пожалуй, не было более радостного события, чем встреча с Павлой Леонтьевной. И я прекрасно понимаю, как трудно разочаровываться в людях. Особенно если ты этого человека любила и полностью ему доверяла.

Если бы ты была рядом, то я бы взяла тебя за руку и долго бы говорила. До тех пор говорила бы, пока ты не начала бы улыбаться. Но в письме так много не напишешь, поэтому я скажу тебе коротко. Забудь! Забудь этого мерзавца, который и ногтя на твоем мизинце не стоит! И поблагодари Бога за то, что Он открыл тебе глаза на твое «сокровище» так рано. Если уж разочаровываться, то лучше сегодня, а не завтра или послезавтра. Давай посмотрим правде в глаза, милая. По твоему рассказу явственно видно, что твой Аркадий – обыкновенный альфонс, любитель поживиться за счет доверчивых женщин. Ты напрасно считаешь, что если у тебя нет ни капитала, ни каких-то ценностей, то ты не представляешь никакого интереса для альфонсов. Во-первых, ты – бухгалтер, ты работаешь с деньгами, а люди каждого бухгалтера считают чуть ли не миллионщиком. Во-вторых, те, кто не знает твои обстоятельства, могут думать, что у тебя что-то припрятано на черный день. Это тоже учти. Знаешь, милая, что я тебе скажу? Тебе, наверное, нужно переехать из Баку в другой город, да хотя бы и в Москву. Бухгалтеры требуются повсюду, а уж такого грамотного и ответственного специалиста, как ты, просто с руками оторвут. В нашем с тобой положении лучше жить там, где за нами не будет тянуться весь этот шлейф из прошлого. Подумай об этом, милая моя. Если вдруг захочешь перебраться в Москву, то я подыщу тебе место и жить на первых порах ты сможешь у нас. Не стесняйся, я же знаю, какая ты стеснительная. Близкие подруги должны помогать друг другу.

Что же касается мужчин, то все они одинаковы – сластолюбцы и эгоисты. Вот тебе свежий пример из жизни. Ты, наверное, знаешь актрису Аду Войцик[25]? В «Кукле с миллионами»[26] она играла Марусю. Ада талантливая актриса и замечательный человек. Мать у нее еврейка, а отец поляк. Мы с ней дружим. Несколько лет она прожила с режиссером Пырьевым[27]. Между ними была настоящая любовь (во всяком случае, со стороны Ады), а не то, что обычно бывает у режиссеров с актрисами. Ада родила Пырьеву сына и думала, что нашла свое счастье, но не тут-то было. Муженек начал гулять, и чем дальше, тем больше. Сейчас бедная Ада места себе не находит. Она любит своего мужа, она не хочет его терять, но не понимает, как отучить его от скверной привычки не пропускать ни одну юбку. Сама теперь жалеет, говорит, что поторопилась связывать свою жизнь со столь ненадежным человеком, но что поделать? Уже связала, есть сын. Лучше, чтобы глаза раскрывались как можно раньше. Это я снова повторяю то, что уже тебе говорила.

Хочешь еще пример? Изволь. Их у меня, как у дурачка шишек. Моя подруга Леночка (та, которая была замужем за сыном М. Дальского[28]) четыре года назад полюбила одного писателя, у которого сейчас дела идут не лучшим образом[29]. И он ее тоже полюбил. С первого взгляда. Я, кажется, уже писала тебе о том, что у Леночки бурный роман и совершенно неземные страсти, но в подробности не вдавалась. Так вот, Леночка очень долго уходила от своего второго мужа (тот все не хотел ее отпускать, потому что сильно любил), но наконец-то ушла, а ее писатель за это время развелся со своей второй женой. Они стали жить вместе. Казалось бы – взрослые, многое повидавшие люди. У каждого нынешний брак – третий по счету, оба, можно сказать, нагулялись досыта. Пришло долгожданное счастье, так цените его, дорожите им. Что касается Леночки, то она дорожит. Пылинки сдувает со своего писателя, надышаться на него не может, рассказывает всем о его гениальности. Насчет гениальности я бы с ней поспорила. Ее обже[30] до гения очень далеко, несмотря на то что его пьесы ставились в таких театрах, как МХАТ. Ставились, потом снимались, ты понимаешь, что я хочу сказать. Но если любишь, то конечно же будешь восторгаться. Любовь способствует восторгам. Однако долгожданное счастье оказалось с гнильцой. Мало того что Леночкин писатель морфинист, так он еще и любитель развлекаться на стороне. Причем сам он все эти свои интрижки за грехи не считает, ведь он любит Леночку, а интрижки всего лишь «пустяки», мимолетные увлечения. Удобное объяснение. Хотела бы я увидеть, что бы он стал делать, если бы у Леночки тоже появилось бы какое-нибудь «мимолетное увлечение».

Примеров много, но все их писать не стану. Нет необходимости, потому что везде одно и то же. Женщины любят и доверяют, а мужчины плюют на это. Так уж устроен мир, моя милая, и мы не в силах его изменить.

Мой отец, когда что-то срывалось, говорил: «Значит, это не мое». Вот и ты скажи точно так же. Аркадий был «не твоим», вот он тебе и не достался. И слава Богу! Если бы достался, то было бы хуже.

У меня нет никаких новостей. Ах, как бы мне хотелось похвалиться новой ролью! Но ничего нет. В театре неспокойно. Таиров ходит мрачнее тучи. Никто не осмеливается приставать к нему с расспросами, но ясно, что причина серьезная. Ниночка по секрету шепнула мне (она все знает от Алисы Георгиевны), что Таиров попал в положение Амана, только евреи тут ни при чем[31]. О заграничных гастролях, видимо, придется забыть навсегда, а я так мечтала об этом (ты меня понимаешь)[32]. Да что там гастроли – не закрылся бы театр! Десять лет назад только и слышно было, что где-то открылся новый театр, а теперь все наоборот – театры закрываются. Павла Леонтьевна шутит по этому поводу. Говорит, что Москве достаточно трех театров – Малого, Художественного и Корша[33]. Знаешь, Фирочка, иногда меня посещает мысль о том, что мне надо было не витать в облаках, а поступать к Коршу году этак в 15-м. И оставаться в Москве. Тогда бы на меня сейчас не смотрели бы как на темную провинциалку. Боже мой! Это я-то провинциалка? Отсталая и неученая? Но ведь смотрят, смотрят. Даже третировать пробовали, но не вышло. Я, знаешь ли, давно уже не та робкая девочка, которая на коленях умоляла родителей забрать ее из гимназии. Ох, попадись мне сейчас все те мерзавки, которые тогда надо мной издевались! Я бы им показала! Но ладно, лучше пусть не попадаются. Не люблю ворошить былое. Это просто к слову вспомнилось.

Ворошить не люблю, а все равно часто думаю о том, как бы могла сложиться моя жизнь, если бы тогда-то я поступила бы не так-то, а иначе. Понимаю, что это глупое занятие, ведь время вспять не повернуть, но ничего не могу с собой поделать. С Москвой у меня вообще складываются странные отношения. Я люблю Москву гораздо сильнее, чем мой родной Таганрог, но вот взаимности не наблюдаю. Москва меня не любит. Здесь меня и обкрадывали, и обманывали, и предавали, и смеялись надо мной… А уж сколько надежд моих здесь похоронено – и не сосчитать. Но тем не менее что-то меня здесь держит. Не хочу никуда уезжать из Москвы. К тому же здесь всегда можно найти какой-то актерский заработок. Скажу тебе честно, если махнуть рукой на высокое искусство и задаться целью заработать как можно больше денег, то здесь можно прекрасно устроиться. За один вечер в клубе можно заработать, как за неделю в театре. Но для меня искусство важнее денег, потому-то я и страдаю. Иногда говорю себе: «Дура!», но не могу ничего с собой поделать. Часто, очень часто вспоминаю Крым. Времена были тяжелые, но зато каких только ролей я там не переиграла! Правы те, кто говорит, что человек понимает свое счастье лишь после того, как оно уходит. Клянусь тебе, что если бы сейчас мне предложили бы вернуться в то время, то я бы согласилась. Черт с тем, что жили впроголодь и одевались во что придется. Зато так было радостно сознавать себя нужной! Скажу тебе без малейшего преувеличения, моя милая Фирочка, что для актрисы чувствовать себя нужной зрителям есть высшее счастье. И пусть спектакли идут в холодном, неотапливаемом помещении, пусть в животе бурчит от голода – это все пустяки. Я играла, как одержимая, я выходила на сцену каждый вечер и с замиранием сердца думала о том, что если у меня сейчас все так хорошо складывается, то что же будет дальше? В мечтах я видела себя второй Комиссаржевской. Теперь, когда вспоминаю, смеюсь над собой или плачу, в зависимости от того, какое у меня в этот момент настроение. Чаще, конечно, плачу. Жаль мне себя, юную наивную дурочку. В нашей семье Божьи дары распределялись не поровну. Красота и расчетливость достались сестре, а ум с наивностью – мне.

Звали меня в Харьков, там открывается драмтеатр. Знакомая Павлы Леонтьевны из Ленинграда уехала туда. Я отказалась, несмотря на то что с Харьковом у меня связано много приятных воспоминаний. А может, «несмотря» здесь и неуместно. Может, не стоит никогда возвращаться в те места, с которыми связаны приятные воспоминания. Ох, какая только чушь не лезет в мою бедную голову.

Если от вас будет оказия, дай мой московский адрес. У меня есть кое-что для тебя. Что именно, не скажу, пускай это будет сюрприз. Скажу только, что посылочка моя легкая и никого не обременит.

Не грусти, моя добрая Фирочка. Все еще у тебя в жизни будет – любовь, счастье, много радости. Надо только набраться терпения и не расстраиваться по пустякам. Не переживай по поводу несбывшихся надежд. Нельзя роптать на судьбу. Если тебе суждено быть с кем-то, то судьба непременно сведет тебя с ним, как свела меня с Павлой Леонтьевной. Я же рассказывала тебе, что мы с ней могли бы познакомиться еще весной 1916 года в Харькове у Синельникова[34], но он отправил Павлу Леонтьевну с частью труппы в Киев буквально накануне моего появления в труппе. Обратно в Харьков Павла Леонтьевна не вернулась, потому что поспорила с Синельниковым по поводу бенефисов и покинула его антрепризу, уехала в Иркутск. Но мы же все равно познакомились с ней двумя годами позже, в Ростове. Потому что так было суждено. Но я бы была счастлива, если бы прослужила несколько сезонов у Синельникова вместе с моей дорогой наставницей. Тогда бы я почерпнула бы в его антрепризе гораздо больше. И, возможно, сейчас служила бы в Художественном.

Не переживай, милочка, все еще у тебя будет! Тебе нельзя волноваться, ведь ты работаешь с цифрами и можешь что-то напутать. Как начнешь переживать – садись и пиши мне письмо. Это тебя успокоит, это все равно, что выговориться. Я так сильно радуюсь каждому твоему письму, хотя и отвечаю через два раза на третий. Прости меня за это. Я буду писать тебе чаще.

Целую тебя, хорошая моя.

Твоя Фаня.

3 сентября 1933 года

Здравствуй, моя милая Фирочка!

У меня радость. Не знаю, как все закончится, но пока радуюсь. Нас с Ниночкой пригласили сниматься в картине! Молодой режиссер Ромм (да, он из тех самых Роммов[35]) снимает картину по рассказу Мопассана «Пышка». Он видел меня в роли Зинки и решил, что лучшей актрисы на роль госпожи Луазо ему не найти. «Слава Богу, что вы не предложили мне сыграть Пышку, – сказала ему я. – Иначе с вашей картиной случилось бы что-то нехорошее. Роль проститутки для меня как проклятье». Но Пышку играет артистка Сергеева из студии Симонова[36]. Та еще шикса, если говорить начистоту. На нас с Ниночкой смотрит свысока, считает себя выше всех. Деревенщины всегда считают себя выше всех, ты меня поймешь. Режиссер мне нравится, а вот остальные актеры, занятые в картине, – не очень. Но мне уже объяснили, что такова главная особенность кино – приходится играть с кем попало. Ни о какой сыгранности не может быть и речи. Если хочешь понять, что такое съемки картины, то вспомни басню Крылова про лебедя, щуку и рака. Он как будто бы про это писал. Но ничего, главное, что режиссер у нас хороший. У меня, как ты знаешь, чутье на талантливых людей. О, этот Ромм еще покажет себя. И поверь, что я его хвалю не потому, что он литвак[37]. Он и впрямь очень талантливый. Когда говорит о картине, глаза у него горят так, что можно не сходя с места в него влюбиться. Но ты же знаешь, что я никогда не влюбляюсь в режиссеров. Я предпочитаю с ними спорить. Больше пока ничего писать о «Пышке» не стану, потому что это пока еще одни только мечты и надежды.

С театром у меня тоже одни надежды. Боюсь, как бы они не оказались пустыми, поэтому пока ничего писать не стану. Я стою на перепутье, и в голове у меня только одна мысль – как бы не ошибиться. Было время, когда я не боялась пробовать и ошибаться, а теперь боюсь. Не знаю, сколько еще можно ошибаться. Пора бы уже найти свое место в жизни, свой театр, своего режиссера. Ты и представить не можешь, как я завидую Павле Леонтьевне. Ее актерская карьера была благословлена самим Давыдовым[38]! Судя по рассказам Павлы Леонтьевны, у него был настоящий актерский университет. А я ни одного университета не окончила. Проучилась в нескольких школах, но школы – это совсем другое. Не тот масштаб. Я, как обычно, питаю множество надежд и опасаюсь, что им (как обычно) не суждено будет сбыться. Идти к Юре в армейский театр мне не очень-то хочется. Если бы меня спросили, куда я хочу поступить, то я бы ответила: «В Малый или в Художественный». Мне хочется служить не в новом театре, а в таком, который имеет историю, традиции. Для меня это очень важно. Но кто ж меня спросит?

Я постоянно держу нос по ветру. В Москве я уже освоилась, знакомых у меня много, и я в курсе всех новостей. Но новости эти неутешительные. Все вдруг едут в Москву. Такое впечатление, будто в провинции никого не осталось. Вдобавок в последнее время театры, которые появились после революции, закрываются один за другим. Мест нет. Табличка «Свободных мест нет» может радовать актеров только в том случае, если речь идет о местах в зале. Когда то же самое говорят о местах в труппе, это уже не радует, а огорчает.

Весной я сильно исхудала, а за лето немного поправилась и снова могу без содрогания смотреться в зеркало. А то ведь страшно было взглянуть. Павла Леонтьевна говорила, что мне идет худоба, что я так выгляжу, как настоящая la femme fatale[39]. Боже милостивый! Какая, к черту, la femme fatale? Я выглядела, как лошадь, которую ведут на живодерню. Впору было беспокоиться, что подхватила чахотку. Но то была не чахотка, а нервы. Я была сама не своя, но теперь немного успокоилась. Так уж устроен человек, что не может вечно переживать об одном и том же. Чувства притупляются, вот и мои тоже притупились. Приглашение сниматься в картине тоже сыграло свою роль. Режиссер увидел меня на сцене в образе покойной Зинки (да я так и говорю о ней: «моя покойница») и восхитился настолько, что пригласил меня сниматься. Это же что-то значит. Хотя бы то, что мои старания не пропали зря. Павла Леонтьевна пророчит мне грандиозную славу в качестве киноактрисы, говорит, что у меня выразительные глаза. Она постоянно пророчит мне что-то ободряющее, чтобы меня поддержать, и я ей за это, а также за все прочее, очень благодарна. Но какая из меня киноактриса? У киноактрисы непременно должно быть смазливое личико. Одними только глазами, какими бы выразительными они ни были бы, не обойтись. Иногда я завидую Белле[40], думаю, что с радостью обменяла бы мой ум на ее красоту. Была бы я тогда счастлива? Не знаю. В детстве я ужасно завидовала Белле. Ты знакома с ней и должна понимать, что там было чему завидовать. В Белле все – от профиля до осанки, было совершенным. Она так грациозно танцевала, так мило пела, так улыбалась… Ах, мне бы все эти таланты! Знаешь, Фирочка, в нашем деле внешность играет не самую главную, но и не самую последнюю роль. Красивая талантливая актриса имеет гораздо больше преимуществ, чем некрасивая талантливая актриса. Смею надеяться, что я хотя бы талантлива. Ведь мне об этом говорили даже те, кто меня не любил. Помню, как Желяков (я тебе о нем рассказывала) назвал меня «талантливой гадюкой». За «талантливую» я его поблагодарила, а за «гадюку» хотела дать по физиономии, но сдержалась. Не люблю рукоприкладства, это у меня наследственное.

Немного заработала летом по старой памяти в театре МОНО[41]. Хорошо, когда знаешь, где можно заработать. Удовольствия мне эта работа не доставляет, но дает заработок, а это в моем положении очень важно. Каждая копейка дорога, не говоря уже о рублях. Стала ужасной скупердяйкой. Представь – это я-то! Прежде чем потратить копейку, десять раз подумаю. Мне не привыкать экономить, а все равно грустно. Хочется жить так, чтобы не трястись над каждой копейкой. Сбережения мои давно растаяли. Ты же знаешь, что я не умею обращаться с деньгами. Трачу, трачу, а когда спохватываюсь, то бывает уже поздно. Я непрактичная, некрасивая, невезучая… И так далее. Сегодня я недовольна собой. В последнее время я редко бываю собой довольна. Что поделать, таковы мои обстоятельства.

Так уж и быть, расскажу тебе про мою интригу. Никому не рассказывала, даже Павле Леонтьевне, а тебе расскажу. Интрига в духе Рокамболя[42]. Я возобновила знакомство с заместителем директора Малого театра Дальцевым. Мы с ним познакомились в Ростове, еще до революции. Он конечно же давно забыл обо мне, а даже если и не забыл, то являться к нему на правах старой знакомой мне было неловко. Надо было подстроить якобы случайную встречу с узнаванием. Я подкараулила его возле театра, уронила сумочку, которую заранее раскрыла и нагнулась за ней так неловко, что упала. Он помог мне подняться и пока он собирал с тротуара то, что было в сумочке, я его «узнала». Поскольку я больно ушибла ногу (на самом деле ничего такого не было, я симулировала), ему пришлось немного со мной повозиться – остановить извозчика и помочь мне сесть в пролетку. За это время я успела немного рассказать ему о себе и о том, что не пропускаю ни одной премьеры в Малом. На самом деле я была там только на одной премьере, смотрела этой весной «На бойком месте» (мне совершенно не понравилось). Мне было важно создать повод, который бы позволил мне заглянуть к Дальцеву перед спектаклем, чтобы закрепить знакомство. Переть напролом, то есть – сразу проситься в труппу, нельзя. Откажет, потому что труппа Малого забита под завязку. Надо действовать тоньше. Стать не просто знакомой, а приятельницей и тогда уже закидывать крючок. На мое счастье, Дальцев любит выпить, а с такими людьми нетрудно сблизиться. Мне ужасно неловко, что я действую таким образом, но что поделать? Надо же как-то устраиваться. Очень не хочется уезжать из Москвы. Если сейчас уехать, то уже и не вернусь. Засосет меня провинция, как болото. Недавно предложили ехать в Ташкент, там в будущем году собираются открывать русский театр. Обещали все, что положено обещать в таких случаях, – подъемные, жилье, роли. Но я отказалась. Что я стану делать в Ташкенте? К тому же я хорошо представляю, что такое новый театр. Юра со своим театром мучается до сих пор, несмотря на то что театру этому уже три года. Нет уж, не надо мне такого счастья. Вдобавок жара там ужасная, а я жару переношу плохо. У вас в Баку мне нравилось, потому что море рядом и вечерами прохладно, а в Ташкенте, говорят, ночью так же, как и днем. Нет, не хочу, пускай меня хоть озолотят. Да и не озолотят, я знаю. Подъемные уйдут на устройство на новом месте, комнатку дадут маленькую, в каком-нибудь бараке, а с ролями будет совсем не так, как обещают. Без обещаний не обойтись, надо же чем-то заманивать людей в такую дыру. Небось, всем обещают премьерство. А когда в труппе сойдутся два десятка премьеров и прим, то начинается такая свара, что только держись. Если уж и уеду когда из Москвы, то только в Смоленск. Но я не уеду.

Меня очень насмешила история с твоим лжеюристом. Только такая добрая душа, как ты, могла поверить проходимцу. Фирочка, милая, не переживай из-за пустяков. Мой отец в таких случаях говорил: «Хвала тебе, Всевышний, за то, что наказал деньгами и не забрал все». Ты тоже так скажи, хотя я даже представить не могу, чтобы тебя за что-то понадобилось наказывать. И знай на будущее, это я тебе говорю со знанием дела, что если человек оказывается в чужом городе без денег и документов, то ему незачем знакомиться с женщинами на бульварах и просить у них взаймы. Можно прийти в милицию, рассказать о случившемся, и его отправят по месту проживания. Уж юрист-то должен был это знать. Жаль, конечно, что ты с ним не переспала. Так хотя бы было что вспомнить. Учти, что у тебя, Фирочка, такое доброе лицо и такой доверчивый взгляд, что просто удивительно, что к тебе раньше не приставали аферисты. Ко мне и то иногда пристают. Недавно в гостях познакомилась с «ответственным сотрудником Моссовета», который сразу же начал рассказывать о своих возможностях. Нужен ордер на отдельную квартиру? Запросто! Дай на лапу, и будет тебе ордер. До сих пор удивляюсь, как такой жулик попал в приличный дом. Наверное, увязался за кем-то, не иначе. Я сразу его раскусила, но решила подыграть для смеху. Я же актриса. Проявила интерес, стала рассказывать о том, как мы втроем ютимся на шести метрах. Это недалеко от правды, потому что мы действительно живем не поймешь как, но количество метров я сильно уменьшила. Он увел меня на кухню и назначил встречу на следующий день возле почтамта, чтобы мы могли обсудить мое дело без помех. Я же начала настаивать на том, чтобы встретиться с ним в Моссовете. Мол, пока не увижу, что у него там есть кабинет, и не прочту на табличке его фамилию, деньги передавать не стану. Он говорил тихо, шепотом, а я – громко. Видела бы ты его морду! Сначала покраснел, затем побледнел, а потом ушел. Бежал, как заяц от орла! Даже ни с кем не попрощался. Я сделала из этого случая миниатюру. У меня набралось уже с дюжину миниатюр. Иногда (и это тоже секрет для всех, кроме тебя) я выступаю с миниатюрами. Выступаю где придется, в основном в разных клубах, и не под своей фамилией, потому что мне стыдно. Но эти выступления дают мне заработок. Впечатление такое, будто бы я размениваю высокое искусство на медные гроши. Хочется надеяться на то, что в скором времени я смогу забыть об этом позоре навсегда.

Ты что-то перестала писать о своей личной жизни. Нечего рассказывать или у тебя очередная трагедия? Если нечего, то не расстраивайся, вечно это длиться не будет. Если же, не про нас с тобой будь сказано, у тебя трагедия, то наплюй и забудь. Ни один мужчина на свете не стоит того, чтобы по нему убиваться.

Целую тебя, золотая моя Фирочка.

Твоя Фаня.

20 ноября 1935 года

Здравствуй, Фирочка!

Прости меня за то, что так долго тебе не писала, отделывалась только поздравительными телеграммами. Совершенно не было времени. Ты же знаешь, что я пишу письма по ночам, когда меня ничто не отвлекает. Я несколько раз садилась писать тебе, но всякий раз засыпала прямо за столом. Дел у меня много, но чувствую, что уставать от них стала больше обычного. Раньше чувствовала себя гораздо бодрее. Пожаловалась на усталость Павле Леонтьевне, так она встревожилась, напридумывала разных причин – гемоглобин, туберкулез и др., чем меня изрядно перепугала, и потащила к докторам. Слава Богу, доктора сказали, что у меня все в порядке, просто я переутомилась, и посоветовали съездить отдохнуть в Крым или на Кавказ. Я бы съездила, если бы была возможность. Тата наварила облепихового варенья и пичкает меня им. Гадость невероятная, но я ем, потому что не хочу обижать Тату. Она уверяет, что нет полезнее ягоды, чем облепиха. Не знаю, на мой взгляд, самая полезная для меня ягода – это клубника, потому что я ее люблю.

ЦТКА[43] совершенно не оправдал моих надежд несмотря на то, что руководит им хорошо знакомый мне человек. Радость только одна – Юрий Александрович сделал то, чего не удалось сделать мне. Он вернул на сцену Павлу Леонтьевну, и мы с ней теперь служим в одной труппе. Ты конечно же обратила внимание на то, что я назвала его по имени и отчеству. Я так его теперь все время называю, даже за глаза, даже мысленно и в письмах. Однажды случился конфуз. Привыкнув называть его по имени, я оговорилась на репетиции. Сказала на людях: «Юра, я с такой трактовкой не согласна». Он так рассердился, сверкнул глазами, нахмурился, а после репетиции отчитал меня, как набедокурившую девчонку. Пришлось стерпеть, ведь я была виновата. Теперь называю его только по имени и отчеству. А то, не дай Бог, снова оплошаю.

Труппа ЦТКА – настоящий noeud de viperes[44]. Стоило только Павле Леонтьевне прийти в театр, как на Юрия Александровича тут же написали анонимку. Кто именно написал, так и осталось неизвестным, но я подозреваю, что это сделала артистка Добржанская[45]. Она в труппе недавно, но уже успела показать во всей красе свой гадкий характер. Ю. А. она ненавидит, потому что он отверг ее как женщину. Сам Ю. А. считает иначе. Ему кажется, что анонимку написал артист Хохлов[46]. У них незадолго до того вышел крупный спор, переросший в скандал. Павла Леонтьевна, знающая Хохлова еще по Иркутску, где они вместе служили незадолго до революции, считает иначе. По ее мнению, Хохлов не способен на такое подлое коварство. Он вспыльчив, но благородство ему не чуждо. Но если задуматься, то можно заподозрить почти всех, за исключением двоих или троих. Бедному Ю. А. пришлось долго объяснять начальству, кто такая Павла Леонтьевна Вульф и почему он решил пригласить ее в труппу. Фирочка, ты бы видела это начальство! Это невероятно далекие от искусства люди, которые при этом мнят себя опытными специалистами. А какой у них опыт? Руководство полковым клубом, не более того. Составление программы праздничного концерта они считают режиссерством! Нет, ты только вообрази себе это! Они с невероятным апломбом поучают Ю.А., человека, который учился у Станиславского и Вахтангова и играл Чацкого после Качалова[47]!

Не буду перечислять те глупости, которые приходится выслушивать бедному Ю.А., лучше расскажу тебе историю, похожую на анекдот, но это чистейшая правда. Время от времени нам сверху спускают для постановки пьесы из армейской жизни. Все они ужасно написаны. Люди, мнящие себя драматургами, не имеют понятия о законах драматургии. Рассмотрев очередной такой «шедевр», Ю.А. подробно пишет о его недостатках, которые делают постановку невозможной. Начальство на время успокаивается, но когда Ю.А. просит утвердить пьесу, выбранную им для постановки, он всегда слышит брюзжание: «Ставите черт знает что, а от настоящих пьес нос воротите». Вот так-то, милая моя. Одну из этих «настоящих» пьес Ю.А. зачитал нам на собрании. Не всю, а несколько отрывков. Я слушала и не могла понять, откуда все слышанное кажется мне знакомым. Ведь это новая пьеса о конниках Буденного. Смотрю на других и вижу на их лицах недоумение. Наконец, меня осенило первую – так это же гоголевский Тарас Бульба, перекроенный на современный лад! Вместо Тараса – Панас, вместо запорожцев – буденновцы и так далее. Каков наглец этот, с позволения сказать, «драматург»! Взял и списал у Гоголя! И даже не указал в скобках, что пьеса написана по «Тарасу Бульбе». Не иначе как боялся, что Гоголь потребует у него половину гонорара. Черт с ним, с этим «драматургом». У нас в Таганроге дочь аптекаря Идельсона Роза тоже баловалась написанием пьес – пересказывала Гольдфадена[48] на русском, меняя имена и названия городов. Но как наши начальники, считающие себя образованными людьми, могли не узнать в пьесе о буденновцах «Тараса Бульбу»?

Добржанская несколько раз отпускала шпильки в мой адрес, но я пропускала их мимо ушей. Не хотела связываться. Но, когда она высказалась в адрес Павлы Леонтьевны, я не вытерпела (не могла вытерпеть) и утерла ей нос. Предметом ее недовольства стало то, что Ю.А. дал Павле Леонтьевне роль старухи-генеральши в пьесе «Я вас люблю». «Ах-ах! Развел семейственность! Не успела теща появиться в театре, так ей сразу роль! Небось и пьесу эту взялся ставить лишь с той целью, чтобы обеспечить тещу ролями! Кто же ей еще роль даст, как не зятек?» Вот скажи мне, Фирочка, положа руку на сердце – разве могла я стерпеть такое? Разумеется, не могла. «Что, – говорю, – завидно? Сами, небось, рассчитывали генеральшу сыграть, а теперь места себе не находите? Спеть больше негде». Соль этой истории заключается в том, что Добржанская мнит себя красавицей, а генеральша Нюрина, которую играет мой добрый ангел, – выжившая из ума старуха, настоящая развалина, которую вывозят на сцену в кресле. Кроме того, Добржанская довольно неплохо поет. Голос у нее приятный и сильный, это я признаю, хотя и не люблю ее. Ты же знаешь, что я справедлива к людям, замечаю не только недостатки, но и достоинства. Генеральша же в пьесе не поет, а мычит себе под нос нечто невнятное. Добржанская покраснела от злости, но не нашла, что мне ответить. Теперь она меня демонстративно не замечает, чему я очень рада. Поскольку при нашем разговоре присутствовала артистка Зеркалова[49], очень скоро весь театр узнал, как Раневская «отбрила» Фифу (это прозвище Добржанской).

Не успела я прийти в театр, как узнала, что Ю.А. собирается из него уходить. Понимаю, почему он хочет уйти. Быть главным режиссером ЦТКА очень трудно. Приходится постоянно биться лбом о стену. Но я не понимаю, почему он не сказал мне об этом раньше. Он хочет уехать в Ростов со своей студией[50]. Там выстроили новое здание театра, а своей труппы у них нет. Он зовет нас с Павлой Леонтьевной в Ростов. Боюсь, что нам с ней придется расстаться. Она хочет ехать, потому что она ожила, вернувшись на сцену, ожила в прямом смысле этого слова, расцвела, воспрянула духом. Теперь сама говорит, что напрасно уходила. Но без Ю.А. она в труппе долго не удержится, ее выживут под тем предлогом, что актрис, играющих возрастные роли, много не нужно. А я не хочу никуда уезжать. Хотела бы, так давно бы уехала. Поглядим, кого назначат вместо Ю.А., если он в самом деле уедет. Может, еще и не уедет. Поговорит-поговорит, да передумает, или в Ростов отправят кого-то другого. Ходят слухи, будто в ЦТКА хочет перейти знакомый тебе по Баку Шлепянов[51]. Не хотелось бы мне этого, потому что как режиссер он меня совершенно не устраивает. Человек он хороший, но не умеет зажечь в актерах искру, увлечь их своим замыслом. Если Ю. А. на репетициях просто трепещет от переполняющих его чувств, то Шлепянов просто нудно бубнит, не выказывая никаких эмоций. А если режиссер ведет себя как снулая рыба, то и актеры будут точно так же себя вести и спектакля не получится. Ах, Фирочка, если бы ты видела, как репетировал Рудин[52], о котором я тебе столько рассказывала! Он играл все роли, которые были в пьесе. Дай ему «бревно» (это такое прозвище для никудышных актеров), у него бы и «бревно» сыграло бы так, как ему было нужно. Вот что значит настоящий режиссер.

Ты, я уверена, уже знаешь из газет, что Алиса Георгиевна с Таировым стали народными артистами[53]. Я выждала немного, пока утихнет поздравительная горячка, и съездила к ним, чтобы поздравить. Собиралась сделать это у них дома, потому что спектакля в тот день не было[54], но оказалось, что в театре идет вечерняя репетиция и они там. Мне не хотелось идти в театр, поскольку в руках у меня был огромный букет роз (за который с меня содрали немыслимые деньги!) и со стороны это могло выглядеть как подхалимство. Я бы приехала в следующий вечер, но роз было жалко – увянут. Пришлось отправляться в театр. Алиса Георгиевна облобызала меня и сказала, что настанет день, когда она будет гордиться знакомством со мной. Понимай эти слова как хочешь, но сама я поняла их как комплимент и немножко как попытку извиниться за то, что меня мягко выставляли и все же выставили из театра. Я не верила отцу, когда он говорил, что жизнь очень сложная штука. Мне, девчонке, казалось, что все просто. Есть хорошие люди, есть плохие, есть так себе, ни два ни полтора. От хороших людей можно ожидать только хорошего, а от плохих плохого. И до сих пор, когда от хороших людей получаю что-то плохое, то теряюсь и начинаю думать, уж не сама ли я виновата? Но у меня и в мыслях не было соперничать с Алисой Георгиевной. Я всего лишь хотела сыграть свою Зинку как можно лучше, чтобы не разочаровать ни ее, ведь она за меня поручилась, ни самого Таирова. Но мне, невезучей, ветер всегда дует в глаза. Разочаровать не разочаровала, но вместо этого обеспокоила. Знаешь, Фирочка, скажу тебе честно – я не в обиде ни на Алису Георгиевну, ни на Таирова. Мне кажется, точнее – мне хочется верить, что наша с ней дружба переживет эту неприятность. Камерный театр не для меня, и недаром же я так долго не могла туда попасть. Мне бы, дуре, сообразить вовремя, что Бог посылает мне знак, а я не сообразила, за что и была наказана. Пора избавляться от наивности, ведь я уже не девочка.

За всеми этими делами совсем забыла написать тебе о моих ролях. Ах, у меня есть роли! Я снова играю на сцене! Счастью моему нет предела, и за это я могу мириться со всем. С нашим дорогим Юрием Александровичем, который настолько себе на уме, что порой его совершенно невозможно понять. С неприятной труппой, в которой приятных людей можно пересчитать по пальцам, причем будет достаточно одной руки. С тем, что мне регулярно приходится выслушивать оценку моих способностей от людей, которые ни черта не смыслят в искусстве. И чем меньше у них понимания, тем резче их оценки.

Пусть! Пусть! Плевать на все! Главное, что я снова на сцене. Истосковалась по ней ужасно. Моя любимая роль – мамаша-мещанка в пьесе «Чужой ребенок». Своих детей у меня нет, но это еще не означает, что я не могу и не умею играть мамаш. Мне очень хочется, чтобы ты приехала в Москву и увидела бы меня в этой роли. Моя Мамаша гораздо интереснее Глафиры из «Последней жертвы». Вот уж никогда не думала, что доживу до Глафиры. Это я шучу, Фирочка. Мне кажется, что жизнь моя только начинается и проживу я еще долго-долго. А еще я играю коммунистку Оксану в пьесе «Гибель эскадры». Роль мне нравится, а вот сама пьеса не очень. Она похожа на «Оптимистическую трагедию», которую поставили в Камерном, но сильно ей уступает. Свою Оксану я невольно сравниваю с Комиссаршей, которую сыграла Алиса Георгиевна, и чувствую, что сильно проигрываю в сравнении с нею. Вот видишь – я опять о наболевшем. Пожалуй, пора заканчивать письмо. Оно получилось длинным. Я такая, долго собираюсь написать, но как соберусь, так меня уже не остановить.

Целую тебя, моя милая, и с нетерпением жду твоих писем. Они для меня как глоток родниковой воды в жаркий день (прости мне это выспренное сравнение, но так оно и есть).

Твоя Фаня.

PS. На Пятницкой, возле бывшего магазина Крестовникова столкнулась с Анечкой Маркеловой. Ты должна помнить эту томную брюнетку, которая дружила с моей сестрой и весьма прочувствованно пела «Гори, гори, моя звезда». Она теперь не Маркелова (взяла фамилию мужа) и служит делопроизводителем в какой-то снабженческой конторе при промкооперации. Сильно располнела, но это ей идет, выглядит настоящей боярыней. Муж у нее тоже работает в снабжении, только в другой конторе. Золота на ней, что игрушек на праздничной елке. Сразу видно, что человек не бедствует. В Таганроге не была с 19-го года и не имеет желания туда ехать (ты понимаешь почему). Пригласила ее в театр. Очень приятно приглашать знакомых на спектакли с моим участием. Оказывается, Анечка помнила обо мне и искала на афишах мою фамилию, только не знала, что я стала Раневской. После встречи с ней проплакала весь вечер, нахлынули воспоминания. Павла Леонтьевна меня успокаивала, но безуспешно. Если уж я начну плакать, то надолго. В последнее время всякий раз, как вспомню Таганрог, так сразу начинаю плакать. Стала ужасно сентиментальной. Впрочем, может, всегда такой была, просто раньше не понимала. В последнее время очень часто мне снится мама. Чаще одна, но иногда вместе с отцом. Просыпаюсь среди ночи и тоже плачу. Мне не в чем себя упрекнуть, но все равно чувствую себя виноватой перед родителями. Так оно, наверное, и есть, ведь я не оправдала их надежд. И своих собственных пока что тоже не оправдала.

Грустно мне, Фирочка, очень грустно. Уверена, что ты меня понимаешь, тебе ведь тоже бывает грустно. Вроде и не одинока я, слава Богу, у меня есть Павла Леонтьевна, есть несколько близких людей, в числе которых ты, но тоска все равно камнем лежит на сердце.

16 апреля 1936 года

Здравствуй, Фирочка!

Давно уже не было так, чтобы праздник[55] совпал с праздником моей души. Не хотела писать тебе до премьеры, но не могу вытерпеть.

У меня новость! У меня – Роль! Я пишу это слово с большой буквы, потому что это такая роль, что всем ролям роль! У нас ставят горьковскую «Вассу», и я играю ее! Это мой шанс, Фирочка. Это возможность доказать всем, чего я стою как актриса. Главная роль в такой пьесе на столичной сцене!

Юрий Александрович со своей студией уехал в Ростов. Вместо него пришел Алексей Попов[56], который до этого руководил Театром Революции. Он начинал в Художественном, затем был у Вахтангова. Его стиль – смесь Станиславского и Вахтангова, я не со всем согласна, но в целом, как режиссер, он мне нравится. Яркая личность, умеет увлечь. К сожалению, «Вассу» ставит не он, а режиссер Телешева[57], которую мы за глаза зовем Бедной Лизой. Она и впрямь бедная – таланта ни на грош, а гонору на сто рублей. Поставила под опекой сильных режиссеров «Мертвые души» да «Горе от ума» и теперь мнит себя ровней самому Станиславскому. А сама не умеет даже правильно прочесть пьесу. Нет, читать она умеет, грамотная, но не может понять замысла драматурга. Мне не очень-то нравится Горький как писатель, но как драматурга я его обожаю. «Васса» – замечательная пьеса. Она была хороша, а после того, как Горький ее переписал, стала просто бриллиантом. Но в ней многое сказано между строк, и если не можешь этого уловить, то нечего браться за постановку.

Я вижу Вассу несчастной женщиной, которую изломала, испортила жизнь. Ее трагедия заключается в слишком большой любви к собственности. Ты, Фирочка, понимаешь, что мне эта трагедия очень хорошо знакома. Ужасно, когда деньги застилают весь белый свет и все меряется только ими. Наша Лиза требует, чтобы я играла жестокую буржуйку, а я хочу играть несчастную женщину. Она, конечно, мерзавка, но что-то хорошее в ней все равно сохранилось. Знаешь, Фирочка, я не могу играть роль, если не полюблю свою героиню или же хотя бы не буду ей сострадать. Без сострадания не получится образа. Приведись мне играть Амана[58], я и в нем бы постаралась найти что-то хорошее.

Сильная, несчастная, изломанная жизнью женщина – вот какой мне видится Васса. Я очень боюсь не справиться, боюсь, что не смогу воплотить ее такой, какой ее выписал Горький, но я стараюсь изо всех сил. Если мне удастся справиться с ролью Вассы, то это будет триумф. На кон поставлена моя репутация. Я должна доказать, что я чего-то стою как актриса. Доказать или же уйти в гардеробщицы[59].

Я стараюсь, но Бедная Лиза вместо того, чтобы мне помогать, всячески мешает. Она примитивно трактует пьесу, образы ей видятся плоскими, и это свое видение она пытается навязать актерам. Прежде всего мне, потому что я играю главную роль. Я не поддаюсь, спорю, доказываю свою правоту. Я (и все мы) уже заметила, что Лиза не выдерживает долгого натиска. Если стоять на своем крепко, то она рано или поздно сдастся. Так оно поначалу и было, но Бедная Лиза, желая сохранить остатки своего режиссерского авторитета, нажаловалась Попову на то, что я мешаю ей ставить спектакль, и поставила вопрос о том, чтобы роль Вассы передали другой актрисе. Попов пригласил меня в свой кабинет и долго со мной разговаривал. «Телешова – режиссер, она болеет душой за дело, вы должны сотрудничать, а не пререкаться, а то постановка будет сорвана…» Я не выдержала и говорю: «Скажите уж прямо – или слушайся Телешову, или отдавай роль. Я могу и отдать. Могу Анну сыграть вместо Вассы». Он рассмеялся и развел руками, давая мне понять, что так оно и есть. Не выношу такой «деликатности». Предпочитаю, чтобы мне все говорили прямо. Попову ничего не ответила. Думала два дня. Моя дорогая Павла Леонтьевна в Ростове, и мне не с кем было посоветоваться. Я решила, что роль отдавать не стану, спорить с Лизой не стану (кстати, она сама предложила мне сыграть Вассу, я не напрашивалась), а буду тихо, без прений, делать так, как считаю нужным. Так вот и репетируем. Решение мое оказалось верным лишь отчасти. Лизе не хватает ни опыта, ни ума, чтобы понять многое из того, что я делаю. Я говорю «да», а делаю то, что хочу. Но иногда, в каких-то сценах, мне приходится делать так, как говорит мне она. Чувствую при этом себя так, будто меня изнасиловали. Это же, в сущности, и есть насилие над моей волей. Ты понимаешь, что я была бы не я, если бы иногда не подпускала бы нашей Лизе шпильку-другую. Беда только в том, что она, по скудоумию своему, совершенно не понимает иронии. Не притворяется, как я думала раньше, а в самом деле не понимает. Недавно я спросила ее, притворившись дурочкой, какой она меня, вне всякого сомнения, и считает, почему Чехов назвал «Вишневый сад» «комедией»? Там же комического не больше, чем в «Гамлете». Хотела спровоцировать ее на дискуссию, но вместо этого услышала короткое: «Чехову виднее». – «Да, – говорю, – ему виднее, но хотелось бы и ваше мнение услышать». – «Когда соберусь ставить “Вишневый сад”, тогда и скажу». Вот и поговори с такой. Ох, за что мне такое несчастье? В кои-то веки получила хорошую большую роль. Разве нельзя было в придачу к ней еще и мало-мальски толкового режиссера дать?

Ниночка, которой я пожаловалась на Бедную Лизу, дала мне хороший совет. Она считает, что Лизины придирки можно употребить на пользу делу. Играя Вассу так, как хочет Лиза, я получаю возможность подчеркнуть, что Васса – жертва обстоятельств, показать внутреннюю трагедию, скрытую под маской жестокой и властной женщины… Ладно, не буду морочить тебе голову трактовкой роли. Это долго объяснять и интересно только мне самой. Всем остальным важен результат – спектакль. Я иногда думаю, что на премьере стану играть так, как считаю нужным. Дорепетирую кое-что дома и покажу зрителям Вассу такой, какой ее сама вижу. Но сразу же пугаюсь последствий. Подобное своеволие просто так с рук не сходит. Останусь без роли, а то еще и из театра придется уйти. Грех упускать шанс, который послала мне судьба. Надо постараться сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Чтобы и роли не лишиться, и сыграть Вассу так, как мне хочется. В голове полный сумбур. Ты, наверное, уже поняла это, читая мое письмо. Про Вассу больше писать не буду, напишу после премьеры, если до нее дойдет дело.

После отъезда Ю.А. мне приходится трудно. Вышло так, что все, кто хорошо ко мне относился, уехали в Ростов. В театре остались только недоброжелатели, которыми верховодит уже известная тебе Добржанская. В «Вассе» она играет Рашель. (Но конечно же мечтает сыграть Вассу, несмотря на то что не подходит по возрасту на эту роль, но она уповает на слова Горького «лет 42, кажется – моложе».) Из-за этого мне очень трудно давалась сцена, когда Васса посылает Анну в жандармское управление, чтобы сообщить про Рашель. Мне нужно показать в этой сцене борьбу плохого с остатками хорошего в душе Вассы, но я мысленно вижу не Рашель, а Добржанскую, и никакой борьбы не получается – ее бы я не только жандармам, а чертям бы отдала с радостью, чтобы взяли да унесли куда подальше. Ненавижу ее! Если бы ты только слышала, что она обо мне рассказывает! Не хочется пересказывать эту чушь, но ведь некоторые в нее верят… Сплетни, Фирочка, ранят больнее всего. Обращать на них внимание означает признать, что они меня задевают. Не обращать тоже не получается, не выдерживаю. Тут каменный характер надо иметь, чтобы сохранять спокойствие, когда меня обзывают «спекулянткой», «проституткой», «горькой пьяницей» и еще черт знает как. Теперь прекрасно понимаю, почему люди придумали дуэли. Для того чтобы держать в узде таких вот сплетников. С удовольствием вызывала бы ее на дуэль и застрелила бы без сожаления, так она меня допекла!

Другие тоже хороши – постоянно делают мне гадости. Если оставлю без присмотра коробку с пудрой, мне туда насыплют соли. У стула в гримерной подпилили ножку. Я упала и больно ушиблась. Осмотрела сломанную ножку. Она на две трети гладкая – явно пилили. Отнесла стул в дирекцию, на меня там смотрели, как на сумасшедшую. Как будто не дирекция должна следить за порядком в театре. Вспомнила там и про пудру. Сказала: «В Крыму, в голодное время можно было в гримерной кусок хлеба оставить и никто бы его не тронул, несмотря на то что все недоедали. Потому что вокруг были люди, а не черт знает кто!» Так мне за это «черт знает кто» хотели дать выговор, как будто я оскорбила весь коллектив. Хорош коллектив, от которого грим приходится запирать в ящик. Перед тем как пить воду из графина, принюхиваюсь – уж не пахнет ли чем. Вот до чего дошла. Очень трудно служить искусству в такой обстановке с такими режиссерами, как Бедная Лиза, но я служу, потому что ничего другого делать не умею. Награда мне одна – аплодисменты. Я, в отличие от некоторых, не раздаю контрамарки батальонам своих любовников, чтобы те кричали мне «браво». Какой батальон? У меня и одного-то любовника нет, что тоже дает повод для сплетен. Есть любовник – есть повод, нет любовника – тоже есть повод, выпивает человек – повод, в рот не берет – тоже повод. Было бы желание ославить, а повод всегда найдется. Чувствую, доведут они меня до того, что я выступлю на собрании. Насыплю всем перцу на хвосты и потребую, чтобы мою речь занесли в протокол слово в слово. Не хочется доводить до крайностей, но, видимо, придется.

Павла Леонтьевна пишет мне грустные письма. Ей в Ростове не нравится, но деваться некуда. Пишет, что театр большой и неуютный, а у Ю. А. начал портиться характер. Я, собственно, чего-то такого и ожидала. Но Ю. А. просто некуда было деваться. В ЦТКА его отношения с начальством день ото дня становились все прохладнее, и лучше было получить театр в Ростове, чем остаться на бобах, с одной лишь студией, которую не сегодня завтра закроют. Что бы он тогда делал? Пошел бы очередным режиссером в Театр Революции или ограничился бы игрой во МХАТе? А так посидит в Ростове до тех пор, пока в Москве не появится подходящий вариант. Сам Ю. А. говорит, что Ростов – это надолго, но я ему не верю. Это на два-три года, самое большее – на пять лет. Дольше он там не высидит.

У меня есть еще одна новость, чуть было о ней не забыла. Помнишь Игоря Николаевича[60], главного режиссера Рабочего театра? Он уже несколько лет живет в Москве, мы с ним иногда видимся. Он начал работать в кино и, как мне кажется, очень успешно, снял хорошую картину под названием «Гармонь» (посмотри ее, если не видела). Игорь Николаевич видел «Пышку», ему все понравилось – и сама картина, и моя госпожа Луазо. Он хочет снять меня в своей следующей картине. Смешно – человек еще не знает, что именно он будет ставить, но уже знает, кого он станет снимать. Я сказала, что соглашусь играть у него любую роль, хоть статую или огородное пугало. Он ответил, что имеет на меня более значительные виды. Игорь Николаевич слов на ветер не бросает, жду приглашения и гадаю о том, что это будет за картина и что за роль. Уверена, что будет что-то революционное, к юбилею[61].

Если не в этом, то в будущем году непременно поеду в санаторий. Врачи советуют мне Минводы или Ессентуки. Знаешь, что я подумала? Если ты никак не можешь выбраться в Москву, а я – в Баку, то может, мы отдохнем вместе? У меня есть возможность обеспечить тебя путевкой. Надо только согласовать время. Я могу отдыхать только в июле или августе, когда в Баку самая жара, поэтому ехать в ваши санатории мне не хочется. Напиши мне, что ты об этом думаешь.

Будь здорова, дорогая моя, не болей!

Целую тебя сто раз!

Твоя Фаня

(поверишь, чуть было не написала «Твоя Васса»).

6 июля 1936 года

Здравствуй, моя милая Фирочка!

Вчера состоялась премьера «Вассы». Очень жаль, что Горький до нее не дожил. Каких-то две недели![62] Жаль!

Публика приняла спектакль хорошо. Мне не пришлось краснеть за мою Вассу, хотя ее примерно на треть все же испортила Бедная Лиза. Но хоть на треть, а не наполовину или совсем – и то хорошо. Там, где я ничего не могла сделать, я делала небольшую, но выразительную паузу. Уже по этой паузе зрители понимали, что внутри Вассы происходит борьба. Лиза на паузы внимания не обращает, ей важно, чтобы я вышла в нужный момент и т. п. Честно скажу, что Васса могла бы получиться гораздо лучше, но и такой она мне тоже нравится. Постараюсь со временем отвоевать обратно все уступки, которые я сделала Бедной Лизе. Вот дождусь первых похвал в газетах (а они непременно будут, я это чувствую) и начну отвоевывать. Тогда уже никто у меня мою Вассу, которая мне теперь как сестра, не отнимет.

Волновалась я ужасно, настолько, что три ночи перед спектаклем пила снотворное, чтобы заснуть. Мне казалось, что в последний момент случится что-то плохое. Ох, Фирочка, не спеши думать, что я дура. Слишком уж часто у меня «в последний момент» случалось плохое. Ты же знаешь, какая я невезучая. Наверное, потому, что вылезла на свет не головой вперед, как все нормальные люди, а ногами. Но, к счастью, страхи мои оказались напрасными.

По этому случаю побаловала себя двумя новыми платьями, которые заказала новой портнихе, которую мне сосватала наша гримерша. Я видела на ней платье, которое эта портниха сшила. Оно сидит замечательно и скрывает все, что следует скрыть. И притом, говорят, что шьет она быстро. Это я тоже очень ценю. Была у меня одна такая – шила хорошо, но тянула от Пурима до Хануки[63]. Сразу же после спектакля отправилась на телеграф и отправила телеграмму Павле Леонтьевне, а затем вместе с Ниночкой праздновали премьеру у меня, потому что рестораны уже закрылись. Закусывали вино халвой и проболтали до утра. Ниночка рассказала, что Таиров тоже собирается ставить Горького, только не «Вассу», а «Детей Солнца». Эту пьесу забыли на тридцать лет, а сейчас снова начали ставить. Разумеется, Лизу в «Детях» сыграет Коонен. Знаешь, милая моя, как Таирову предлагают прочесть пьесу? Говорят: «Вот здесь есть хорошая роль для Алисы Георгиевны». Иначе он и читать не станет. В свое время в Художественном, к слову будь сказано, Лизу играла Андреева[64]. Но Таиров конечно же поставит «Детей» на свой лад. Интересно будет посмотреть, что из этого получится. Ниночка была на премьере «Вассы» и непременно уже рассказала о ней в Камерном. Мне любопытно – придет ли посмотреть на меня Алиса Георгиевна? Или даже вместе с Таировым? Очень хочется, чтобы пришли. Не тщеславия ради, не подумай! Просто хочется, чтобы они увидели, на что я способна. Ниночке очень понравилось, как я играла. Правда, к ее словам надо относиться с некоторой осторожностью, потому что она всегда меня хвалит, даже тогда, когда я недовольна собой. Такая уж у нее добрая душа. Но сейчас я чувствую, что она хвалит меня искренне. Жалею, что Горький не дожил до премьеры. Знаешь, Фирочка, похвала автора – это высшая из похвал. Мне было очень приятно (моя сестра сказала бы: «невыносимо приятно»), когда Константин Андреевич[65] похвалил мою Дуньку. Задача актера в том, чтобы донести до зрителей замысел автора пьесы. Если автор говорит, что именно такой он и представлял себе свою героиню, значит, образ удался на славу.

Хочешь знать, чем я занималась накануне генеральной репетиции? Разложила перед собой две «Вассы», старую и новую[66], сравнивала их (я это делаю не в первый раз) и мысленно разговаривала с Горьким так, как я разговариваю с Чеховым. Со стороны может показаться, будто я сошла с ума, но такой метод помогает мне лучше понять пьесу. Когда режиссер ни рыба ни мясо, приходится доходить до всего своим умом. «Ни рыба ни мясо» это еще мягко сказано. Правильнее было бы сказать: «полная дура». Если бы ты видела, как ее раздражает тетрадка, в которую я записываю свои мысли о роли. Она бледнеет и трясется всякий раз, когда я ее раскрываю. «Фаина, ну что вы снова полезли в свой Талмуд?!» А я нарочно подолгу перелистываю страницы, чтобы ее разозлить. У нее никакого «Талмуда» нет, потому что ей нечего туда записывать.

В этом году у меня «юбилей» (ты, милочка, знаешь, почему я взяла это слово в кавычки)[67]. По старым правилам мне полагался бенефис, но в советском театре бенефисов нет, даже номинальных[68]. Скажу тебе честно, что я этому рада. Бенефисы зло. Сколько из-за них было скандалов! Что ни бенефис, то обиды и раздоры. Кроме того, бенефициант имеет право выбора пьесы, а это не всегда идет на пользу репертуару. Ты можешь подумать, что я придерживаюсь такого мнения потому, что у меня самой никогда не было бенефисов, но я на это скажу, что Павла Леонтьевна, у которой их были десятки, считает точно так же.

День рождения хочется отметить как-то необычно. Люблю я этот гойский праздник[69]. В детстве мне было обидно, что у нас дома не празднуют именин. Чувствовала себя обделенной, лишенной дня, в который дарят подарки. Я так скажу тебе, Фирочка, – никаким поводом для праздника пренебрегать нельзя. В жизни и без того не очень много радости. Зачем лишать себя лишней радости? Мне не столько важны подарки, сколько радость. Утро начинается с телеграмм, среди которых есть и твоя. Телеграмм немного, но каждая из них для меня дороже слитка золота. Мои друзья помнят обо мне, я не одинока, а значит, я счастлива.

Павла Леонтьевна собирается приехать из Ростова для того, чтобы посмотреть «Вассу». Юрий Александрович обещал выписать ей командировку. Ему все равно нужно отправить кого-то в Главрепертком[70] для оформления документов. Если уж и Павла Леонтьевна меня похвалит, то… Ладно, не буду загадывать. Вдруг ей не понравится. Она добра и никогда не ругает меня, а всего лишь мягко указывает на мои ошибки, но если ошибок много, то я понимаю, что роль мне не удалась. Мнение моего доброго ангела бесценно для меня, потому что среди моих знакомых нет больше человека такого таланта и такого опыта. Павла Леонтьевна олицетворяет для меня все лучшее, что есть в русском театре. Я говорю это без какой-либо выспренности, так оно и есть.

Не отказала себе в удовольствии прилюдно посочувствовать нашей Фифе по поводу запрещения абортов[71]. «Ай-яй-яй, – говорю, – как же вы теперь будете обходиться?» Она позеленела от злости, но в перепалку со мной вступать не стала. Знает, что я за словом в карман не полезу. С некоторых пор я перешла от оборонительной тактики к атакам. Вставляю шпильки при любой возможности. Если уж меня не любят, то надо сделать так, чтобы побаивались. Так спокойнее.

Попов собирается ставить Шекспира, «Укрощение строптивой». Знаю, что об этой пьесе давно подумывает Ю. А. Он собирался дать мне роль Вдовы. Там, собственно, для меня есть всего две роли – Вдовы и Трактирщицы. Но поживем – увидим, как говорил мой отец: «Шидух[72] еще не свадьба». Мама ужасно злилась на него, когда у сестры расстроилась первая помолвка. То и дело упрекала: «Это из-за твоей дурацкой присказки Белла осталась без жениха», хотя на самом деле отец был ни при чем, просто жених и его родители были с придурью. Сегодня решили, завтра передумали. С кем не бывает? Сестра совершенно не расстраивалась по этому поводу. Подумаешь – жених? У нее кандидатов в женихи всегда было несколько. Ах, как я ей завидовала!

С этим международным шахматным турниром была такая горячка[73], что я интереса ради выучилась играть в шахматы. Как кто ходит, я знала и раньше (брат показал еще в детстве), а вот что надо делать, представляла плохо. Теперь могу поддержать компанию в поезде. Интеллигентный человек должен уметь играть в шахматы, а не в шашки или домино. Но мне в поездах большей частью предлагают сыграть в карты, от чего я всегда отказываюсь. Наслышана про этих жуликов, которые обирают пассажиров до нитки. С ними только свяжись… Да и играют они не в преферанс, а в какие-то ужасные игры. Должна сказать, что поезда стали ходить быстрее, но ездить в них теперь хуже, чем раньше. Раньше попутчики не лезли друг к другу с разговорами, а теперь книгу спокойно почитать нельзя – непременно кто-то пристанет. Меня шокирует нынешняя простота нравов. Ну как можно обращаться на «ты» к незнакомым людям, да еще и в повелительном наклонении? Входишь в трамвай и слышишь: «Эй, тетка, передай за билет!» Я на днях одного такого «племянника» отчитала так, что он не знал, куда ему деться. А некоторые в ответ на замечание отвечают: «Нынче не старое время, чтобы церемонии разводить». Церемонии церемониями, а воспитание воспитанием. Меня просто убивает, когда в зале во время спектакля грызут семечки или вдруг начинают громко сморкаться. Читаешь трагический монолог под аккомпанемент этих «иерихонских труб». Ужасно!

Ты напрасно думаешь, что я предлагаю тебе какую-то аферу с путевкой. Я имею право взять еще одну путевку, кроме своей, для кого-то из родственников. Почему бы не сделать это для двоюродной сестры? Документов ведь все равно никто не спрашивает, достаточно одного моего заявления. А ты, Фирочка, мне ближе, чем родная сестра, говорю тебе об этом прямо. Почему бы нам не воспользоваться удобным случаем и не отдохнуть вместе? В этом году не получится, а в будущем можно.

Два дня назад видела во сне Таганрог. В моих снах он лучше, чем наяву. Совершенно верно написал о нем Чехов – мертвый город. Слово «Таганрог» связано у меня с тоской. Но во снах вижу другой Таганрог – веселый, радостный. Я знаю, что Таганрог всегда снится к чему-то хорошему. На сей раз – к премьере «Вассы».

Глядя на Бедную Лизу, ужасаюсь тому, как она относится к своему делу. Станиславский самолично отбирает материалы для актерских костюмов, занимается реквизитом, а эта шикса спихнула все на безответных костюмерш и считает, что так и надо. Я свою Вассу одевала самостоятельно. Кое-что даже докупать пришлось, но я не жалею денег на такие траты. Готова на любые жертвы во имя искусства.

Как твои дела, милая моя Фирочка? Благодаря твоим обстоятельным письмам я так хорошо представляю твой трест, будто сама там работаю. Если когда-то доведется играть бухгалтера, то, благодаря тебе, сыграю как следует. Для меня очень важно иметь четкое представление о профессии моих героинь. Не подумай только, что я ходила на панель для того, чтобы сыграть Зинку в «Сонате». Я говорю о другом, о том, как ведут себя люди той или иной профессии, как они одеваются, какие слова употребляют. Зинку я играла с девушки Матильды, с которой познакомилась в Евпатории. У меня в голове есть копилка, в которую я складываю интересных, ярких людей. Вдруг когда-то пригодится. Эта копилка – самое большое мое богатство.

Целую тебя, милая.

Твоя Фаня.

1 ноября 1936 года

Здравствуй, милая моя Фирочка!

У меня горе! Меня обокрали! Да – обокрали! Цинично, нагло, жестоко. И воры останутся безнаказанными, вот что самое обидное! Не думай, хорошая моя, что у меня снова украли кошелек. Что такое кошелек, чтобы я по нему убивалась?! Пустяк! Ты же знаешь, что я никогда не расстраиваюсь из-за потерянных денег. Столько всего потеряно, что пора бы и привыкнуть. Нет, милая, у меня украли не деньги и не вещи. У меня украли самое ценное, что у меня было, – украли мою Вассу, в которую я вложила свою душу. Душу мою украли! Ты понимаешь, Фирочка, душу!

Не думай, прошу тебя, будто я сошла с ума. Дело в том, что в театре МОСПС[74] одна язва, которую зовут Серафима Бирман[75], поставила «Вассу» и сама сыграла в ней заглавную роль. Бирман эту я знаю давно и ничего хорошего сказать о ней не могу. При всем желании не сказала бы, потому что сказать нечего. Мы не поладили с момента нашего знакомства. Узнав в ней еврейку (а для этого много ума не надобно), я заговорила с ней на идише. Она же в ответ передернула плечами и сказала, что не понимает меня и что она не еврейка, а немка. Боже мой! Во-первых, Фирочка, скажи мне – есть ли такой немец, который не понимает идиша? Худо-бедно все понятно. А во‑вторых, достаточно посмотреть на ее нос, как сразу же становится ясно, что никакая она не немка. Я ей так и сказала: «Посмотритесь в зеркало на свой профиль, и вы поймете, что я не ошиблась». Выкресты с фамилиями на «-ман» любили представляться немцами, удобно. Но черт с ее отцом или дедом, не знаю, кто там у них крестился. Дело не в них, а в Серафиме. Она увидела, каким успехом пользуется наша «Васса», и быстро поставила свою. Сама поставила, и сама же сыграла Вассу! Азохнвей![76] Ты спросишь: «Почему “азохнвей”?» Да потому что мало кому дано ставить спектакли и играть в них главные роли! Это дано только очень талантливым и, одновременно, очень требовательным к себе людям, таким, кто умеет посмотреть на себя со стороны трезвым придирчивым взглядом. Бирман не из таких. Как режиссер она много хуже нашей Бедной Лизы, а как актриса… Впрочем, я лучше воздержусь от оценки ее способностей. Я так зла на нее, что вряд ли смогу быть беспристрастной.

Пойми меня правильно, Фирочка. То, что мы первыми поставили «Вассу», не означает, что другие театры не имеют права ее ставить. Имеют, конечно же имеют. Но суть в том, как это делать. Поставить свою «Вассу» или же быстренько скопировать чужую, примазаться к чужой славе. Понимаешь? Режиссер из Серафимы все равно, что из меня балерина. Она увидела, каким успехом пользуется наша «Васса», побывала на спектакле (я видела ее в первом ряду), быстренько слепила (другого слова я подобрать не могу) свою постановку. Ее Васса – копия моей, только бледная, неуклюжая копия. Это не только мое мнение. В театр Мопса (так я зову МОСПС) я ходила с Ниночкой и Ирочкой, которая очень удачно оказалась в Москве. Если Ниночка меня щадит, то Ирочка ко мне беспощадна, она никогда не упустит случая сказать мне что-либо неприятное, но при этом старается быть справедливой. Бедная девочка почему-то считает, что я отняла у нее мать, хотя, на самом деле, я никого у нее не отнимала. Но, так или иначе, а уж если Ирочка сказала, что Бирман играет ужасно, то так оно и есть. Ее Васса выглядит совершеннейшей истеричкой, что неудивительно для всех, кто знает Серафиму. Она играет себя, потому что больше никого она играть не может.

Что же получается? Плохо получается. Премьера в театре Мопса состоялась в прошедшую среду, а о спектакле уже кругом говорят и сравнивают с нашим. Скажу тебе честно, положа руку на сердце. Сравнивать тут нечего. Никакого сравнения! В бирмановской Вассе хороши лишь Извольский[77], который играет мужа Вассы, и Гиацинтова[78], играющая Рашель. Будь у Серафимы хотя бы на грош ума, так она бы отдала роль Вассы Гиацинтовой. Вот это была бы Васса! Но ведь Серафима ставила «Вассу» только ради того, чтобы самой сыграть главную роль. Странно получается. С одной стороны, мопсовская «Васса» дрянь и сравниться с нашей не может. С другой стороны, Серафима все же урвала, украла кусок нашей славы. Наш театр поставил «Вассу», вызвал к ней интерес, а она пришла на готовенькое. Даже Бедная Лиза, которой, как мне казалось, ни до чего нет дела, и та злится. Разница во времени тоже небольшая – всего четыре месяца. Можно сказать, что оба спектакля поставлены одновременно. Нормальные люди стараются избегать подобных совпадений. В Камерном был такой случай несколько лет назад. Когда Таирову понравилась опера Брехта[79], да так, что он заказал ее перевод, на нее положил глаз Театр сатиры. Возник спор, который пришлось решать начальству. Решили по справедливости, в пользу Камерного. А сейчас начальству наплевать на то, что «Васса» одновременно идет на двух сценах! Нет, ты скажи мне, Фирочка, где у этой шалавы совесть? Ей что, больше ставить было нечего? Зла не хватает! И ведь еще уговорит парочку критиков, чтобы те превознесли ее до небес. В театры ходят не все, а газеты читают все. И вся Москва станет говорить, что у «мопсов» Васса лучше. В старое время за такое, если одна труппа под боком у другой ставила ту же пьесу, давали в морду. Сама была свидетельницей того, как это однажды произошло. А сейчас это не принято. Жду теперь каждый день, что «Вассу» поставят в Театре Революции или в Художественном. А почему бы и не поставить? Совсем не осталось порядочности в людях! Внутри у меня гнев так и кипит. Пока что я молчу, но настанет день, когда я выскажу Бирман в глаза все, что я о ней думаю. И как об актрисе, и как о режиссере, а самое главное, как о человеке. Мало ей не покажется, ты же меня знаешь, Фирочка, я молчу-молчу, а как начну говорить, так меня не остановишь.

Довольно о неприятном. Скажу теперь о приятном. Савченко, как и собирался, предложил мне роль в своей картине. По сценарию там есть поп, но ради меня он готов переделать его в попадью. Ты только представь, как он меня ценит! Я сказала ему: «Я мечтаю, чтобы вы сняли “Вассу”». Он улыбнулся (так, знаешь, немного загадочно) и сказал, что эта пьеса непременно будет экранизирована. Надеюсь, что не с Серафимой в главной роли. Она играет Вассу, Хозяйку с большой буквы, боярыню, которая привыкла всеми помыкать, а у нее получается какая-то истеричка. Ох, Фирочка, когда смотрю такие, с позволения сказать, «спектакли», всегда говорю про себя: «Ослепнуть бы мне, чтобы не видеть этого срама». Я так переживаю за искусство, переживаю всегда, когда вижу плохую постановку, даже если она меня впрямую не касается. Мне больно за искусство, за театр, за сцену, которую топчут бездари. А уж в случае с «Вассой» мне больно вдвойне. Когда я у нас в театре возмущалась тем, как «Вассу» поставили «мопсы», наша Фифа сказала мне, что только режиссер вправе критиковать работу режиссера. Мол, если сама ничего ни разу в жизни не поставила, так помалкивай. Я ответила ей, что дело совсем не в этом. Даже человек, совершенно не умеющий стряпать, способен отличить хороший борщ от баланды. Все дело во вкусе и представлении. Если у человека есть вкус и представление о том, что такое хорошо, то он всегда сможет отличить хорошее от плохого. И как бы вдогонку, вскользь, сказала, что я не занимаюсь огульной пристрастной критикой спектакля, который поставила Бирман. Если что-то получилось хорошо, то я это признаю. Например, Рашель у Гиацинтовой получилась очень яркой. Фифу от этих слов передернуло, и на том наша «дискуссия» закончилась.

И не хочется писать о неприятном, да само собой выходит. За всеми этими неприятностями чуть было не забыла написать тебе другую новость и передать привет от Александра Мачерета[80] (впрочем, сам он сказал: «Передайте Эсфири привет от Саши»). Но это для тебя он Саша, а для меня Александр Вениаминович. Нас познакомила Ниночка. Мы с ней шли по бульвару и встретили Мачерета. Поговорили немного, он очень приятный человек, а когда он упомянул, что вырос в Баку, я сказала, что год прослужила там в Рабочем театре и у меня там живет близкая подруга. Оказалось, что он тебя знает. Ах, как тесен белый свет! Подумать только – два человека знакомятся в Москве и у них сразу же обнаруживается общая знакомая в Баку. Мачерет кинорежиссер. Оказывается, это он снял «Частную жизнь Петра Виноградова»[81]. Надеюсь извлечь пользу из знакомства с ним. Видишь, какая я корыстная – едва познакомилась с человеком, а уже рассчитываю на то, чтобы он дал мне роль в своей картине. Что поделать, я смотрю на кинорежиссеров так же, как моя сестра смотрела на холостых мужчин. Можно ли ожидать от него чего-то серьезного или нет? Снявшись в «Пышке», я вошла во вкус и теперь хочу сниматься в новых ролях. С «Пышкой» я, конечно, дала маху. Не сразу поняла, чем обернутся съемки в немой картине, когда на дворе уже эпоха звукового кино. Я только под конец узнала, что «Пышка» снимается для провинции, куда звуковое кино еще не дошло. В крупных городах ее показывали очень мало. Жаль. Я-то мечтала о том, что меня начнут узнавать на улице и можно будет ездить в трамвае без билета. Про трамвай я шучу, но лишняя слава актрисе никогда не мешает. Ладно, буду считать, что первый блин вышел у меня комом, как ему и положено. Посмотрим, что будет дальше. Сорок лет как-никак, полжизни уже прожито, а где поклонники? Алиса Георгиевна не намного меня старше, а попробуй сравни нас. Не подумай, Фирочка, будто я завидую, я просто делюсь с тобой, верная моя подруга, моими мыслями. Тебе я могу доверить все. Ты хорошо меня знаешь, и перед тобой мне нет нужды притворяться. А Екатерине Васильевне было сорок, когда мы с ней познакомились. Так за ней поклонники толпами ходили, засыпали цветами на сцене и домой присылали по две дюжины букетов в день. Ее квартира на Рождественском бульваре от обилия цветов была похожа на оранжерею. Да не в цветах дело, Фирочка, а в том, что я всю жизнь пытаюсь понять – права ли я была, когда решила стать актрисой? Права ли я была, когда спорила с отцом, который советовал мне выбросить «дурь» из головы? Славы мне хочется не ради денег или каких-то благ. Просто славе предстоит закончить мой давний спор с самой собой, положить конец моим сомнениям. Как только я пойму, что могу считать себя настоящей актрисой, так начну жить спокойно. А то ведь у меня как? На один пряник – три оплеухи. Была Зинка, да сплыла. Не успела «Вассе» толком порадоваться, как появилась пронырливая Серафима со своей «копией». И так далее, примеров много, все перечислять не стану, ты и так все знаешь. Тут поневоле задумаешься о том, а уж не случайны ли мои редкие удачи? Талантливым людям, таким, например, как Алиса Георгиевна или Екатерина Васильевна, удача сопутствует постоянно. Что бы там ни было с Камерным театром, но А.Г. на сцене неизменно пользуется успехом в любой роли.

Ох, не буду продолжать, а то разрыдаюсь.

Целую тебя, Фирочка.

Прости меня за грустное и сумбурное письмо.

Твоя Фаня.

26 ноября 1936 года

Милая моя Фирочка!

Доставая конверт из ящика, ты, наверное, подумала, что я взялась за ум и начала писать тебе регулярно. Ох, милая моя, я бы предпочла совсем не писать тебе этого письма, потому что лучше бы не было повода. Лучше бы я написала тебе, как обычно – через месяц-полтора. Но пишу сейчас. Уже не первый день хочу излить тебе душу. Дважды садилась писать, но начинала плакать и руки дрожали.

У Таирова крупные неприятности. У всего Камерного неприятности. Ты, я уверена, уже знаешь, что «Богатырей»[82] запретили вскоре после премьеры, но подробностей ты не знаешь. Я тебе все расскажу, чтобы ты представила, на краю какой глубокой пропасти сейчас находится театр.

Как я узнала от Ниночки (я почти все новости Камерного узнаю от нее), Алиса Георгиевна была против постановки «Богатырей», да еще и с глупыми стишками Демьяна Бедного[83]. Ты знаешь, милая, как трепетно я отношусь к поэзии и поэтам. Все им готова простить, кроме отсутствия таланта. Бедный – не поэт и у него не стихи, а именно что стишки. Лучше бы Таиров заказал либретто кому-то другому, а не этому мишигинеру[84]. Бедный сейчас не в чести, одно его имя уже вызывает неприязнь, вот зачем Таирову было с ним связываться? Что, разве мало в Москве поэтов? Ниночка не знает, чем Бедный прельстил Таирова, а значит, этого не знает и Алиса Георгиевна, иначе бы она ей сказала. Я подозреваю, что Таирова привлекла скорость, с которой пишет Бедный. Он «печет» свои стишки быстрее, чем блины. Раз-два и готово. Возможно, другие поэты не соглашались портить чужие стихи, ведь наш Демьян не написал либретто от начала до конца, а переработал то, что в прошлом веке написал драматург Крылов (не баснописец, а другой). И то, что Таиров с Бедным давно знакомы, тоже сыграло роль. Ох, неужели Таиров не понимал, что с Бедным связываться не стоит?

Еще во время репетиций «Богатырей» я слышала от Ниночки, что спектакль «так себе». У милой доброй Ниночки эти слова равнозначны моему «жуткая дрянь». Все шло не так с самого начала, Алиса Георгиевна была недовольна, но Таиров делал вид, что ничего не замечает. Я предполагаю (я же хорошо его знаю), что он сделал ставку на «Богатырей», хотел заслужить похвалу свыше. Как же – народная тема, революционный поэт написал либретто, вроде бы все должно быть в духе времени. Его же, бедного, все критикуют за то, что его постановки этому духу не соответствуют. Но Таиров перегнул палку. Точнее, стал гнуть ее не в ту сторону. На премьере был Молотов[85], и ему не понравилось, что на сцене высмеивают богатырей. А Таиров не только богатырей высмеивал, но и крещение Руси, чего ему совершенно не стоило делать. (К слову, если ты не знаешь, то он выкрест, крестился, чтобы получить «правожительство»[86].) Это тоже вызвало недовольство, поскольку крещение считается исторически прогрессивным фактом. Молотов ушел после первого акта. Это был очень плохой знак. Стало ясно, что пьесу запретят играть, и так оно и вышло. Но дело не в запрете, Фирочка, а в том, что по поводу этой пьесы было постановление ЦК[87], и в том, что другие режиссеры сразу же начали пинать Таирова. Я ему за это сразу же простила все обиды. Не выношу, когда пинают упавшего, сердце разрывается от жалости. От Мейерхольда[88] ничего хорошего ждать не приходится. Этот пнет любого режиссера из зависти, потому что сам в искусстве полный профан. В самое тяжелое время у меня даже и мысли не возникало, чтобы пойти к нему на «погост» (так я про себя называю его ГОСТИМ). Помимо того, что он полная бездарность, он еще и страшный самодур и грубиян. Толстой-третий[89] написал сказку «Золотой ключик». Прочти ее, он там ославил множество народу под видом сказочных героев. Я бы сама не догадалась, но мне объяснили в театре. Главный герой Буратино – это Горький, Мальвина – жена Блока Любовь Менделеева, а сам Блок выведен как Пьеро. В сказке есть злодей Карабас-Барабас, директор кукольного театра, так вот это – Мейерхольд.

Черт с Мейерхольдом, но я очень переживаю из-за того, что сказал Станиславский. Вот надо же было ему, корифею, на старости лет ввязываться в эту свару. Я понимаю, что между ним и Таировым были противоречия, которые порой переходили в конфликты, но нельзя же забывать о милости к падшим. Вот клянусь тебе, Фирочка, что если нашу Добржанскую (ты прекрасно знаешь, как я к ней отношусь) вдруг начнут выгонять из театра, то я ни за что не позволю себе нападать на нее. Может, даже и заступлюсь. Скажу, что молодая еще, не надо ломать ей судьбу. Но пинать ее не смогу. А Станиславский не просто высказался, он вынес приговор. Назвал Камерный театр деляческим, обвинил в формализме и сказал, что Камерный – театр Коонен. Представь себе, Фирочка, – «театр Коонен»! Алиса Георгиевна прорыдала больше часа, когда ей передали эти слова. Никак успокоить не могли. Знаешь, милая, мое уважение к Станиславскому после этих его слов не исчезло, но сильно уменьшилось. Уважаю теперь его только как режиссера, но не как человека, увы. Думаю – неужели его так задел уход Алисы Георгиевны к Марджанову?[90] Неужели он такой злопамятный? Я слышала от человека, не заслуживающего доверия (от одной большой сплетницы), будто Станиславский настроил Луначарского против Марджанова и потому тот был вынужден уехать из Петрограда в Грузию[91]. Я еще могу понять и объяснить обиду Станиславского на Марджанова. Ты принимаешь в свой театр режиссера, который учится у тебя, а затем открывает у тебя под носом свой театр, да с размахом открывает, с претензией на то, что его театр станет лучшим в Москве. Конкурентов никто не любит. Но таить обиду на актрису, перешедшую из одной труппы в другую, это низко. Крепостное право давно отменено, и, насколько мне известно, Алиса Георгиевна, поступая в Художественный, не связывала себя никакими долгосрочными обязательствами. Вспомнила к слову рассказ Павлы Леонтьевны о том, как ее травили газетчики в Одессе в 1907 году. Стоило ей только приехать, как в одной из одесских газет написали, что актриса Вульф не держит своего слова и ради лишнего рубля готова на все. Представляешь, Фирочка? Павла Леонтьевна была в растерянности. Она не понимала, кому понадобилось ее порочить? Ведь в Одессе у нее не было ни одного врага. Позже оказалось, что то была месть ростовского антрепренера Крылова. Двумя годами раньше Павла Леонтьевна подписала договор с Крыловым, но затем ее пригласили в Москву к Коршу. Корш уплатил Крылову неустойку в 3 тысячи рублей, чтобы заполучить актрису, на которую имел большие виды. Крылов неустойку взял, то есть согласился на уход Павлы Леонтьевны к Коршу, а спустя два года отомстил! Вот негодяй!

Плохо дело! Ох, как плохо! «Богатыри» не первая запрещенная постановка Камерного, к запретам Таирову не привыкать, но на сей раз к запрету примешано много политики. Таирова обвиняют в политической близорукости, саму постановку называют «политическим провалом» и т. д. В «Правде» напечатали статью «Театр, чуждый народу». Ты только представь себе! Говорят, что Керженцев[92] в своем кабинете орал на Таирова так, что было слышно на улице, – неслыханное унижение! Керженцев не любит Таирова с тех пор, как тот уволил с поста заместителя директора Камерного его жену, дамочку, как две капли воды похожую на вашу бакинскую Розу Ефимовну[93]. Но вряд ли бы до этого случая он позволил бы себе такое. У Таирова был сердечный приступ, боялись худшего, но, слава Богу, обошлось.

Мы боимся, что театр могут закрыть. Есть основания бояться. Что тогда будут делать Алиса Георгиевна с Таировым? Что будет с другими актерами? Ах, если бы ты знала, милая моя, как мне жаль Камерный. Прикипела к нему душой навек. Думала, что все уже, отвыкла от Камерного – а нет, не отвыкла. Говорю, что я навек отравлена Таировым, вроде бы в шутку, а на самом деле всерьез. Ездила в Камерный, видела всех. Алиса Георгиевна похожа на свою тень. Расцеловала меня, хотела что-то сказать, но начала плакать. Зато Таиров, едва увидев меня, увел в кабинет и начал обстоятельно расспрашивать о моих делах. Посетовал на то, что все никак не может вырваться, чтобы посмотреть «Вассу» в ЦТКА (я оценила этот реверанс), и вдруг сказал: «Простите нас, Фаина, за то, что мы с вами так обошлись». Фирочка, я чуть со стула не упала от удивления. Услышать такое от Таирова! Это так же невероятно, как танцы в Йом-Кипер[94]! Я опешила, замерла с раскрытым ртом. Ты же знаешь, милая, какой у меня дурацкий вид, когда я бываю чем-то сильно удивлена. Таиров повторил свои слова. Я пришла в себя и начала убеждать его в том, что ему не за что просить у меня прощения. Вышла трогательная сцена, а затем он сказал, что если бы его театр не находился бы на грани закрытия, то он бы прямо сейчас взял меня в труппу. Я ответила на это, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, но тут же испугалась, что мой ответ может быть истолкован как свидетельство того, что я на него обижена. Снова растерялась, залепетала что-то несусветное, чуть не разрыдалась. Короче говоря, испортила всю сцену.

Павла Леонтьевна пишет, что Ирочка с Юрием Александровичем наконец-то решили придать своим отношениям официальный вид. Я немного удивлена словом «придать», ведь их уже много лет считают мужем и женой. Правда, свадьбы они не играли. Ирочка сначала не хотела, выжидала, а после как-то забылось. Скажу тебе честно, Фирочка, что я бы ни за что не вышла бы замуж за такого человека, как Юрий Александрович. Он невероятный донжуан, ни одной юбки не пропускает. Я не ханжа и все понимаю – мимолетные порывы, внезапные романы и тому подобное, но во всем надо знать меру. Когда он не думает о постановках, он думает о том, как бы кого-нибудь барен[95].

Павла Леонтьевна долго привыкала к ростовскому театру – он огромный, огромная сцена, зал на 2000 мест. Говорят, что для нашего ЦТКА строят нечто еще более грандиозное, но я надеюсь к тому времени уйти в Малый театр. Так вот, Павла Леонтьевна наконец-то привыкла и теперь восхищает ростовчан своей игрой. Ю.А. на новом месте начал с «Любови Яровой», в которой Павла Леонтьевна на этот раз не играет. Эта роль ей уже не по возрасту, хотя Тренев, который приезжал в Ростов на генеральную репетицию, считает иначе. Он убежден, что Ю.А. должен был настоять на том, чтобы Павла Леонтьевна сыграла Яровую. Ю.А. предлагал Павле Леонтьевне сыграть Марью, но она отказалась. Я ее прекрасно понимаю. Выходить в небольшой роли там, где ты когда-то играла главную героиню, очень трудно. Очень больно.

Оказывается, мы с Павлой Леонтьевной играем одну и ту же роль в одной и той же пьесе – Мотылькову в «Славе». Это для меня очень приятно. Всякий раз, когда выхожу на сцену, мысленно беседую с моим добрым ангелом. Помнишь, как твой отец, благословенна его память, говорил: «Когда просишь, проси понятно». Сейчас часто вспоминаю эти слова. Я всегда молила Бога, чтобы Он дал мне возможность сыграть все роли Павлы Леонтьевны. Я имела в виду такие роли, как Софья в «Горе от ума» или ту же Любовь Яровую. Но вышло так, что мы вместе играем старуху Мотылькову. В «Горе от ума» я не «дослужилась» выше Княгини, а в «Любови Яровой» выше Дуньки.

Павла Леонтьевна только недавно написала мне, что у них (у тех, кто приехал из Москвы) не сразу наладилось взаимопонимание с ростовской частью труппы. Но сейчас, слава Богу, все хорошо, притерлись друг к другу. Надо отдать должное Ю.А. – он умеет примирять актеров. Он очень дорожит своим собственным спокойствием и не хочет видеть вокруг себя раздоры. Не все режиссеры такие. Некоторые считают, что в труппе должны постоянно кипеть страсти, и, если пару дней все спокойно, сами затеют какую-нибудь свару. Якобы, находясь в возбужденном состоянии, актеры играют лучше, нежели в спокойном. Это совсем не так. В возбужденном состоянии актеры играют плохо, забывают или путают слова, вносят в действие сумятицу.

Молюсь за Алису Георгиевну, за Таирова и за весь Камерный театр. Прошу, чтобы театр не закрыли, а их больше не обижали. Ниночка через знакомых пыталась разузнать о перспективах, но никто пока ничего сказать не может. Обнадеживает лишь то, что во время последнего разговора Таирова с Керженцевым (если это вообще можно назвать разговором!) не было произнесено роковых слов. Но эта надежда слаба. Прошел слушок, что театр могут не закрыть, а реорганизовать, то есть слить с какой-нибудь труппой. Но что тогда получится? Новый театр? Или Камерный с новым руководителем? Нет, лучше уж пусть закрывают. Таиров не перенесет, если кто-то другой станет командовать в его театре. Боюсь, что в таком случае одним сердечным приступом дело не закончится. Вот еще о приступе – когда это произошло, коллеги-режиссеры в один голос начали говорить, что Таиров притворяется, пытается всех разжалобить. Ах, какая мерзость! Ведь все они прекрасно знают характер Таирова. У него столько гонора, что на трех панов хватит, как говорила моя мама. Он никогда не будет пытаться разжалобить. Что бы ни случилось, он будет ходить с высоко поднятой головой и делать вид, будто все ему нипочем. Даже если бы я не знала подробностей о его приступе, то все равно бы не усомнилась бы в том, что он подлинный. Какими же гадкими бывают люди. Я начала понимать отшельников. Насмотришься на все это, плюнешь да уйдешь в пустыню, подальше от людей.

От нервов все лицо пошло прыщами, как у тринадцатилетней. Грим приходится накладывать в три слоя, отчего лицо невыносимо чешется. На каждую мою болячку добавить еще тысячу и наградить тех, кто желает зла хорошим людям.

Целую тебя, милая моя. Напиши мне о чем-то хорошем. Я так жажду хороших вестей.

Твоя Фаня.

12 января 1937 года

Здравствуй, моя милая Фирочка!

Сегодня у меня свободный вечер, который я решила посвятить написанию писем, и первой пишу тебе. Давно уже собиралась написать, еще с прошлого года. Хотя, если считать по старому стилю, то новый год еще не наступил. В детстве я долго не могла понять, почему у нас с заграницей такая разница в датах. Так же, как не могла понять, зачем нужна буква «ять». Люблю, когда все просто и понятно.

Во вчерашней «Правде» увидела фамилию Тренева. Он вместе с Вишневским[96] и двумя незнакомыми мне писателями требует достроить писательский дом в Лаврушинском переулке. Сто тридцать две семьи ждут жилье, дом почти достроен, но какая-то сволочь из Мосгорбанка не отпускает денег на завершение строительства. Эти банкиры как были скупердяями до революции, так и остались. Они скорее с жизнью расстанутся, чем с копейкой. Представляю, как надо было допечь милейшего Константина Андреевича, чтобы он написал письмо в «Правду». И очень хорошо, что письмо напечатали. Теперь банкиры засуетятся. Переживаю за наших писателей, в особенности за К.А., хотя у самой с жильем беда. Но мы все – я, Павла Леонтьевна, Тата и Ирочка очень любим нашего К. А. Это благороднейший, добрейший человек. Его качества прошли проверку в трудное время в Крыму, а это ведь многое значит. Если бы не он да не Максимилиан Волошин[97], нам пришлось бы тяжко. И так было тяжко, но без них было бы еще тяжелее. Столько лет прошло, а я так и не могу свыкнуться с тем, что Волошин умер, думаю о нем, как о живом. Сердце не отпускает.

В театре тоска. У меня две роли. Играю Вассу и мамашу Мотылькова в пьесе «Слава», которую написал поэт Гусев[98]. Гусев молод, ему еще и тридцати нет, но талантлив и, подобно всем талантливым людям, не мешает, а помогает творить другим. Благодаря ему я могу играть свою Мамашу так, как сама считаю нужным. Если уж автор пьесы говорит «Раневская играет хорошо», то режиссер вынужден с этим согласиться. Некуда деваться. Ох, Фирочка, если бы Горький увидел хотя бы одну нашу репетицию «Вассы», он бы мне помог. Он бы встал и сказал: «Отстаньте вы от Раневской, бездари этакие! Не мешайте ей!» И еще бы добавил, по своей привычке, пару крепких словечек. Гусев, о котором я тебе пишу, написал песню «Полюшко-поле». Ты не могла ее не слышать. Он написал слова, а музыку – композитор Книппер, племянник Книппер-Чеховой[99]. Напомни мне при встрече о Книппере, я тебе кое-что о нем расскажу такое, чего в письме писать на хочу.

С Вассой дела обстоят хуже, чем с Мамашей. Бедная Лиза взяла привычку устраивать мне разнос после каждого спектакля. Ей не нравится, что с каждым разом я проявляю все больше и больше самостоятельности. Представь себе мое положение, Фирочка. Только что закончился спектакль, в котором я играю главную роль. Такую сложную роль! Я без сил, ощущение такое, будто бы из меня выжали все жизненные соки до последней капли. Мне нужно прийти в себя. Я же живу на сцене, милая моя, а не играю. Я же вместе с Вассой прохожу через все испытания, переживаю все, что пережила она. Мне тяжело, мне нужно прийти в себя, отдохнуть, успокоиться. Я иду в гримерную, а Бедная Лиза, которая не пропускает ни одного спектакля, увязывается за мной следом и начинает назойливо жужжать, будто осенняя муха. «В этой сцене нужно играть так-то, а в этой так-то, а не так, как вы играете». Господи! Да за что же Ты меня так наказал? Что я такого сделала? Я нервничаю, пытаюсь спорить, но наши силы после спектакля неравны. Лиза отдыхала во время спектакля (высматривание, к чему бы еще придраться, работой не назовешь), а я невероятно устала. Поэтому победа остается за ней. Она энергично выговаривает мне и уходит. А я думаю ей вслед: «Чтоб ты росла как лук!»[100] Спектакль идет не первый месяц, его чаще хвалят, чем ругают. Поругивают иногда, не без этого. Есть такие критики, которые только и умеют, что ругать. Раньше это называлось «гадким характером», а теперь «принципиальной позицией». Но я тебе скажу честно, Фирочка. Если мне и достается от критиков, так за то, что я делаю по требованию нашей Бедной Лизы.

Не знаю, сколько это продлится, насколько хватит моего терпения. Невыносимо тяжело переживать после спектакля Бородинскую битву. Смотрю на сторону. Делаю это осторожно, чтобы не вызвать негодования в ЦТКА. Здесь на каждого, кто хочет уйти, смотрят как на дезертира. Армейские порядки. Помнишь, я писала тебе про знакомство с заместителем директора Малого театра Дальцевым? Толку от этого знакомства пока мало. Я уже говорила ему о том, что мечтаю служить в Малом. Он обещал при случае похлопотать за меня, но этот случай все никак не представится. Но я очень надеюсь, что когда-либо мне улыбнется счастье и я стану играть на одной из лучших сцен страны. Я пишу «одной из лучших», дорогая моя, поскольку Художественный театр для меня значит столько же, сколько и Малый. Там бы я тоже не отказалась бы служить, но… Но пока что я служу в ЦТКА. Мечты мои так и остаются мечтами.

От постоянных нервотрепок расшаталось здоровье. Чувствую себя развалиной. Здесь колет, там болит, да еще и память ухудшилась, что меня очень пугает, ведь актриса без памяти все равно что почтальон без ног. В этом году непременно еду на курорт в июле и в связи с этим хочу узнать о твоих планах. Меня не оставляет мысль о нашем совместном отдыхе. Как я уже писала, получить путевку для моей «двоюродной сестры» мне не составит труда. Ты же знаешь, что я умею дружить с людьми. Кроме того, человек, который ведает распределением путевок, мне кое-чем обязан. Я, можно сказать, спасла его семью от развала, сохранила отца двум прелестным мальчишкам. Его жена, которую я знаю по работе в театре МОНО, собралась от него уходить. Между нами говоря, повод у нее был веский, потому что этот кобель изменял ей налево и направо. Но я убедила ее повременить с разрывом, а ему объяснила, что пора бы уже и образумиться, как-никак пятый десяток пошел. Иначе он лишится всего – и семьи, и ответственной работы. Занималась тем, чем по правилам должен заниматься раввин, ведь мирить супругов – это его обязанность. Помирила, так что путевка тебе будет. Определись с отпуском и напиши мне. Только не тяни, потому что путевки распределяются заблаговременно и в апреле уже ничего хорошего не будет. Ниночка в прошлом году вздумала получить путевку в апреле, так ей, несмотря на то что за нее замолвила словечко Алиса Георгиевна, предложили санаторий у черта на куличках, где-то в Средней Азии. Мол, это все, что осталось. А я хочу в Минводы, там хорошо. Так что ответь мне побыстрее и не ссылайся, пожалуйста, на свои отчеты. У бухгалтеров всегда отчеты – то квартальный, то годовой. Что же теперь, из-за этого и не отдыхать никогда? Чушь! Если твой директор будет артачиться, стукни кулаком по столу. Потренируйся дома, и у тебя получится. Ишь ты, каков мерзавец – развел у себя в конторе крепостное право. Не балуй начальство, Фирочка, а то пожалеешь. Мне вот тоже надо было нашей Бедной Лизе сразу же дать решительный отпор, чтобы она не мучила меня все это время. Но я побоялась, что у меня тогда отберут роль, а теперь уже думаю, что лучше бы и отобрали. Лучше бы я играла себе спокойно Анну, играла бы так, как я считаю нужным. Как говорил наш общий знакомый С., маленькая плитка шоколада лучше большой кучи дерьма. А то бы и вообще никого не сыграла бы в «Вассе», нервы были бы крепче. На сцену надо выходить с настроением, а у меня никакого настроения нет. Прошу у Бога только одного, чтобы Он привел меня в Малый. Очень туда хочу. Очень надеюсь на то, что мое желание исполнится.

В Камерном театре пока что тихо. Непонятно, что это такое. Прошла ли буря, или это затишье перед бурей? Пару раз навещала Алису Георгиевну. Она настроена пессимистически. Говорит, что «в случае чего» (слышала бы ты, с какой болью произносит она эти слова!) оставит сцену и будет преподавать. Бедная она, бедная! Не понимает, что в Москве ее никуда не возьмут преподавать. Она может заниматься этим только в школе при Камерном. Но если не будет Камерного, то не будет и школы. Ей для преподавания придется уезжать подальше в провинцию, а она ведь не мыслит себя вне Москвы. Но уже немного отлегло от сердца. Почти два месяца прошло, а театр пока еще работает. Таиров ставит «Детей Солнца». Он отложил на время эту пьесу для того, чтобы поставить своих несчастных «Богатырей». Лучше бы сразу ставил Горького. Это надежный вариант. Верный гешефт, как говорил мой отец. Сейчас ему только Горького и нужно ставить. Я, словно бы в шутку, спросила у Алисы Георгиевны, почему Таиров не ставит «Вассу». Она улыбнулась (очень грустно) и сказала, что не хочет соперничать со мной. На самом деле я прекрасно понимаю, что Таиров ни за что не возьмется ставить пьесу, которая уже идет в Москве на двух сценах.

На дворе только январь, середина зимы, а я уже безумно скучаю по теплу. Никак не привыкну к московской зиме. Завидую тебе, моя милая, а летом ты станешь завидовать мне.

Целую тебя, Фирочка, много раз.

Твоя Фаня.

21 декабря 1937 года

Здравствуй, Фирочка!

Твой подарок запоздал немного. Я получила его после Хануки[101], потому что твой «почтальон» крепко загулял в Москве. Хорошо еще, что подарок не пропил. Спасибо тебе огромное, милая моя! Сумочка прелесть, в Москве такой не достать. Мне немножко неловко, что я выпросила у тебя этот подарок. Надо было во время нашего отдыха поменьше восхищаться твоей сумочкой. Ах, Фирочка! Как же хорошо мы с тобой отдохнули! Полгода прошло, а я все радуюсь так, будто это было вчера. Давай возьмем себе за правило отдыхать вместе! В театре всех прямо затрясло, когда я пришла с новой сумочкой. Столпились вокруг меня, начали восхищаться – ах-ах, настоящая французская работа! – и спрашивать, откуда я ее достала. Я сказала, что подруга прислала подарок, не вдаваясь в подробности. Теперь они думают, что у меня есть подруга в Париже. Только давай условимся на будущее, Фирочка. Если ты отправляешь мне что-то с нарочным, то дай, пожалуйста, заблаговременно телеграмму, чтобы я успела подготовить что-то для тебя. Из моих знакомых никто, к сожалению, в Баку не едет, а почтой всего не пошлешь. А то уже не в первый раз твой подарок застает меня врасплох. «Здравствуйте, я от Эсфири Соломоновны! Очень спешу!» Все спешат. Даже этот твой Яша тоже спешит. Ну что бы ему стоило позвонить мне до того, как уйти в загул? Тогда бы я успела подготовить ответный подарок тебе. Ты скажешь – купи заранее и держи дома, но так можно сказать лишь в том случае, если не знать моих обстоятельств. Я раньше тебе не писала, потому что это мелочи, которыми не стоит морочить твою голову, но сейчас напишу. Тата уехала с Павлой Леонтьевной в Ростов. Я наняла женщину, по рекомендации наняла, не с улицы привела, чтобы та вела хозяйство. Не прошло и трех дней, как начали пропадать деньги. Выгнала, взяла другую. Та украла лисий воротник. Чтобы было короче – сейчас у меня работает уже четвертая. Эта, как я заметила, таскает еду. Понемногу, так что пока я с этим мирюсь. Разве мне жалко конфет? Я и угостить могу. Если она этим ограничится, то черт с ней – пусть работает. Но что-то мало-мальски ценное дома стараюсь не держать. Собрала все и отвезла к Ниночке. Если куплю тебе заранее подарок, а ты понимаешь, что это будет не какая-нибудь мелкая мелочь, то начну переживать – не украдет ли его моя Маша. Ты можешь смеяться, но у меня боязнь того, что у меня что-то украдут, уже превращается в манию. Ежедневно проверяю – все ли на месте. Положение мое усугубляется тем, что в театре тоже понемногу подворовывают. Кругом воры! Как жить?

Вот начала писать о ворах и совсем забыла главную новость. Все же есть на свете справедливость, милая моя! Есть! Возьми «Правду» от 17 декабря и прочти, что Керженцев пишет о Мейерхольде. Статья называется «Чужой театр», понимаешь? Статья о Камерном называлась «Театр, чуждый народу». Грешно радоваться чужой беде, подобное совершенно не в моих привычках, но в этом случае можно сделать исключение из правила. Нужно сделать, нужно! Потому что это возмездие, кара Божья! Мейерхольд не должен был напускаться на Таирова, когда тот попал в беду. Всякая палка о двух концах, это надо помнить. Когда запретили «Богатырей» и все шло к тому, что Камерный закроют, Мейерхольд сказал: «Наконец-то стукнули Таирова так, как он этого заслуживал». Пусть теперь он вспомнит эти слова! Камерный не закрыли, а вот мейерхольдовский «погост» закроют непременно. Керженцев называет его «полным политическим банкротом» и в конце спрашивает: «Разве нужен такой театр советским зрителям?» Ясно, что вопрос этот риторический. Все уже решено[102]. Алиса Георгиевна как-то назвала театр Мейерхольда «самодержавным». Так оно и есть, она всегда выражается очень метко. Мейерхольд развел у себя настоящее самодержавие. Делал, что считал нужным, никого не спрашивал, всеми помыкал, всех третировал. Режиссеры бежали от него, потому что он никому не давал самостоятельных постановок, а актеры бежали, потому что не могли больше выносить такого обращения. Артист Жаров, с которым мы вместе играли в «Сонате», начинал у Мейерхольда[103] и рассказывал о нем такое, что просто волосы дыбом вставали. Знаешь, Фирочка, у наших с тобой отцов был тяжелый характер, что уж скрывать между нами, но в сравнении с Мейерхольдом они сущие ангелы, «ромашки небесные», как говорила Ирочка, когда была маленькой. С ним очень трудно работать. Что же касается его режиссерского таланта, то я об этом не скажу ни слова. Скажу только, что в 1905 году Станиславский забраковал все три спектакля, который Мейерхольд ставил в студии на Поварской[104]. Если бы забраковал Немирович-Данченко, то тут еще можно было бы сомневаться, потому что все знают, какой у него резкий, вспыльчивый характер. Настоящий армянин[105]. Но Станиславский скорее похвалит работу начинающего режиссера, чем будет ругать. Он довольно мягок по отношению к начинающим, считает, что в начале пути человек нуждается в поддержке и в советах. Я с ним совершенно согласна. Павла Леонтьевна по отношению ко мне поступала точно так же. Станиславский не принял ни одного спектакля из трех и настолько расстроился, что закрыл к чертям студию! Это говорит о том, что как режиссер Мейерхольд полный ноль. Он не спектакли ставит, он ставит опыты на сцене.

В Камерном театре дела ужасные. Слияние с Реалистическим театром[106] для Камерного хуже чумы. Трудно представить себе два столь разных театра. Ниночка сказала, что Таиров договорился с режиссером «реалистов» Охлопковым[107] (это Василий из «Ленина в Октябре»)[108], о том, чтобы работать по очереди. То есть, по сути, под одной крышей станут уживаться два театра. Камерный превратили в коммуналку. Трудно сказать, будет ли мирным это житье. Охлопков и сам не в восторге, но слияние позволяет ему сохранить большую часть своей труппы. Он не скрывает, что надеется уйти куда-нибудь, где станет играть первую скрипку. Хорошо хоть, что с Охлопковым можно договориться. Если бы на его месте оказался бы Мейерхольд, то Таирову оставалось бы только одно – застрелиться!

В Ростове все хорошо за исключением того, что между Юрием Александровичем и Ирочкой пробежала кошка. Чаша Ирочкиного терпения переполнилась, и она уже без снисхождения относится к постоянным изменам своего мужа. Это называется – наконец-то поженились. Лучше бы и не женились вовсе. Павла Леонтьевна надеется, что Ю.А. возьмется за ум. «Должен же он когда-то остепениться!» – пишет она. Ох, не знаю. Донжуанство – это такой недостаток, который и в семьдесят лет остается при человеке. Уже и сил нет, а по глазам видно старого кобеля. Я успокаиваю Павлу Леонтьевну. Они взрослые люди и в состоянии разобраться в своих сложностях сами.

Не сейчас, но немного позже, а то как бы не сглазить, надеюсь удивить тебя, дорогая моя, приятной новостью. Ты, наверное, уже догадалась, о чем речь, но давай пока подождем обсуждать это.

У меня намечается активная работа в кино. Жаров сосватал меня режиссеру Анненскому[109] на роль жены инспектора в «Человеке в футляре». Я была крайне удивлена такой его добротой. Мы с ним никогда не дружили, а тут вдруг взялся нахваливать меня режиссеру. Но вот как бывает в жизни. Бывает, что человек меня разочарует, а бывает, что и приятно удивит. Правда, второе случается много реже первого, увы. Я так благодарна Жарову за то, что он устроил мне роль в экранизации чеховского рассказа, что была готова отблагодарить его любым способом, каким он пожелает. Но, к моему великому сожалению (это я шучу, Фирочка, ерничаю), дело закончилось ужином в ресторане.

Наш общий друг Мачерет собирается ставить картину о том, как чекисты ловят шпионов. Мне он приготовил роль жены недотепы-портного, который помогает чекистам. Портной этот – точный Хаим Моисеевич из Таганрога (помнишь его?), и жена похожа на его Лию. Вот и стану ее играть. Роль большая, важная. Портной, как я уже написала, недотепа, а жена у него сознательная.

Есть и третье предложение. Одна актриса, с которой я познакомилась, когда торговала искусством в клубах, чтобы заработать на жизнь, хочет, чтобы я снялась в картине по ее сценарию. Но это еще, как говорится, вилами на воде писано. У одной милой девушки есть желание написать сценарий, а у другой – снять по этому сценарию картину, комедию. Неизвестно еще, что из этого выйдет[110]. Но меня весьма привлекает мысль о том, чтобы сняться в комедии. Это – моя стихия. Дай Бог, чтобы получилось.

Такие вот у меня новости, милая Фирочка. Не суди меня строго за то, что я написала о Мейерхольде. Сама себя корю за такие чувства, но ничего с собой поделать не могу.

Целую тебя,

Твоя Фаня.

12 августа 1938 года

Здравствуй, Фирочка!

Рыдаю уже который день. Умер Станиславский! Было у меня плохое предчувствие. Легла тоска на сердце и не проходила. Но я подумала, что это к тому, что у тебя в последний момент сорвался отпуск. Тысячу болячек твоему директору-ворюге, из-за которого назначили внеочередную инвентаризацию! Теперь же я поняла, к чему болела душа.

Станиславский умер, а люди вокруг веселятся. По вечерам танцы, кино. У меня же траур. Не понимаю, почему окружающих не волнует смерть человека, который был не просто режиссером. В русском театре Станиславский – фигура первейшей величины. Никто даже близко с ним не сравнится, даже моя любимая Комиссаржевская. Я забыла все плохое и вспоминаю только хорошее. Переживаю – что будет с Художественным театром. Немирович-Данченко не сможет удержать его на высоте. Он прежде всего делец, управляющий, антрепренер. Со Станиславским они прекрасно дополняли друг друга, потому что одному не хватало практицизма, а другому – таланта и знаний.

Переживала так сильно только дважды в жизни – когда узнала о смерти Чехова и когда умер Максимилиан Волошин. Настроение такое, что хочется пойти и утопиться в Куме[111]. Больше всего угнетает меня даже не смерть великого человека (все там будем рано или поздно), а то равнодушие, с которым относятся к этому окружающие. А ведь в санатории отдыхают образованные люди, можно сказать, нынешний beau monde[112]. Каждый мнит себя театралом. Вглядываюсь в лица, пытаюсь найти на них хоть какой-то отпечаток скорби и ничего не нахожу. От этого рыдаю еще горше. Окружающие, наверное, считают меня ненормальной.

Отдых испорчен. Как узнала, собралась сразу ехать в Москву, надеялась успеть на похороны, но не смогла купить билета на поезд. Отправила в Художественный телеграмму с соболезнованиями. Представляю, что сейчас там творится.

Больше ни о чем не могу писать, Фирочка. Напишу тебе из Москвы.

Твоя Фаня.

12 марта 1939 года

Здравствуй, моя дорогая Фирочка!

Ты, наверное, ругаешь меня на чем свет стоит за то, что я не поздравила тебя с праздниками и так долго не отвечала на твои письма. Я получила все четыре, но у меня не было настроения писать ответы.

Если ты получаешь газету «Советское искусство», то, наверное, читала в номере от 22 декабря прошлого года статью, в которой меня обозвали «летуном» и «дезорганизатором театрального производства». Это постарался начальник ЦТКА Угрюмов, чтобы все мои болячки перешли к нему. Вот уж тот самый случай, когда фамилия говорит о человеке лучше визитной карточки. Из-за того, что я собралась уходить в Малый театр, причем не одна, а в компании с актером Герагой, нас ославили на весь белый свет. Летуны! Дезорганизаторы! Я сказала Угрюмову, чтобы он прикусил свой грязный язык, иначе ему придется плохо. За ним есть грешки, которых может хватить на три статьи в газетах. Если не на все пять. Но что толку хлопать себя по ляжкам, когда молоко убежало? Я все-таки ушла из ЦТКА, но с такой репутацией, которую не пожелаешь и врагу. Мне самой не рассказывают то, что обо мне говорят, но зато рассказывают Ниночке, а она все передает мне. Послушать этих мерзавцев, так на свете нет человека, у которого характер был бы хуже моего. Но ты-то, милая моя, хорошо меня знаешь. Да, я не лезу за словом в карман и, если кто-то на меня нападает, сразу же даю отпор. Но я никогда в жизни не напала ни на кого первой. Это не в моих привычках.

Ладно, черт с ним, с Угрюмовым. Встречу Нового года он мне испортил. Куда бы я ни пошла, мне всюду казалось, что все вокруг говорят обо мне. Ах, если бы я только знала, что эта статья пустяки по сравнению с тем, что ожидало меня позже. Пустяки! Комариный укус! По сравнению с тем оскорблением, которое мне нанесли в Малом театре, статья Угрюмова была крошками от прошлогодней мацы. Успокоившись, я пришла в Малый к Судакову[113] и услышала от него: «Простите, но я не могу вас взять. Труппа против».

Труппа против! Нет, ты только представь – труппа, в которой я никому не сделала ничего плохого, ополчилась на меня! За что? Сначала я подумала, что Судаков шутит. Но все оказалось правдой. Он не захотел вдаваться в подробности, но я все же узнала, в чем дело. Труппу настроила против меня Массалитинова[114]. Она меня ненавидит, причем без причины. Кто-то ей что-то нашептал на ушко, и в результате мне отказали в Малом после того, как дело уже было решено. Разумеется, Судакову пришлось идти на поводу у труппы, ведь все хором заявили ему: «Или мы, или Раневская!» Вот так, Фирочка, я повисла между небом и землей. Ах, какое там небо! Правдивее будет сказать, что я болтаюсь как г…о в проруби. Заслуженная артистка РСФСР снова (снова, Фирочка, снова!) не может найти себе места. В ЦТКА вернуться не могу. Гордость не позволяет, да и понимаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Меня там сожрут. У Угрюмова на меня зуб, а он не такой человек, с которым можно играть в бирюльки. Хорошо еще, что приглашают сниматься в кино. Без кино я бы с голоду сдохла бы. Нет, конечно не сдохла бы, но без кино мне было бы хуже. Концерты тоже выручают. Звали меня в недавно открывшийся Театр эстрады и миниатюр, но я отказалась. Я – драматическая актриса, и то, что сейчас мне приходится зарабатывать на жизнь комическими сценками, еще не означает, что я собираюсь всю оставшуюся жизнь этим заниматься. Потерпев неудачу в Малом, я попробовала было сунуться в Художественный, но и там мне дали от ворот поворот несмотря на то, что за меня замолвила словечко сама Книппер-Чехова. Немирович-Данченко не любит тех, кто начинал свою карьеру не у него. Ну и черт с ним! Перебьюсь как-нибудь. На Малом и Художественном свет клином не сошелся.

В кино у меня уже появились режиссеры, которые готовы придумывать для меня роли. Честно говоря, пока только одна, но «режиссеры» звучит солиднее. Я познакомилась с одной милой женщиной, ее зовут Надя[115]. Она только пробует себя в режиссуре, но серьезного человека видно сразу. Надя хотела переделать для меня одну роль в своей первой картине, которую она снимает в паре с другим режиссером. Я могла бы сыграть диверсанта, но не сыграла, потому что Надин партнер (а он старший режиссер) воспротивился этому. Женщина-диверсант, по его мнению, выглядит несолидно. Черт с ней, с этой ролью, мне приятно, что режиссер, пускай и начинающий, хотела переделать для меня роль с мужской на женскую. Значит, Раневская чего-то стоит.

Ах, Фирочка, если бы ты знала, как я мечтаю сыграть свою тезку Раневскую в кино! Я уверена, что рано или поздно кинорежиссеры доберутся до «Вишневого сада». Чехов удивительно кинематографичен. У него нет «воды». Его произведения не надо выжимать – бери и ставь как есть. Скажу тебе честно – ты знаешь, как я не люблю Таганрог. С этим городом у меня связаны одни лишь плохие воспоминания. Но я прощаю Таганрогу все за то, что там родился Чехов. Горжусь тем, что я его землячка. А чем еще я могу гордиться? Званием заслуженной актрисы? Оно, конечно, хорошо, но это звание чего-то стоит, когда его видишь на афишах. Заслуженная актриса без театра – это анекдот. Павла Леонтьевна советует мне набраться терпения. Ох, сколько я себя помню, столько я терплю. Терплю и жду – ну когда же, когда мне улыбнется счастье? Оглядываясь назад, ловлю себя на мысли о том, что самые лучшие мои театральные годы пришлись на вторую половину двадцатых. Как же со временем изменяются мнения! Тогда мне казалось, что все это не то, что мне нужно. Все помыслы мои были устремлены в Камерный театр. А теперь я понимаю, что то время было самым счастливым для меня. Кого я только не играла! Я чувствовала себя Актрисой. И думала, дурочка этакая, что в Москве мне будет еще лучше.

И что же? Прошло почти десять лет, а я так и не сделала ничего толкового на столичной сцене. Была Зинка, да сплыла так быстро, что я «Модэ Ани»[116] не успела прочесть. Разве что Вассой можно было бы гордиться, если бы режиссер не отвергала бы все, что я ей предлагала. Она меня изнасиловала, заставила играть Вассу так, как хотелось ей. Ты же знаешь, Фирочка, как трепетно я отношусь к моим ролям. Я стараюсь изо всех сил. Я приму любые замечания режиссера, кроме тех, которые идут во вред делу. Но что толку сейчас об этом вспоминать? Дело прошлое. Надо смотреть правде в глаза – десять лет пошли псу под хвост. Я перебиваюсь случайными заработками. Выступаю в клубах, играю в кино дур или недотеп и мечтаю о том, что, наверное, никогда не сбудется.

Газету «Советское искусство» с декабря читать перестала. Если там снова напишут обо мне, мне расскажут об этом «добрые люди». Это не газета, а черт знает что такое. Летом там обосрали Любочку[117], написали, что она в Одессе и Киеве требовала с филармоний за свои концерты вчетверо больше положенного. Если ты читала ее, то знай, что там все ложь, от начала до конца. Я хорошо знаю Любочку. Она – человек исключительной порядочности. Эти мошенники сами предлагали ей повышенные ставки, чтобы заманить ее к себе. Никто же не говорит: «Вот мы провернем махинацию, чтобы вам заплатить побольше». Нет! Все говорят, что доплатят из особого фонда. Дают расписаться в ведомости, все, как полагается. В Москве, у себя дома, Любочка может выступать за обычную ставку, но на выезде эта ставка не покроет ее расходов. Если бы приглашающая филармония могла бы оплатить ей проезд и жилье, то все было бы в порядке. Но у них нет такой статьи расходов. Что же теперь, гастролировать себе в убыток? Если газета бы серьезно интересовалась этим вопросом и хотела бы исправить существующий порядок, так надо было писать не о Любочке, а о том, что артистам самим приходится покупать билеты на поезд и оплачивать гостиницу. Еще и переплачивать приходится, потому что мест вечно нет. Если хочешь критиковать недостатки, то критикуй правильно, а не вали с больной головы на здоровую. Знаешь, почему пострадала Любочка? Потому что два одесских афериста – директор филармонии и начальник областного управления по делам искусств – мечтали друг от дружки избавиться и им нужен был подходящий повод. А тут – такая известная актриса. Бедная Любочка, она так переживала, а я говорила ей: «Милая, наплюй и забудь». А когда про меня написали, она мне говорила то же самое.

Как газета «Советское искусство» совершенно деградировала с тех пор, как туда пришел Альтман[118]. Была когда-то хорошая газета, а теперь она годится только на подтирку. Занимается верхоглядством, гоняется за «сенсационными» фактами, врет напропалую… Читаешь, и кажется, будто держишь в руках не советскую газету, а «Московский листок»[119]. Вместо того чтобы проезжаться по нам с Герагой[120], лучше бы написали о том, что в наше время перевелись хорошие режиссеры. Раньше в режиссеры шли лучшие, а сейчас туда идут бездарности. Сам ничего не умею, так буду других учить. Разве бы я ушла из ЦТКА, если бы там после Юриного отъезда в Ростов[121] остался бы хоть один толковый режиссер? Надо писать о важных насущных проблемах, а не цепляться к порядочным людям.

Я упомянула Альтмана, бывшего главного редактора «Советского искусства». Ты его не знаешь, так я тебе расскажу. Это ужасно ограниченный тип, мнящий себя величайшим знатоком искусства. Придя в газету, он начал с того, что избавился от всех мало-мальски умных людей, чтобы не выглядеть на их фоне бледно. Вместо уволенных Альтман набрал таких же посредственностей, как и он сам, что сразу же сказалось на газете. После выхода статьи я пришла к нему в редакцию и высказала в лицо все, что о нем думаю. Высказывала очень громко, так, что слышали все сотрудники, а под конец добавила несколько слов на идише. Когда уходила, хлопнула дверью так, что она чуть было не слетела с петель. Павла Леонтьевна, узнав о моей выходке, пришла в ужас и сказала, что меня могут арестовать за хулиганство. Какое хулиганство? Я же ничего не разбила, никого не ударила и самые крепкие слова сказала на идише. Любой советский человек вправе прийти в редакцию и высказать свое мнение о том, что было напечатано. Это называется «связь с народом». Надо будет – еще схожу. Угрюмову тоже высказала все, что о нем думаю, начиная с методов его руководства и заканчивая тем, что он развел невероятный подхалимаж. Поощряет, чтобы его называли «Ильичом», а не «Михаилом Ильичом»[122]. Представляешь, что это за тип?

Спасибо тебе огромное, милая Фирочка, за приглашение погостить у тебя. Я бы с удовольствием отдохнула бы на юге и повидалась с тобой, но сейчас мне не до отдыха. Да и денег на отдых нет. Ты же знаешь, как я люблю сорить деньгами. Считать на отдыхе каждую копейку – это не по мне. Я лучше останусь дома. Вот когда получу деньги за съемки (а там должно набежать изрядно), тогда и посмотрим.

Ирочка попыталась пристроить меня в Театр Революции (у нее там много знакомых, вплоть до главного режиссера), но из этого ничего не вышло – труппа полностью набрана и, кроме того, там много «вольноопределяющихся». Я же не хочу становиться «вольноопределяющейся», которая ждет ролей годами. Это не по мне. Да и сам театр сильно сдал в последние годы. Нет уж былого духа актерского товарищества. Ах, Фирочка, ты и представить не можешь, как дружно мы жили в Крыму! Времена были тяжелейшие, и мы всячески поддерживали друг друга. Неужели для того, чтобы пробудить в людях человеческие качества, непременно нужны тяжелые испытания? Стоит жизни наладиться, как люди сразу же начинают грызть друг дружку. Мне в Театре Революции нравится только Бабанова[123]. Завидую ей, по-хорошему завидую ее таланту, ее ролям. Я была бы счастлива играть с ней на одной сцене. Многие актеры стараются устроиться туда, где не будет никого лучше них, чтобы никто их не затмевал, но я считаю иначе. Мне нужно, чтобы рядом были те, у кого я могу чему-то научиться, те, кто побуждает меня к совершенствованию. Чувствую, что у Бабановой смогла бы научиться многому, несмотря на то, что она младше меня и вышла на сцену уже после революции. Но возраст далеко не главная мерка в искусстве, здесь все определяется талантом.

Про Камерный даже не думаю, несмотря на то давнее приглашение Таирова. Театр, как говорится, на ладан дышит, да и не хочется мне туда возвращаться, потому что я знаю – ничего путного из этого не выйдет. После того как Охлопков вместе со своей компанией ушел к Вахтангову[124], Таиров немного воспрянул духом. Но все равно, Фирочка, это уже совсем не тот Таиров. Раньше он был орел, а теперь его можно сравнить разве что с вороном. Ах, как жаль, если бы ты знала, как мне жаль Алису Георгиевну, Таирова и их театр!

Павла Леонтьевна счастлива, что вернулась в Москву, но больше счастлива от того, что Ирочка ушла от Юрия Александровича. Она сильно переживала, бедняжка, но наконец-то решилась на разрыв, потому что устала терпеть бесконечные измены. Творческая личность, увлекающаяся натура, мимолетный порыв… Знаешь, Фирочка, можно простить один мимолетный порыв, другой, но не пятьдесят! Это уже получается система. Но должна тебе сказать, что после разрыва Ю.А. повел себя крайне благородно. Когда Павла Леонтьевна собралась следом за Ирочкой в Москву, он сказал ей, что все произошедшее никоим образом не отразится на их отношениях, и просил остаться в Ростове, но она не согласилась. Ю.А. умеет расставаться по-доброму, недаром же его первая жена служит в его труппе[125]. Но Павла Леонтьевна не согласилась. Что ей одной делать в Ростове? Новый муж Ирочки всем нам нравится. Он очень любит Ирочку, уже за одно это мы готовы его полюбить. Но, кроме этого, у него спокойный характер, и как артист он весьма неплох[126]. Но самое главное, что он нравится Тате. Наша Тата видит людей насквозь. Уж не знаю, как у нее это получается, но она с первого же взгляда отличает плохих людей от хороших. Про Ирочкиного Валентина она сказала: «Обстоятельный мужчина». Это у нее один из высших комплиментов, обозначающий человека, на которого можно положиться. Я очень рада, что Ирочка наконец-то почувствовала себя счастливой. Она заслужила свое счастье. Уверена, что Павла Леонтьевна наконец-то дождется внуков, о которых она так мечтает. «Что за дела? – говорит. – Играю бабушек, а своих внуков нет». Но ты понимаешь, Фирочка, что любая женщина сто раз подумает – а стоит ли рожать детей от человека, на которого нельзя положиться. Первая жена Ю.А. родила от него по глупости (ей было всего 18), и что с того? Он очень скоро бросил ее с ребенком на руках. Деньгами помогает, но отца у мальчика нет. А уж от того, кого Тата назвала «обстоятельным мужчиной», рожать можно спокойно. Нужно рожать! Ведь Ирочке уже за тридцать!

Ты не представляешь, как я рада тому, что Павла Леонтьевна сейчас рядом со мной. В моей жизни снова наступили тяжелые времена, и мне очень нужна ее поддержка. Она для меня и друг, и наставница, и самая близкая моя родственница. Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь в том, что кровное родство ничего не значит в сравнении с духовным. У меня, идише мейделе[127], с Павлой Леонтьевной такое взаимопонимание, какого с родной матерью никогда не было. Мы понимаем друг друга с полуслова, и часто случается так, что одновременно думаем об одном и том же. Я начну: «А вот…», а мой добрый ангел улыбается: «Я тоже об этом подумала». А с моей родной сестрой мы как валенок с сапогом, только фамилия у нас когда-то была одинаковая, больше ничего общего между нами не было. Или взять тебя, милая моя подруга. Мы с тобой как две родные сестры. Мечтаю о том, чтобы ты переехала в Москву. Готова даже жениха тебе подыскать, если соберешься переезжать. Шучу, конечно, милая, потому что сваха из меня никудышная. Один раз в жизни попробовала сосватать, и ты знаешь, что из этой затеи вышло.

Еще раз прошу тебя, милая моя Фирочка, не обижайся на меня, мерзавку этакую, за то, что я пишу тебе столь нерегулярно. Вот наладится моя жизнь (ах, как же хочется, чтобы это случилось поскорее!), и я исправлюсь. Мне очень приятно получать твои письма, моя дорогая подруга. Ты же знаешь, что у меня нет более давней подруги, чем ты. В будущем году исполнится 35 лет нашему знакомству! Надо будет мне собраться и нагрянуть к тебе в Баку. Устроим небольшой кутеж по такому поводу.

Целую тебя, милая моя подруга.

Твоя Фаня.

27 августа 1939 года

Здравствуй, милая моя Фирочка!

Спасибо тебе за поздравление. Твоя телеграмма, как обычно, пришла самой первой, и от нее у меня сразу же улучшилось настроение. А то проснулась с таким чувством, будто сегодня не праздник, а йорцайт[128]. Да и какой вообще праздник? Много лет, а счастья нет. Снова болтаюсь без дела, хожу неприкаянная. Только кино и спасает меня, дает почувствовать, что я кому-то нужна. Но если бы ты знала, Фирочка, с какими мучителями мне приходится работать. Ох, как я ошибалась, когда думала, что все кинорежиссеры такие, как Михаил Ильич[129] или Игорь Андреевич[130]. Михаила Ильича многие не любят за строгость. Да, во всем, что касается дисциплины, он никому не дает спуску. Опоздал актер два раза на съемку или, скажем, пришел пьяный – Михаил Ильич его выгоняет, не считаясь ни с чем. Когда он снимал «Тринадцать»[131], у него в пустыне запил один артист. Замену на съемках искать трудно даже в Москве. Артистов много, но вот кого нужно, никогда быстро не найдешь. А в пустыне о замене вообще речи быть не может. Какая замена? Там же только змеи и верблюды вокруг. Но Михаил Ильич сказал, что обойдется без пьяниц, и отправил этого типа обратно в Москву. И правильно сделал, скажу я тебе. Дисциплина есть дисциплина. Но зато во всем, что касается творчества, Михаил Ильич предоставляет актерам полную свободу. Если, конечно, он им доверяет. Например, как мне. Очень приятно было мне с ним работать. И с Игорем Андреевичем тоже было приятно работать, что в театре, что в кино. Мачерет же, к которому я была так расположена, оказался настоящим деспотом. У него все должно идти так, как хочется ему одному. «Встаньте сюда, сделайте руками так, посмотрите туда…» С ним чувствуешь себя не человеком, а марионеткой. Замучил он меня, а уж как замучил Любочку, это и передать нельзя. Она мне сказала: «Все! Сходила разок на сторону и довольно! Теперь буду сниматься только у мужа!» Хорошо, когда есть муж-режиссер. Знаешь точно, что без дела не останешься, есть уверенность в завтрашнем дне. А у меня, Фирочка, такой уверенности нет. Не знаю, что будет завтра. Положение у меня такое, что выбирать режиссеров себе по душе не приходится. Улыбаюсь Мачерету, делаю все, как он велит, чтобы он пригласил меня и в следующую свою картину. Но все время нервничаю во время съемок, думаю, что вот, заработаю рубль, а опозорюсь на сто. В кино позора в сто раз больше, чем в театре. Да что там «в сто»! В тысячу! В миллион! Сыграешь плохо и опозоришься на всю страну! На все времена! Помрешь, а пленка останется. Люди будут смотреть и говорить: «Фу! Ну разве можно так плохо играть!» А как можно играть хорошо, если режиссер не дает этого делать? Недавно встретила Михаила Ильича и вцепилась в него в прямом смысле этого слова. «Дорогой мой, – умоляла, – дайте мне роль! Хоть какую! Работать с вами такое удовольствие, что я вам хоть пальму готова сыграть!» Рассмешила его, наверное, представил, какая из меня получится пальма. Обещал, что будет иметь меня в виду. После двух картин о Ленине он хочет снять что-то из местечковой жизни. Рассказала ему, что сыграла у Мачерета жену портного. Точнее, не рассказала, а пожаловалась на то, как меня заставили ее сыграть. Получилась какая-то дура, я этой ролью весьма недовольна. Ромм мне посочувствовал и успокоил. Сказал, что я просто неспособна сыграть плохо и что мое «плохо» на самом деле «хорошо», а мое «хорошо» – это уже «превосходно». Он очень добрый человек, всегда найдет, что сказать, чтобы утешить. При старом режиме из него мог бы получиться хороший раввин. Ох, что я пишу? Какой раввин? У него же родители социалисты. Оба были в ссылке, а сам Михаил Иванович родился в Иркутске. Он рассказывал об этом на съемках «Пышки». Ну не раввин, так доктор, тем более что его отец был доктором. Жду теперь, когда он меня пригласит, и гадаю, что это будет за роль. Хорошо, если жена портного или что-то в этом роде. Тогда я приведу на премьеру Мачерета и скажу ему: «Смотрите, как я умею играть, когда мне никто не мешает».

Я тебе, Фирочка, расскажу про Мачерета кое-что пикантное. У него роман с одной актрисой Камерного театра, родственницей того Ефрона, который издавал энциклопедии[132]. В свое время эта дама заставила изрядно поволноваться Алису Георгиевну, потому что сумела так очаровать Таирова, что он был буквально на волосок от безрассудства. Потом все же опомнился, но, несмотря на многократные просьбы Алисы Георгиевны, все же оставил эту Ефрон в труппе. Сказал, что такими актрисами не бросаются. Представь себе, в «Оптимистической трагедии» она играла роль комиссара в очередь[133] с Алисой Георгиевной! Таиров не единственный «брульянт»[134] в ее короне. Она была любовницей Шаляпина и Маяковского, а теперь вот очаровала Мачерета. Был у нее муж (говорят, что ничем не примечательный), так она его выгнала. Она наша ровесница, но выглядит гораздо моложе, и красотой ее Бог тоже не обидел. Черты лица немного крупноваты, но она от этого только выигрывает, создается впечатление роковой женщины. Мужчины от таких без ума. Смотрю и говорю: «Боже! Почему Ты одним даешь все, а другим – ничего?!» Мачерет теперь живет у нее на Тверском бульваре, и мы с Ниночкой часто встречаем их во время наших прогулок. Впечатление они производят такое, будто барыня идет с приказчиком. Она выступает величественно, а он семенит за ней и все время кивает. Удивляюсь, почему он не дал ей роли в той картине, где играем мы с Любочкой[135]. Она могла бы сыграть вместо Любочки и, признаюсь тебе, Фирочка, сыграла бы ее лучше. Я видела ее на сцене и знаю, что говорю. В «Оптимистической трагедии» она играла не хуже Алисы Георгиевны. Где справедливость, Фирочка? Я, будучи наивной провинциальной актрисой, невзначай попробовала «соперничать» с Алисой Георгиевной и осталась без ролей. А эта Ефрон соперничала с ней не только на сцене и осталась в труппе при ролях!

Ирочка беременна, на пятом месяце. Они с мужем очень хотят мальчика, а Павле Леонтьевне все равно кто, лишь бы ребенок был здоровым. Все мы в ожидании и волнуемся, а Ирочка больше всех. Глядя на нее, я вздыхаю – у меня своих детей уже не будет, ушло мое время. Ты знаешь, что я о детях особенно никогда и не мечтала, всю себя отдавала сцене, а сейчас вот жалею. Буду бабушкой Ирочкиному ребеночку.

Тягостно думать об этом, но мне остается лишь одно – ждать, когда из Ростова вернется Юрий Александрович, и идти к нему. Такова жизнь, от чего уходишь, к тому и приходишь. Перспективы его весьма туманны, поэтому писать о них пока воздержусь. Скажу только, что может случиться так, что все мы снова будем служить в одном театре[136].

Как твое здоровье, милая моя? Не запускай себя, умоляю. Я вот запустила и до сих пор не могу оправиться. То в боку колет, то голова кружится, то еще что-то. Или это возраст уже дает о себе знать?

Сегодняшний день рождения праздновала очень скромно, в близком кругу. Из гостей были Ирочка с Валентином да Ниночка. Не хочется шумных компаний и неискренних поздравлений. Гости давно разошлись, Павла Леонтьевна с Татой спят, а мне захотелось написать тебе письмо. Так приятно писать тебе письма. Как будто поговорили. Мой отец говорил про твоего: «Как удачно я познакомился с Соломоном!» На самом же деле их знакомство было устроено для нашего с тобой знакомства. Помнишь, как злючка Белла смеялась над нами – одна заика, а другая хромая? Не думай, что я таю обиду до сих пор. Я давно ее простила. Она же делала так не со зла, а по глупости. Ох, где сейчас Белла? Хочется думать, что у нее все хорошо. Наверное, много детей и старшая дочь такая же красавица, как и она. А вспоминает ли Белла обо мне? Ох, лучше не думать, а то расплачусь. Вот уже плачу.

Целую тебя, Фирочка.

Твоя несчастная Фаня.

28 декабря 1939 года

Здравствуй, Фирочка!

У меня сразу три радости. Во-первых, у меня появилась надежда все-таки попасть в Театр Революции. Но пока подробности сообщать не стану. Если получится, тогда напишу.

Во-вторых, режиссер Ромм пригласил меня в свою новую картину. Я буду играть мать непутевого сына, хозяйку небольшого дела. Действие будет происходить на западе Украины при поляках. Сценарий пока еще пишется, но роль мне твердо обещана. Михаилу Ильичу можно верить на слово. Раз уж он сказал, то так оно и будет. Редкое качество по нашим временам, когда люди сплошь и рядом нарушают свои обещания. Пообещают – и забудут, а то и просто так обнадежат, зная, что не станут исполнять своих обещаний. В картине про местечковую жизнь Ромм хочет снять тех актеров, кому это близко и понятно. Сама я никогда не жила в местечке, но много слышала о тамошней жизни от родителей и от других. Надеюсь, что справлюсь с ролью и не разочарую моего милого Михаила Ильича.

Третья радость – Ирочка родила сына. Мы с Павлой Леонтьевной и Татой крепко переживали за нее, но все обошлось благополучно. Мальчика назвали Алешей. Теперь у нас есть внук. Купила ему погремушку и мячик. Пока что еще не видела его, потому что Ирочку все никак не выписывают, но уже люблю невероятно. Павла Леонтьевна тоже сама не своя от радости. Как же иначе – долгожданный внучок! Уверена, что он станет артистом и прославится как Качалов. Сын таких талантливых родителей и внук такой актрисы, как моя дорогая Павла Леонтьевна, просто обязан прославиться, продолжить славную артистическую династию! Иначе и быть не может. Надеюсь, что ему повезет в жизни больше, чем мне.

Я часто думаю о том, счастлива ли я или нет. Посмотрю с одной стороны – вроде бы счастлива. С другой – нет. Думаю, расстраиваюсь, иногда плачу. Это я пишу не для того, чтобы ты меня утешала, а просто рассказываю тебе, какая я дура. Отец мой говорил: «Где счастье, там и зависть». Мне никто не завидует, потому что завидовать нечему. Вынуждена признать, что мое стремление в Москву было ошибочным. Не стоило этого делать. Надо было осесть где-нибудь в провинции, лучше всего – в Смоленске и не строить воздушных замков. Недавно попалась у Салтыкова-Щедрина хорошая фраза, я ее даже выписала: «Мечтаем мы, воздушные замки строим, умствуем, думаем и Бога самого перемудрить, а Бог возьмет да в одну минуту все наше высокоумие в ничто обратит»[137]. Это про меня. Сейчас уже не жалею о том, что пришлось уйти из Камерного. До сих пор жалела, хоть и говорила, что не жалею. Но засела заноза глубоко внутри – не вытащить. Жалела, но сейчас понимаю, что уйди я или останься, результат был бы одним и тем же – я бы сейчас страдала. Того, прежнего Камерного театра, Фирочка, уже нет. Дух исчез, остались руины. И Таиров уже не тот, и Алиса Георгиевна тоже не та. Это не возраст, Фирочка, это другое. Вдохновения нет, радости нет, счастья нет. Как может быть счастлив человек, который каждый день ждет своей кончины. Я не про здоровье, милая моя, дай им Бог всем хорошего здоровья и ста двадцати лет[138], я про театр.

Сейчас, конечно, никуда отсюда не уеду, но почему бы не помечтать о том, как бы могла сложиться моя судьба, если бы я осталась в Смоленске или же в Баку. Ты же знаешь, как я люблю мечтать.

Недавно случайно оказалась в Малаховке, там, где началась моя сценическая карьера[139]. Когда я говорю, что жизнь моя делится на «до Малаховки» и «после Малаховки», то нисколько не преувеличиваю. Так оно и есть. Стояла напротив театра и рыдала навзрыд. Проходивший мимо милиционер подумал, что меня обокрали. «Так и есть, – сказала ему я. – Меня обокрали. У меня украли мою мечту. Надежду мою украли!» Он, наверное, решил, что я сумасшедшая. А так ведь и есть, Фирочка. Чувствую себя обкраденной. Смотрю на себя в зеркало и говорю: «Этого ли ты хотела, Фанечка?» Вторая Комиссаржевская! Ох, как это смешно! Никто кроме тебя и моей дорогой Павлы Леонтьевны не знает, что когда-то я мечтала превзойти и Комиссаржевскую, и Сару Бернар, и вообще всех на свете.

История с моим несостоявшимся переходом в Малый театр породила множество отвратительных слухов. Чего только обо мне не рассказывают! Чего только не выдумывают! Гордо презираю всех сплетников. А что еще мне остается делать? Павла Леонтьевна недавно в своем театре сделала выговор одной гадине, которая нехорошо обо мне отзывалась, но я попросила ее больше так не делать. Правильно говорят, что на чужой роток не накинешь платок. Зачем тратить нервы на такую дрянь? Лучше не обращать внимания. Поговорят, да перестанут. Но очень неприятно, очень.

Вот, начала с хорошего, а закончила плохим. В отличие от тебя, милая моя Фирочка, я не умею писать письма. Твои письма неизменно поднимают мне настроение, а я своими только порчу его тебе. Такая вот я непутевая. Кстати, это было единственное русское слово, которым называл меня отец. Меня – «непутевой», брата – «бестолковым», а сестру – «принцессой» на всех языках.

Целую тебя, Фирочка. С нетерпением жду писем.

Твоя непутевая Фаня.

17 марта 1940 года

Здравствуй, Фирочка!

Я не знаю, что мне делать – смеяться или плакать. Наверное, все же смеяться. Я мечтала прославиться как драматическая актриса, но вместо этого прославилась Лялей из «Подкидыша»! Картина идет всего второй месяц, но ко мне уже прилипла фразочка «не нервируй меня», которую я придумала на свою же голову. Нет, не буду скрывать, что мне приятно. Я горжусь этой дурой Лялей, как горжусь каждой своей ролью. Я рада, что мне удался образ совбарыни[140]. Образ удался, иначе бы зрители его не запомнили бы. Вся картина целиком получилась удачной, я и не надеялась, что так будет. Я довольна, но меня угнетает мысль о том, что у зрителей эта чертова Ляля считается высшим достижением артистки Раневской. Это все равно, Фирочка, как если бы тебя похвалили за то, что ты знаешь таблицу умножения. Права Ирочка, которая говорит, что критика может восприниматься как похвала, а похвала как ругань, все зависит от деталей. А детали мои таковы – никто не узнавал (ладно – почти никто, редкие случаи не в счет) меня как Вассу, но как Лялю меня начали узнавать сразу же. Представь себе, Фирочка, – в очереди пропускают вперед! Несколько соседок засвидетельствовали мне свое восхищение. В трамвае кондуктор отказалась получить за билет – Ляле можно ехать бесплатно. Об этом ли я мечтала? Тьфу на мои мечты! Страшно думать, что, когда я помру, люди будут говорить, проходя мимо моей могилы: «Тут лежит артистка Раневская. Не помнишь такую? Ну это та, что сыграла Лялю, жену Мули…» Знаешь, Фирочка, я скажу тебе честно – лучше бы этой картины не было или она была бы без меня. Чувство такое, будто бы я сходила на панель. Снималась я ради заработка, сама понимаешь, что ни глубиной, ни чем-то другим Ляля меня привлечь не могла. Если бы я была востребована на сцене, то снималась бы в кино от случая к случаю, только в тех ролях, которые мне нравились. Но в моем положении выбирать не приходится, хватаюсь за все, что мне предложат. Я же «невеста без места», актриса без сцены. С Театром Революции, на который я возлагала столько надежд, вышел «фанос», как говорил наш приятель Юнусов. Пообещали, обнадежили и не сделали. Мне шепнули на ухо, что артистка Глизер[141] сделала все возможное, чтобы не допустить меня в театр. Ее зовут Юдифь, и это имя подходит ей как нельзя лучше, потому что хитра и коварна[142]. Она вбила себе в голову, что я отберу у нее все роли, и приняла меры. Клянусь тебе, Фирочка, что я и не думала о том, чтобы отбирать у кого-то роли. Когда обсуждалась возможность моего принятия в труппу, речь шла только о ролях в новых постановках. Я невероятно щепетильна в этом отношении, поскольку знаю, чем может обернуться простое на вид дело, когда роль одной актрисы отдают другой. В Сталинграде был случай, когда чуть до убийства не дошло. Обиженная замахнулась на обидчицу ножницами, хорошо, что ее успели схватить за руку. Даже если и не дойдет до таких крайностей, то затаенная злоба станет долго отравлять жизнь. Давно прошли те времена, когда я, юная наивная девушка, старалась сделать так, чтобы все меня полюбили. Как ни старайся, хоть из шкуры вывернись, все равно не полюбят. Теперь я стараюсь поступать так, чтобы не вызывать в свой адрес лишней злобы. Так что у меня и в мыслях нет того, чтобы позариться на чужую роль. Отобрать роль, все равно, что увести мужа, а ты знаешь, Фирочка, как я к этому отношусь. К тому же, если ты получаешь роль, которую играла другая актриса, тебя неизбежно станут сравнивать с ней, и это сравнение скорее всего будет не в твою пользу. Если уж берешь чужую роль, то должна превзойти свою предшественницу по всем статьям, чтобы тебя похвалили. Но про меня говорят, что я зарюсь на чужое, что Таиров выгнал (да, так и говорят – выгнал) меня из Камерного из-за того, что я пыталась стать примой вместо Алисы Георгиевны и хотела играть ее роли. Ты только представь, Фирочка! Особо подлые люди идут еще дальше. Они утверждают, будто бы я пыталась соблазнять Таирова! Достаточно только взглянуть на меня и на Алису Георгиевну, чтобы стала ясна вся безосновательность подобных утверждений. Чтобы я надеялась отбить Таирова у такой красавицы, как А.Г.? Но ведь сплетничают, еще как сплетничают. Многие «своими глазами видели»! Выцарапать бы их подлые глаза и вырвать бы их лживые языки! Павла Леонтьевна постоянно твердит мне одно и то же: «Не обращай внимания», но у меня не получается. Ладно бы эти слухи жили сами по себе, но ведь они портят мне жизнь. В Малый меня не приняли, потому что наслушались сплетен обо мне. Теперь вот с Театром Революции не сложилось. Ирочка, которая пыталась меня туда устроить, очень расстраивается. Я убеждаю ее, что ничего страшного не произошло, и повторяю слова отца: «Где нас не ждут, там нам делать нечего». Ирочке нельзя волноваться, ведь она теперь мамочка. Малютка у нее прелестный, все мы от него без ума. Счастливы все, но особенно Павла Леонтьевна. Она убеждена, что ее внук будет великим актером. Я с ней согласна, у малютки уже в таком возрасте проявились способности. Он своим плачем может выразить больше, чем некоторые взрослые словами. Стыдно глядеть ему в глаза. Думаю, вот вырастет он, увидит меня в роли Ляли и скажет: «Что за гадость!» Одна надежда, что я смогу оправдаться за Лялю той ролью, которую дал мне в своей картине Михаил Ильич. О, что это за роль, Фирочка! Если бы ты только знала, какая это роль! Но пока не буду вдаваться в подробности, пускай сначала дело дойдет до конца. Скажу одно, что в такой роли я готова сниматься бесплатно. Да что там бесплатно! Я последнее отдам за то, чтобы сыграть такую роль у такого режиссера, как Михаил Ильич. Ох, Фирочка, если бы ты только могла бы представить, как я жалею о том, что Михаил Ильич не ставит спектаклей. Он вообще равнодушен к театру, для него имеет значение только кино. А я вот больше тяготею к сцене. Очень больно слышать, что театр – это вчерашний день, а кино – завтрашний. В одной компании попался мне твой коллега бухгалтер, который пытался доказать, что кино рентабельнее театра. Денег, мол, на декорации и костюмы тратится примерно одинаково, но картина дает несравнимо больший доход, потому что ее смотрят не тысячи, а миллионы людей. Я так на него налетела, что до сих пор стыдно. Вырывала из его рук блокнот, в котором он делал расчеты, изорвала, кричала о том, что в искусстве о рентабельности надо думать в последнюю очередь и т. п. Не стоило так себя вести, но меня задело за живое, и я не могла удержаться. Не выношу, когда слышу глупости об искусстве, да еще и изрекаемые с таким апломбом. Теперь, я уверена, поползли новые слухи обо мне. Раневская в пьяном виде набрасывается на людей с кулаками или что-то в этом роде. Я была трезва и кулаками не размахивала, но ради красного словца и для того, чтобы было интересно, надо же преувеличить и вывернуть все наизнанку.

Прошу тебя, Фирочка, непременно посмотреть «Подкидыша» и написать мне честно, что ты думаешь об этой картине и обо мне. Прошу, просто требую, чтобы ты обошлась бы без своих вечных комплиментов, а написала бы все, как есть. Твое мнение очень важно для меня. Если ты скажешь, что смогла увидеть в Ляле кроме глупых фразочек что-то еще, я буду спокойна. Только не лги мне, я же пойму, если ты станешь лгать из добрых побуждений, и обижусь. До сих пор не могу простить тебе восторгов в адрес Иды[143]. Я хорошо тебя знаю и всегда могу понять, говоришь ты искренне или деликатничаешь. Я очень дорожу нашей дружбой и очень ценю то, что мы можем быть откровенными и искренними друг с другом, так что не хвали меня там, где я этого не заслуживаю. Ида – не роль, а не поймешь что, она нужна только как приложение к своему чудаковатому мужу, а «приложения» получаются у меня плохо. Я предлагала Мачерету совсем убрать Абрама и сделать портнихой Иду, но он не согласился, сказал, что дама в роли мужского портного выглядит неубедительно. Может, до революции так оно и было, но сейчас равноправие, и я, не сходя с места, назвала ему пять или шесть московских портних, которые шьют и на женщин, и на мужчин. К одной из них чуть ли не за год надо записываться в очередь. Но Мачерету хотелось, чтобы Абрам непременно был, и Абрам остался. Боря Петкер[144], который играл Абрама, на меня конечно же обиделся, хотя я против него ничего не имела. Мне просто не нравилось, как выписаны в сценарии Абрам и Ида. Ни рыба ни мясо, серединка на половинку. Лучше иметь один яркий образ, чем две половинки, это и дураку ясно. Или уж тогда бы убрали Иду и оставили бы одного Абрама. Ладно, дело прошлое, что уж теперь говорить. Как мне недавно стало известно, Мачерет поклялся больше никогда не снимать нас с Любочкой. Об этом я узнала не от него самого (в глаза он такое не скажет), а от третьих лиц. Было какое-то застолье, на котором он присутствовал, там зашла речь про «Ошибку», и были сказаны такие слова. Я совершенно не расстраиваюсь. Спросил бы меня кто – хочу ли я сниматься еще у Мачерета? Принято считать, что для того, чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть, а я скажу так – надо сыграть в его постановке или картине. Нигде так не раскрывается человеческий характер, как во время репетиций. Мачерет – приятный в общении человек, но как режиссер он меня совершенно не вдохновляет. Нет в нем той искры, которая есть в Михаиле Ильиче или в Таирове.

Мимо Камерного хожу, как мимо дома, в котором сидят шиву[145]. Ниночка рассказала, что Алиса Георгиевна нашла у Таирова цианид. Ты только представь себе, что должен испытывать человек, чтобы держать при себе цианид! Я очень хорошо это представляю, сама дважды была на грани этого (ты знаешь). Была сцена, Таиров выбросил флакон с ядом и поклялся Алисе Георгиевне, что никогда ее не оставит. Это не малодушие, Фирочка, а отчаяние. Когда дело всей жизни рушится на твоих глазах и каждый падающий кирпич больно бьет тебя по голове, есть от чего прийти в отчаяние.

Под конец напишу о смешном. На меня обиделась Ада Войцик. Спроси – за что? За то, что я согласилась сниматься у ее бывшего мужа[146]. Перестала вдруг приходить в гости, а когда встретила меня на улице, то попыталась пройти мимо, якобы не узнала. Когда же я ее окликнула, принялась высказывать мне свои претензии. Представь себе эту картину – стоят посреди улицы Горького две заслуженные артистки и одна другой выговаривает за то, что та снимается там, где не должна была сниматься. Вокруг начал собираться народ. Я отвела Аду в сторонку и попыталась объяснить ей, что она не права. Пусть злится на ту, кто отбила ее Ванечку, я-то здесь при чем? Тем более что ей известно мое бедственное положение. Но она меня не дослушала. Сказала, что я ее предала, и ушла. Проклятый польский гонор, как говорил мой отец. Надеюсь, что она одумается. Ада хороший человек и хорошая подруга, но когда дело касается ее Ванечки, которого она страшно ненавидит и так же сильно любит, у нее в голове происходит замыкание. Сниматься у Ванечки я, разумеется, не отказалась, не то у меня положение, чтобы отказываться.

Вот поплакалась тебе, и сразу же полегчало. Не устаю благодарить судьбу за то, что она послала мне таких друзей, как ты, Павла Леонтьевна и Екатерина Васильевна. Родных у меня нет, но вы мне ближе любой родни. Очень жаль, что ты живешь далеко, но хорошо хоть, что не совсем далеко, что мы можем переписываться и навещать друг друга.

Целую тебя, милая моя, и желаю тебе веселого Пурима. У нас холод и слякоть, а у вас уже весна. Завидую.

Твоя Фаня.

2 июля 1940 года

Здравствуй, Фирочка!

Слава Богу, в неделе снова семь дней[147]. Я так и не смогла привыкнуть к шестидневкам, считала по-старому, и от этого вечно происходила путаница. Мне всегда казалась странной эта затея. Никакого удобства от нее не было, одно лишь неудобство. Радуюсь так, будто получила подарок.

С отдыхом решилось. Первую половину августа мы с Ниночкой проведем в Цхалтубо. Там какой-то новый санаторий, который очень хвалили Ниночкины знакомые. Я звала поехать с нами Павлу Леонтьевну, но она отказалась. Не хочет оставлять Ирочку с малым дитем на руках. Ей спокойнее, когда она находится рядом.

После Цхалтубо мы на несколько дней планируем задержаться в Тбилиси у Ниночкиной подруги Сони, которая несколько лет назад вышла замуж за грузина. Напиши мне, будешь ли ты в Баку с 20 по 22 августа, потому что я собираюсь наведаться из Тбилиси в Баку, не знаю только – с Ниночкой или одна. Задержаться я не смогу, потому что к своему дню рождения должна вернуться в Москву. А может, ты захочешь отдохнуть вместе с нами в Цхалтубо? Ниночкины знакомые говорили, что там можно решить вопрос прямо на месте. В крайнем случае договоримся, чтобы в нашу палату поставили еще одну койку. Палаты, насколько мне известно, там большие – настоящие хоромы. Но самое главное – чистый воздух и целебная вода, которая растворяет все камни. У Ниночкиной приятельницы были камни повсюду – и в желчном пузыре, и в почках, и где-то еще, так после трехнедельного курса врачи сказали ей, что ничего не осталось. Но больше всего мне хочется нескольких недель тишины и покоя. Хочется отдохнуть от всей этой суеты. Никогда бы не смогла жить в какой-нибудь глуши, потому что с моим беспокойным характером там делать нечего, но иногда хочется немного покоя, чтобы перевести дух. К тому же почти весь август получается у меня свободным. С одной стороны, это хорошо – есть возможность спокойно отдохнуть, а с другой, плохо, потому что я сразу же начинаю чувствовать себя забытой всеми.

«Подкидыш» пробудил ко мне интерес в провинции. Ах, если бы то же самое случилось в Москве! Меня уже звали в Куйбышев и в Архангельск. С режиссером из Архангельска, очень милым человеком, у меня случился конфуз. Когда он представился, я удивилась – что, разве в Архангельске появился свой театр? Я же помню, как там только летом играли гастролеры, сама там была после Баку. Оказалось, что театр уже семь лет как существует и, если верить режиссеру, не только существует, но и процветает. Отказалась и от Архангельска, и от Куйбышева. В Москве меня стараются не замечать, так я всем надоела со своим вечным вопросом – нет ли места?

Михаил Ильич рассказал мне, что сейчас в верхах обсуждается вопрос о создании театра киноактера, где будут играть артисты, часто снимающиеся в кино. Необходимость такого театра вызвана двумя обстоятельствами. Во-первых, далеко не все театральные режиссеры благосклонно относятся к тому, что их актеры снимаются в кино. Многие ревнуют, не отпускают на съемки, чинят всяческие препятствия. Это мне хорошо, неприкаянной – только скажите, куда ехать, и я еду. Во-вторых, надо же дать актерам работу в перерывах между съемками. «Свой» театр – это очень удобно. Ставить спектакли там будут кинорежиссеры. Наконец-то исполнится моя мечта сыграть на сцене в спектакле, который поставит Михаил Ильич! А поставленные там спектакли будут позже переноситься на экран. Очень хорошая идея. Михаил Ильич говорит, что она нравится всем, надо только все согласовать, а это дело долгое. Но он надеется, что к будущей осени театр откроется и начнет работать. Я тоже надеюсь на то, что наконец-то вернусь на сцену, да еще и в новый театр, свободный от всех недостатков старых театров. Знаешь, Фирочка, стоит театру просуществовать лет пять или десять, как там вместе с традициями накапливается много ненужного, вредного. Интриги, группировки, взаимные счеты. А в театре киноактера мы все будем на равных и режиссеры у нас будут разные. С разными режиссерами работать интереснее, от каждого можно чему-то научиться. Ты знаешь, какая я мечтательница. Уже настроила воздушных замков и даже решила, что уговорю перейти в новый театр Павлу Леонтьевну. В кино, Фирочка, большой дефицит старух. От молодых актрис отбоя нет, а старух всякий раз приходится искать. Не все актрисы пожилого возраста согласны сниматься в кино, не всем по душе то, как организованы съемки, и далеко не каждая из согласившихся хорошо выглядит на экране. У кино свои требования. Павла Леонтьевна всем этим требованиям соответствует, и, насколько я могу судить, в ней пробудился интерес к кино. Не без моего влияния. Я столько говорю дома о съемках, что бесследно это пройти не может. Скажу тебе по секрету, я попыталась «сосватать» Павлу Леонтьевну одному режиссеру, но у него, к сожалению, уже была своя кандидатка. Но ничего, первому блину положено получиться комом. Не один, так другой заинтересуется. А если Павла Леонтьевна получит приглашение, то не откажется хотя бы из любопытства – захочет попробовать. Ну а стоит ей только попробовать, как она очарует всех режиссеров до единого. Такая вот у меня интрига. Надеюсь, что все сложится. Павла Леонтьевна не сильно довольна своим нынешним положением. Она не раз жаловалась мне на то, что у нее мало ролей. Все дело в подходе, Фирочка. Одни режиссеры выбирают пьесы таким образом, чтобы занять всех свободных актеров, а другой просто выбирает то, что ему нравится, не думая о том, кому достанется роль, а кому нет. До революции любой антрепренер старался занять делом всю свою труппу, иначе бы ему пришлось бы платить тем, кто не играет, из своего кармана, а свой карман, Фирочка, это свой карман. Теперь же зарплату актерам платит государство, но не в этом же дело, а в том, что у актеров должны быть роли. Должно быть поровну ролей, по справедливости, а не так, чтобы у одного восемь, а у другого – одна. От невостребованности актеры чахнут, как цветы без воды. Вот и у Павлы Леонтьевны от переживаний стало плохо со здоровьем. Память слабеет, устает быстро и т. п. Сама она говорит, что ей пора «в чистую отставку», но я вижу, что не пора, да и сама она так не думает. Ей нужны роли, нужно дело. Безделье, да еще и смешанное с обидой, очень пагубно для человека ее возраста. Но Юрий Александрович этого не понимает или же просто делает вид, что не понимает. Павла Леонтьевна считает его родственником – как-никак зять, хоть и бывший. А он ведет себя совершенно не по-родственному. Синельников, да будет благословенна его память, всегда следил за тем, чтобы не обидеть ненароком старых артистов. Говорил: «Сами мы тоже будем стариками». Не помню, писала ли я тебе о его кончине или нет. Он умер в Харькове прошлой весной, но я об этом узнала много позже. Плакала несколько дней подряд. Сейчас вот тоже слезы на глазах. Какой был человек! Атлант! Они с Незлобиным[148] держали на своих плечах всю провинциальную антрепризу. Про Незлобина мне много рассказывала Павла Леонтьевна. Она часто о нем вспоминает, как плохое, так и хорошее. Бедная Павла Леонтьевна до сих пор переживает по поводу того, что из-за обещания, данного ей Незлобину, она отказалась от приглашения в Художественный театр, которое сделал ей Станиславский (ты знаешь эту историю). Я иногда думаю о том, что все, что ни делается, делается к лучшему. С Павлой Леонтьевной в Художественном театре могло произойти нечто похожее на то, что произошло со мной в Камерном. Тогда бы она осталась бы ни с чем, да вдобавок приобрела бы репутацию человека, который не держит своего слова, а в глазах антрепренеров не было худшего греха. Помню, как Лавровская говорила об актере Стасове: «Пускай он пьет запоями, зато слово держит». Что еще остается человеку в моем положении? Только верить в то, что все эти постоянные неудачи имеют какой-то смысл. Но какой? Когда на человека шишки сыплются в юности, то принято считать, что от этого закаляется характер. Но я далеко не юна, и характер мой закален настолько, что дальше уж закаливать некуда. Ты знаешь, что мне пришлось пережить. Я всегда говорила себе: «Еще чуть-чуть потерпи, и все будет хорошо». Терплю до сих пор, а хорошего как не было, так и нет. Мелькнет звездочкой на небе удача – роль Зинки, роль Вассы, и погаснет скорее, чем падающая звезда. Фаня хочет славы? Получите, Фаня, что хотели! Дети узнают меня, тычут пальцами и кричат: «Муля! Муля! Вон Муля пошла!» Даже имени моей героини запомнить не могут. Что Ляля, что Муля – один черт. У меня из-за этого «Подкидыша» пострадал заработок. Теперь не могу выступать по клубам со всякой белибердой, потому что меня узнают. Я выхожу декламировать Пушкина – а в зале смешки и шепоток: «Муля, не нервируй…» Мой нынешний «антрепренер» Ефим Маркович пытается сделать бульон из обглоданных костей. Он уговаривает меня выступать с рассказом о том, как снимался «Подкидыш». Подбил на это артиста Плятта[149], который тоже снялся в картине, хочет, чтобы мы выступали дуэтом. Плятт – воспитанник Юрия Александровича, он работал в его студии, уезжал вместе с ним в Ростов. Ю.А. очень высокого мнения о Плятте, а я – нет. Как я могу быть высокого мнения о человеке, стыдящемся своей национальности и скрывающего, что он еврей? Он, видите ли, не еврей, а поляк. Ты видела картину и скажи мне – много ли в нем польского? Может, и мне назваться полькой? Фамилия моя звучит как польская. Вот объясни мне, зачем сейчас надо скрывать свое еврейство и как вообще можно его скрывать, если оно написано у тебя на физиономии? Боже мой! Сима Бирман – немка, Плятт – поляк, в исполкоме познакомилась с дамой по фамилии Закс, которая всем рассказывает, что она грузинка. Не понимаю таких людей и никогда их не пойму! Ладно еще до революции, когда было правожительство, некоторым приходилось идти на разные ухищрения, вплоть до перехода в христианство, только ради того, чтобы спокойно жить в Москве или где-то еще. Но сейчас-то что толкает людей на такие поступки?

Многого в письме не напишешь, но, когда встретимся, я тебе расскажу все-все.

Целую тебя и надеюсь на скорую встречу.

Твоя Фаня.

16 декабря 1940 года

Здравствуй, Фирочка!

Поздравляю тебя с грядущими праздниками, которые в этом году переходят один в другой. Хорошей тебе Хануки, милая моя, и хорошего Нового года. Не знаю, как у вас в Баку, а в Москве все-все празднуют Новый год[150]. Я заранее наготовила всем подарков, пока у меня были свободные деньги, а то ведь все растрачу и придется занимать на подарки. Так вот и живу – занимаю, отдаю, снова занимаю. Уже и не помню, сколько раз пыталась навести порядок в своих тратах, но все без толку. Начну записывать, но быстро брошу. Нет у меня бухгалтерского таланта, я ужасно непрактичная. Трачу, не думая о том, сколько у меня осталось, а потом бью себя по голове. Ты сейчас смеешься, когда читаешь эти строки, потому что для тебя бухгалтерия – плевое дело. Кому Бог даст талант, тому даст.

Теперь у меня есть внук, которому можно дарить ханукальные деньги[151]. Пусть он еще мал и не понимает, что такое деньги, но я не могу удержаться от того, чтобы не доставить себе такое удовольствие. Достался мне случайно серебряный рубль, так я его и приберегла нашему милому Алешеньке. Люблю делать подарки. Тебе тоже кое-что припасла, жду оказии.

Тата под моим влиянием стала настоящей кошерной поварихой. Шучу – какая кошерность может быть там, где борщ заправляют сметаной? – но она готовит такие латкес[152], каких я никогда нигде не пробовала. Корочка хрустит, а то, что внутри, – тает на языке. У нас в Таганроге, когда нанимали кухарку, то пробовали ее бульон и латкес. Если бульон хорош и латкес не пересушены, то кухарка знает свое дело. Мне, например, стряпня не удается. И картошку отжимаю, как положено, и масло разогреваю, и от сковороды ни на шаг не отойду, но у меня получаются картофельные оладьи, а не латкес.

Недавно познакомилась с режиссером Хейфицем[153], который снял «Члена правительства» и «Депутата Балтики». Нас познакомила моя портниха, которая знала Хейфица еще по Минску (они оттуда), но на самом деле нас познакомил Чехов. Хейфиц любит Чехова так же страстно, как и я. Хочет снять картину по Чехову, только пока еще не решил, на чем именно остановиться. Хейфиц серьезный режиссер, вроде Михаила Ильича, комическое его не интересует, ему подавай драму. Ну а если драму, то тут или «Даму с собачкой», или «Попрыгунью», ничего лучше для экранизации не найти. Ах, Фирочка, ты не представляешь, как бы я хотела сыграть Анну Сергеевну! Но какая из меня Анна Сергеевна? Я уж скорее на роль собачки гожусь. В этой роли в последнее время я имела успех у Алешеньки. Тявкаю, а он смеется. Удивительно, как славно умеют смеяться младенцы. Так бы все и отдала за одну его улыбку!

Посмотрим, что выйдет хорошего из знакомства с Хейфицем. Каждый режиссер для меня все равно что кавалер для девушки. Смотрю на него с надеждой – вдруг это тот самый, мой, который даст мне замечательную роль. Пока что, Фирочка, у меня всего одна роль, которой я смогу гордиться, когда картина будет готова. Это роль в картине Михаила Ильича. Я тебе уже писала об этом. Тут все сошлось так, как я люблю, – хорошая роль, хороший режиссер, хорошие актеры. Из жирной курицы плохого супа не сварить, поэтому я почти уверена, что картина получится хорошей. Конечно, пока дело не закончено, нельзя его хвалить, но я чувствую, что на этот раз все будет хорошо и я наконец-то оправдаюсь перед зрителями за Иду и Лялю. Кино – страшное дело, Фирочка. Меня не будет, а пленка останется. Плохая роль – это вечный позор. Ах, как бы я хотела иметь возможность выбирать роли! Вот клянусь тебе, что как только поступлю в театр, так сразу же стану разборчивой. Надеюсь, что в будущем году эта моя мечта наконец-то сбудется. Забыла написать, что картина Михаила Ильича называется «Мечта». Я вижу в этом названии хорошее предзнаменование. Вот выйдет в будущем году на экраны «Мечта», и моя мечта тоже сбудется. Дело не только в предзнаменованиях, но и в том, что меня почти пригласили в вахтанговский театр. Я пишу «почти», потому что обсуждала этот вопрос с очередным режиссером, а не с главным. Главный там Симонов[154], а я разговаривала с Охлопковым. Если ты не помнишь, кто это, так это тот, который руководил Реалистическим театром, который объединили с Камерным и т. д. Когда Охлопков был в Камерном, их с Таировым за глаза звали «Александром Первым» и «Николаем Вторым». Должна сказать, что Охлопков в качестве заместителя Таирова вел себя очень достойно. Он понимал всю сложность положения, избегал малейших трений с Таировым (а трения могли возникнуть едва ли не каждый день) и вообще ладил со всеми. Хороший человек. Теперь он режиссер в вахтанговском театре. Ниночка поговорила с ним обо мне (сосватала меня), были смотрины, Охлопков сказал, что поговорит с Симоновым, а это уже означает, что половина дела сделана. Симонов уважает мнение Охлопкова и вряд ли станет возражать. Кроме того, в вахтанговском хорошая труппа. Театр, конечно, своеобразный, не похожий на другие театры, но это не беда. Это не главное. Главное, что там служат искусству, а не разменивают его на пятаки, как в других местах. Я сейчас особенно остро это чувствую, потому что во время концертов, которые организует Мосэстрада, мне приходится постоянно краснеть. Не за себя, Фирочка, а за других актеров. Они считают, что если это – концерт, дело минутное, проходное, то можно играть спустя рукава. Очень неприятно это видеть. Иногда не выдерживаю и делаю замечания. Машут рукой – подумаешь, ничего страшного, зрители даже аплодировали. Ах, надо же понимать, когда тебе аплодируют от души, а когда просто из вежливости.

Павла Леонтьевна две недели лежала с температурой. Подозревали воспаление легких, но оказалось (слава Богу!), что бронхит. Удивляют меня некоторые врачи. Пока человек болеет, они качают головами и говорят: может быть то, а может и не то. Когда же больной выздоравливает, говорят уверенно: значит, это была не пневмония, а бронхит. Если человек уже выздоровел, то зачем ему нужен ваш диагноз? Диагноз нужен, когда человек болен, чтобы его правильно лечить. Бедной Павле Леонтьевне назначили уколы, которые совершенно ее измучили, хотя можно было обойтись и без них. Вот у нас в Таганроге был доктор Шамкович, так он с одного взгляда ставил диагноз и никогда не ошибался. Чахотка так чахотка, пневмония так пневмония, бронхит так бронхит. Тата делает Павле Леонтьевне компрессы.

Кажется, что совсем недавно был двадцатый год, а тридцатый – так просто вчера, а теперь уже наступает сорок первый. Это с одной стороны, а с другой, мне кажется, что в Камерном я играла целую вечность назад. Все зависит от того, что именно вспоминать.

Боюсь, что Камерный театр не дотянет до своего тридцатилетия (оно будет в 45-м). Все идет к тому, что его закроют или снова объединят с другим, но уже под чьим-то чужим руководством. Даже успех с «Мадам Бовари»[155] не успокаивает всех нас (меня, Ниночку, Алису Георгиевну). Камерному так не везет, что и успех оборачивается чем-то плохим. Кто-то из критиков написал, что теперь нужно перенести чайку с занавеса Художественного театра на занавес Камерного – и сразу же вспыхнул скандал. Как так? За что Таирову чайку? Фраза, сказанная для красного словца, разворошила осиное гнездо. Теперь весь Художественный театр ополчился на Таирова. Да и другие тоже смотрят косо – разве Таиров лучше всех? Ничего хорошего ждать не приходится, только новых нападок. Как будто бы Таиров написал про чайку. Сам он, когда прочел это, сказал: «Какая чушь!» Плохи дела у Таирова, очень плохи. Юрий Александрович недавно сказал, что у Таирова есть только один выход – уехать с труппой куда-нибудь в провинцию и создать там новый, советский театр. Но разве сможет Таиров оставить свой театр? И кто ему даст что-то создавать в провинции? Он на плохом счету, таким создавать новое не доверяют. Сама я считаю, что из Таирова мог бы получиться прекрасный преподаватель, но разве он может уйти преподавать? Он же обещал Алисе Георгиевне, когда делал ей предложение, что она будет примой в его театре. Грустно все это, Фирочка, очень грустно. Для меня Камерный театр (при всем, что там со мной случилось) остается ниточкой, связывающей меня с моей юностью. Многое изменилось, почти все изменилось, а Камерный театр такой же, как и был. То есть он тоже изменился, но дух остался прежним (я в хорошем смысле, а не в плохом). Прихожу туда как на встречу со своей юностью – вспомнить, поплакать. С каждым годом я становлюсь все сентиментальнее, любой пустяк может меня взволновать.

Совсем забыла – Эйзенштейн (да, Фирочка, – сам Эйзенштейн) хочет, чтобы я снялась в его исторической картине об Иване Грозном. До съемок еще далеко, и подбирает Эйзенштейн актеров долго, меняя одного на другого, так что пока радоваться рано. Пока можно только надеяться. Мне кажется, что Эйзенштейну порекомендовал меня Михаил Ильич. Уточнять я не стала, неловко.

Очень приятно сознавать, что после стольких лет мытарств жизнь начала налаживаться (ой, не сглазить бы!). Снимаюсь у моего любимого режиссера, получила предложение от самого Эйзенштейна, жду места в вахтанговской труппе. На этом фоне у меня прошли все болячки. Правильно говорят, что все болячки происходят от нервов. Когда нервы в порядке, то и все остальное тоже в порядке. Павла Леонтьевна считает, что мне пошла на пользу поездка в Цхалтубо, но я знаю, что это не так. Про Цхалтубо я тебе рассказывала, да и не может никакой курорт дать столько здоровья, сколько дают спокойные нервы.

Хороших тебе праздников, милая моя!

Целую, твоя Фаня.

19 февраля 1945 года

Здравствуй, милая моя, Фирочка!

Ты и представить себе не можешь, как я обрадовалась, получив от тебя весточку! Чего только я не думала! Писала тебе и из Ташкента, и из Москвы, но ответа не получала. Не знала, что и думать, а когда не знаешь, что думать, на ум приходят самые черные мысли. Было бы можно, так приехала бы в Баку искать тебя. Попросила одного знакомого навести справки о тебе в твоем тресте, но оказалось, что этого сделать нельзя – секретность. Не знала, кому написать, я же кроме тебя ни с кем в Баку не переписываюсь. Сейчас пишу и плачу, но на этот раз уже от счастья. Этой ночью видела тебя во сне, совсем девчонку, и я тоже была девчонкой. Мы с тобой играли в каком-то роскошном саду, где на деревьях росли не яблоки с вишнями, а ананасы и апельсины. Ты весело смеялась и говорила без умолку. Что ты мне рассказывала, я не запомнила, только помню, что ты смеялась. Когда проснулась, то испугалась – к добру ли этот сон? Но оказалось, что к добру. Часа не прошло, как почтальонша принесла письмо от тебя. Скоро Пурим, и клянусь тебе ушами Амана (так мы говорили в детстве), что не было в моей жизни лучшего подарка к Пуриму, чем это твое письмо.

Как всегда, трагическое и комическое идут рука об руку. Закончив рыдать, я начала смеяться. Мне показался необычайно забавным тот факт, что я была в Ташкенте, ты в Самарканде, совсем рядом друг от друга. У меня дважды была возможность поехать в Самарканд в составе концертной бригады, но оба раза не сложилось – один раз я заболела, а в другой раз в самый последний момент меня заменили на другую актрису, у которой в Самарканде в госпитале лежал муж и ей очень хотелось с ним увидеться. А то бы мы с тобой могли бы столкнуться в Самарканде на базаре. Что за мерзость эти азиатские базары! Шум, вонища, да еще и за руки то и дело дергают. Сколько раз меня обкрадывали на базарах, лучше и не вспоминать. Слава Богу, что потери были невелики, потому что в кошельке я носила мелочь, а крупные деньги держала за пазухой.

Я ужасно рада тому, что вернулась в Москву. Я сделала это сразу же, как только появилась возможность. Устала от Ташкента невероятно. Подробности писать не стану, потому что ты их и так знаешь. В Самарканде было точно так же. Единственная моя «прибыль» – это новые знакомства. Я подружилась с Анной Ахматовой, стихами которой зачитывалась в молодости. Для меня это все равно, что подружиться с Чеховым или Пушкиным. Я тебе еще напишу об Ахматовой, когда успокоюсь и соберусь с мыслями. Это невероятная умница и удивительно деликатный человек. Сейчас ни о чем серьезном писать не могу. Напишу две строчки и начинаю перечитывать твое письмо. Читаю и щиплю себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон. Вся рука уже в синяках. Какое же счастье, Фирочка! Мы уже второй раз находим друг друга!

Коротко про мои дела. Я служу в Театре драмы, бывшем Театре Революции, которым руководит Охлопков. Я шучу по этому поводу – собиралась в Театр Революции, да не взяли, хотела к Охлопкову в вахтанговский, так война проклятая помешала, но я все равно оказалась в Театре Революции и у Охлопкова. Театр работает, спектакли проходят при полном зале. Москвичи очень соскучились по театру. Пусть зрители не такие нарядные, как до войны, но сразу видно, что у людей праздник – они пришли в театр. У меня три роли – жена врача, старуха-няня и мать офицера. Я счастлива. В театре не все так хорошо, как хотелось бы, но я не обращаю внимания на мелочи. Главное, что я вернулась…[156]

17 апреля 1945 года

Здравствуй, милая моя Фирочка!

Слава Богу, теперь уже можно точно сказать, что войне скоро конец, считаные дни остались до победы. Жду не дождусь – когда же, когда он наступит. Каждый салют для меня звучит как лучшая музыка на свете[157]. Карта перед глазами все время. Ночью меня разбуди, так я тебе сразу же покажу, где сейчас наши войска. По моим расчетам, война должна была закончиться в марте. Ты понимаешь, какой из меня стратег. Я строила свой расчет на том, что мне хотелось, чтобы весна была мирной. Вспоминаю сейчас мирную жизнь и удивляюсь себе – ну чего тебе не хватало? Ну чем ты была недовольна? Радоваться надо было тому, что нет войны. Теперь уже знаю, что когда наступит мир, я каждый день буду говорить: «Слава Богу, что нет войны».

Фирочка, ты не представляешь, что значит для меня снова оказаться в труппе. Это такое счастье, что и сравнить не с чем. С Охлопковым у меня установилось полное взаимопонимание. Он дает мне возможность играть так, как я считаю нужным. Он вообще дает такую возможность всем актерам и следит лишь за тем, чтобы мы не напоминали крыловских Лебедя, Рака и Щуку. Актеры ценят такое отношение, стараются на совесть, и от того, что в театре дышится свободно, в нем мало склок. Склоки часты там, где люди чувствуют себя обиженными. Я говорю себе: стоило так долго ждать, чтобы попасть в Театр Революции именно тогда, когда его возглавит Охлопков. Я никак не привыкну к новому названию театра, хотя давно уже пора привыкнуть. Все время зову его «Театром Революции» и признаюсь тебе, что прежнее название было лучше нынешнего. «Театр драмы» – это скучно и, если хочешь, даже пошло. Не люблю таких названий, как «Театр драмы» или «Театр комедии». Вот «Художественный» или «Камерный» – совсем другое дело.

Про Камерный театр я тебе еще не писала. Они были эвакуированы в Барнаул. Их там разместили по-царски – в здании краевого драмтеатра. Это неслыханная удача – получить не какой-нибудь сарай, а настоящее театральное здание со всем необходимым. Камерный театр вернулся в Москву одним из первых, и Таиров поставил «Чайку». Чехов на сцене Камерного! Постановка сделана Таировым на свой манер, в виде концерта на музыку Чайковского. Необычно (а разве в Камерном бывает обычно?), но мне понравилось. И вообще всем нравится. Война сделала людей добрее. На Таирова уже не нападают так, как раньше. Даже нынешний руководитель Художественного театра Хмелев[158] и тот похвалил «Чайку». В своей манере – «Таиров, как всегда, оригинальничает», но все же похвалил. Чтобы тебе было понятнее, Фирочка, то это примерно так же удивительно, как если бы солнце взошло на западе. В Художественном (к слову МХАТ, похожему на собачий лай, я тоже никак не привыкну) Таирова традиционно принято ругать. Или – не замечать его существования. Но не хвалить. Как можно хвалить театр, который ругал сам Станиславский? При всем моем глубочайшем уважении к Станиславскому, я признаю, что как человек, безгранично влюбленный в свой театр, он нередко бывал несправедлив к другим театрам.

Только сейчас, Фирочка, я в полной мере оценила мудрость Павлы Леонтьевны, проявленную в тот момент, когда она решила перейти на возрастные роли. Я тогда считала, что она поспешила с подобным решением, и уговаривала ее остаться в героинях еще несколько лет, приводила в пример Екатерину Васильевну, но Павла Леонтьевна не согласилась со мной и была тысячу раз права. Сейчас перед глазами я имею наглядное свидетельство того, что бывает, когда актриса в возрасте пытается играть роли молодых девушек. Выглядит это смешно и жалко, даже скорее жалко, чем смешно.

У нас в театре есть прима – актриса Бабанова. Ты вряд ли ее знаешь, поскольку в кино она снималась мало. Но актриса она замечательная. Я бы даже сказала – несравненная. Если кого-то из современных актрис можно назвать «второй Комиссаржевской», так это ее. Достаточно один раз увидеть ее на сцене, чтобы навсегда стать ее поклонником. Еще во времена Передвижного театра я увидела ее в роли Полины в «Доходном месте» и просто влюбилась в нее. Невозможно было не влюбиться. Она создает такие образы… Не могу передать словами, потому что это надо видеть. Ты знаешь, Фирочка, насколько я требовательна к себе и к другим, так что если я кого-то хвалю, то не просто так, а заслуженно. Так вот, Бабанова, несмотря на свой возраст (а ей уже за сорок), стремится играть «молодые» роли. Все, без разбора – Джульетту, Ларису, Шурочку в «Давным-давно». Она безусловно талантлива, но возраст берет свое, и талантливая актриса, которой за сорок, в роли юной девушки выглядит неубедительно, смешно, жалко. Какой бы ни был талант, с возрастом он соперничать не может. Всему свое время. Теперь я понимаю, что, уговаривая Павлу Леонтьевну остаться в героинях, оказывала ей медвежью услугу. Охлопков чувствует себя обязанным Бабановой, потому что во время войны[159] она вместе со Штраухом[160] и Глизер просили назначить Охлопкова главным режиссером театра. Долг платежом красен. К слову – о Глизер. Когда-то она интриговала против меня, но теперь перестала. У нас с ней договор о ненападении. Худой мир всегда лучше доброй ссоры.

Бабанова – несчастная. Она в свое время пострадала, будучи без вины виноватой, совсем так, как пострадала я в Камерном театре[161]. Сочувствую ей, потому что сама прошла через это. Она ушла из того театра, где ее незаслуженно обидели. Талант – это не вина, а дар Божий. Если один человек талантливее другого, то на что тут можно обижаться? Но ни один человек не способен быть справедливым, когда речь идет о нем самом. Бабанова затмевала жену режиссера, и потому ей пришлось уйти. Напомни мне при встрече, и я расскажу тебе эту историю со всеми подробностями, а пока что продолжу о том, с чего начала. Стыдно смотреть на Бабанову, когда она играет двадцатилетних. Стыдно и неловко. Странно, что Охлопков этого не замечает. Скорее всего, причина в том, что он в молодости служил в одной труппе с Бабановой и до сих пор помнит ее юной. Воспоминания накладываются на действительность, влияют на восприятие, и в результате получается черт-те что. Бабановой и самой неловко, она стесняется своих ролей, но не может от них отказаться. Жалею ее безмерно. Хочется подойти, взять за руку, посмотреть в глаза и сказать: «Мария Ивановна, что с вами? Опомнитесь!» Но это невозможно. Знаешь, Фирочка, что самое необходимое для любой актрисы или артиста? Чтобы рядом был человек, который скажет тебе правду. Мне повезло, у меня есть Павла Леонтьевна, которая при всей своей деликатности (и любви ко мне) не станет кривить душой, если увидит, что что-то не так. Она даст мне понять, где я сплоховала. Деликатно, но даст. Фирочка, ты не представляешь, как это важно, чтобы рядом был такой человек. Я неимоверно благодарна судьбе за то, что она свела меня с Павлой Леонтьевной. Без нее не было бы актрисы Раневской. Ты не представляешь, Фирочка, что она сделала для меня. Я тебе много раз об этом рассказывала, но ты все равно не представляешь, потому что, кроме меня, никто этого представить не может. Ты знаешь, милая моя, как ко мне относились родители. Я всегда была парией, дурочкой, уродиной. Отец старался не замечать меня, мать меня жалела, но не любила. Любили сестру и брата, но не меня. «Фанечка у нас не красавица» – этим все было сказано. Если бы ты знала, Фирочка, как я завидовала тебе. Твой отец, да будет благословенна его память, пылинки с тебя сдувал и не мог на тебя надышаться. Сколько бы ты ни говорила бы, что понимаешь меня, тебе меня не понять. Тебя любили родители, а меня жалели и то жалела только мать. Отца я раздражала самим фактом своего существования. Он говорил матери, что я «Божье наказание», а сестра Белла – «Божье благословение». Да, Белла была примерной дочерью. Не носилась с мыслями об актерстве, а ждала, когда родители найдут ей хорошую партию. У меня же от слов «хорошая партия» сводило оскоминой зубы. Мама всегда говорила о том, как ей повезло в замужестве, но в глазах при этом проступала затаенная тоска. Я чувствовала, что на самом деле она считает иначе. При всех достоинствах моего отца, он был настоящим тираном, и бедной маме приходилось с ним нелегко. Твой отец, Фирочка, был совсем другим человеком, и потому ты вряд ли сможешь меня понять. Понимаешь только тех, у кого такая же беда, что и у тебя. Как, например, у меня с Бабановой. Но поверь, что я говорю неспроста, и не считай, по своему обыкновению, будто я сгущаю краски. Дело совсем не в том, что мои родители (и в первую очередь отец) не хотели, чтобы я стала актрисой. Дело в том, что они меня не любили. Отец мирился с моим существованием, а мама меня жалела. Но никто меня не любил. Сестра меня третировала, брат не замечал… Ладно, незачем вспоминать, все давно уже в прошлом. Я просто хотела сказать (сказать еще раз), что Павла Леонтьевна стала не только моим другом и наставницей. Она дала мне то, чего мне не дали родители, и уже за одно это я ей безмерно благодарна.

На лето у нас планируются гастроли, только пока еще не ясно, куда именно. Но точно не в ваши края, и это меня невероятно огорчает. Мы с тобой, Фирочка, не виделись целую вечность. Обещай мне, что при первой же возможности организуешь себе командировку в Москву. Ты теперь начальница, имеешь возможность.

Целую тебя крепко-крепко,

Твоя Фаня.

5 ноября 1946 года

Здравствуй, милая моя Фирочка.

Прости, что так долго тебе не писала. То не было времени, то настроения. Зато сейчас напишу тебе подробный отчет. У меня накануне праздника[162] выпало два свободных дня, и я решила, что сначала напишу тебе письмо, а затем возьмусь за накопившиеся дела. Новостей у меня много, и одна новость лучше другой.

Сначала – о здоровье. Слава Богу, у меня все хорошо. Аппетит такой, что на двоих хватит, и вообще чувствую себя превосходно. Скажу тебе, Фирочка, честно – Кремлевская больница – это Кремлевская больница. Какие там врачи! Золото, а не врачи, и руки у них золотые! Возились со мной в прошлом году так, будто я им родная тетя, а накануне выписки все, от профессора до палатного врача, заверили меня, что у меня все в порядке. Есть шанс дожить до ста двадцати лет. Сто двадцать, возможно, и чересчур, но до восьмидесяти дотянуть хотелось бы, чтобы увидеть, как будут жить люди через тридцать лет. Моя бабка Голда дожила до девяноста четырех лет, причем до последних дней была в своем уме, так что мне есть с кого брать пример. Все врачи боялись того, что они называют «отдаленными последствиями», и в один голос говорили мне, что самый плохой симптом – это потеря веса. Я перепугалась и стала есть за двоих, чтобы у меня не было этой потери. Теперь приходится перешивать платья, чтобы не ударить в грязь лицом за границей, куда я вскоре собираюсь. У других после операций образуются спайки и постоянно болит живот, а у меня все хорошо (чтоб не сглазить). Только шрам напоминает об операции, да и то, профессор Очкин[163], который меня оперировал, зашил мое брюхо так, что шрам как ниточка, а не как след от сабельного удара. Все хорошо, я уже перестала трусить. А ведь в прошлом году, перед операцией, я чуть не умерла со страху. Я писала тебе об этом, но не думай, что в том письме я сгустила краски. Совсем наоборот, я их развела водой, потому что нельзя было передать словами то, что со мной было. Но все закончилось хорошо и слава Богу. Еще поживу.

Скоро я еду в Прагу, где Любочкин Гриша собирается снимать картину (как обычно – комедию), в которой Любочка будет играть сразу две роли – ученую и актрису[164]. В некоторых сценах должны будут присутствовать обе ее героини. В Москве такого не снимешь, надо ехать в Прагу. Гриша (по просьбе Любочки) дал мне роль экономки и предоставил полную свободу – делайте что хотите, но чтобы было смешно. Меня поездка в Прагу привлекает не только как возможность побывать за границей. Представь себе (и это главная моя новость, с которой надо было начинать) – совсем недавно я получила весточку от брата Яши. Оказывается, они с мамой живут в Праге, а Белла со своим мужем жили во Франции, но перед началом войны уехали в Стамбул. Представляешь, Фирочка, – Яша увидел меня в «Подкидыше», который показывали в Праге в Доме офицеров. Увидел и узнал. Через столько лет! Больше никогда в жизни не скажу о «Подкидыше» и о Ляле ни одного плохого слова. Я должна была сыграть эту Лялю, чтобы мой Яша мог бы узнать меня! Бедный Яша, бедная мама! Сколько же им пришлось вынести! Яша написал, что всю войну они провели в Брно, где жили по болгарским паспортам, выдавая себя за болгар. Как они получили болгарские паспорта, он не написал, но это и не важно. Главное, что все остались живы. Отец умер в 1935 году. Яша написал и дату по нашему календарю – 5 элуля[165], чтобы я могла зажечь свечу в йорцайт[166]. Умираю от нетерпения, так мне хочется увидеть своих после стольких лет разлуки. Какое же счастье, что мама, Яша и Белла живы! Даст Бог, Фирочка, ты тоже получишь весточку от своих. Яша толком не написал ничего о себе в двух письмах. Он такой же, каким и был, – начнет рассказывать и все время перескакивает с одного на другое. Но ничего, приеду и все узнаю. Пока не сообщаю им о моем приезде, хочу сделать сюрприз. Боже мой! Столько лет прошло! Я уже и надежду потеряла. Хочу забрать маму и Яшу с семьей в Москву. Уже навела справки, мне сказали, что это возможно. Фотографию, ни свою, ни мамину, Яша прислать не догадался, так что я не представляю, как мои родные сейчас выглядят. Надо написать, чтобы прислал. Вот так, Фирочка, на шестом десятке у меня снова появилась родня. Просто поверить не могу. Оба Яшиных письма ношу с собой и постоянно перечитываю.

Третья новость пока еще не новость, потому что пока ничего не произошло, но мне сказали, причем сказали наверняка, что в будущем году меня выдвинут на присвоение звания народной артистки. Заслужила. Помимо признания и всего остального, народные артисты в первую очередь обеспечиваются жильем, а для нас это очень важно, потому что наш деревянный дом совсем обветшал. Сыро, холодно, Павла Леонтьевна и Тата боятся ревматизма, а я больше боюсь чахотки. Нас обещают расселить, но перспективы туманны. К народной артистке будет другое отношение.

Следующая новость про то, как я отомстила гадкой Симе Бирман за то, что она отобрала у меня роль Ефросиньи Старицкой. Даже не отобрала, Фирочка, а из рук вырвала. Не помню, писала ли я тебе о том, что незадолго до начала войны Эйзенштейн предложил мне сыграть Старицкую в «Иване Грозном». Кажется, писала, но продолжения этой истории ты не знаешь. Я согласилась, потом началась война, и я забыла об этом предложении. Эйзенштейн до окончания войны ждать не стал, начал съемки в эвакуации, в Алма-Ате. Разыскал меня, прислал телеграмму, я приехала в Алма-Ату на пробы (я часто там бывала), а спустя некоторое время, уже в Ташкенте, вдруг узнаю, что Старицкую будет играть Бирман. Узнала я об этом от Жарова. Не поверила, решила, что он меня разыгрывает. Жаров любит подшутить, причем иногда его шуточки бывают очень злыми. Но на следующий день получаю телеграмму от Эйзенштейна: «Извините, планы изменились, Старицкую будет играть Бирман». Можешь представить, Фирочка, как я была «рада» такой новости. Решила, что как только еще окажусь в Алма-Ате, так найду Эйзенштейна и выскажу ему все, что я о нем думаю. Что за дела? Вызвал меня на пробы, а потом от ворот поворот? Спустя несколько дней получаю письмо от Эйзенштейна. Простите-извините, так решило начальство, которому показалось, что ваши семитские черты не соответствуют облику русской боярыни. Фирочка, я думала, что у меня от волнения рассудок помутился. Значит, у меня семитские черты, а у Бирман, которая выдает себя то за немку, то за молдаванку, черты русские? С ее-то шноблом[167]? Что он, меня за идиотку считает, этот рижский прохиндей[168]? Я, Фирочка, никогда не была высокого мнения о рижских евреях. У нас дома говорили – «один рижанин хуже трех немцев». Я все понимаю, Фирочка. Любой человек может передумать. В конце концов, он меня не под венец звал, а на съемки. Но надо же поступать достойно. Почему я должна узнавать о том, что у меня отобрали роль, от вернувшегося из Алма-Аты Жарова? И неужели нельзя честно объяснить причину? Или даже не объяснять, но не нести всякий бред про семитские черты, которых якобы нет у Бирман! Чувствовала себя дурой. С Эйзенштейном при встречах холодно здороваюсь. Не здоровалась бы совсем, но он спешит поздороваться первым, а я не могу не ответить[169]. Бирман же вообще не замечаю, и она платит мне тем же самым. Старицкую она, кстати говоря, сыграла отвратительно. Ты знаешь, Фирочка, что я – человек не злопамятный, но всему, как говорится, есть предел. Эта … Бирман не первый раз устраивает мне пакости. И ведь ничем ее, бесстыжую, не проймешь. Предъяви ей претензии, так она ответит: «Мне предложили роль – я согласилась, а кому предлагали до меня, я не знаю и знать не хочу». Но не так давно мне представилась чудесная возможность отомстить, и я отомстила. Дело было так. Я возвращалась из Ленинграда в Москву и разговорилась с соседкой по купе, точнее, это она узнала меня и начала разговор. Соседка моя оказалась ленинградским режиссером Надеждой Кошеверовой. Она рассказала, что едет в Москву договариваться с актерами насчет съемок в ее картине про Золушку. Назвала несколько имен, в том числе и Бирман, которой хотела предложить роль Золушкиной мачехи. Я аж подпрыгнула, когда услыхала ненавистную мне фамилию. «Зачем вам Бирман? – говорю. – Давайте я сыграю мачеху Золушки!». Она мне на это отвечает: «У вас лицо доброе, а мачеха должна быть противной». Каков комплимент и, одновременно, шпилька противной Симке! «Это, – говорю, – я сейчас добрая, потому что разговариваю с приятной собеседницей, но, если надо, могу стать противной». Изменилась в лице и сварливым голосом стала отчитывать Кошеверову за то, что она плохо вымыла посуду, будто она моя падчерица. До Малой Вишеры не доехали, а роль уже была моя. Кошеверова мне понравилась, чувствую, что с ней будет работать легко и приятно. Совсем не так, как с полубезумным Эйзенштейном, который на съемках орет на всех, топает ногами и швыряется всем, что попадется под руку. Так что мне предстоят съемки в двух хороших картинах. С Любочкиным Гришей все предельно ясно – он снимет очередной свой шедевр, его картины неизменно пользуются успехом. У Кошеверовой опыта гораздо меньше, но в ней чувствуется режиссерская хватка, и сценарий, который я прочла в поезде, очень хорош. Сейчас людям нужны веселые добрые сказки; я уверена, что картина будет иметь успех. Рассказала о том, как я перехватила роль мачехи, Алисе Георгиевне. Она смеялась до слез и сказала, что как я была «сорванцом», так им и осталась. В Камерном дела идут хорошо. После того как Таирова наградили орденом[170], отношение к нему со стороны коллег изменилось. Признали за ним место в искусстве и больше не нападают.

Радуюсь за Ниночку. Я не писала, забыла, что Таиров доверил ей постановку спектакля «Верные сердца» про ленинградцев. Под собственным присмотром, иначе у него и быть не могло, но сильно не вмешивался в то, что делала Ниночка. Можно сказать, что она работала самостоятельно. Поэтесса Ольга Берггольц, по чьим стихам делалась постановка, сестра актрисы Камерного Марии Берггольц. Она приезжала на премьеру и осталась довольна. Вообще все остались довольны, в том числе и Таиров. Критики в один голос хвалят Ниночкину постановку. У меня, Фирочка, такое предчувствие, что Таиров готовит Ниночку на свое место, хочет передать ей театр «по наследству», когда отойдет от дел. Ниночка же для них с Алисой Георгиевной как дочь. Грустно мне думать о том, что когда-нибудь в Камерном не будет Алисы Георгиевны и Таирова. Без них это будет совсем другой театр. Алиса Георгиевна, вроде бы в шутку, интересуется, не надумала ли я вернуться в Камерный, но на самом деле я чувствую, что она говорит серьезно – меня снова приглашают туда. Таким же шутливым тоном отвечаю, что пока не надумала. Что было, то быльем поросло, но возвращаться в Камерный я не собираюсь. Думаешь, только Алиса Георгиевна делает мне намеки? Нет! Юрий Александрович тоже периодически «засылает сватов». В роли свата выступает Ирочка. Ему, видишь ли, позарез нужна такая характерная актриса, как я. Признаюсь честно, иногда я думаю – а не уйти ли мне к нему. Не знаю, помнишь ли ты, но он сейчас руководит Театром имени Моссовета, который в негласной театральной «табели о рангах» стоит много выше нашего театра драмы. На самой вершине – Малый и Художественный, а ступенькой ниже – Вахтанговский, Камерный и Моссовета. Надо отдать Ю.А. должное – он не очень-то талантлив, но знает свое дело, чувствует зрителя и умеет организовать людей. У него все работает как часы. К тому же Ирочка утверждает, что Ю.А. сильно изменился за последние годы – стал терпимее к людям и т. п. Не знаю. Не верю в то, что взрослые люди способны меняться, а если и способны, то не в лучшую сторону. К тому же в театре Ю.А., кроме него, есть еще и «царица», его бывшая жена Вера Марецкая. Она – прима. Редкий случай, Фирочка, – люди давно расстались, но мужчина тем не менее находится у женщины под каблуком. Вот я и задумываюсь, стоит ли поддаваться уговорам. С другой стороны, раз уж он зовет меня, да еще так настойчиво, то, значит, я ему нужна и могу рассчитывать на хорошие, интересные роли. И сами постановки у Ю.А. интереснее, чем у Охлопкова, что верно, то верно. Охлопкову, при всей моей любви к нему (и как к человеку, и как к режиссеру), не хватает элегантности, изящества. Но, кроме Охлопкова, у нас есть режиссер Страдомская, и вот это, Фирочка, скажу я тебе, такая холера, что и представить страшно. Тиранша! Деспот! Калигула в юбке! Всех нас замордовала. Непонятно почему она имеет большое влияние на Охлопкова. Знаю, о чем ты сейчас подумаешь, но дело не в этом. Отношения между ними сугубо рабочие. Я предполагаю, что Охлопков, будучи по натуре человеком мягким, ценит в Страдомской те качества, которых ему недостает. Ох, Фирочка, она всех нас замучила. Навязала Охлопкову для постановки нудную пьесу «Капитан Костров» (я в ней играю), поставила ее из рук вон плохо и удивляется, что спектакль не пользуется успехом. «Ах-ах! Это же второй Островский!» Как бы не так! Постеснялась бы кощунствовать. Пьесу написал Файко[171], тот самый, что написал «Человека с портфелем». Я с ним знакома (он сосед Леночки Б.[172]) и скажу тебе, положа руку на сердце, что до Островского ему как мне до балерины Улановой[173] (она, к слову будь сказано, жена Ю.А.). Играю в «Капитане» без какого-либо удовольствия. Расстраиваюсь, когда читаю в газетах ругань критиков, но понимаю, что это[174] не похвалишь даже при всем желании.

Еще кое-что хотела бы написать, но не могу – рука устала несмотря на то, что писала я в три приема. Наверное, никогда не писала таких длинных писем. Надеюсь, что мне удалось реабилитироваться перед тобой за столь долгое молчание.

Целую тебя, милая моя Фирочка.

Твоя Фаня.

19 декабря 1946 года (поздравительная открытка)

Дорогая Фира!

Поздравляю тебя с наступающим Новым годом!

Желаю тебе всегда быть веселой, счастливой и здоровой! Когда пробьют часы, подумай обо мне, а я подумаю о тебе, и так мы «чокнемся» друг с другом через расстояние, которое нас разделяет.

Целую крепко.

Твоя Фаня-Снегурочка.

(Снегурочку я буду играть дома для Алешеньки.)

1 июня 1948 года

Здравствуй, Фирочка!

Никак не могу привыкнуть к своему одиночеству. Не привыкла я жить одна. Скучаю по Павле Леонтьевне и всем остальным невероятно. Так скучаю, будто они уехали во Владивосток, на край земли, а не на Хорошевское шоссе. Уже сто раз пожалела о том, что не поехала вместе с ними. Черт с ней, с длинной дорогой до театра! Лучше потратить немного времени на дорогу, но жить не одной. Но теперь уже поздно что-то менять, дело сделано. Приходится привыкать.

Словно в наказание мне досталась отвратительная комната с отвратительными соседями. Сама виновата, потому что проявила легкомыслие. Надо было посмотреть комнату, прежде чем соглашаться, а я увидела в ордере адрес и метраж, подумала: «Ах, как повезло – и место хорошее, и метраж приличный» и согласилась. Когда увидела, как мне «повезло», ахнула и побежала обратно, просить другую комнату. Но мне дали от ворот поворот. Расписались? Все – комната ваша, поздно рыпаться. Обрадовались, засранцы, что сбыли народной артистке такую поганую комнату. Мое окно, Фирочка, глядит на стену сoседнегo домa, рукой можно достать. От этого в комнате темно даже днем, приходится все время жечь электричество. Дело не в электричестве, этот расход мне по карману, а в том, что без солнечного света жить тоскливо, хандра моя от отсутствия солнышка усиливается. Но ладно бы только это. С соседями мне тоже не повезло. Они как услышали, что здесь будет жить артистка, так решили, что я стану устраивать их дела и одалживать им деньги. Артистка богатая, известная. Что ей стоит помочь? С неделю мне досаждали просьбами, а когда поняли, что где на меня сядешь, там с меня и слезешь, обиделись и начали исподтишка гадить. Обувь нельзя в коридоре оставить – непременно насыплют какого-нибудь сора. Стоит кому-то прийти ко мне в гости, так соседи сразу же начинают жаловаться на шум. Празднование новоселья прервал приход милиционера, которого привели соседи. Мне было очень неловко перед гостями. А сами соседи, когда напьются, шумят так, что хоть затыкай уши и беги прочь. Стараюсь лишний раз не выходить из комнаты, чтобы ни с кем не встречаться. Готовлю у себя на примусе. Так мне спокойнее. По крайней мере могу быть уверена, что мне в кастрюлю не плюнут и не нальют помоев. Теперь соседка за стенкой жалуется на то, что мой примус сильно гудит и мешает ей спать. Представь, Фирочка, как должен гудеть примус, чтобы за стенкой нельзя было бы спать. Как паровоз, наверное. А у меня тихий трофейный примус. Одно только хорошо – здесь тепло и сухо. В окно не дует, потому что напротив стена, стены толстые, каменные и этаж второй, далеко от земли. Утешаюсь этим. Но решила уже, что надолго здесь не останусь. Надо подобрать жилье получше, хорошо бы отдельную квартиру, чтобы не приходилось бы общаться с разными идиотами. Представляю, какие сплетни они обо мне разносят.

В театре тоже тоскливо. Роли мои меня не устраивают и вообще все не так. Совершенно пропал задор. Понимаю, что нужно уходить, чтобы совсем не остыть к сцене, но долгие годы вне театра научили меня осторожности. Возможно, что и чрезмерной. Я теперь не семь, а сто семь раз должна отмерить, прежде чем отрезать. А то как бы снова не оказаться у разбитого корыта. На этот раз понимаю, что не окажусь, потому что если уж Юрий Александрович зовет меня к себе, то взять уж возьмет, ситуация с Малым театром не повторится. Но как там будет, это еще бабушка надвое сказала. Я в сомнениях, как васнецовский Витязь. Стою на распутье и не знаю, что мне делать.

А теперь, Фирочка, если ты читаешь это письмо стоя, то присядь, чтобы не упасть, потому что сейчас ты прочтешь удивительную новость. Федор Иванович[175] сделал мне предложение, но я его не приняла. Я не шучу, не разыгрываю тебя и я не сошла с ума. Дело было так. Федор Иванович пришел ко мне в гости (соседи его не узнали, потому что он был в штатском костюме и приехал на такси). Я показала свои «хоромы» и пожаловалась на угнетающее меня одиночество. Как другу пожаловалась, без всякой задней мысли. А Федор Иванович вдруг посерьезнел, сказал, что сам тоже страдает от одиночества, и предложил мне выйти за него замуж. Я ушам своим не поверила. Дружба дружбой, а вот на эту тему между нами никогда и намека не было. Я вообще не собиралась выходить замуж с 1916 года. Хотела раз, да перехотела. А тут на старости лет мужчины начали делать мне предложения. Оцени, милая моя, весь комизм происходящего. Тридцать лет мне не делали предложений (бедняжка С. не в счет, потому что предложение от женатого мужчины я за предложение не считаю). Тридцать лет! А теперь за неполный год – целых два. Я опешила, Фирочка, и не знала, что сказать. Вернее, я не знала, как отказать так, чтобы не обидеть Федора Ивановича. Начала что-то лепетать, потом разрыдалась, он меня успокаивал. Та еще вышла сцена, смесь водевиля с трагедией. Когда успокоилась, объяснила, что в жены я не гожусь, лучше мы останемся хорошими друзьями, чем станем портить друг другу жизнь. Федор Иванович не представляет, что за наказание жена-актриса. У него вообще превратное представление об актерской жизни как о вечном празднике. Хорош праздник. Врагам нашим побольше таких праздников! Надеюсь, что он на меня не обиделся. В гости больше не приходил, но перед отъездом в Тбилиси[176] пригласил в ресторан. Не знаю, была ли то прощальная встреча или нет. Будущее покажет.

Только не пиши мне, Фирочка, что я дура – отказала маршалу и такому хорошему человеку! Я сама знаю, что я дура. Мне это объяснили дома еще в прошлом веке. Если бы Федор Иванович не был бы таким золотым человеком, я, может, и не отказала бы ему. Подумала бы, что надо на старости лет испытать все радости замужества, и согласилась. Это я шучу, конечно. Ну какая из меня жена? Хранительница домашнего очага? Рачительная хозяйка? Да таких, как я, к домашнему очагу и близко подпускать нельзя. Чем я угощала Федора Ивановича, когда он пришел в гости? Другая бы расстаралась, наготовила всяких яств, а мы ели торт, который он сам и принес. Павла Леонтьевна с Татой хорошо знают, какая из меня хозяйка, и переживают, как я справляюсь одна. К тому же у Федора Ивановича очень ответственная служба. Ему дома нужен ангел, который встретит вечером, приласкает, успокоит. Похожа ли я, старая психопатка, на такого ангела? Федору Ивановичу подошла бы Ниночка. Вот она – ангел. Всех терпеливо выслушивает, всех жалеет. А мне как вожжа под хвост попадет, так только держись. Соседи мои дождутся – в один прекрасный день не вытерплю и дам им такого перцу, что они неделю чихать будут!

Такая вот у меня новость. Многим ли женщинам делают предложения маршалы? И многие ли им отказывают? Никому не рассказывала про это предложение, даже Павле Леонтьевне. Неловко рассказывать. Только с тобой поделилась, потому что поделиться с кем-то хочется, а ты поймешь меня правильно и не станешь думать того, чего не надо.

Я голову сломала, все никак не могла понять, почему, как только я отправляю тебе фотокарточку, так письма непременно пропадают. Ответ на эту загадку дала мне Любочка, которой я между делом пожаловалась на «проклятье» с фотокарточками. Кто-то из почтовых работников видит на конверте «Ф. Раневская», чувствует на ощупь, что в конверте лежит карточка, не может устоять перед соблазном получить карточку артистки Раневской. Чертова слава, без нее тоскливо, а с ней тошно. Поэтому не удивляйся тому, что на этот раз я написала на конверте мою «девичью» фамилию. Высылаю тебе еще раз нашу пражскую семейную фотографию. Надеюсь, что на этот раз письмо дойдет. Кому нужна карточка какой-то Фельдман?[177]

Чуть не забыла – в новой картине Александрова я играю богатую американку, прямую противоположность Маргариты Львовны. К имени «Маргарита» у меня особое отношение, ведь так же звали и итальянскую певицу, с которой началось наше знакомство с Павлой Леонтьевной[178]. Александров в восторге от Маргариты. Честно признаюсь, что и сама ею довольна. Роль удалась. Все думают, что фразу: «Красота – это страшная сила» придумала я. Надсона[179] совсем забыли, а ведь когда-то знать его поэзию считалось признаком хорошего тона. Новая Гришина картина – не комедия, а драма нашего времени. Два города – в советском и американском секторах, два коменданта и т. д. Подробности раскрывать не стану. Уже за то, что я тебе написала, Гриша может меня придушить. У него правило – до премьеры ни слова о новой картине. Только сам он может что-то сказать, остальным категорически запрещено. Но я и не собираюсь раскрывать сюжет, я просто хотела сказать, что Гришу снова потянуло в серьезное кино. Любочка от этого совершенно не в восторге, и я ее понимаю. Грише хорошо удаются только комедии. У каждого режиссера есть свой жанр. Например, если Михаил Ильич возьмется снимать комедию, то наперед можно будет сказать, что получится ни то ни се. Комедии не его стихия, точно так же, как драмы – не Гришина. Гриша с Любочкой даже поссорились по этому поводу. Чтобы они, да поссорились, это просто невозможно представить. Сколько с ними знакома, они всегда воркуют, как два голубка. А тут – поссорились и два дня дулись друг на друга. В 43-м, у вас в Баку, Гриша снял серьезную картину, которая так и не вышла в прокат[180]. Любочка до сих пор не может этого забыть. Как же так? Я снялась, а никто этого не увидел? Между нами говоря, она ужасно тщеславная. Они с Гришей соревнуются с Пырьевым и Ладыниной[181]. Кто что снял, кто что получил. Ходят слухи (это мне сказала Любочка), будто Пырьев собирается экранизировать Достоевского – не то «Бедных людей», не то «Преступление и наказание». Видимо, потому Александров и взялся снимать современную драму. У него я играю американку, а у режиссера Файнциммера – немецкую фрау. С Файнциммером у меня давние счеты. Когда-то, еще до войны, он пригласил меня сниматься в своем «Дербенте»[182], а потом передумал. Я разозлилась и прокляла этот «Дербент» вместе с потрохами и с режиссером. В результате Файнциммер целый год переделывал картину, пока ее не приняли. Теперь же он решил исправить свою ошибку. Приехал ко мне в театр с букетом, попросил прощения за «Дербент», наговорил комплиментов и сказал, что не видит в роли фрау никого, кроме меня. Все мы ошибаемся, Фирочка, и всем нам приходится исправлять свои ошибки. Исправлять их надо красиво. Я согласилась сниматься и больше не сержусь на Файнциммера.

Пожалуй, обо всем важном я тебе рассказала. На этом закончу.

Целую тебя и с нетерпением жду ответа.

Твоя Фаня.

PS. Телефона в моей новой квартире нет. И слава Богу, что так. Иначе бы мои «милые» соседи целый день грызлись бы по поводу того, кто кому позвонил и кто сколько занимает аппарат. Меня отсутствие телефона не волнует совершенно. Если я нужна срочно, то мне звонят в театр, и я звоню оттуда или от кого-то из знакомых.

27 декабря 1949 года

Здравствуй, Фирочка!

Подвела итоги прошедшего года. Все, что было хорошего, затмевает смерть Федора Ивановича. С тоской думаю о том, что такого хорошего друга у меня больше никогда не будет. Широкой души и невероятной доброты был человек. Жаль его невероятно. Два месяца прошло, а плачу каждый день и знаю, что еще долго буду плакать. Очень тяжело терять друзей, настоящих близких друзей. Что ни осень – то удар, смерть кого-то из дорогих мне людей. Прошлой осенью умер Качалов, этой – Федор Иванович. Мне кажется, что я тоже умру осенью. Опадет с деревьев последняя листва, и меня не станет. В последнее время часто думаю о смерти. Не то чтобы боялась ее или что-то предчувствовала. Просто думаю о том, что когда-нибудь меня не станет. Все вокруг останется прежним, а меня не станет. Это грустно. Гоню грустные мысли прочь, но они возвращаются. Грустные мысли настойчивы, как кредиторы.

Мой брат Яша, чтобы ты знала, Фирочка, настоящий мишигинер[183]. Был смолоду дураком и таким же остался. Удивляюсь – наш отец был умнейшим человеком. Характер у него был не сахарный, но умом он мог сравниться с Виленским гаоном[184]. Кому из детей достался ум отца? Белла – дура, я тоже дура и Яша дурак. Ох, наверное Лазарь[185], да будет благословенна его память, унаследовал ум отца, только не имел возможности им распорядиться. Но давай я расскажу тебе про Яшу. Когда я была в Праге, он со слезами на глазах говорил о том, как он счастлив, что я нашлась, и что мы непременно должны жить вместе. Фирочка, ты не представляешь, что я сделала. С Любочкиной помощью я попала к самому Швернику[186] и получила его «благословение» на переезд моих родных в Москву. Не помня себя от счастья, я написала Яше, а он мне ответил, что его жена не хочет переезжать и мама тоже передумала, потому что ей на старости лет трудно будет привыкнуть к Москве и т. д. Нет, ты представляешь? Слов не хватает, чтобы выразить мое возмущение. Я совершаю титанические подвиги, чтобы перевезти их в Москву, а им, видите ли, не хочется. На самом деле не хочется не им, а Яшиной жене. Это такая холера, что пробу негде ставить. Невзлюбила меня с первого взгляда несмотря на то, что я ей ничего плохого не сделала и даже подарила золотые часики – родственница же, как-никак, чтобы ей провалиться на ровном месте! Кого мне жалко, так это маму. У меня ей было бы лучше. Но Яша прикрывается мамой, как щитом. Мама не хочет, и что тут поделать! Я сначала написала Яше такое письмо, от которого только чудом не покраснела бумага, но потом порвала его и написала помягче. Второй раз я хлопотать не стану, да и слушать меня никто не станет. Решайте сейчас, пока есть возможность. Как решите, так и будет, чтоб все вы были счастливы. Расстроилась конечно. Уже нарисовала в воображении картину, как мы живем все вместе в большой квартире (не в мою же комнату всем селиться). На это дело отложила тридцать тысяч из премиальных[187]. Теперь могу их тратить. Яша ответил, что они решили остаться там, и мама тоже приписала к его письму, что она не хочет никуда переезжать. Может, так оно и лучше. Буду навещать их время от времени. Дальше жить – реже ссориться.

Знаешь ли ты, что наш баснописец Крылов, кроме басен, писал еще и пьесы. В спектакле по одной из его пьес, «Модная лавка», я играю глупую бабенку, дворянскую жену. Это пока что единственная моя роль у Юрия Александровича. Мне кажется, Фирочка, что он не ожидал моего перехода. Звал, соблазнял, но, в глубине души, не ожидал, что я соглашусь. Когда я пришла к нему и сказала, что я решилась, он выглядел ошарашенным. Рассыпал по столу свои карандашики и уставился на меня так, будто увидел привидение. Я подозреваю, что вся эта история с настойчивым приглашением меня в Театр Моссовета была не инициативой Ю.А., а интригой Ирочки. Она решила, что здесь мне будет лучше, чем в Театре драмы, и принялась обрабатывать Ю. А. Ирочка так заботится обо мне. Я ей безгранично признательна. Уже невозможно поверить в то, что в детстве она меня ненавидела, считала, будто я отнимаю у нее мать. К счастью, все эти глупости давно в прошлом. Я никогда никого ни у кого не отнимала. Это не в моих привычках. Так вот, мне кажется, что это Ирочка просила Ю.А. взять меня в труппу. А он уступил. Ю.А. вообще-то уступчив, особенно по отношению к своим «бывшим». Марецкая из него веревки вьет. Когда они с Ю.А. были женаты, дело обстояло наоборот – она его боготворила и во всем ему подчинялась. Как же иначе, ведь она была никто, а он – режиссер, руководитель студии, ученик Вахтангова, герой-любовник! А теперь все иначе. На репетициях иногда можно подумать, что это она режиссер. Но Бог с ней, не в Марецкой дело, а в том, что настойчивые приглашения Ю.А. были, как мне кажется, не совсем искренними. Но дело сделано, решение принято, и назад пути нет.

Отношение Ю. А. ко мне заметно изменилось. Я уже не та, какой была пятнадцать лет назад. Народная актриса, лауреат, имею награды, меня все знают. Зрители приходят в театр специально для того, чтобы посмотреть на меня. Я не хвастаюсь, Фирочка, не подумай. Ты же знаешь, что хвастовство не в моих привычках. Я просто констатирую факт – теперь я могу говорить с Ю.А. (как и с любым другим режиссером) на равных. Он понимает это и немного меня побаивается. Ю.А. большой дипломат, а я не люблю усложнять себе жизнь, так что мы ладим друг с другом, и я надеюсь, что так будет всегда. На худой конец, у меня есть, как выражался покойный Федор Иванович, «запасной аэродром» – Театр киноактера. Туда меня примут без разговоров. А еще ходят слухи, что в Москве собираются открывать театр эстрады[188]. Там бы я тоже пришлась бы ко двору со своими чтениями и пародиями. Я как в тяжелые времена подружилась с эстрадой, так до сих пор и дружу. Деньги лишними не бывают, а концерты и выступления дают хороший заработок. На шестом десятке я наконец-то начала жить если не зажиточно, то, во всяком случае, перестала считать каждую копейку и несказанно этому рада. Приятно жить, не думая о деньгах. Я так не жила со времен моего первого приезда в Москву, когда мне высылали деньги из дома. Мне очень приятно, что сейчас я могу кому-то помочь – Павле Леонтьевне или маме с братом. Ты, Фирочка, тоже имей меня в виду, если тебе будут нужны деньги. Обращайся без стеснения, мы же свои люди, можно сказать – сестры. Я знаю твою щепетильность и потому предлагаю сама. Не стесняйся, я всегда рада тебе помочь.

Привычки Ю. А. не изменились. В театре по-прежнему гарем. Нынче во многих театрах гаремы, и на это все закрывают глаза. Принято ругать дореволюционных антрепренеров за их распутство и прочие нехорошие привычки, но ни один из известных мне антрепренеров не опускался до того, чтобы жить с двумя сестрами одновременно, как это происходит в вахтанговском. При встрече, Фирочка (я надеюсь, что в будущем году мы с тобой непременно увидимся), напомни мне, и я расскажу тебе такое, по сравнению с чем «Декамерон» покажется рассказами для детей. О моральном облике вспоминают лишь тогда, когда нужно кого-то снять, когда нужен повод. Женщины не отстают от мужчин. В прошлом году в «Национале» произошла ужасная драка, в ходе которой одному из участников выбили глаз. Так вот две актрисы оспаривают сомнительное право считаться причиной этой драки. Каждая утверждает, что драка произошла из-за нее. Нашли чем гордиться! Я не ханжа и все готова понять, но нельзя же забывать о приличиях. Как родные сестры могут делить одного и того же любовника? Как можно гордиться тем, что из-за тебя произошла драка, в ходе которой кто-то стал калекой? Некоторые люди считают, что если они стали знаменитыми, то им все дозволено.

Но в целом, Фирочка, я довольна, что ушла из Театра драмы. В последнее время там стало душно. На днях, к ужасу моему, узнала, что режиссер Страдомская собирается переходить к Ю. А. Вот уж чего мне не хватало для полного счастья, так этой холеры. Не могу понять, что в ней нашел Ю.А.? Впрочем, почему она нравилась Охлопкову, я тоже понять не могла. Бабанова объясняла это так – главное преимущество Страдомской в том, что она бездарная посредственность, которая никогда не сможет подсидеть своего начальника. Поэтому, мол, Охлопков ее и держит, не боится конкуренции. Но я с этим согласиться не могу, потому что не раз видела, как бездари подсиживали талантливых людей. Я (на всякий случай) поделилась с Ю.А. своим мнением о Страдомской. Вдруг он не знает, какое «сокровище» хочет принять в свой театр. Он улыбнулся и сказал, что идеальных людей не существует, а опытный режиссер ему нужен позарез. Боюсь теперь, что он передаст мои слова Страдомской, и она меня возненавидит. Ю.А. любит посплетничать, и еще у него есть привычка стравливать своих подчиненных – он таким образом разделяет и властвует.

Все никак не получается уехать из моей «бочки» (так я зову свою темную комнату, льщу себе сравнением с Диогеном). Надеялась встретить Новый год в новой квартире, но надежды мои не сбылись. В последний момент, когда дело было почти решено, ордер выписали другому. А я так надеялась жить в одном доме с Осипом Наумовичем[189]! Осип Наумович с Ёлочкой расстроились больше моего. Им тоже хотелось, чтобы я жила рядом. Но не сложилось. На хорошую квартиру в хорошем доме находится много охотников, причем все заслуженные люди и все со связями. Успокаиваю себя мыслью о том, что, может быть, мне удастся получить квартиру в новом доме. Признаюсь честно, что это было бы наилучшим вариантом. Не очень-то хочется жить там, где до меня кто-то жил или (не дай Бог!) умер. Я же такая впечатлительная. Решение моего жилищного вопроса осложняется тем, что я не согласна ни на что, кроме центра. Я лучше подожду, чем уеду куда-нибудь на окраину, это неудобно. В позапрошлом году мне предлагали вступить в кооператив, но я отказалась, потому что речь шла о доме, который собирались строить возле станции метро «Аэропорт». Вот такая я привереда.

Таиров пишет мемуары. Непонятно, что это будут за мемуары, потому что он никому не показывает написанного. Алиса Георгиевна[190] говорит, что он рвет все, что пишет, и лишь изредка откладывает какой-то листок в папку. Камерный театр номинально пока еще существует, но на самом деле его уже нет, а скоро совсем не станет – закроют или переименуют. Я не устаю поражаться тому, как тесен наш театральный мирок. Это я к тому, что на место Таирова назначили Ванина[191], который до этого работал у Ю.А., а Охлопков до войны одно время делил Камерный с Таировым. Именно на место Ванина Ю. А. собирается взять Страдомскую. Я радуюсь тому (если тут вообще можно радоваться), что в Камерный отправили именно Ванина. Он добрый и деликатный человек, с большим уважением относится к Алисе Георгиевне и Таирову. Страшно представить, что было бы, если бы в Камерный пришел бы какой-нибудь хам. Симонов зовет Алису Георгиевну и Таирова к себе. Таиров не хочет, он говорит, что нигде, кроме своего театра, работать не сможет и вообще хочет уйти на покой (ему в будущем году исполнится 65). Алиса Георгиевна, разумеется, одна никуда не пойдет, да и что она станет делать в вахтанговском? Но все равно приглашение Симонова очень важно для них обоих. Симонов дает им понять, что они не забыты, не выброшены за борт. Это очень благородный (и смелый) поступок – протянуть отверженным руку помощи. Ю.А., когда я спросила его, не возьмет ли он к себе Алису Георгиевну, сказал, как отрезал: «Нет! Никогда!»

Как же непредсказуема жизнь! Когда все боялись закрытия Камерного, этого не случилось. Когда же все успокоились – грянул гром. Бедная Алиса Георгиевна всегда так радовалась тому, что они живут при театре, а теперь она вынуждена ежедневно наблюдать за тем, что там происходит. Ниночка собирается посвятить себя преподаванию в институте кинематографии. Я ее понимаю. В какой бы театр она ни пришла бы, ее повсюду станут третировать только за то, что она – племянница Алисы Георгиевны. Раньше больше нападали на Таирова, а сейчас виновницей «краха» и «деградации» Камерного театра считают Алису Георгиевну. Один мерзавец в своей статье назвал ее «демоном», представляешь? Она, дескать, подчинила Таирова и т. д. Боже мой, какими же злыми могут быть люди! И по отношению к кому? К тем, кто на протяжении тридцати с лишним лет дарил им радость встречи с искусством, с настоящим искусством. К Таирову можно относиться по-разному, и спектакли у него были разные – хорошие и не очень, но халтурить он не позволял себе никогда. Во время нашей последней встречи он вспомнил, как вел меня под руку в Зинкину комнату, на самый верх декораций, а я дрожала, но покорно шла за ним. Сказал, что именно тогда он понял, что я – настоящая актриса, и наговорил мне кучу комплиментов. Уже не в первый раз наговорил, но мне все равно было приятно слушать. У меня же, Фирочка, всего два кумира – покойный Качалов да Таиров.

Итоги года, если все сложить, вышли грустными. Нет больше Федора Ивановича, нет Камерного театра, мои родные не хотят переезжать в Москву и даже вожделенная квартира на улице Немировича-Данченко[192] мне не досталась. Только и было хорошего, что Сталинская премия. Мне, Фирочка, важны не деньги, хотя 50 тысяч всегда пригодятся, а то, что меня и моих товарищей отметили, оценили нашу работу на самом высшем уровне. Очень приятно. Знаешь, Фирочка, я до сих пор переживаю по поводу «Мечты». И не только я. Михаил Ильич и Ада[193] тоже переживают. Такая замечательная картина. Веришь ли, Фирочка, я смотрю ее с огромным удовольствием, а такое бывает со мной нечасто. Замечательная картина, которой все мы по праву гордимся, прошла на экранах незамеченной, потому что вышла в самый разгар войны, когда всем было не до проблем жильцов пансиона и его хозяйки. Я говорю не о наградах, Фирочка, а о том, что никто не помнит «Мечту», будто бы ее никогда и не было. Ни разу ни от кого я не слышала: «Ах, как же вы сыграли Розу Скороход!» Все помнят Лялю и мамашу из «Свадьбы»[194]. Обидно, очень обидно. Я так радовалась этой роли, столько в нее вложила. Душу в нее вложила. У меня не было и, наверное, уже не будет такой роли. А вот же – не оценили и не запомнили. Хуже всего приходится Михаилу Ильичу. Кажется, я тебе не писала о том, что актриса Кузьмина, сыгравшая в «Мечте» Анну, – его жена[195]. Она не может простить Михаилу Ильичу неудачи с «Мечтой». Даже Сталинская премия за ««Человека № 217»[196] ее не смягчила. От их домработницы, которая дружит с моей портнихой, я слышала, что в спальню она пускает Михаила Ильича только в том случае, если всем довольна. А так большей частью ему приходится спать на диване в гостиной. Бедный Михаил Ильич! Жаль его безмерно. Вот уж нашел себе счастье, так нашел. Ходят слухи, Фирочка, будто режиссерам хотят запретить снимать во всех картинах собственных жен. Между нами говоря, я обеими руками голосую за это. Давно пора. Так будет лучше для всех – и для режиссеров, и для их жен, и для других актрис, у которых наконец-то появится шанс играть главные роли, не выходя замуж за режиссера. Они бы, может, и вышли бы, бедняжки, но где взять столько режиссеров? Ты спросишь – почему так будет лучше для режиссеров и их жен? Режиссерам, Фирочка, станет легче работать, потому что одна и та же актриса не может одинаково хорошо играть в разных картинах. Но как отказать собственной жене? После же придется месяцами спать на диване в гостиной. А тут – официальный запрет. Женам же будет лучше в смысле творчества. Одно дело играть как придется, спустя рукава, зная, что роль у тебя не заберут и следующую дадут непременно, и совсем другое – стараться на совесть, чтобы не лишиться роли, чтобы позвали сниматься еще и еще. К черту эту семейственность в искусстве! Редко когда союз актрисы и режиссера бывает таким гармоничным, как у Алисы Георгиевны и Таирова или как у Любочки с Гришей. Но я подозреваю, Фирочка, что режиссеры найдут способ обойти этот запрет. Устроят шахер-махер, начнут договариваться – ты снимаешь мою жену в главной роли, а я твою. Чтобы навести в этом деле порядок, надо запретить режиссерам жениться на актрисах, но это же невозможно. Не подумай, милая, что я злобствую из-за того, что у меня нет мужа-режиссера. Я просто ратую за справедливость. Мне, например, неприятно смотреть на то, как ведет себя в театре Марецкая. Положение актера должно определяться его талантом, а не семейным положением. Марецкую я зову «Змеюкиной», в честь ее роли в «Свадьбе»[197]. Змеюкина она и есть. Если Михаила Ильича шантажируют постелью, то Марецкая шантажирует Ю.А. их общим ребенком. Ю.А., равнодушный ко всему, кроме собственной персоны, тем не менее дорожит хорошими отношениями со своим сыном и не хочет, чтобы мать настраивала его против отца. Мне это кажется странным. Если уж дорожишь, то почему бросил? В зарплатной ведомости, Фирочка, я подсмотрела страшную тайну. Оказывается, Марецкая по паспорту Завадская. Она так и не сменила фамилию обратно, хотя на сцене и в кино выступает под девичьей. Не иначе как на что-то надеется. Пусть надеется, это ее заботы.

Письмо мое ты получишь уже в новом году. Желаю тебе, милая, чтобы этот год был для тебя удачным. Не жалей о том, что не сбылось, – черт с ним. Всегда что-нибудь да не сбывается. Счастья тебе, Фирочка, здоровья и благополучия! В Новый год выпью бокал шампанского за тебя.

Целую и очень люблю тебя.

Твоя Фаня.

22 марта 1950 года

Здравствуй, Фирочка!

В июне я еду в Дубулты (это под Ригой) в Дом творчества писателей. Если ты хочешь, могу взять путевку и тебе. Директор Дома творчества Михаил Львович – мой поклонник. Не подумай лишнего – ему просто нравится, как я играю, и вообще он страстный театрал. Когда он приезжает в Москву, я вожу его по театрам. Он уже не раз звал меня к себе, и вот я собралась. Буду счастлива провести отпуск в твоей компании. Насчет денег не беспокойся, путевки недорогие, а там мы станем жить на всем готовом. Те, кто уже бывал у Михаила Львовича, говорят, что у него филиал рая на земле, так все хорошо. Кроме того, там замечательный морской воздух, совсем не такой, как у вас. Я приезжаю туда 4 июня. Ты можешь приехать вместе со мной или присоединиться ко мне позже. Только дай знать, чтобы я договорилась бы с М. Л. Общество в Доме творчества собирается самое изысканное – писатели с женами и любовницами. Возможно, что ты кого-нибудь очаруешь. Я не шучу, Фирочка. Любви все возрасты покорны. Мне, например, на шестом десятке сделали два предложения подряд. Я надеюсь, что и еще сделают. Знаешь, милая, с годами я начала себе нравиться. В юности в зеркало без слез взглянуть не могла, а сейчас гляжусь в него с удовольствием. Я, конечно, не красавица, но и уродиной меня назвать нельзя. А с годами моя морда приобрела аристократические черты. Я заметила это, когда играла миссис Мак-Дермот. Глядела на себя на экране и не могла налюбоваться – что за дама! Райская роза, а не дама. Никакого сравнения с фрау Вурст[198]. Знаешь, как обо мне сказал Сталин? Он сказал, что я во всех ролях разная, а вот Жаров везде один и тот же. Может ли похвала актрисе быть лучше? Очень точно сказано. Я и впрямь всегда стараюсь быть разной. А как же иначе? Разве можно одинаково играть госпожу Луазо, Лялю и Розу Скороход? Это же совершенно разные люди! Но, к сожалению, многие актеры как войдут в один образ, так и не выходят из него всю жизнь.

Мечта моя сбылась, Фирочка! Я всегда мечтала о том, чтобы играть только те роли, которые мне нравятся, и не браться за что попало. В театре это пока еще невозможно, но в кино я уже могу выбирать. Недавно отказалась от роли жены старого шахтера. (Роль «сосватал» мне Меркурьев[199], который снимается в этой картине.) Скажу честно, что мне не столько не понравилась сама роль, хотя она и не ахти какая, сколько то, что меня пригласили вместо отказавшейся актрисы. Меня это покоробило и я сказала – «нет». Нужна я, так зовите сразу. Это может показаться смешным, но ничего не могу с собой поделать. Хотя, если уж говорить начистоту, то хорошую роль я бы приняла не только из вторых, но и из третьих рук. Хорошую, а не абы какую. Многие сценаристы грешат одним и тем же – главные роли выписывают хорошо, старательно, а второстепенные лепят кое-как, на скорую руку. Несколько пошлых, заезженных фраз – и вот роль готова. Роль есть, а человека за ней не видно. Слава Богу, я уже могу выбирать роли в кино. Добиться бы еще такого счастья в театре. Увы, наш Принц Калаф[200]не дает актерам возможности выбирать. У него строго – если отказаться от какой-нибудь роли, то долго будешь сидеть совсем без ролей. Сейчас мы репетируем постановку, которая не нравится мне совершенно. У меня там роль «правильной» старухи. Невероятно скучная, серая, блеклая. А Ю.А. не дает мне возможности ее «раскрасить», требует полного соответствия тексту. Видела бы ты этот текст. Но не только в тексте дело. Представь себе, Фирочка, – я играю мать, а Марецкая – дочь[201]. Мне-то без разницы, а она неимоверно этим упивается, как какой-то невероятной победой. Она бы и внучку мою сыграла, но для этого у нее слишком старая морда и все остальное тоже не подходит. Марецкая очень любит хвалиться тем, что смолоду играла возрастные роли. Вот, мол, я какая – на все руки мастерица! На самом деле в студии Завадского была одна молодежь, вот и приходилось давать молодым роли стариков. Некуда было деваться. Когда она в очередной раз распустила хвост (это было в перерыве между репетициями), я сказала, что девушка в роли бабушки выглядит не так нелепо, как бабушка в роли девушки. Ничего особенного, но видела бы ты, Фирочка, ее лицо. Перекосилась, покраснела, но не нашла, что ответить. Тем более, что я не к ней обращалась, а просто высказалась о девушках и бабушках, словно бы про себя.

Я недавно в Театре Моссовета, но уже успела обзавестись врагами. Двумя. Первый мой враг – режиссер Шмыткин[202], человек, который не уважает ни искусство, ни актеров. На одной из репетиций я не выдержала и сказала Шмыткину, что он – бездарь. Теперь он мне мстит, где только может. Мстит мелко, подло. Например, может изменить время репетиции и не сообщить мне об этом, чтобы выставить меня нарушительницей дисциплины. К счастью, Юрий Александрович знает – в отношении дисциплины я сущий цербер. Не позволяю нарушений ни себе, ни другим. В ответ на мерзкие происки Шмыткина начала его третировать. Называю «Юрой-маленьким» и всячески стараюсь подчеркнуть его ничтожность. Он злится, а я радуюсь – поделом, не будешь в другой раз пакостить. Я не злюка, ты же знаешь, но сюсюкать со всякими подлецами не намерена. Подлецу надо в глаза говорить, что он подлец, иначе подлости на земле будет все больше и больше.

К нам в театр все-таки перешла Страдомская. На фоне ее и Шмыткина Ю. А. выглядит ангелом. Талантливым ангелом. Кажется, я начала понимать суть его методы. Он подбирает себе таких режиссеров, на фоне которых он выглядит гением. Ю.А. ужасно боится конкуренции и покушений на свой авторитет, потому и окружает себя посредственностями.

Второй мой враг – актриса Оганезова[203] по прозвищу «Тома – не все дома». Она и впрямь странная. Может выйти из себя из-за какого-нибудь пустяка и устроить скандал. Вспыльчивость и несдержанность она приписывает кавказскому характеру, хотя, на мой взгляд, это не черты характера, а недостаток воспитания. Тома видит во мне конкурентку, поскольку мы обе – характерные актрисы[204]. До моего появления в труппе все характерные роли были ее ролями. Она, по выражению Ирочки, «царила на заднем плане. А теперь «царице» пришлось потесниться, и она от этого места себе не находит. Рассказывает обо мне гадости. Вытащила на свет все сплетни тридцатых годов, приукрасила их и рассказывает всем, какая я гадюка. Я смеюсь. А что мне еще остается делать? Плакать? Стану я плакать из-за всякой!.. Пускай она плачет, если ей хочется. Я свое отплакала. Иногда удивляюсь себе – я ли это? Вспомнила, как в 15-м году меня обокрали в номерах (когда я познакомилась с Екатериной Васильевной)[205]. Попробовал бы сейчас кто-нибудь сделать со мной такое – остался бы и без волос, и без глаз. Скажи кому, что я была невероятно робкой девушкой, этаким тепличным цветком, так ведь не поверят. Мало кто помнит меня такой – ты, Павла Леонтьевна и Тата. Добрая Тата когда-то учила меня: «побойчее надо быть, Фанечка». А теперь, когда я рассказываю, кого и как отбрила, только головой качает – ну и ну!

Пикантная новость. Наша Хозяйка Медной горы (так теперь зовут Тамару Макарову)[206] застала своего муженька Сергея Герасимова с очередной пассией flagrante delicto[207]. (Я таки помню латынь, Фирочка, и могу к месту вставить словцо.) Дело было в гостинице «Москва». Скандала Макарова устраивать не стала, на это у нее ума хватило, а просто взяла одежду любовников и выбросила ее в окно. После ее ухода Герасимову пришлось заворачиваться в простыню на манер римского патриция и спускаться вниз за одеждой. Я смеялась до слез, когда представила эту картину. Хозяйку Медной горы начала уважать. Ты же знаешь, что я уважаю решительных женщин. Ниночка чуть ли ни каждую неделю рассказывает мне о Герасимове очередную историю. Этот старый сатир не пропускает ни одной юбки. Знаешь, Фирочка, я не имею ничего против любви, но мне кажется, что «любовь» преподавателя или режиссера с молодыми актрисами – это дурной тон. Нет никакой любви, одна зависимость. Это низко – пользоваться тем, что женщина от тебя зависит. Будь я на месте Макаровой, я бы не ограничилась бы выбрасыванием одежды. Понимаю, что ей тоже не хочется доводить до крайностей и ломать карьеру своему мужу-режиссеру. Сама же первая пострадает, останется без ролей. Не думаю, что прогулка в простыне исправит нашего сатира. Горбатого только могила исправит. У нас в Таганроге был такой владелец пивоваренного завода Базенер, который изменял своей жене налево и направо. Она, бедная, и скандалила, и травиться пробовала, но на муженька это никакого действия не оказывало.

Павла Леонтьевна недавно нас всех напугала. Жаловалась на сердце, врачи подозревали инфаркт, но оказалось, что это невралгия. Болит в груди – и пойди разберись, что именно болит. Ты не представляешь, Фирочка, как я перепугалась. Представила на минуту, что моей Павлы Леонтьевны не стало, что я больше никогда не смогу взять ее за руку, поговорить с ней. Даже подумать об этом невозможно. Не представляю себе жизнь без нее.

Ты, Фирочка, знаешь, какой я миролюбивый человек, но я радуюсь тому, что у нас теперь есть своя бомба[208]. В Первую мировую войну я не очень-то представляла себе весь ужас войны. То ли потому, что была глупа по молодости, то ли потому, что тогда немцы не творили таких зверств, как при Гитлере. Но сейчас у меня только одно желание – чтобы не было войны. Хватит на наш с тобой век двух мировых войн. Никогда не смогу забыть рассказы брата об их мытарствах под немцами. Слава Богу, что Яше удалось сделать всем болгарские паспорта. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы не это. Мой отец никогда не любил немцев, но считал их культурной нацией. Хороша культура! Звери, настоящие звери! Мне недавно предложили поехать в Германию, так я отказалась. Не хочу выступать перед немцами. Пускай это уже и не те немцы, что были раньше (хочется верить, что не те), но все равно я их ненавижу за то, что они творили.

Фирочка, подумай насчет июня. Я понимаю, что ты, как руководитель, в первую очередь должна думать о деле, но и о себе забывать тоже не следует. Я буду рада, если мы отдохнем в Дубултах вместе. Уверена, что тебе там понравится. А если на обратном пути ты сможешь на несколько дней задержаться в Москве, так будет совсем хорошо. Москва уже не та, что была до войны. Это совершенно другой город. Мы с тобой славно погуляем. Приезжай. Я жду и надеюсь. У нас с тобой, милая моя, уже не тот возраст, чтобы лишний раз откладывать встречу. И вообще, что есть на свете дороже, чем встречи давних друзей. Только сейчас, вот в эту самую минуту, я поняла, что нашей дружбе через месяц исполняется 45 лет. 45! Другие столько не живут, Фирочка, сколько мы знакомы. Пушкин не дожил до 38, а Лермонтов погиб, когда ему было 26. Отцу моему, когда я в последний раз его видела, было 53 года, меньше, чем мне сейчас. Тогда он казался мне стариком, настоящим Мафусаилом[209]. 45 лет это юбилей! Не очень круглая, но все же круглая дата. Надо ее отметить. Непременно надо встретиться в этом году. Если не в Доме творчества, то где-то еще.

Целую тебя, милая.

Твоя Фаня.

20 декабря 1951 года

Здравствуй, Фирочка!

Скоро Ханука и Новый год, а настроение совсем не праздничное. Поплачусь хоть тебе. Павле Леонтьевне плакаться не могу, потому что ей нельзя волноваться, врачи запрещают, а Ниночка меня не поймет. Она на многие вещи смотрит слишком просто. Ах, как я ей завидую! Хотела бы я иметь такой легкий характер.

Так вот, про настроение. Мне его испортили мои коллеги. Кто ж еще испортит настроение актеру, как не другой актер? Но мой случай особенный, потому что на меня ополчилась чуть ли не вся труппа. Из-за моей известности, а в особенности из-за моих премий. Перед очередным собранием (наш гениальный руководитель обожает собрания), пока ждали Ю.А., заговорили о премиях. Я не уловила, кто начал разговор, потому что читала газету. Говорили о том, что премии, дескать, не всегда являются показателем таланта и т. п. Бывает, что и бездари получают премии, так сказать «за компанию», если им повезет попасть в хорошую картину или хороший спектакль и не сильно испортить его своим присутствием. А многие таланты, мол, по достоинству не оценивают и премий им не дают. Одним дают одну за другой, а другим ничего не дают. Моего имени не произносилось, но все посматривали на меня так многозначительно, что не оставалось сомнений насчет того, кого они имеют в виду. Почти все, кто сидел в зале, вставил словцо в этот гадкий разговор. Я сначала не хотела ничего говорить, отгородилась от них газетой и делала вид, что читаю, но не выдержала и сказала, что премии у нас даются заслуженно и что лучше бы им всем заткнуться. А если завидно, то чем языками трепать, лучше попробовать сделать что-то стоящее. Глядишь – и премию дадут. Мне начали хором возражать, началась перепалка, в разгар которой пришел Ю.А. и спросил, что случилось. Ему хором ответили, что Раневская ни с того ни с сего начала всех оскорблять. Никто будто бы меня не трогал, а я вдруг вскочила и начала крыть их всяко-разно. Представляешь, какие подлецы? И ведь крыть нечем – имени моего они не произносили, а взгляды, какими бы красноречивыми они ни были, к делу не подошьешь. Ю.А. объявил мне выговор. Каждая сволочь посчитала нужным высказаться по этому поводу возле доски с приказами. Как увидят меня, так и начинают высказываться. Что это, Фирочка, как не травля? С помощью таких вот гнусных приемчиков меня в свое время выжили из гимназии. Затретировали до того, что я наотрез отказалась туда ходить. Но сейчас я другая. Милая застенчивая Фанечка осталась в прошлом. С Фаиной Раневской такие номера не проходят. Ю.А. собирает нас по два раза в неделю. На следующем собрании я встала и начала раздавать всем сестрам по серьгам. Кто выпивши играть выходит, кто с кем в гримерке случается, кто ради левых концертов репетиции прогуливает. Америку я не открыла, потому что Ю.А. обо всем этом знал лучше меня и другие тоже знали. Но пока не сказано вслух прилюдно, то вроде бы как и не было ничего. Любимчикам Ю. А. все прощает, это мне чуть что объявляет выговор. А когда на собрании, да под протокол, названы имена и перечислены проступки, то тут делать нечего, надо принимать меры. Под конец я так разошлась, что прошлась и по нему самому. Сказала, что хороший режиссер должен вдохновлять актеров, а не ломать им крылья. Он потребовал конкретики, так я ему выдала конкретику. Разобрала детально несколько последних репетиций – на, получи! Дала врагу отпор, но на сердце от этого хорошо не стало. Напротив, расстроилась пуще прежнего. Я же чокнутая идеалистка, мне хочется жить со всеми в ладу и согласии. Я до сих пор верю, что в каждом человеке, насколько плох он ни был, скрыто что-то хорошее, верю, что любой негодяй, если захочет, сможет исправиться. Но наших негодяев только могила исправит. Завистливые ничтожества! Театр теперь зову «террариумом». Хорошо себя чувствую только на сцене. На сцене я обо всем забываю, кроме своей роли. С огромным удовольствием играю Маньку[210]. Павла Леонтьевна подшучивает надо мной, говорит, что спекулянтки получаются у меня особенно хорошо. Это она намекает на мои способности к коммерции. Я ей на это с еврейским акцентом отвечаю: «А как же! Нам, евреям, без шахер-махера жить невозможно», и мы вместе смеемся. У Павлы Леонтьевны удивительная улыбка, точно такая же, как и была при нашем знакомстве. Лицо в морщинах, а улыбка молодая – разве не чудо?

Если что и радует меня сейчас, то это предстоящий переезд. Ордера на руках пока еще нет, но есть обещание человека, слово которого весит столько же, что и документ с печатью. В будущем году я перееду из своего «колодца» в новый высотный дом на Котельнической набережной. Дом этот виден за три километра, я уже ходила на него любоваться. Отдельная двухкомнатная квартира, да еще и в таком доме! Вот уж в театре обзавидуются. Станут ныть, что в то время, когда многие ютятся по семь человек в комнате, некоторые живут в одиночку в двухкомнатных квартирах. Ну и пусть ноют, я самых-самых на новоселье приглашу, чтобы увидели мои хоромы своими глазами.

Приезжала из Ленинграда Райка[211], привезла мне подарок от Анны Андреевны[212] – шаль невероятной красоты. Анна Андреевна знает толк в шалях. Она вообще во всем знает толк. За невероятную мудрость я зову ее «рабби». Вспоминали с Райкой Ташкент[213]. Поверишь ли, Фирочка, вспоминали с удовольствием. Что Ташкент – я и Крым сейчас вспоминаю с удовольствием. Плохое отходит на второй план, а на первый выходят отношения между людьми. В тяжелые времена люди становятся добрее и внимательнее друг к другу, поскольку иначе не выжить. Сколько хороших людей я встретила в Ташкенте! Опять же, в Ташкенте я была на десять лет моложе, чем сейчас, а в нашем возрасте это имеет значение. Райка молодая, ей пока этого не понять. Рассказала ей про предстоящий переезд. Она (ну ты же ее знаешь) сразу же предложила мне гешефт – расписаться с каким-то ее знакомым грузином, прописать его в свою комнату и сразу же после этого развестись. Чтобы он остался в комнате, когда я перееду в новую квартиру. На этом, по ее словам, я могла бы хорошо заработать. Разумеется, я послала Райку вместе с ее грузином в ж..у. Как она вообще представляет себе эту картину – я в ЗАГСе с незнакомым мне грузином? Вдобавок ко всему, он еще и из княжеского рода, как сказала Райка. В Грузии я, Фирочка, удивляюсь двум вещам – количеству князей (их там невероятно много) и тому, что грузины своего княжеского происхождения не скрывают. На дверях не пишут, но в разговоре непременно упомянут, что предки были князьями. По тому, как расстроилась Райка, я догадалась, что она надеялась хорошо погреть руки на этом деле. Вот уж у кого настоящие коммерческие способности, так это у нее. Ей бы не искусством ведать, а снабжением. Впрочем, она им и ведает. Попроси Луну с неба достать – достанет, но обдерет тебя как липку. Мне, по старой дружбе, она делает хорошие скидки, но себя все равно не забывает. Это такой человек, который без выгоды не может ни чихнуть, ни пернуть.

Фирочка, по твоим рассказам мне не нравятся ваши доктора. Что значит «ешьте больше мяса»? Гемоглобин это такая штука, с которой шутки плохи. Я далека от медицины, но знаю, что прежде всего нужно выяснить, отчего у человека низкий гемоглобин. Мало ли что. Я спросила у знакомой докторши, она сказала, что я права и причину нужно найти непременно. Если хочешь, милая, я могу устроить тебе обследование в Москве у хороших врачей. В Кремлевскую больницу не смогу, сама понимаешь, но пристрою в хорошие руки. Подумай об этом. Только, умоляю тебя, не тяни с решением! Со здоровьем шутки плохи. У меня всегда перед глазами пример Максимилиана Волошина. Он не обращал внимания на свое здоровье, говорил: «пустяки, пройдет», оттого и умер так рано.

Хороших тебе праздников, милая моя!

Целую крепко.

Твоя Фаня.

16 сентября 1954 года

Дорогая моя Фирочка!

Знаю – ты опять сердишься на меня, засранку, за то, что я так редко тебе пишу.

Из Москвы легче дозвониться в Баку, дают за час, не надо полдня сидеть на привязи у телефона. К тому же наш дом на особом счету, поэтому часто соединяют в считаные минуты. Так что не переживай, дорогая моя, по поводу моих расходов и не старайся поскорее закончить разговор. Слава Богу, деньги у меня есть, и я могу позволить себе потратиться на разговор с моей близкой подругой. Если бы ты знала, как мне приятно слышать твой голос. Телефон – великое изобретение. Мне, Фирочка, приятнее поговорить с тобой по телефону, чем писать письмо. Но не думай, что я совсем перестану писать тебе, нет. Привычка к переписке въелась в меня крепко-накрепко, к тому же о чем-то наболевшем или серьезном лучше написать, чем рассказывать по телефону. Когда я взволнована, то говорю сбивчиво, путано. Просто я буду писать тебе реже, а звонить чаще.

Я совершила невозможное – уговорила Юрия Александровича взять в труппу Любочку. Представь себе, Фирочка, его пришлось уговаривать на то, чтобы принять лучшую артистку СССР! Сам он, возможно, хотел этого, но Марецкая была против. Как же! У нее появится такая конкурентка! Ну, если говорить честно, то Любочка этой шиксе не конкурентка. Точно так же роза может конкурировать с ж. ой! Марецкая хорошо это понимает и потому встала на дыбы и всячески настраивала Ю.А. против Любочки. А у Любочки сложилась довольно непростая ситуация. У Гриши не предвидится новых картин. Нынче Пырьев на коне, а он Гришу терпеть не может. Если начать рассказывать про Гришины дела, то получится долго, а я собиралась рассказать про Любочку. Так вот, в кино у нее ничего не ожидается, в Театре киноактера ролей у нее нет, одними концертами сыта не будешь. То есть сыта, может, и будешь, но концерты хороши как дополнение к основной работе. Актрисе надо или сниматься в кино, или играть на сцене. Я в свое время прошла через долгий период невостребованности и никому, даже злейшему врагу, даже противной Верке не пожелаю такого «счастья». Когда Любочка сказала, что подумывает о том, чтобы поступить в театр и на какое-то время целиком отдаться сцене, я пригласила ее к нам, тем более что после войны она некоторое время играла у нас Джесси в «Русском вопросе»[214]. Ох, как же хорошо она играла! Знаешь, Фирочка, я до сих пор не могу простить Михаилу Ильичу того, что он не снял в экранизации этой пьесы Любочку[215]. На этой почве, как ты знаешь, мы с ним и рассорились. Но я не жалею. Бывают в жизни такие моменты, когда надо говорить не комплименты, а правду. Кузьмина в самом деле сыграла не Джесси, а Дуньку. Ей далеко до Любочки как по части таланта, так и по части элегантности и всего остального. Но Бог с ними с обеими, это их картина и их позор. Мне немного жаль, что я больше никогда не снимусь у Михаила Ильича, но, может, это и к лучшему, потому что мне не придется служить фоном для его обожаемой Лисички (так он называет Кузьмину).

Ю.А. тянул: «не сейчас», «подождите», «я подумаю» и т. п. Потеряв терпение, я пришла к нему в кабинет и спросила прямо – понимает ли он, что Любочку с удовольствием возьмут в любую труппу? Как только он понял, что может остаться с носом, режиссер в нем взял верх над подкаблучником, и он сказал, что согласен. Но тут же, в своей обычной манере, добавил: «Надеюсь, что никогда не пожалею о своем решении». У меня язык так и чесался ответить: «Главное, чтобы Любовь Петровна не пожалела», но я промолчала, боясь, что он может передумать. Ему ничего не стоит взять назад данное слово, такой уж это человек. Удивляюсь, как его могла любить такая женщина, как Цветаева[216]. Любви младой военнопленный! Тьфу! Нарциссизма он военнопленный, а не любви[217]. Хоть бы раз ее вспомнил добрым словом, хоть бы раз пожалел, что ее больше нет![218] Впрочем, в наше время память и благодарность вообще не в почете. Взять хотя бы недавнюю выходку Лидии Смирновой[219]. Может, ты и не знаешь, но она ученица Таирова, дорогу на сцену ей открыла школа при Камерном театре. Пришла она туда в тяжелый момент, когда театр висел на волоске[220]. Я предполагаю, что ей некуда больше было идти, но она рассказывала всем, что ее приняли и туда, и туда, но она выбрала Камерный, потому что это ее любимый театр. Хитрости ей не занимать и хваткости тоже. Во что вцепится зубами, то не выпустит. Думаю, что не надо объяснять тебе, как приятно было Таирову (особенно в тот момент, когда его театр объединили с Реалистическим) слышать такие слова. Он растаял, влюбился в Смирнову (в хорошем смысле слова, Фирочка, без адюльтера) и учил ее, словно родную дочь. Кроме того, Таиров расхваливал ее повсюду. Именно благодаря его рекомендации Смирновой досталась роль Шурочки в «Моей любви»[221]. Короче говоря, он поставил ее на ноги и выдал ей путевку в жизнь, за что она должна быть ему благодарна. Недавно Алиса Георгиевна обратилась к Смирновой с небольшой просьбой, которую та могла без труда исполнить. В детали вдаваться не стану, а то никогда не допишу это письмо. Казалось бы, в память о Таирове Смирнова должна была бы вывернуться наизнанку, но сделать то, о чем ее попросили. В конце концов, Алиса Георгиевна тоже учила ее и принимала участие в ее судьбе. Как по-твоему, что бедная Алиса Георгиевна услышала в ответ на свою просьбу? Хамское: «Я свои дела не успеваю сделать, где же мне заниматься чужими?» Тут даже дело не в тоне, каким это было сказано, хотя тон был раздраженный, грубый, а в слове «чужими». Таиров умер, Алиса Георгиевна стала ненужной, значит, они – чужие. Я с этой шиксой снималась в «Родине»[222] и имела возможность хорошо узнать ее гадкий характер. Не человек, а змея с крокодильими зубами. Хваткая до ужаса. Ей не то что пальца в рот не клади, к ней близко подходить опасно – загрызет. Файнциммера однажды на съемках довела до сердечного приступа. Даже Верка сказала про нее: «Что за дрянь!» Изображает из себя веселую простушку, но сама ой как непроста. Личико смазливое, голосок приятный, мужчинам она нравится, но любовников заводит не по велению сердца, а исключительно из корыстных соображений. Под ее чары попал даже один наш общий друг. Не спрашивай меня, кто это, не скажу, поскольку имела с ним тяжелый разговор относительно Смирновой. Попыталась раскрыть ему глаза, напомнить об ответственности перед женой, которую мне безумно жаль, но в результате только испортила отношения. Не совсем, но определенный холодок между нами появился. Поэтому и не хочу называть его имени, чтобы не выглядело так, будто я пытаюсь заочно свести с ним счеты.

Вот – начала про Любочку, а уехала черт знает куда. Пишу тебе ночью. В последнее время меня постоянно мучает бессонница. Засиживаюсь до рассвета, а потом уже нет смысла спать, потому что разбудит машина, привозящая в нашу булочную хлеб. Проклятые грузчики так громыхают лотками, что и мертвого разбудят. Никакого уважения к людям. Их и просили не шуметь, и пугали милицией, но на них не действуют ни просьбы, ни уговоры. Я уверена, что они нарочно так себя ведут, чтобы досадить нам, жильцам образцового дома. Зависть правит миром, Фирочка, зависть, а не любовь. Грустно это. Вспоминаю, как славно мы жили с Павлой Леонтьевной на улице Герцена. Дом был старый, но зато все остальное радовало, не то, что в Старопименовском, где в придачу к ужасной комнате я получила отвратительных соседей. Здесь[223] тоже много неприятных соседей, дерьма везде хватает с избытком, но, по крайней мере, мне не надо делить с ними туалет и кухню. Но булочная меня просто убивает. Пробовала затыкать уши ватой, но тогда я не услышу будильник или телефон. В первую очередь я не могу позволить себе не слышать телефона. Вдруг что-то случится с Павлой Леонтьевной и будет срочно нужна моя помощь? Ей недавно исполнилось 76 лет, это возраст. Держится она молодцом, но годы каждый день напоминают о себе – то сердце прихватит, то еще что-то. А поначалу я радовалась, дура, – как хорошо, что булочная внизу, далеко ходить не придется. Сначала надо подождать, посмотреть, что будет, а потом радоваться. Ругаю себя за то, что выпросила квартиру на втором этаже. Ты знаешь, как я боюсь лифтов, которые вечно застревают, но лучше иногда застрять в лифте, чем каждое утро просыпаться от «канонады», которую устраивают бессовестные грузчики. Нет, вру – лучше уж просыпаться, чем висеть между небом и землей в тесной клетке. Ох, лучше всего было бы жить над сберкассой.

Что радует меня в этой квартире, так это простор и обстановка, на которую я угрохала почти все, что имела. Но зато теперь живу, как царица. Езжу только на такси, не помню, когда в троллейбус садилась, но это не потому что я барствую, а потому что здесь иначе нельзя. От всего далеко, троллейбуса не дождешься, вот и приходится шиковать. Мне советуют купить машину и нанять водителя, но я не хочу. Мало мне забот, так еще и это! Думать о том, как водитель содержит мою машину, думать о том, где он сейчас ездит… Чтоб им всем пусто было, кто дает глупые советы. Нет, я лучше буду ездить на такси. Слава Богу, не на последние деньги. Самой смешно от того, как я «хожу» на прогулки. Вызываю такси, еду на бульвар, гуляю, сажусь в такси и возвращаюсь обратно. Возле нашего «Котельнического замка» гулять негде, а местами даже и опасно, поскольку, согласно традиции, к подножию «замка» лепятся трущобы, в которые лучше не соваться. Некоторые из соседей гуляют по двору, но я так не могу. Это все равно что гулять в тюремном дворе. Сразу чувствую себя арестанткой. Если бы я была волшебницей, то перенесла бы наш «замок» на улицу Горького и убрала бы из него булочную. Ах, почему я не волшебница?

Поздравляю тебя с наступающим Новым годом![224]

Будь здорова и счастлива, милая моя Фирочка.

Целую, люблю, жду в гости. Помни, что дверь номеров мадам Раневской на Котельнической набережной всегда открыта для тебя. Вы таки можете иметь чистую постель, сытное трехразовое питание и чай с сахаром за счет заведения.

Твоя Фаня.

14 августа 1955 года

Здравствуй, Фирочка!

Ты конечно же знаешь, что умер Изя, прочла в газетах или услышала по радио. Но ты не знаешь, что он покончил с собой, отравился. До этого его довел родной сын. Дал же Бог наказание! Все мы (я, Любочка, Леночка) видели, как переживал бедный Изя во время истории пятилетней давности, когда у него на даче погибла юная девушка. Дело представили как несчастный случай, но ты должна помнить (я тебе рассказывала), сколько «случая» было в том несчастье. Изя очень надеялся, что оболтус сделает выводы из случившегося, но этого не произошло. Он продолжал доставлять родителям неприятности, а сейчас оказался втянутым в шайку, которая торговала поддельными картинами известных живописцев. Благодаря хлопотам Любочки ему снова удалось выйти сухим из воды, но для бедного Изи это известие оказалось последней каплей. Со слов Зиночки (я сама с ней не разговаривала, но знаю об этом от Любочки и Леночки), Изя больше месяца ходил чернее тучи, а в свой последний день неожиданно повеселел и даже пригласил гостей. Никто не может понять, зачем ему понадобились гости в такой день. Возможно, для того, чтобы изобразить естественную кончину. Записки он не оставил и вообще не афишировал самоубийства, но после того, как тело увезли, Зиночка нашла в ящике его стола две пустых коробочки из-под люминала. Она их выбросила, но рассказала об этом сыну в присутствии Леночки. Хотела его пристыдить в надежде, что он одумается. Хочется верить, что одумается. Потрясения подобного рода могут менять людей. Оболтуса не было на похоронах, он находился на практике где-то на Севере. Те, кто был в курсе истории с шайкой (некоторую огласку это дело получило), решили, что его арестовали. Бедная Зиночка! Во всей этой истории мне больше всего жаль ее. Она всю жизнь мирилась с изменами Изи, терпела выходки своего оболтуса и теперь осталась у разбитого корыта. Муж умер, что будет с сыном – непонятно. Если он не образумится, то кончит плохо. Любочка не станет вечно за него хлопотать. Она и в этот раз не очень-то хотела, но Зиночка умоляла ее на коленях. В прямом смысле слова, Фирочка, – упала на колени, рыдала и билась лбом в пол. Тут и каменное сердце бы дрогнуло, а у Любочки оно далеко не каменное. Она – человек исключительной, невероятной доброты, и ее «холодность», за которую ее столько ругают, есть не что иное, как попытка держать назойливых людей на расстоянии. Но это касается только чужих, посторонних. Для своих Любочка готова на все, своим она последнюю рубашку отдаст. Широкой души человек.

Любочка сильно переживает по поводу Гриши, репутации которого вредят гадкие сплетни. Помнишь, я писала тебе весной о министре культуры Александрове[225]? Так вот, из-за совпадения фамилий и сходства имен то, что рассказывали про министра, начали рассказывать про Гришу. Людям же все равно, что Лазарь, что Мойше, был бы повод почесать языки. В результате про Гришу рассказывают, что он устраивал у себя на даче оргии, купал артисток в шампанском и т. п. Отдельные «приятельницы» (вот передушила бы этих змей!) выражали Любочке свое подлое «сочувствие»: «Ах-ах-ах! Как может Григорий Васильевич позволять себе такое? А правда ли, что артистка Ларионова[226] от него беременна?» Ларионова, Фирочка, это та, которая у Анненского в «Анне на шее»[227] сыграла Анну. Одни говорят, что от Гриши беременна Ларионова, а другие – что Добронравова[228]. Добронравова – это племянница моей хорошей знакомой Елизаветы Георгиевны Алексеевой[229] из вахтанговского театра. Между нами говоря, она (племянница) такая курва, что пробу негде ставить, имеет одновременно по нескольку любовников. Представь, насколько неприятно Любочке слышать такое про Гришу. И Грише неприятно. Тут не скажешь: «Собака лает – ветер носит». У нас же как принято – нет дыма без огня. Наслушаются там этих сплетен, и завтра на фестиваль не пустят или постановку не разрешат. Грише и без того тяжело. Он до сих пор переживает из-за «Глинки»[230]. Возлагал на эту картину столько надежд, а получился «пшик». Гриша сам виноват. Любочка отговаривала его от «Глинки», убеждала, что не стоит делать картину про композитора, биография которого была экранизирована совсем недавно[231]. Но Гриша уперся (он очень упрямый) и все-таки снял то, что хотел. Цветная картина, иная трактовка. Если Арнштам получил за своего «Глинку» Сталинскую премию второй степени, то Гриша рассчитывал на первую. А Сталин, посмотрев картину, спросил: «Разве у нас кроме Глинки нет других композиторов, про которых можно было бы снять картину?» Бедный Гриша сразу сник.

Гриша и купание артисток в шампанском! Да я скорее готова поверить в то, что мой отец был абиссинским принцем, чем в такую чушь. Но люди, которые не знают Гришу так, как знаю его я, верят. На днях домработница рассказала мне «ужасти» про него. Строго ее отчитала и посоветовала поменьше болтать языком.

Я, Фирочка, пребываю в ожиданиях и немного – в смятении. Не знаю, что ждет меня на новом месте, но надеюсь на лучшее. Ах, я же не сообщила тебе, что все же ушла от Завадского в Театр имени Пушкина, который находится в здании Камерного театра. Можно сказать, что вернулась на старое место. Правда, от Камерного театра ничего не осталось, даже здание и то перестроили, не тронули только квартиру Алисы Георгиевны. Ей не раз предлагали переехать, отдать квартиру театру, а взамен получить что-то равноценное в центре, но разве она может уехать из квартиры, в которой прожила тридцать пять счастливых лет с Таировым? На все предложения она отвечает одно: «Я никуда отсюда не уйду! Меня отсюда можно только вынести!» Алиса Георгиевна сильно сдала за последнее время. Сдала, но не сдалась. Она работает, занимается чтениями. Пенсия у нее хорошая, но чтения нужны не для заработка, а для того, чтобы было дело. Без дела она не может.

Туманов[232], нынешний руководитель театра, ученик Юрия Александровича. Наш пострел (Ю.А.) везде поспел, в кого пальцем ни ткнешь, попадешь в его ученика. Мне Туманов нравится. Он интеллигентный, талантливый и напрочь лишен таких отвратительных черт, как деспотизм и самовлюбленность. Туманов предложил мне перейти к нему еще в феврале, но я колебалась. В первую очередь из-за какого-то суеверного страха. Была же раз в Камерном – и чем все закончилось? Но все же убедила себя в том, что Театр Пушкина и Камерный театр – это два совершенно разных театра и что надо жить не прошлым, а настоящим. Туманов поспособствовал моему переходу своими уговорами (он из Грузии и сладкоречив, как все кавказцы), а Ю.А. своей вечной присказкой: «Я никого насильно не удерживаю». Но больше всех конечно же поспособствовала Марецкая – мне надоело смотреть на ее «царствование». Императрица Моссоветовская, прыщ на ж..е. Я долго думала и все же решилась. Думала сама, ничего не рассказывала даже Павле Леонтьевне и тебе не писала о своих думах. Что писать, если еще не решила? А Павле Леонтьевне не рассказывала из опасения, что она может рассказать Ирочке, а это все равно что рассказать Ю. А. Он имеет удивительную магнетическую власть над бывшими своими пассиями. Впрочем, и они над ним тоже, иначе бы Марецкая не царила бы в Моссовете[233].

Туманов пока что предложил мне роль Антониды Васильевны в «Игроке» Достоевского, а насчет остальных ролей высказался туманно (скаламбурила невзначай): «Там видно будет». Но ясно, что я у него без дела сидеть не буду. Он честно выложил все свои карты на стол еще при первом разговоре, сказав, что для поднятия престижа молодого театра ему нужны такие актеры, как я. Такие, которых любит зритель. Ох, коварный грузин (на самом деле он еврей)! Знает, как обольстить женщину! Разит комплиментами наповал. Но дело конечно же не в комплиментах. Ты же знаешь, что я не падка на лесть. Дело, Фирочка, в отношении. Если один режиссер предлагает роли, а у другого их приходится выпрашивать, то нечего и думать о том, с кем следует иметь дело. Последнюю мою роль – Анну в «Сомове»[234], мне пришлось буквально выпрашивать у Ю. А. До сих пор чувствую горечь от этого унижения. Ах, ведь я тебе совсем забыла рассказать про Брехта. Вылетело из головы во время телефонного разговора и вспомнила я об этом только сейчас. В мае, Фирочка, этого года в Москву приезжал Бертольд Брехт получать премию «За мир»[235]. Он побывал нашем театре (теперь уже в моем бывшем театре), увидел меня в «Сомове», похвалил и сказал, что я должна играть мамашу Кураж. Ю.А. сказал ему, что собирается ставить эту пьесу. Я вдохновилась и после отъезда Брехта спросила у Ю.А., когда начнутся репетиции. Он мне на это ответил, что «Мамашу» ставить вообще не собирается и что сказал об этом Брехту только для того, чтобы сделать ему приятное[236]. Видимо, на моем лице отразилось недоверие. Я подумала, что обещал эту роль Верке, а теперь водит меня за нос. Ю. А. вспылил и в крайне резкой форме попросил (нет – потребовал), чтобы я оставила его в покое. Эта его грубость стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. «Чтоб тебя на руках носили»[237], – подумала я и сказала: «Хорошо, Юрий Александрович, я оставлю вас в покое. Я совсем вас оставлю, пропадите вы пропадом вместе с вашим замечательным театром!»

Злилась невероятно. Ты представить не можешь, милая моя, как я злилась. Но теперь все кончено. Театр Моссовета остался в прошлом, буду вспоминать его, как кошмарный сон. Мой личный Рубикон перейден, и теперь я служу в Театре имени Пушкина, моего любимого поэта. И то, что этот театр находится в дорогом моему сердцу здании, я теперь уже воспринимаю как добрый знак. Смотрю в будущее с надеждой.

Такие вот мои дела, Фирочка. Снова новая труппа, в который уже раз. Приезжай, посмотришь на меня на новой сцене. Сцена в самом деле новая, ее переделали. Выбивай у своего начальства командировку в Москву и приезжай. Или выбей неделю отпуска за свой счет. Я по тебе очень соскучилась.

Целую тебя.

Твоя Фаня.

15 июня 1961 года

Здравствуй, Фирочка!

Умерла Павла Леонтьевна. Ее похоронили на Донском кладбище. Все мы готовились к тому, что ее скоро не станет, но надежда теплилась внутри – вдруг свершится чудо? Вдруг она пойдет на поправку? У нас в Таганроге был такой случай. Мать одного купца (кажется, фамилия его была Пятаков, точно не помню) слегла и готовилась умереть. Но вдруг в один прекрасный день встала с постели здоровей прежнего, доктора только руками разводили. Все говорили: «Случилось чудо!» Вот и мы надеялись на чудо, но его не случилось. Моей дорогой Павлы Леонтьевны больше нет. Какое счастье, что она успела написать книгу воспоминаний[238], и очень жаль, что она не дождалась публикации. Как я хотела иметь эту книгу с ее дарственной надписью! Я читала рукопись, Фирочка, и скажу тебе, что это не просто воспоминания. Это учебник истории русского театра. Когда книга выйдет, я непременно пришлю тебе экземпляр.

Вчера поссорилась с Беллой. До сих пор не разговариваем. Белла как была бесчувственной дурой, так ей и осталась. Я сказала, что чувствую себя осиротевшей, а она вместо того, чтобы меня утешить, сказала, что Павла Леонтьевна все же не была мне матерью. От этих слов и в особенности от тона, которым было сказано «все же», я вспыхнула, как порох. Ты знаешь, как я вспыхиваю. Для сравнения скажу, что тот скандал, который я при тебе закатила Агурову, не идет ни в какое сравнение с той взбучкой, которую я устроила Белле. Я начала с того, что, в отличие от Павлы Леонтьевны, родная мать никогда меня не понимала, не верила в мои способности и т. д. Она меня и не любила, ты же знаешь, но об этом я Белле напоминать не стала. Но сказала, что «красавицей» меня впервые назвала Павла Леонтьевна. И «талантливой», кстати говоря, тоже. Это я сейчас так спокойно излагаю, а вчера просто орала, то и дело вставляя непечатные слова. Представляю, как развлеклись соседи. До появления Беллы я считалась «неинтересной» соседкой. Не буянила, не водила к себе любовников, не ползала в пьяном виде по лестницам, короче говоря – не давала поводов для сплетен. Про ползанье по лестницам я упомянула не для красного словца. Неделей раньше мне под ноги выполз Массальский[239]. Вежливо поздоровался со мной (воспитание есть воспитание) и пополз дальше. Но с появлением Беллы у меня дома уже нет былого спокойствия, и раз в неделю (а бывает, что и чаще) мы устраиваем для соседей «радиоспектакль». Пьеса «Две сестры», авторы – Фаина и Изабелла Фельдман, они же в главных ролях. Белла не может без того, чтобы не подпустить мне шпильку, а я не могу без того, чтобы ответить. Но сейчас бы она могла и удержаться от шпилек, видя мое положение. У меня, Фирочка, на неделе было два приступа – жгло в груди огнем, «Скорая» приезжала. На людях Белла изображает заботливую сестру. Прыгает вокруг меня и сюсюкает. Докторша мне сказала: «Ладно, так и быть, оставайтесь дома (я отказалась от госпитализации) под присмотром сестры!» Под ее присмотром! Смешно! Это я за ней присматриваю. Стоило только «скорой» уехать, как Белла умчалась на свидание. Вот удивительно – в булочную ее отправить нельзя, потому что она непременно что-то напутает или забудет, но как только дело касается амуров, она преображается. Понадобилось им с ее Николашей место для встреч, так она сразу же договорилась с соседкой. У меня бы язык не повернулся бы просить кого-то из соседей о подобной услуге. Но Белла не страдает предрассудками. Она живет по правилу: раз зачесалось, то надо почесать. Чешет по три-четыре раза в неделю. Я с удивлением гляжу на ее Николашу. Старый, тощий, на вид еле ноги волочит, а на деле такой прыткий. Белла недавно сказала, что они подумывают о том, чтобы пожениться. «Мазлтов![240] – сказала я на это. – Женитесь на здоровье, тем более что сейчас ни ему, ни тебе для этого не придется переходить в другую веру! Только учти, что я не собираюсь содержать зятя даже год![241] И вообще он мне здесь не нужен. Поженитесь – уйдешь к нему!» Больше я про женитьбу ничего не слышала. Оно и верно – Николаша живет где-то у черта на куличках. У него не отдельная квартира, а комната. Могу себе представить картину: соседки приходят к Белле и говорят, что сегодня ее очередь мыть сортир! Азохнвей! Конец света! Но отдам Николаше должное – узнав о смерти Павлы Леонтьевны, он выразил мне соболезнование, и я почувствовала, что он говорит искренне. Оказывается, он видел Павлу Леонтьевну на сцене в роли Елены в «Ради счастья». Ты должна помнить эту пьесу Пшибышевского[242]. Видел и запомнил. Елена была одной из лучших ее ролей. Ах, как я мечтала когда-нибудь сыграть Елену…

Не представляю, как я стану жить без Павлы Леонтьевны. Тяжесть на сердце неимоверная. Ничего не хочется – ни есть, ни пить, ни чего-то делать. Если бы ты только знала, сколько я собиралась с силами, чтобы написать тебе это письмо. Позвонить не могла, потому что были бы одни рыдания и никакого разговора. С ужасом (да – с ужасом!) думаю о том, что мне нужно выходить на сцену. У меня театр и Павла Леонтьевна связаны в одно целое. Всякий раз, выходя на сцену, я беспокоюсь – ох, не сплоховать бы, не ударить бы лицом в грязь, а то Павла Леонтьевна расстроится. А когда сыграю хорошо, то говорю сама себе под занавес: «Сегодня Павла Леонтьевна может мною гордиться, я ее не осрамила». Всеми своими успехами я обязана Павле Леонтьевне. Я старалась доказать ей, что она во мне не ошиблась. Кому мне теперь что доказывать? Зачем? Настроение такое, что хоть иди и топись, но этого удовольствия я позволить себе не могу. У меня же на попечении «малое дитё» – моя Белла. Ты не представляешь, Фирочка, какая она неприспособленная. Ничего не умеет, ничего не понимает, всего боится. Знает только одно – крутить амуры. Это же уму непостижимо, Фирочка, – не успела приехать в Москву, как встретила своего бывшего кавалера! Воистину на ловца и зверь бежит. Я уже тридцать лет живу в Москве, но ни одного кавалера так и не встретила. Возможно, что все дело в количествах. У Беллы их всегда было, что вшей у босяка, а у меня всего двое, да и те очень скоро мне «изменили». Не повстречай Белла Николашу, так встретила бы кого-то другого.

Прошу тебя, Фирочка, напиши мне такое письмо, чтобы я хоть немного воспрянула духом. Твои письма всегда такие теплые, но сейчас мне нужно что-то особенное. Хочется, чтобы меня прижали к груди и долго-долго гладили по голове утешая. Только вот больше некому этого сделать, моя Павла Леонтьевна умерла…

Твоя скорбящая Фаня.

1 ноября 1962 года

Милая моя Фирочка!

Прости меня за то, что так долго тебе не писала и не звонила. Не могла. Хотела, но не могла. Смерть Беллы совершенно выбила меня из колеи. Я стала апатичной, равнодушной ко всему, жила только воспоминаниями. Ты знаешь, что, едва сойдясь, мы начали грызться друг с другом так же, как в старые добрые времена. Этого не изменить. Но как же стыдно стало мне за свое поведение, когда я узнала, что моя дорогая сестра неизлечимо больна. Бог на старости лет дал нам немного времени для того, чтобы мы наладили отношения, пожили мирно, дружно, как полагается сестрам. А мы так бездарно истратили Его дар, эти два драгоценных года. Только в последние месяцы мы наконец-то сблизились. Белле тоже было стыдно, но мне стыднее в сто раз, ведь она жила у меня, мне следовало проявлять побольше гостеприимства, а главное то, что она ушла, а я осталась. Отца нет, мамы нет, Беллы нет… Яша болеет, уже долго болеет, я боюсь вдаваться в подробности, чтобы ненароком не узнать страшное. Только спрашиваю, не нужно ли ему чего. Павлы Леонтьевны тоже нет. Скоро и мой черед настанет. Скорей бы настал. Тоска такая, что жить не хочется. Чувствую себя невероятно одинокой. Не обижайся на меня, Фирочка, как обиделась Ниночка, когда я сказала ей об этом. Я помню, что у меня есть две близкие подруги, я ни на секунду об этом не забываю. Если бы не вы, я давно бы сдохла. Но когда-то у меня было больше дорогих мне людей. И если в отношении Павлы Леонтьевны мне не в чем себя упрекнуть (очень надеюсь, что так оно и есть), то из-за Беллы ем себя поедом. Чувствую себя гадкой, злой, несправедливой. Я успела попросить у нее прощения за все плохое, что делала ей, она меня простила, но сама себя я не могу простить. У Николаши я тоже попросила прощения на Беллиных похоронах. Мы обнялись и плакали. Сплетники скажут, что он был и моим любовником тоже, так ласково он утешал меня. Ну и пусть. Я только на похоронах поняла, почему Белла его любила. Он очень добрый, потому и живет в нищете, еле концы с концами сводит. Видимо, моя легкомысленная сестра жила очень праведно, если Бог на закате жизни послал ей встречу с любимым человеком. Думаю, может, и не во мне дело, может, я понадобилась только для того, чтобы они встретились. Уж меня-то Белле Бог послал не в награду, а в наказание. Разве я могу быть чьей-то наградой? Тоска ужасная. Но сейчас все же заставила себя сесть за письмо. Не хватало мне только того, чтобы ты на меня обиделась, подумала, что я тебя забыла или что похуже. Знаю, что ты непременно пыталась мне звонить, но я почти не подхожу к телефону – то не слышу звонка, то не хочу разговаривать. Если домработница позовет, то могу поговорить. Я понимаю, что самого плохого ты не подумаешь, пока не увидишь некролога, но ты могла решить, что я заболела. Да, Фирочка, я заболела. Душевно. У меня душевная боль, и нет лекарства от этой болезни. Похудела страшно, потому что питаюсь только сладким чаем. Одежда болтается на мне, как на вешалке. Играю через силу. Стыдно перед зрителями, которые приходят посмотреть на меня. Стыжусь, но ничего с собой поделать не могу. Чувствую себя опустошенной, выпотрошенной. Время идет, а лучше мне не становится. Ирочка водила меня к профессору-невропатологу. Он два часа мучил меня вопросами, а потом прописал на ночь пить снотворное, а утром какую-то бодрящую настойку. Тоже мне – светоч разума! Снотворное я и без него пила, а у настойки такой вкус, от которого меня выворачивает наизнанку, поэтому я ее пить не стала.

Ирочка уговаривает меня вернуться к ним в театр. «Юрий Александрович хочет, чтобы вы вернулись!» Я говорю: «Спасибо, но не хочется еще раз наступать на те же грабли», но она продолжает талдычить свое. Я уже однажды поверила в то, что Ю.А. изменился сам и изменил свое отношение к актерам. Ничуть он не изменился, в театре у него, по словам Любочки, стало только хуже. Вдобавок там уже четвертый год служит Симка Бирман. Вот уж кого мне не хватало для полного счастья, так это ее. Правда, что-то меняется и в лучшую сторону. В Театре Моссовета теперь новый директор – Никонов. Я его знаю, он порядочный, воспитанный и вообще очень хороший человек. Ирочка втянула его в свой заговор. Явилась ко мне с ним (будто случайно его встретила – так я и поверила!), и они взяли меня в клещи, как два шадхена богача, имеющего дочь на выданье. Под конец Никонов поклялся, что будет следить за тем, чтобы меня никто не обижал. Выглядело это как клятва средневекового рыцаря. Я рассмеялась и, чтобы отвязаться от них, сказала, что подумаю. На самом деле не собиралась думать об этом, но в последние дни невольно задумалась. С тех пор как ушел Туманов, мне живется плохо. С новым главным режиссером[243] я не могу найти общий язык. Точнее – это он не хочет меня понимать. Что бы я ни сказала, все встречается в штыки. Странно, что Таня[244] о нем очень высокого мнения. Она убеждает меня в том, что он талантлив, умен и добр, и даже предприняла попытку нас «примирить», но у нее ничего не вышло. Я верю Тане, возможно, что к ней он относится хорошо, но вот меня он почему-то невзлюбил с первого взгляда, и я не знаю, что тому причиной. Может, я похожа на его тещу или еще на какого-то неприятного ему человека? Я пробовала объясниться, ты же знаешь, как я люблю прозрачность в отношениях. Выбрала подходящий момент, когда он был в хорошем расположении духа, пришла в кабинет и спросила: «Что не так? Почему вы меня не любите? Почему вы не даете мне ролей?» Хотела сказать «ненавидите», поскольку это было бы ближе к правде, но все же выбрала более деликатную формулировку. Он скривился так, словно у него разом заболели все зубы, и начал убеждать меня в том, что мне это показалось, что распределение ролей происходит не в порядке очереди и т. п. Короче говоря, выставил меня мнительной дурой. Хорошо еще, что наш разговор проходил без свидетелей. Впрочем, я уверена, что он рассказал о нем своим клевретам, а те разнесли по всему театру. Так что мне есть о чем задуматься, Фирочка. Выбор у меня паршивый, мне приходится выбирать наименьшее из двух зол, и я пока еще не разобралась в том, какое зло меньше, а какое больше. То, что ближе, всегда кажется большим. Надо, конечно, учитывать и то, что у Ю.А. я буду не одинока. Там есть Любочка, Ирочка, Никонов. Все же какая-то поддержка. А здесь я после ухода Туманова осталась в одиночестве. Одиночество! Ненавижу это проклятое слово! Кругом одиночество. И два года без новых ролей. Два года, Фирочка! На днях я чуть не убила свою парикмахершу. У меня теперь новая парикмахерша – Лиза. Страшная дура, но стрижет замечательно. Это ее и спасло от гибели в расцвете лет. Я пожаловалась ей на то, что мне не дают новых ролей. Ты подумаешь: «Нашла кому жаловаться», и будешь тысячу раз права. Но что поделать, Фирочка. Иногда так подопрет, что срочно нужно кому-то излить душу, а то сердце разорвется. А под рукой нет никого, кроме парикмахерши. Пожаловалась я и услышала в ответ: «Ну и что! Велика беда! Вам же, артистам, зарплату платят независимо от того, есть роли или нет». Лиза вращается в театральной среде и знает нюансы. Я разозлилась и задала ей перцу. Не понимаешь, что значат для актера роли, так не рассуждай! После, конечно, пожалела. Она же дура и ничего не понимает в искусстве. Ей, предположим, дай денег просто так, без стрижки, она и рада будет. У парикмахерш свои резоны, у актрис – свои и что тут злиться? Знаешь, Фирочка, я стала очень раздражительной. Никогда не была ангелом вроде тебя, но сейчас что-то чересчур – вспыхиваю не только по любому поводу, но и без повода. Нервы. Проклятые нервы. Как же я завидую толстокожим бесчувственным людям, таким, например, как Ю.А.! Им все нипочем, им ни до чего нет дела, кроме своей персоны, они всегда счастливы. «Пустое сердце бьется ровно»[245], сказал Лермонтов и был тысячу раз прав! Ох, что я пишу! Вздор! Чему тут завидовать? Лучше уж сдохнуть, чем жить с пустым сердцем!

В марте планирую выкроить недельку и приехать к тебе. Почему-то уверена, что общение с тобой и ласковая южная весна вылечат меня. Не нарушу ли я каких-либо твоих планов? Или мне лучше приехать в апреле? Я пишу «выкроить», но на самом деле выкраивать ничего не надо. Съемок пока что не предвидится, в театре я занята мало. Завидую Тане, которая хватается за любое предложение и снимается постоянно. Мы по-разному смотрим на это. Таня считает, что главное, чтобы не забывали, а я считаю главным моральное удовлетворение. Главное, чтобы не было стыдно. Помню, как в прошлом году в санатории смотрела «Ошибку инженера Кочина». Не могла не пойти, потому что главврач привез эту картину для того, чтобы сделать мне приятное. Он бы еще «Подкидыша» привез бы! Но тем не менее мне пришлось пойти и смотреть на свой позор. Радовало меня только одно, то, что в зале было темно и люди не видели моей покрасневшей от стыда физиономии.

Разругалась с Кошеверовой. Сказала, что никогда не прощу ей того, что она уговорила меня сыграть эту идиотскую старуху[246], и попросила считать, что мы больше не знакомы. Злюсь на себя. Видела же, что роль – полное г…о, но поддалась на уговоры, уступила. Поклялась памятью дорогих мне людей, что больше никогда не сделаю никому подобных уступок. У меня, Фирочка, несмотря ни на что, все же сохраняется определенный пиетет перед режиссерами. Сама я нисколечко не режиссер и преклоняюсь перед людьми, которые могут создать в голове замысел и реализовать его. Поэтому, когда Кошеверова уговаривала меня сняться в ее паршивой «Бабушке», я сказала себе: «Может, она права? Она же режиссер. Ей виднее». А теперь она заявила мне: «Я сразу понимала, что это будет, мягко выражаясь, не шедевр, но надеялась, что ваше участие выведет картину на первое место в прокате!» Мать твою так и растак! Ты знала, что снимаешь г…о, но решила завернуть его в красивый фантик и в таком виде скормить зрителям? Я тебе что – паровоз, который должен вытянуть на первое место плохую картину? Ужас! А ведь когда-то я была о Кошеверовой высокого мнения. Вот скажи мне, Фирочка, почему люди способны только портить мнение о себе? Почему никогда не происходит обратного? Чтобы думать о человеке – мерзавец, подлец, а потом вдруг сказать: «Нет, он хороший». Если бы ты знала, милая, как тяжело мне разочаровываться в людях. Разочаровалась, считай, что потеряла человека.

Знакомые часто приглашают меня в гости, хотят развлечь, понимая, как мне тяжело, но я редко к кому хожу. Не считаю возможным портить людям настроение своей унылой физиономией. Испытываю какую-то болезненную страсть к затворничеству, вдруг полюбила сидеть дома в одиночестве, хотя раньше терпеть этого не могла. Парадокс – тягощусь одиночеством и люблю сидеть дома одна. Сама не знаю, чего я хочу. Нет, знаю – ничего я не хочу.

Прости меня, Фирочка, за то, что выливаю на тебя свою тоску, но мне нужно с кем-то поделиться. С кем-то из близких. Спасибо тебе, милая, за все.

Целую тебя.

Твоя Фаня.

23 мая 1963 года

Здравствуй, милая Фирочка!

Я ввязалась в войну с Бюро кинопропаганды[247]. Не хотела рассказывать об этом по телефону, потому что телефонистки прослушивают разговоры. Решила, что лучше будет написать. В свое время я очень радовалась появлению этого чертова Бюро, провалиться бы ему сквозь землю! Устала иметь с ними дело. Устала от неорганизованности, от того, что мне приходится делать их работу – согласовывать, напоминать и т. д., но больше всего устала получать с них честно заработанные деньги. Нет, слово «получать» сюда не подходит. Не «получать», а «выколачивать». Звоню, напоминаю, прихожу, приношу конфеты, заискиваю, выпрашиваю. Как будто речь идет не о том, что я заработала, а о подаянии. Тьфу! Вспомнить противно. Но другого бюро у нас нет, вот и приходится иметь дело с этим. Бардак, невероятный бардак! Но в последний раз это проклятое бюро превзошло само себя. Раньше они после напоминаний и просьб находили ведомости, а на сей раз потеряли ведомость так, что не могут найти два месяца. Я говорю: «Меня это не касается! Я выступала и хочу получить свои деньги». Речь идет о крупной сумме, Фирочка. Может, для Ротшильдов[248] это и мелочь, но для меня – деньги. А они мне в ответ: «Без ведомости мы заплатить не можем и точка!» Какое мне дело до их ведомостей? Потеряли, так пусть выпишут другую! У них же есть график, есть приказ. Разве трудно восстановить документ? Нет, они не могут! У них так не принято. Вот найдется ведомость и тогда мне заплатят. «А что, – спрашиваю, – будет, если ведомость никогда не найдется? Может, ею кто-то из вас подтерся или селедку в нее завернул? Что тогда будет? Кто мне заплатит?» Разводят руками – не знаем. Обещают, что найдется, но мне нужны мои деньги, а не обещания. Я уже мысленно отложила их на зубы. Если дантист хорош, то он и деньги дерет хорошие. Когда мне надоело ходить по кругу, я пошла к директору бюро Парфенову[249]. Так, мол, и так – прошу заплатить мне за выступления. С Парфеновым очень трудно общаться, в смысле – ругаться. Он такой милый, такой душка, что на него даже голоса повысить невозможно. Напоил меня чаем, посочувствовал, отчитал по телефону кого-то из подчиненных и заверил, что к концу недели ведомость найдется, а деньги привезут мне на дом, чтобы я лишний раз не утруждалась. Я растаяла (ты же знаешь, как я люблю вежливое обращение) и ушла. Прошла неделя, прошла вторая, но мне никто не позвонил и никаких денег не привез. Я снова поехала в бюро. Если так пойдет и дальше, то очень скоро я потрачу на эти поездки больше денег, чем мне должны заплатить. Парфенова на месте не оказалось, он уехал в Ленинград. «Идите к заместителю!» Я пошла к заместителю. Заместитель оказался не в курсе моей беды. Пришлось объяснять все заново. Заместитель пообещал разобраться. Прошла неделя, денег я так и не получила. Я уже готова пойти на крайние меры. Приеду, сяду в кабинете (у Парфенова или у его заместителя) и скажу, что никуда отсюда не уйду, пока мне не выплатят моих денег. Могу еще и голодовкой пригрозить, мне как раз врачи советуют поменьше есть. Не люблю вести себя по-хамски, но что еще мне остается делать? А люди начнут сплетничать, будто артистка Раневская терроризирует сотрудников бюро и не дает им работать.

Постепенно привыкаю жить без Беллы. Уже не жду, что она сейчас войдет в комнату, и, возвращаясь домой, не звоню в дверь, а сразу же достаю из сумки ключи. А то ведь долго звонила, машинально. Всего два года прожила с Беллой, а привыкла к ней так, будто мы и не расставались никогда. На кладбище у нее бываю часто. Приду, поплачу и уйду.

Жалею, что не смогла вырваться к тебе весной (последствия этой ужасной простуды тянутся до сих пор), но надеюсь навестить тебя в августе, потому что собираюсь отдыхать в Пицунде (уже купила путевку). Оттуда непременно заеду к тебе, если у тебя не будет других планов. Или заеду до Пицунды. Напиши мне про свои планы на август, только непременно напиши, а не говори по телефону. Такие вопросы лучше решать в письменной форме, говорит Завадский, требуя с кого-нибудь объяснительную. По телефону можно недослышать или напутать, лучше в письме. Еду я одна. Ниночка не хочет оставлять на целый месяц Алису Георгиевну, которая часто болеет. Да и мне, если уж говорить начистоту, не хочется ехать отдыхать с Ниночкой. Хочу немного отдохнуть от нее. Не подумай, что мы в ссоре (упаси Бог!), просто я вижусь с ней по два раза на неделе, и временами ее говорливость начинает меня утомлять. Я что-то становлюсь все раздражительнее и раздражительнее. Где та хваленая старческая мудрость, которая позволяет человеку равнодушно наблюдать за происходящим?

Все больше и больше склоняюсь к переходу в Театр Моссовета. В Театре Пушкина ничего хорошего не жду. Мне уже дали понять, что новых ролей у меня не будет «продолжительное время». В переводе на нормальный язык это означает «никогда». Встречалась с Юрием Александровичем, разговаривали о жизни. Он собирается снова ставить «Маскарад». Постановка десятилетней давности теперь кажется ему «сырой», неглубокой. Не стала напоминать ему о том, что я говорила о «Маскараде». Зачем? Он и сам это прекрасно помнит и теперь сам же признает. Дошло через десять лет. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Но ты меня знаешь, Фирочка. Я молчу-молчу, а потом как ляпну что-нибудь этакое. Завадский пошутил, что, если я вернусь к нему, у него в театре соберутся три грации – Раневская, Марецкая, Орлова. «Три? – удивилась я и назвала фамилии двух его пассий. – А эти разве не грации?» Намек был яснее ясного. Он дернул щекой и сказал, что с нами троими никто сравниться не может. Похвастался мне, что его театру собираются дать статус академического. Убей меня, Фирочка, но я не понимаю, что такое «академический театр». Звучит это ужасно, примерно так же, как «лирическая комедия». Но Ю. А. говорил об этом с блеском в глазах. О как же он тщеславен! Уверена, что где-нибудь в особой папочке у него хранятся эскизы его будущего памятника. Не надгробия, а именно памятника. Такие люди мечтают о том, чтобы им ставили памятники.

Но если оценивать нашу встречу в целом, то она прошла хорошо. Дверь в Моссовет передо мною открыта. Осталось только переступить через порог. Скажу тебе честно, Фирочка. Добрая половина пушкинской труппы мечтает перейти к Ю. А. Многие в разное время обращались ко мне с просьбами замолвить за них словечко. Я на это отвечала, что моя рекомендация в глазах Ю.А. – минус, а не плюс. Некоторые до сих пор на меня в обиде. Ну и пусть. Все идет к тому, что скоро я с ними расстанусь.

Актерский мир раскололся надвое – на тех, кого режиссер Бондарчук[250] пригласил сниматься в «Войне и мире», и на всех прочих. Я обожаю Бондарчука и уверена, что он снимет замечательную картину. Он герой, настоящий Геракл. Смог вырвать постановку из пасти чудовища Пырьева. Пырьев снял первую серию «Идиота» и решил замахнуться на Толстого. Лучше бы «Идиота» сначала закончил[251]. Меня Бондарчук не приглашал, но я не в обиде, потому что прекрасно понимаю, что никого в «Войне и мире» сыграть не могу. Нет там подходящей для меня роли. Но все вокруг словно с ума посходили, смотреть противно! Женщины (вплоть до пятидесятилетних) видят себя в роли Наташи Ростовой и недовольны, сильно недовольны тем, что Бондарчук выбрал на эту роль никому не известную актрису[252]. Разумеется, сразу же пошли сплетни, у нас иначе и быть не может. Я одной «желающей» сказала по-свойски: «Танюша, поглядись в зеркало. У тебя же ж. а старой клячи и морда колхозницы. Какая из тебя Наташа Ростова? Играй себе монтажниц да колхозниц и не суйся в высшие сферы». Она теперь со мной не разговаривает. Обиделась на правду. Мужчины же хотят играть Андрея Болконского. Даже Плятт хочет, ты только представь себе его в роли Болконского! Недавно долго рассуждал при мне о том, что внешность не имеет значения, главное – чувствовать и уметь передать внутренний мир героя. Я щелкнула его по носу (в переносном смысле, конечно) цитатой из Толстого: «Небольшого роста, весьма красивый молодой человек с определенными сухими чертами»[253]. Он принялся объяснять мне, что имел в виду не конкретную роль, а говорил о принципе, но я-то понимаю, откуда у кошки масло. Смешно! Смешно и еще раз смешно! Больше ничего сказать не могу.

Беня Дорман предложил мне чудесную роль спекулянтки по прозвищу «Королева Марго» в его комедии о приспособленцах[254]. Марецкой он тоже дал роль, только не такую яркую. Они с Пляттом будут играть супружескую пару, прокисшие сливки нашего общества. Посмотрим, что из этого выйдет, но пока что я думаю о Королеве Марго с удовольствием. Впрочем, я не раз уже начинала работу над ролью с воодушевлением, а на итог взирала со стыдом. Слава Богу, что сейчас я уже не нуждаюсь и могу решать, какое предложение стоит принимать, а какое – нет.

Отпуска жду как прихода Машиаха[255]. Устала невероятно, и физически, и душевно. Жду не дождусь встречи с моей дорогой Анной Андреевной. Ах, что это за человек! Хочется записывать каждое ее слово. Вот ни одного словечка не скажет зря, все у нее по делу, с глубоким смыслом. Восхищаюсь ею безмерно и не перестаю благодарить судьбу за то, что свела меня с ней. Она совершенно незаслуженно дарит меня своей дружбой. Где я и где она? Обожаю слушать ее рассказы о прошлом. В те времена, когда я, юная наивная провинциалка (ах, как давно это было!) приехала в Москву, Анна Андреевна уже была кумиром. Я заучивала наизусть ее стихи: «Дал Ты мне молодость трудную, столько печали в пути. Как же мне душу скудную богатой Тебе принести?» Мне казалось, что это написано обо мне. Могла ли я тогда мечтать о том, что мой кумир станет моим другом? И в мыслях такого не было. Если чем и наградил меня Бог за все мои страдания, так это дружбой с Анной Андреевной. Берегу ее как зеницу ока. Не хвастаюсь, вообще не рассказываю об этом никому, кроме близких. Благоговею, восхищаюсь, преклоняюсь перед Анной Андреевной и безумно люблю ее. Ее невозможно не любить, Фирочка. И как человека, и как поэта. Пушкин, Чехов, Ахматова – вот бриллианты русской литературы. Я ей однажды сказала: «Вы – непревзойденная! Тысяча лет пройдет, но никто не напишет о самом важном лучше вас!» Она так смеялась! Слышала бы ты, как она смеется. Словно жемчуг рассыпает вокруг себя. Недавно решила сосчитать самых близких моих друзей, самых любимых. Насчитала шесть – тебя, Павлу Леонтьевну, Анну Андреевну, Екатерину Васильевну, Ниночку и Федора Ивановича. «Иных уж нет, а те далече»[256]. Добавила бы и седьмого – Качалова, но он был больше кумиром, чем другом. Назвать его своим другом я не решалась, и вообще между нами была дистанция. Было у меня шесть друзей, а осталось трое. Скорблю по ушедшим (с кончиной Екатерины Васильевны еще не свыклась) и невероятно дорожу теми, кто остался со мной. Фирочка! Столько бы тебе сказала, да не могу подобрать слов. Но надеюсь, что ты поймешь меня и без слов. Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя.

Целую тебя, люблю тебя, благодарю Бога за то, что Ему было угодно свести нас.

Всего тебе самого хорошего, милая моя!

Твоя Фаня.

12 октября 1964 года

Здравствуй, Фирочка!

У меня, слава Богу, все хорошо. Жива, играю, руки-ноги слушаются – чего же еще желать в моем возрасте? Разве что любовника, но с этим туго. Зато у меня есть много обожателей, которые любят меня платонически. Самому старому из них 72, а самому молодому – восемь месяцев. Этот прелестный малютка из нашего дома улыбается всякий раз, когда я делаю ему козу. Он зовет меня «Гу-гу». Признаюсь честно, что это имя нравится мне больше, чем «Фуфа». В слове «Фуфа» эхом слышится «ж. а».

Ирочка очень изменилась после Югославии. Как же – она теперь корифей, ставила Островского за границей! Она стала жесткой и чересчур самоуверенной. Если раньше мне нравилось с ней репетировать, то теперь разонравилось. Но по правилу выбора наименьшего из двух зол, я предпочитаю работать с ней, а не с Завадским. Ирочка поставила «Дядюшкин сон» по Достоевскому, где я играю Мордасову. Так вжилась в роль, что и в жизни откликаюсь на Марию Александровну. На репетициях мы постоянно спорим. Дело в том, что Ирочка совершенно не понимает Достоевского, хотя самой ей кажется, что она понимает его лучше, чем он сам. Она ставит Достоевского как Островского. Я не могу объяснить этого досконально, да и нет смысла морочить тебе голову ненужными подробностями. Скажу только, что она ставит Достоевского неверно, поверхностно, и я не могу с этим согласиться. Ирочка же считает, что я слишком все усложняю, а другие актеры после репетиции ехидно интересуются: «Фаина Георгиевна, скажите, пожалуйста, мы вам случайно играть не мешали?» Чувствую себя рыбой, плывущей против течения. Зачем? Если режиссер и другие занятые в постановке актеры настроены таким образом, то одна я ничего изменить не смогу. Один в поле не воин и на сцене тоже. Но мне так хочется, чтобы спектакль получился хорошим. Таким, что, воскресни Достоевский, ему бы понравилось. Достоевский глубок, он так же глубок, как и Чехов. Его нельзя ставить «на бегу».

Островский, к слову будь сказано, хоть и классик русской драматургии, но совершенно неглубок. У него все на поверхности – Лариса так Лариса, Катерина, так Катерина, одну с другой не спутаешь. И сколько ни перечитывай, ничего нового для себя не откроешь. А я тут недавно перечитала лесковскую «Леди Макбет»[257] и поразилась, поняв, что Лесков сочувствует своей Катерине Львовне, которая «не родилась красавицей, но была по наружности женщина очень приятная». Не оправдывает ее, но сочувствует. Мне даже захотелось сыграть ее на сцене. На сцене, только на сцене, но не в кино, потому что это произведение не годится для экрана. Но где уж мне, семидесятилетней, играть молодых женщин. Впрочем, не все мои сверстницы примирились со своим возрастом. Например, Любочка носится с идеей сыграть в кино юную девушку. Она убеждена в том, что хороший грим и хорошая работа оператора могут творить чудеса. Кроме того, Любочка так следит за собой, что ей за это можно дать орден. Лишнего не съест и не выпьет, ежедневно делает гимнастику, моет лицо ледяной водой, спит не менее восьми часов и т. д. Но скажу тебе честно, Фирочка, что возраст, как его ни скрывай, все же проступает сквозь любые ухищрения. Да, фигура у Любочки такая же, как и в молодости, да, она энергична, но все равно сразу же видно, что ей далеко за шестьдесят. Она же старше меня на три года, хотя по паспорту – моложе (ты знаешь эту историю)[258]. У меня хватает мудрости принимать свой возраст таким, какой он есть. Я не кокетничаю со временем и хочу играть только те роли, которые подходят мне по возрасту. Беру пример с Тани. Как только она перешла на амплуа старух, то сразу же стала известной. А если бы попыталась остаться «вечно молодой», то выглядела бы жалко. Всему свой срок, свой черед.

Мы часто спорим с Ирочкой, иногда я даже на нее обижаюсь, но все равно я очень благодарна ей за то, что она для меня сделала. Мое возвращение в Моссовет состоялось благодаря ей. Это она уговорила Принца Калафа взять меня (в который уже раз!), потому что понимала, что после ухода Туманова я в театре Пушкина надолго не задержусь. Ей не хотелось, чтобы на старости лет я болталась бы, как г…о в проруби, не зная, куда податься. В свое время я изрядно настрадалась от долгой неприкаянности, но тогда я была молода, сил было больше, нервы крепче. Сейчас бы мне, Фирочка, пришлось бы гораздо труднее. Да, я весьма критично отношусь к нашему гениальному Юрию Александровичу, но я ко многим режиссерам отношусь критично. Да почти ко всем, за исключением покойного Таирова и Рудина[259]. Если говорить начистоту, то кроме Моссовета я могла податься только в Театр киноактера. Но что такое Театр киноактера? Задумка была хорошей, а на деле вышло не поймешь что. Там можно годами сидеть без ролей, числиться в штате и получать копеечную зарплату. Для того чтобы быть востребованной в Театре киноактера, надо быть молодой, иметь смазливую мордашку и безотказный характер. Чем чаще даешь, тем больше получаешь, как говорил Женечка Агуров[260]. Помнишь Женечку? Он был в Театре Пушкина, когда я туда пришла, и ушел спустя полтора года в Театр Гоголя. Я еще шутила – сменил Пушкина на Гоголя. Он изредка заходит ко мне, как он выражается, «на рюмку чая». В конце войны он попал в Свердловск[261], долгое время там работал, преподавал в тамошнем театральном институте и теперь подумывает о том, чтобы уехать туда. В Театре Гоголя ему не нравится, там скучно. У Гоголя царит Потоцкая[262], которая ведет детские передачи на радио. Ее зовут «Марфой-посадницей». Режиссеры приходят и уходят, а Потоцкая остается и всех режиссеров держит под каблуком. У нее нет таланта, но есть большие связи. Не могу написать, с кем она дружит, шепну на ушко при встрече. По виду и не подумаешь – неприметная серая мышка, но без нее в театре не решается ни один вопрос.

Вот так оглянешься кругом, Фирочка, посмотришь на то, что творится в других театрах, сплюнешь в сердцах и скажешь: «Дай Бог Ирочке здоровья за то, что она пристроила меня сюда, потому что это самый приемлемый для меня вариант». Ю.А. может укусить, но сожрать не сожрет. К тому же у него есть кое-какие понятия о порядочности. Я пишу «кое-какие», поскольку назвать его порядочным человеком в полном смысле этого слова я не могу. Но все же я знаю, что меня он под монастырь подводить не станет. Я же ему почти родственница («экс-вице-теща», как шутит Ирочка). Ну а самое главное то, что я его хорошо знаю, мне не нужно к нему привыкать, притираться, приспосабливаться. И он меня тоже хорошо знает, прекрасно понимает, до какого момента я могу идти на уступки. Нет, при всех его недостатках Ю.А. не самый плохой вариант. Зато театр хорош, один из лучших в Москве, никакого сравнения с Гоголем.

Ты конечно же прочла в «Известиях» статью о Пырьеве. Если вдруг пропустила, то она напечатана в номере от 3 октября. Наш Иван Грозный давно стоял всем поперек горла, но его никак не могли прижучить, потому что у него были покровители на самом верху. Он творил что хотел и ни с кем не считался. Но час настал, и его хорошенько пропесочили в газете. Начали с его вечного хамства и закончили моральным обликом. Мне 3 октября рано утром позвонила Ада, разбудила меня. «Ты читала “Известия”? Читай! Там про Пырьева!» Я глазам своим не верила, когда читала. Нет, я все это знаю, я знаю и больше, но сам факт публикации такой обстоятельной статьи стал для меня неожиданностью. Статья хороша, не статья, а настоящий приговор. Жаль только, что в статье не назвали фамилию артистки Марченко[263] (она мелькает на экране, но вряд ли ты ее запомнила), нынешней любовницы Пырьева. Слова Ады, сказанные однажды Ладыниной («Как он со мной поступил, милая, так и с вами поступит»), оказались пророческими. Старого кобеля не исправить. Представляю, сколько с ним настрадалась Ладынина. Марченко на слух часто путают с Гурченко[264], тем более что они обе Людмилы. Они – два сапога пара, но Гурченко в свое время дала Пырьеву от ворот поворот и еще имела смелость рассказать об этом всей Москве. За это Пырьев попытался закрыть ей дорогу на экран[265], но это у него не получилось. На моей памяти это единственный случай, когда Иван Грозный не смог отомстить той, кто его отвергла. Обычно судьба строптивых девиц незавидна. Марченко – ученица Михаила Ильича. Она пыталась обольстить его, но у Михаила Ильича хватает ума на то, чтобы не связываться со всякими профурсетками. Он из тех, кто если делает, то делает кошерно. Поняв, что с Михаилом Ильичем у нее ничего не выйдет, Марченко взялась за Пырьева (еще во время учебы во ВГИКе) и преуспела. Но ты понимаешь, Фирочка, что шестидесятилетний кобель не может полноценно удовлетворять двадцатилетнюю сучку. У Марченко есть и другие любовники, и это, разумеется, сильно злит Пырьева. В припадках ревности он устраивает Марченко у нее дома такие скандалы (он вообще крайне несдержан), которые слышит весь район. Но ему хоть бы что – он плевать хотел на мнение общественности. Всякий раз скандал заканчивается тем, что она его прогоняет. Делает это грубо, напоказ – орет вслед бранные слова, хлопает дверью. Ей на руку скандалы, потому что каждая попытка примирения, предпринятая Пырьевым (уж не знаю, чем она ему так мила, но он без нее жить не может), сопровождается подарками или новой ролью, а то и тем и другим вместе. Знаю, например, что Пырьев навязал свою пассию Александру Зархи[266], причем сделал это в такой форме, что отказаться было невозможно. Сказал, что без его Людочки-голубушки никакой картины не будет[267]. Когда у них только начинался роман, Пырьев надеялся снимать «Войну и мир». Он пообещал Марченко роль Наташи Ростовой, наверное, этим ее и прельстил, но постановку отдали Бондарчуку. Представляю, как досталось Пырьеву от Людочки-голубушки за несыгранную ею Наташу. Бог мой! Всякая прости Господи станет играть Наташу Ростову – олицетворение чистоты и невинности! Это все равно, что я стану Жизелью[268]! Впрочем, нынче такие времена, что если бы я была любовницей главного балетмейстера Лавровского[269], то спокойно бы танцевала партию Жизели. Чего не сделаешь для своих. Полные бездари по блату получают роли, а талантливые люди сидят без дела.

Я удивлялась, Фирочка, тому, что Пырьеву все сходило с рук. Нет, я понимала, почему сходило, но руководителю такого ранга и члену партии надо же придерживаться каких-то рамок. Нельзя совсем забывать о приличиях, нельзя открыто появляться на людях с любовницей, устраивать скандалы на потеху соседям, навязывать ее другим режиссерам. Люди за меньшие грехи лишались должностей и партбилетов. Но сколько веревочке ни виться, а концу все равно быть. Предполагаю, что Марченко рассталась с ним в день выхода статьи и ни за какие подарки уже не помирится. Не такая она дура, чтобы тратить время на без пяти минут пенсионера. Она найдет себе другого киношного начальника.

Я тоже грешна, недавно устроила скандал в клубе рентгенинститута[270]. Идиот директор отменил мое выступление из-за какого-то заседания и не сообщил мне об этом. Первый вопрос – как можно забыть сообщить? Я приехала в клуб и увидела на двери объявление: «Встреча с народной артисткой Раневской не состоится. Билеты принимаются в кассе». Глазам своим не поверила. Как так можно? Вопрос второй – дату встречи мы согласовывали двумя неделями раньше. Разве он не знал, что у него будет проходить заседание? Пришла к директору, а он даже не подумал передо мной извиниться. Сказал, что заседание какого-то совета важнее встреч с артистами. Я изобразила удивление – неужели? Я же знаю, сколько он кладет в свой карман после каждого выступления. «Что, – говорю, – заседающие вам тоже конвертики носят?» Он покраснел, как рак, и потребовал, чтобы я ушла и не мешала ему работать. Я ушла, но прежде высказала ему все, что я о нем думаю, и не отказала себе в удовольствии швырнуть на пол графин с водой. Сцена получилась яркой. Не стыжусь совершенно. Жалею, что оставила целыми стаканы, которые стояли рядом с графином.

На этом позволю себе закончить. Руки в последнее время сводит судорогой. Врачи посоветовали есть курагу, в ней калий. В Москве хорошей кураги не достать, но добрый Александр Иосифович прислал мне из Ташкента с нарочным целый мешок. Макаю курагу в мед и так ем, очень вкусно. Но судороги пока не проходят.

Целую тебя, милая, и желаю тебе крепкого здоровья.

Твоя Фаня.

PS. О любовниках и любовницах. Времена сильно изменились, Фирочка. Со мной в Театре Пушкина служила актриса Миклашевская[271], которая была любовницей Есенина. Та самая, у которой «глаз злато-карий омут»[272]. Она в свое время служила в Камерном и даже подменяла Алису Георгиевну, когда та болела. Талантливая актриса, но дело не в этом, а в том, что из своего романа с Есениным она не извлекла ни капли выгоды. Просто любила его и радовалась тому, что он ее любит. А нынче любовь к знаменитости почти всегда с коммерческим душком – преследуются какие-то выгоды. Противно! Хочется воскликнуть следом за Цицероном: «O tempora! O mores!»[273]

30 ноября 1964 года

Здравствуй, Фирочка!

Проводила гостью и решила написать тебе. Хочется с кем-то поделиться (не посплетничать, а именно поделиться мыслями), и, кроме тебя, я ни с кем этого сделать не могу. Ты умеешь хранить тайны, а расскажи я Ниночке или Любочке, так по Москве пойдут сплетни о несчастной женщине, про которую и без того много сплетничают. Любочка расскажет «по секрету» Грише, Ниночка – Алисе Георгиевне и пойдет-закрутится.

Этой ночью мне снилась Павла Леонтьевна, и я проснулась в печальном настроении. Потом вспомнила, что сегодня – первый день Хануки, и немного приободрилась. Репетиция в театре прошла на удивление спокойно, что у нас бывает редко. Задерживаться в театре я не стала, решила, что лучше немного прогуляюсь, благо погода была хорошей. Выхожу в фойе и вижу горько плачущую женщину. Стоит, бедняжка, отвернувшись к стене и рыдает. А на нее никто не обращает внимания. Проходят мимо, будто бы так и положено, чтобы в фойе кто-то рыдал. Я ее сначала не узнала – поди узнай со спины. Просто я, в отличие от других, не могу пройти мимо плачущего человека. А тут меня еще в сердце будто иголкой кольнуло. Я вспомнила, как когда-то, давным-давно, сама рыдала так горько у входа в Большой театр и никто, кроме моей дорогой Екатерины Васильевны, не обратил на меня внимания.

Я подошла к бедняжке, взяла ее за локоть и спросила, в чем дело. Она обернулась, отняла руки от лица, и я ахнула – то была Валентина Серова![274] Я давно ее не видела, она за это время сильно изменилась, но я ее узнала и она меня тоже узнала несмотря на то, что была в невменяемом состоянии. Бросилась мне на шею, словно я ее мама, и зарыдала еще горше. Между рыданиями она пыталась что-то сказать, но я смогла разобрать только «Юрий Александрович». Ясное дело, кто же у нас, кроме него, может довести человека до слез? Я отвела ее в туалет, заставила умыться холодной водой, а затем отвезла к себе домой. Оставлять ее в таком состоянии мне совершенно не хотелось – еще, чего доброго, руки на себя наложит. Видела бы ты, Фирочка, как ее трясло.

Дома у меня она начала с того, что махнула залпом стакан водки. Я накрыла на стол, поставила графинчик, рюмочки, но она взяла стакан, налила, выпила и не стала закусывать. Увидев такое дело, я убрала графинчик, налила ей чаю и завела разговор. Начала я с невинного вопроса о делах, но ее словно прорвало. Она стала рассказывать, что в Театре киноактера, где она сейчас служит, ей плохо. Работы нет, отношение гадкое и т. п. Понимаю ее прекрасно, сама прошла через все это. И вот она решила попробовать вернуться в Театр имени Моссовета[275]. Пришла к Завадскому, а тот грубо выставил ее за дверь. Сказал, что ему не о чем с ней разговаривать, и выставил. Ладно, я могу его понять. Серова ненадежна, она может сорваться в запой в любой момент. Но можно же отказать в вежливой форме. И, кроме того, надо же понимать, кто по какой причине пьет. Одни пьют от своей невоздержанности, а другие – с горя. Если занять пьющего человека делом, которое ему нравится, то бутылка отойдет на второй план. Взять хотя бы артиста Крючкова[276]. Было время (по молодости), когда он пил без меры по причине житейской драмы. Михаил Ильич даже выгнал его за это со съемок[277]. Но потом Крючков вошел во вкус актерства и стал пить с умом, так, чтобы это было не в ущерб работе. Я и сама могу выпить, но в выходной или вечером. Мне кажется, что если бы кто-то из режиссеров протянул бы Серовой руку помощи, то она бы выбралась из омута пьянства. Но ей не протягивают руки, наоборот – стараются утопить. Когда-то[278] Симонов устроил ее в труппу Малого театра. Разумеется, в этом террариуме ее, молодую, красивую, веселую, встретили плохо. Но авторитет Симонова в то время[279] был настолько велик, что никто и пикнуть не посмел. Но добились своего не в открытую, а исподтишка. Знали, твари, что человек слаб на выпивку, и как-то раз перед спектаклем устроили отмечание чьего-то дня рождения. «Ах-ах, мы по маленькой, чисто символически, чтобы уважить», – и налили Валентине вместо шампанского полный фужер коньяка. Сами втянули, спровоцировали и сами же устроили над ней товарищеский суд. Попробовал бы кто устроить такую пакость с Веркой или Симкой! Да они бы до ЦК дошли бы и в результате судили бы провокаторов. Но Валя не такая. Она робкая, теряется, когда на нее нападают. Растерялась и не смогла сказать ни слова в свою защиту. С театром Ленинского Комсомола история была примерно похожей, но с другой подоплекой[280]. Нужно было убрать соперницу, и снова перед спектаклем устроили посиделки с водкой. Знаешь, Фирочка, в любой труппе есть хотя бы один сильно пьющий актер. В семье, как говорится, не без урода. Но в приличных труппах, там, где большинство составляют приличные люди, принято присматривать за пьяницами, чтобы не дать им сорваться перед спектаклем или перед репетицией. Иногда даже устраивается что-то вроде посменного дежурства – сейчас я при нем побуду, а потом ты. А что делать? Все мы люди, у всех нас есть недостатки, и мы должны помогать друг другу.

В личной жизни ей, бедной, тоже не везет. Первый муж погиб[281], с Симоновым они расстались, сын (от первого мужа) непутевый, дочку (от Симонова) мать ей не отдает. Мать у нее та еще змея, завидовала дочери, пока та была на пике славы (она тоже актриса), а теперь смотрит на ее страдания и злорадствует – чем выше взлетишь, тем больнее падать! Родная мать, Фирочка, ты только представь! Забрала у Валентины дочку, мол, нечего ребенку жить у пьяницы, и видеть ее не желает. А если бы Валентине пришлось бы заботиться о дочке, то она бы вряд ли пила так сильно. Ответственность обязывает, да и тоски было бы меньше. Ты знаешь, Фирочка, я всегда удивлялась тому, что ее сын воспитывается где-то в интернате. Объяснение, будто они с Симоновым заняты настолько, что не могут уделять ребенку достаточно времени, всегда казалось мне надуманным. Можно же нанять няню, тем более что деньги на это были, можно у матери помощи попросить, да и вообще как-то странно все это. Павла Леонтьевна тоже была занята, но всегда находила время для Ирочки, а так за ней присматривала Тата. Екатерина Алексеевна, уж на что занятой человек, тоже находила время для своей дочери. И ее мать помогала с девочкой. Но в интернат? При живых родителях? Оказалось (это Валентина сегодня мне рассказала), что на отправке мальчика в интернат настоял Симонов. Я его, Фирочка, ненавидела за его антисемитизм, а теперь ненавижу еще больше. Мальчик напоминал ему о первом муже Валентины, к которому он ее безумно ревновал. Вот скажи мне, милая, – ревновать к покойнику это нормально? Мне кажется, что нет. А если уж ты такой Отелло, то не женись на вдове с ребенком. Найди себе юную девственницу и упивайся тем, что ты у нее первый и единственный. Симонов лишил Валентину сына и вообще всячески третировал, даже руку на нее поднимал. Никакой поддержки она от него не видела. Что это за человек, видно хотя бы по тому, что он написал незадолго до их расставания. Сначала было «Жди меня», а потом вот это (я записала с ее слов, эти стихи где-то опубликованы):

Я не могу тебе писать стихов – Ни той, что ты была, ни той, что стала. И, очевидно, этих горьких слов Обоим нам давно уж не хватало… Упреки поздно на ветер бросать, Не бойся разговоров до рассвета. Я просто разлюбил тебя. И это Мне не дает стихов тебе писать.

Ладно – разлюбил, с кем не бывает. Но зачем объявлять об этом всему миру. Я скажу зачем – чтобы сделать человеку больно. Садист, настояший садист! Ненавижу его! Валентина просидела у меня пять часов, и все это время говорила она, а я слушала. Боже мой! Эта женщина стоит у края бездны, и никто не хочет ей помочь! А она кому только не помогала, когда у нее была возможность. Например, я знаю, что Елене Тяпкиной[282] она помогла получить квартиру. Та пожаловалась ей на свои жилищные условия, просто так пожаловалась, без всякой задней мысли, а Валентина приехала в Мосгорисполком к Селиванову (был там такой цербер, у которого снега зимой не допросишься) и стукнула кулаком по столу. Как так? Заслуженная артистка! Сын погиб на фронте! Надо помочь! Она очень решительная, когда хлопочет за других. И что ты думаешь? Кто-то помнит добро? Никто! Никто добра не помнит!

Больно смотреть, как в расцвете лет пропадает человек, талантливая актриса и красивая женщина! Утешила ее, как могла, сказала, что она в любой момент может приходить ко мне для того, чтобы посоветоваться или излить то, что накопилось на душе. «Чем пить, – сказала, – лучше приходи ко мне, Валечка». Мы уже перешли на «ты». Она ушла успокоенная. Ах, Фирочка, какая же она красавица! Даже годы с невзгодами ее не портят! Мне бы хоть капельку такой красоты…

Завтра решила поговорить с Завадским. Не просить, чтобы он ее взял (он ее не возьмет), а просто объяснить ему, как надо разговаривать с людьми. Азохнвей! Семидесятилетнего мальчика Юрочку надо учить разговаривать с людьми! Ужас!

Насчет Валентины поговорю с Охлопковым. Не знаю, возьмет ли он ее, но буду умолять. Если надо – то и на колени встану. Человека надо спасать. У нас очень любят говорит о человеке вообще, а конкретные люди сплошь и рядом остаются без помощи. Как странно, как ужасно устроен мир! Пятнадцать лет назад перед Серовой пресмыкались, искали ее дружбы, надоедали просьбами о помощи, носили на руках, а сейчас делают вид, что не узнают ее. Вот у нас в театре она рыдала добрых полчаса, но к ней так никто, кроме меня, и не подошел. Отец мой, да будет благословенна его память, был тысячу раз прав, когда говорил, что люди могут простить все, кроме успеха. Я тогда удивлялась, не понимала, говорит ли он всерьез или шутит, а теперь понимаю. Успеха люди не прощают никогда. Даже в нашем Котельническом замке, где, казалось бы, все знаменитые и успешные, народ друг дружке люто завидует. В гости к соседям зайти противно, не хочется слушать их шипение, поэтому практически перестала ходить. Гостей тоже постепенно отваживаю. Это очень просто сделать – если не накрыть к приходу роскошный стол, то в следующий раз не придут. Приходят же не для того, чтобы проведать меня, а для того, чтобы почесать языки и выпить-закусить. Постепенно становлюсь нелюдимой. А какой смысл общаться с теми, кто всякий раз говорит одно и то же? Они и рта не успевают раскрыть, как я уже знаю, что они скажут. Неинтересно, скучно. Лучше перечитать Пушкина или Чехова. Только их и можно читать, а еще Толстого и Достоевского. Ниночка недавно подсунула мне Ремарка, так я и трех страниц не смогла прочесть – дрянь! Но все хвалят. А я старомодная, я не такая, как все. И ты тоже не такая. Мы с тобой знакомы столько лет, но нам тем не менее очень интересно общаться. Каждый твой приезд для меня праздник. Двум умным женщинам всегда найдется о чем поговорить. А на дураков мне тратить время жаль. Не так уж и много его у меня осталось.

Мечтаю переехать из нашего «замка» в какое-нибудь тихое место. Корю себя за то, что так радовалась, когда мне предложили здесь квартиру. Подарок судьбы! Увы, Фирочка, в этом подарке больше горечи, нежели меда. К тому же все в этой квартире напоминает мне о Белле. Вот здесь она спала, вот здесь она сидела… О, как же несправедливо к нам отнеслась жизнь! Мы полюбили друг друга и стали дружны так, как полагается родным сестрам, только после того, как моя дорогая Белла заболела и стало ясно, что дни ее сочтены. Нет бы раньше! Стоит мне только подумать о Белле, как я начинаю плакать. Самое ужасное во всем этом то, что уже ничего нельзя изменить. Начала задумываться о том, как бы я прожила свою жизнь, если бы мне дали возможность прожить ее заново. Точно знаю, что сама не поехала бы в Крым и удержала от этого нашу труппу и еще точно знаю, что в Камерный театр ходила бы только как зритель. Перебирала в памяти театры, в которых мне довелось служить, и поняла, что лучше всего для меня было бы держаться Рудина. Куда он, туда и я. Судьба в его лице послала мне бесценный дар – такого замечательного режиссера, а я этого дара не оценила. Погналась за химерой, мечтала о Камерном, и в результате имею то, что имею. Это меня общение с Серовой настроило на печальный лад, Фирочка. Как хорошо, что у меня есть ты, моя умная, добрая, все понимающая подруга. Вот написала тебе письмо и сразу на душе стало легче. После сообщу, удалось ли мне пристроить Валечку куда-нибудь. Надеюсь, что удастся. Наверное, тебе надо объяснить, что сейчас представляет собой Театр киноактера, чтобы ты поняла, почему она хочет оттуда уйти. Сейчас этот театр окончательно превратился в биржу. Там можно годами ждать роли, а для актеров, помнящих лучшие времена, нет ничего страшнее такого ожидания.

Такие вот дела, моя милая.

Целую тебя и желаю тебе всего хорошего. Мы с тобой, милая моя, так настрадались в жизни, что вправе впредь рассчитывать только на хорошее.

Твоя Фаня.

20 марта 1966 года

Здравствуй, Фирочка!

Я потрясена, раздавлена, невероятно угнетена кончиной Анны Андреевны[283]. Впервые в жизни узнаю о смерти близкого человека в Пурим. Такой веселый день, и такая черная новость. У меня были гости, когда позвонила Нина Антоновна[284]. Услышав о смерти А.А., я выронила трубку, упала на кресло и зарыдала. Меня пытались успокоить, спрашивали, что случилось, но я не могла сказать ни слова – только выла в голос. Таня Пельтцер решила, что началась война, и включила радио. «Хуже, чем война! – сказала я, когда успокоилась. – Умерла Ахматова!»

Умерла Ахматова! Повторяю эти слова постоянно и не могу принять их сердцем. Умом принимаю, а сердцем – нет. Не могу думать о ней, как о мертвой. Объясняю себе – да, это так, поэты не умирают, потому что живут в своих стихах, но не в этом дело. Дело, Фирочка, в том, что я просто поверить в это не могу. «Не верю!» – как кричал Станиславский. Видела ее, ненаглядную мою, в гробу в морге Института Склифосовского, а все равно не могу поверить. Неужели? Как же так? Я навещала ее в больнице[285] и радовалась, когда ее отправили в санаторий. Она очень долго пролежала в больнице, жаль ее было невероятно. А санаторий – это загород, прогулки на свежем воздухе. Ну и если отправляют в санаторий, то, значит, дело пошло на лад. А дело вон чем закончилось.

На похороны я поехать не смогла, побоялась, что сама там умру. Когда вокруг толпы и все рыдают… Ты меня понимаешь. Должна сказать, что выбор места для захоронения неприятно меня поразил. Великую Ахматову похоронили не на Новодевичьем кладбище и не на Литераторских Мостках[286], а в Комарово. Это не то место, которого она заслуживает. Разумеется, и туда не зарастет народная тропа, но все же, что ни говори, а выбор места это последняя почесть покойнику, показатель того, как живые к нему относятся. В Москве ее не захотел хоронить московский Союз писателей[287], который проявил в этом вопросе ужасный, недостойный, прямо-таки непристойный формализм. Раз жила в Ленинграде, то хороните там! А в Ленинграде не нашли лучшего места, чем поселковое кладбище. Такое впечатление, будто с ней продолжают сводить счеты. С мертвой! Ужас! Позор!

В нашу последнюю встречу А.А. вдруг прочла мне «На шее мелких четок ряд…». Я млела, когда она читала при мне свои стихи. Вот так и Пушкин кому-то читал при жизни… Пушкина нет и Ахматовой тоже нет.

Надеюсь, что в Москве ей вскоре поставят памятник. Где-нибудь на бульварах. Будь моя воля, я бы поставила его на Страстном, ближе к Пушкинской площади, чтобы два столпа русской поэзии, ее мужская и женская ипостаси, находились бы рядом[288]. Это было бы символично. Да, Фирочка, я считаю Ахматову равной Пушкину. Видела бы ты, как она сердилась, когда слышала это от меня. Изменялась в лице и восклицала: «Не смейте кощунствовать! Я вам запрещаю! Пушкин один, и с ним никто не сравнится!» Мне приходилось просить прощения, но просила я его неискренне. В русской поэзии до А.А. не было женской нотки. Прочие не в счет – они всего лишь рифмовали строчки, а вот Ахматова думала и говорила поэзией. Ты знаешь, милая, как высоко я ценю красивую грамотную речь. Каждый человек высоко ценит то, чего у него не было и чего пришлось добиваться большими трудами. Так, например, отец мой трясся над каждым рублем. Не то чтобы он был скупердяем, просто он всегда думал, прежде чем расстаться с деньгами. Не то, что я. Так вот, ты должна помнить, какой «красноречивой» я была в детстве. Проведя некоторое время на сцене, я поняла (точнее – мне намекнули), что мне надо серьезно учиться орфоэпии, и на мое счастье, я скоро встретила Павлу Леонтьевну, научившую меня и этому тоже. Но трудно было, ох как трудно. Я чуть не умерла, и это не шутка. Помню, как в Крыму я по примеру Демосфена[289] попробовала декламировать на берегу моря и чуть не подавилась. Демосфен, должно быть, сам сочинил про себя эту красивую сказочку. Шум моря перекричать невозможно, так же как невозможно декламировать с камнями во рту. Я высоко ценю красивую грамотную речь и скажу тебе, что речь А.А. была безукоризненной, эталонной, идеальной! Она владела словом, как никто другой. Мне все равно было, о чем она говорит, лишь бы слушать, впитывать, упиваться, наслаждаться… Боже мой! А.А. больше нет! Я знаю, Фирочка, что ты сейчас плачешь, когда читаешь мое письмо. Я тоже плачу. Казалось, что выплакала все слезы, но нет – берутся новые. У меня тройная потеря, Фирочка, – я потеряла друга, наставницу и поэта. Осталось только то, что Ахматова успела написать, а сколько всего ненаписанного она унесла с собой. Как-то раз мы говорили с ней о Льве Толстом. Ей понравилось, как я рассуждаю, и она захотела меня наградить. «Чем мне вас наградить?» – спросила она. Я увидела у нее под рукой черновые наброски и попросила их на память. Теперь хочу вставить их в рамку и повесить на сцену рядом с ее фотографией. Пускай у меня будет свой, домашний музей Ахматовой. Когда еще откроют настоящий? Да и откроют ли? Вон, даже места на хорошем кладбище пожалели… Бедная женщина! Десять человек не вынесут того, что вынесла она! В одиночку! Никому никогда не жаловалась! Дураки говорили: «Ахматова гордая», а на самом деле она была деликатной, стеснительной, не хотела никого обременять.

В голове моей звучит: «Хорони, хорони меня, ветер!» По Лидкиному[290] настоянию А.А. не включила это стихотворение в свой последний сборник, а зря. Если она что и делала неправильно в своей святой жизни, так это то, что слушалась плохих советчиков. Я вот стараюсь чужих советов совсем не слушать. Ниночка иногда обижается: «Когда я тебе это говорила, ты со мной спорила, а после поступила так, как я советовала». Я на это отвечаю: «Милая, я должна переспать с твоим советом, чтобы он стал моим мнением». Ниночка убивается пуще моего. Ахматова была и ее кумиром тоже. Знаешь, Фирочка, я не встречала еще интеллигентного человека, который бы не любил стихи Ахматовой. В каждой душе эта великая женщина затрагивала какие-то сокровенные струны.

Ахматовой больше нет! Хочется уйти за ней следом из этого гадкого мира, который был так несправедлив к ней! У меня теперь нет календаря. На моем календаре всегда один день – Девятое Ава[291].

Целую тебя, милая моя. Целую и плачу.

Твоя скорбящая Фаня.

1 октября 1966 года

Здравствуй, милая моя Фирочка!

Моя копилочка пополнилась новой ролью. Я играю богатую американку миссис Сэвидж[292]. Она взбалмошная и добрая, совсем как я. Основная мысль пьесы в том, что нормальные люди часто выглядят сумасшедшими и наоборот. Больше ничего тебе не скажу, чтобы не испортить удовольствия от просмотра. Вот посмотришь спектакль, тогда и обсудим. С нетерпением жду твоего приезда и очень радуюсь тому, что ты наконец-то начала ездить в Москву ко мне в гости, а не в свои противные командировки. Я их терпеть не могла, потому что они не давали нам возможности насытиться обществом друг друга. Утром ты бегала по делам, а к тому времени, когда ты освобождалась, мне было пора ехать в театр. Приезжай, жду. Мне столько всего надо рассказать тебе из того, что не напишешь и не скажешь по телефону! Видела на днях тебя во сне. Мы с тобой гуляли по Москве. Надеюсь, что это вещий сон. Только попробуй изменить планы, я тебе никогда этого не прощу! Я уже составила график. Помимо «Странной миссис Сэвидж», мы посмотрим «Обыкновенную историю» в «Современнике» (я, хоть и немолода, но нового не чураюсь)[293]. Этот спектакль поставила дочка Бера Волчека, который был оператором в «Пышке»[294]. Талантливая девица, все ее хвалят. Я пока не смотрела «Историю», жду тебя. А еще мы сходим (ты только не смейся, пожалуйста!) на «Золушку» в вахтанговском. С тех пор как я сыграла Золушкину мачеху, у меня особенное отношение к этой сказке. С удовольствием вспоминаю ту роль и, вообще, весь процесс работы над картиной. Вспоминаю и жалею о том, что наше сотрудничество с Кошеверовой закончилось так плохо. Отчасти в этом виновата и я. Не надо было переступать через свои принципы. Не стоило соглашаться сниматься у Кошеверовой после «Бабушки», которой я осталась недовольна. Нельзя переступать через свои принципы. Это всегда плохо заканчивается. Но она так меня просила, так просила… И сценарий был неплох, даже очень. Но если пекарь плох, то из белой муки у него получится черная маца. Когда вижу афишу «Аттракциона», краснею от стыда[295]. По паспорту мне семьдесят, а на деле немного больше, но я так до сих пор и не разгадала загадки комедии, не смогла понять, что делает пьесу, спектакль, картину смешными. Бывает так, что гладко на бумаге, то есть – смешно, а как поставят или снимут – выходит тоска вместо смеха. Есть нечто неуловимое, непонятное, не поддающееся осмыслению. Вот что такого особенно смешного в фразе «Муля, не нервируй меня», которая нервирует меня почти тридцать лет? А ведь смеются. Съемки в «Аттракционе» дались мне нелегко. Помимо всего того, что там творилось, я жалела несчастных животных, которые томились в неволе. Ты же знаешь, как я жалею братьев наших меньших. Один из дрессировщиков пытался мне доказать, что зверям в неволе хорошо, поскольку им не приходится заботиться о пропитании, но я на это сказала: «Тогда и узникам должно быть хорошо в тюрьмах, ведь их там кормят», – и он заткнулся. Идиот!

Я дала себе слово больше не сниматься в кино. И я его сдержу, вот увидишь. В деньгах я, слава Богу, не нуждаюсь, а добавлять позора на свои седины больше не хочу. Помимо того, что я плохо сыграла в плохой картине, уже после того, как фильм был снят, я узнала, что сценарий был написан о реальных людях – Маргарите Назаровой[296] и Константине Константиновском[297]. Мне сразу же вспомнилась чеховская «Попрыгунья»[298]. На душе стало гадко, поскольку я, сама того не ведая, вторглась в чужую жизнь. Кошеверовой сказала: «Надежда Николаевна, спасибо за такой поганый подарок к 8 Марта[299] и знайте, что мы с вами больше не знакомы!» Иногда я бываю очень резкой. Что поделать, обстоятельства к тому вынуждают. Или я должна быть резкой к окружающим, или стану потом сгорать со стыда много лет. Умирать буду, так вспомню этот проклятый «Аттракцион», будь он неладен! Фирочка, если ты смотрела это г…о, то не рассказывай мне об этом. По отношению к плохим картинам надо вести себя точно так же, как к пуканью на людях. Воспитанные люди делают вид, что ничего не произошло. Вот и ты поступай точно так же.

Первый шаг на пути расставания с кино я уже сделала. Мой старый знакомый Кадочников[300] (он нынче режиссер) предлагал мне роль в сказке про Снегурочку. Так я отказалась. Генуг![301] Ниночка с Пельтцер пугают меня – вот откажешься несколько раз, и тебя перестанут приглашать совсем. Да мне только этого и надо, чтобы меня оставили в покое! Удивляюсь энтузиазму Пельтцер. Она хватается за любое г…о, лишь бы лишний раз мелькнуть на экране. Все время в разъездах, с одних съемок на другие. Бродячих циркачей в прежние времена столько не носило по свету, сколько носит ее. Я говорю ей – зачем так себя мучить? Разве тебе не хватает денег? Или тебе есть кому оставить наследство? Ты, как и я, одна-одинешенька. У нее есть племянник, сын брата, но это такой негодяй, которому в наследство надо оставлять болячки, а не деньги. Отцу-инвалиду от него нет никакой помощи, одни неприятности[302]. И еще у нее есть «сын» в Германии, сын ее бывшего мужа от другой жены. Вот и вся родня. Но она только смеется и говорит, что ей такая жизнь по душе, потому что скука для нее невыносима. Она немного моложе меня, но не в этом дело. Я понимаю причину ее энтузиазма, правда держу это знание при себе. Не все стоит говорить в глаза. Но тебе скажу, тебе можно. Таня с юных лет мечтала сниматься в кино, но мечта сбылась, когда ей было сорок, да и то первые блины вышли комом. В первых двух картинах ее не указали в титрах[303]. Знай, Фирочка, что это ужасная обида для актера, когда в титрах нет его имени. Мол, кто ты такой? Тьфу! Я считаю, что в титрах надо указывать имена всех, кроме массовки. Хотя бы «в эпизодах». Я помню, как сокрушалась Таня, когда ее не написали в титрах «Свадьбы». Даже плакала, бедная. Вот, мол, лет через пятьдесят кто-то спросит про меня: «А что это за актриса?» – а имени моего не найдет. С третьей Таниной картиной вышло примерно то же, что и с моей «Мечтой». «Мечту» не заметили, потому что началась война, а Таниных «Простых людей»[304] не выпустили в прокат, да не тихо, а с шумом[305]. И только в пятьдесят к ней пришла популярность, вот она никак не может насытиться. Это все равно как если человек, выросший в нужде, трясется над каждой копейкой – все ему мало.

Исключений из установленного правила я делать не намерена. Не люблю кокетничать сама с собой. Марецкая по завершении каждых съемок вопит о том, что больше она сниматься не станет – устала, надоело, но только свистнут, и она бежит. Она и не думает о том, чтобы прекратить сниматься, а просто набивает себе цену. Что ей еще остается делать? Знаешь, что меня невероятно обижает, Фирочка? То, что нас с Любочкой ставят в один ряд с Марецкой. И критики так пишут, и зрители говорят, а недавно сама Екатерина Алексеевна приехала к нам в театр и призвала всех равняться на Орлову, Раневскую и Марецкую. Хорошо хоть Верку упомянула последней. На собрании я промолчала, но после подошла к ней и говорю елейным голоском: «Дорогая Екатерина Алексеевна, объясните, пожалуйста, народу, как можно одновременно равняться на Орлову, Раневскую и Марецкую? Это же все равно, что одновременно смотреть вперед и назад или идти в разные стороны». Она рассмеялась и сказала, что возьмет меня к себе в министерство и поручит вести переписку с иностранцами. Я, мол, умею одной фразой выразить то, чего и в целом письме не опишешь. Перспектива была заманчивая (я на миг представила, как приезжаю в театр на черной министерской «Волге» и Завадский встречает меня у порога), но я отказалась. Шутку мою слышали окружающие (я намеренно не понижала голос), так что Марецкая теперь бесится. Жду от нее какой-нибудь очередной пакости, это же такой человек, который, если в суп не плюнет, то в чай нас..т.

Кстати говоря, Фирочка, отказавшись от съемок, я лишилась такой головной боли, как вечные склоки по поводу ставок. Я, как народная артистка, получала за съемочный день по высшему разряду. Другим же платили кому 40, кому 25, а кому и 10 с небольшим. Ничего удивительного, везде есть свои разряды, и каждый разряд оплачивается по-своему. Невозможно же представить, чтобы токарь первого разряда получал столько же, сколько и пятиразрядник. Полковник получает больше лейтенанта, профессор – больше лаборанта, и никого это не «возмущает». В театрах тоже разные ставки, но посмей только кто-то заявить Завадскому: «Раневская получает втрое больше меня, так пускай и старается». «Шма Исраэль»[306] сказать не успеет, как вылетит из театра, да еще и с волчьим билетом. За всю свою долгую жизнь я лишь однажды наблюдала подобный случай. В Харькове у Синельникова взбрыкнула одна молоденькая актриса, которой хотелось всего и сразу. Репетицию прервали, роль тут же передали другой актрисе, а этой дуре указали на дверь. Она рыдала так, что было слышно и в Ростове, падала перед Синельниковым на колени, но он ее не оставил. Несмотря на то, что при всей внешней суровости сердце у него было мягкое. Если он видел, что человек искренне раскаивается, то на первый раз прощал. А ее не простил, и я понимаю почему. И без того в труппе было достаточно конфликтов, не хватало еще чужие деньги считать.

А в кино почему-то все иначе. Порядка нет, царит анархия, и исполнители главных ролей хотят получать за съемочный день наравне с народными артистами. Они рассуждают так: главные роли должны оплачиваться дороже эпизодов – и точка! Им невозможно объяснить, что у исполнителей главных ролей съемочных дней много больше, чем у «эпизодников», так что они в любом случае получат гораздо больше. Но разряд – это отражение мастерства. Актриса, отдавшая сцене полвека, не может иметь одну ставку с сопливой девчонкой, и ничего несправедливого здесь нет! Иной раз меня настолько выводили из себя, что я не могла сниматься дальше – принимала лекарства и ложилась в постель. Так что же? Эти сволочи говорили: «Раневской мало ее огромной ставки, она намеренно затягивает съемки, чтобы получилось больше дней». На съемках «Аттракциона» мне пришлось прилюдно послать в ж. у одного прыткого юношу, которого даже в титрах не указали. Я тебе написала, что я против такого, но в случае с этим наглецом я за. Послала и добавила: «Дождись, чтобы тебя в титрах писать начали, а потом уже на что-то претендуй». Представь себе, он так и не извинился передо мной. Может, он считает, что это я должна просить извинения! Ох, Фирочка, мир перевернулся с ног на голову! Тебя оскорбят и от тебя же станут ждать извинений! Не перестаю удивляться. Вспоминаю себя молодую в Малаховском театре. Ну разве мне в голову могло прийти равнять себя с Садовской[307] и требовать какой-то идиотской «справедливости»?

Тебе передавала привет Аросева[308] из Театра сатиры (это та «шутница», которая при знакомстве с Ахматовой прочла ей есенинское стихотворение за ахматовское). Анна Андреевна после так смеялась! Ты бы слышала, Фирочка, как она смеялась! «Вот, – сказала, – считаю себя известной, иногда гордыне предаюсь, а людям из Ахматовой нравится: “Ты жива еще, моя старушка?” Только великие люди могут смеяться над собой. Ничтожествам это умение не дано. Мне нравится Аросева. У нас схожие характеры, и мы понимаем друг друга, несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте. Кроме того, я обожаю слушать ее рассказы о Театре сатиры. Слушаю и понимаю, что нашему деспоту далеко до их деспота. Нашему не хватает характера для того, чтобы быть настоящим деспотом, а в Сатире творится такое, что у меня остатки волос дыбом встают. Пельтцер, несмотря на то что мы с ней близкие подруги, не рассказывает мне обо всем. Считает, что ей, как секретарю парторганизации, негоже выносить сор из избы. Если и вынесет, то только немного. К тому же Плучек[309] ее побаивается (так же, как меня Завадский) и особо не тиранит. Когда я слышу, что главный режиссер непременно должен быть деспотом, иначе в театре не будет порядка, то привожу в пример Рудина[310]. Ах, какой же это был золотой человек! Его система опиралась на взаимное уважение, а не на страх. Страх у нас был только один. Мы боялись разочаровать нашего любимого режиссера, боялись не оправдать его доверия. И старались так, что из кожи вон вылезали. На репетиции приходили за час раньше. Рудина еще нет, а мы уже обсудим все, что нужно, чтобы на репетиции не тратить время попусту. А после генеральных репетиций Рудин подходил к каждому, кто был занят в спектакле, и благодарил за работу. Всех остальных – гримеров, костюмеров, рабочих сцены – он тоже благодарил. От души, не казенными, а теплыми человеческими словами. А потом вскинет кверху руки, воскликнет: «О, как же я счастлив!» – и уйдет, смутившись своей несдержанности. Мы его не просто любили, Фирочка. Мы его боготворили, молились на него[311].

Жду тебя, Фирочка, и предвкушаю, как мы наговоримся. Я потеребила знакомых на базах[312], сказала, что скоро ко мне приезжает подруга из Баку, большая модница. Один, а то и два дня мы с тобой посвятим хождению по базам. Чуть было не написала «хождению по мукам», потому что для меня это действительно мука, но ради тебя я потерплю. Глядишь и сама куплю что-нибудь. Лучше уж покупать у наших, московских, спекулянтов, чем у ваших. У ваших аппетиты неимоверные.

Целую тебя, милая моя.

Твоя Фаня.

20 декабря 1969 года (поздравительная открытка)

Дорогая Фирочка!

Поздравляю тебя с наступающим Новым годом и желаю всяческих благ! 1970-й! Я до такого года и дожить не надеялась! Казалось, только недавно играла в Крыму, беседовала с Волошиным – и вот на тебе!

Будь счастлива, здорова, живи до 120 лет и каждый год приезжай ко мне в гости. В будущем году жду тебя непременно и никаких отговорок слышать не хочу. Или мы отдыхаем вместе (где именно, я пока не решила), или ты гостишь у меня! Никакие оправдания в расчет не принимаются, так и знай.

Целую тебя! Люблю тебя!

Твоя Фаня.

21 апреля 1971 года

Здравствуй, Фирочка!

Песах закончился, теперь можно и посплетничать. У меня есть не просто сплетня, а история неудавшегося дворцового переворота. Эх, была бы Понсон дю Террайлем[313], так написала бы об этом роман. Такая история, просто цимес[314]. Садись поудобнее и читай.

Начну, как и положено, с предисловия. Ты должна помнить твою землячку Теру, Нину Тер-Осипян[315], подругу Бабановой. Я когда-то о ней рассказывала. В последнее время стараюсь о ней не вспоминать, потому что от этого у меня поднимается давление. Мы с ней поссорились три года назад, когда я была в гостях у Бабановой. Бабанова – прекрасный человек и талантливейшая актриса, но она совершенно не умеет разбираться в людях, дружит черт знает с кем. Кроме Теры у нее еще есть другая Нина, Берновская, филолог, преподаватель немецкого языка, которая считается «экономкой» Бабановой, а на самом деле является ее приживалкой. Сама посуди – зачем Бабановой при наличии двух домработниц нужна еще и экономка? Берновская значительно моложе Бабановой и Теры. Это невероятно противная баба – ушлая, хитрая, гадкая. Все, кроме Бабановой, понимают, что у Берновской на уме только голый расчет. Она живет за счет Бабановой, хотя рассказывает всем, как много зарабатывает переводами (врет!), и мнит себя ее наследницей[316]. Для того чтобы покрепче привязать к себе Бабанову, она настраивает ее против других подруг. Из-за Берновской я практически перестала ходить в гости к Бабановой, но в день рождения приходится бывать – она ждет и обидится, если я не приду. К ней не так уж и много людей приходит на день рождения. Так вот, на глазах у гостей обе Нины начали грызться друг с дружкой. Берновская подпустила шпильку Тере, а та сразу вспылила и начала крыть ее на чем свет стоит (Тера очень вспыльчива и несдержанна). Поднялся такой гвалт, что бедная Бабанова растерялась. Сидит и лепечет: «Девочки, милые, перестаньте…», а девочки положили на нее с прибором. Я не выдержала, ударила кулаком по столу и как гаркну: «Молчать! Постеснялись бы портить человеку праздник!» Берновская сразу же заткнулась (она меня побаивается), а Тера начала орать на меня: «Не суйся не в свое дело и т. п.». Рожа красная, трясется, слюна изо рта брызгает – отвратительнейшее зрелище. Она далеко не красавица, а в таком уж виде и подавно. Я дождалась, пока она сделает паузу, чтобы перевести дух, и спокойно сказала: «Нина Мамиконовна, идите на х..!» Здесь вся соль была не в адресе, по которому я послала Теру, а в контрасте между ее истерическим буйством и моим ледяным презрительным спокойствием. Засмеялись все присутствующие, в том числе и Бабанова. Тера выбежала, быстро оделась и хлопнула дверью. Бабанова не успела (или не захотела) ее остановить. С тех пор мы с ней не разговариваем. Она утешается тем, что рассказывает обо мне гадости. Бог ей судья.

Главрежем в Театре Маяковского сейчас Андрей Гончаров[317]. До прихода туда он сменил несколько театров и в каждом оставил о себе добрую память. Бабанова, конечно, ворчит. Она недовольна тем, какие роли дает ей Гончаров, считает, что он ее не ценит, но она не совсем справедлива. Я говорю ей: «Мария Ивановна, поймите, что мы уже не те, кем были двадцать или тридцать лет назад. Времена меняются, и все меняется». Короче говоря, если тебе не дают пинка под зад, то не жалуйся на плохое отношение. На мой взгляд, Гончаров – один из лучших современных режиссеров. Как по профессиональным, так и по человеческим качествам. Бывают у него и неудачи. Например, «Трамвай “Желание”», который он поставил в прошлом году, не понравился Фурцевой. Даже не столько сама пьеса не понравилась, сколько то, что ее поставили в ленинский год[318].

Это была преамбула. Переходим к первому действию. В Театре Маяковского созрел заговор против Гончарова, который возглавила Тера. Она решила воспользоваться случаем (тем, что Фурцева критиковала Гончарова) и «свергнуть» его. Тера ненавидит Гончарова за то, что он поставил ее на место вскоре после своего прихода в театр, когда она пыталась сесть ему на шею, как секретарь парторганизации и старейшая актриса театра. Нашла коса на камень. Тера очень злопамятная и мстительная. Но она дура. Не понимает очевидных вещей. Она не учла характера Фурцевой. Та четко разделяет профессионализм и непрофессионализм, талант и бездарность. Дурака она уволит, а умному своими замечаниями поможет стать еще умнее. Критика в адрес Гончарова не означала, что Екатерина Алексеевна его не любит. Но где же дуракам понимать умных людей?

Оцени, милая моя, коварство замысла. В театре Тера баламутила народ, говоря, что она действует от имени Фурцевой и по ее поручению (нет, ты только подумай!!!). Нужно, мол, коллективное письмо для того, чтобы убрать Гончарова. Как будто бы министру культуры нужна вся эта подковерная возня! Фурцева не выносит интриг. Против нее много интриговали, она на себе испытала, что это такое. И если бы она хотела снять Гончарова, то приехала бы в театр, собрала собрание и сказала о своем решении. И уж никогда бы не стала обращаться за помощью к таким особам, как Тера. Но люди же не знали подоплеки. Тера настроила против Гончарова добрую половину коллектива, в том числе и директора театра, слабовольного человека, алкоголика. После этого она в сопровождении нескольких человек (в том числе и директора) явилась к Фурцевой и здесь уже выступала от имени коллектива. Нет, ты только подумай, какая сука! Но с Екатериной Алексеевной такие финты не проходят. Она сразу поняла, что дело нечисто, разобралась и приняла меры. Директор ушел в другой театр, Теру переизбрали из секретарей, Гончарову было сказано, что он может спокойно работать дальше. Я не могу передать словами, Фирочка, как в течение трех недель лихорадило Театр Маяковского, какие там кипели страсти. Но, поверь, это было что-то невероятное. Не обычные актерские интриги, а настоящая революционная ситуация.

Что в итоге? Тера попробовала было перейти в какой-нибудь другой театр, но ее никуда не взяли. Сама посуди, кто из режиссеров, будучи в здравом уме, возьмет к себе в труппу подлую интриганку? Это все равно, что змею в дом пустить. Уходить со сцены совсем Тера не пожелала. Она осталась в Театре Маяковского в надежде на то, что со временем эта история забудется и Гончаров ее простит. Не думаю, что простит. Бабанова придерживается того же мнения. Есть вещи, которых люди не прощают. Уверена, что ее пребывание в театре будет сугубо формальным. Пока театром руководит Гончаров, ролей ей не видать, как своих собственных ушей. Тера дешево отделалась. Фурцева не поставила вопрос о ее исключении из партии (хотя могла и поставить – заслужила) и не уволила ее из театра приказом. Повод для этого был веский – нарушение дисциплины и срыв работы. Я не для красного словца написала, что театр лихорадило. Пока разворачивалась подлая Терина интрига, актеры репетировали и играли спустя рукава, головы у них были забиты совсем другим. Екатерина Алексеевна добрая, она пожалела Теру. Когда мы с ней обсуждали этот случай, она сказала: «Кого-то горе делает добрыми, а кого-то озлобляет. Черт с ней (с Терой), ее и так судьба наказала». Не помню, говорила ли я тебе об этом, но вскоре после войны Тера родила дочку от какого-то армянина, директора магазина, с которым у нее был роман после возвращения из Ташкента. Малютка прожила недолго, около года. Ужасное горе. Я знаю. Хоть у меня и не было детей, но я помню, как мать с отцом переживали смерть Лазаря. Я терпеть не могу Теру, но когда думаю о ее умершей дочери, то искренне ей сочувствую.

На фоне неудавшегося переворота меркнет история о том, как мне в очередной раз плюнули в душу. На «Ленфильме» отреставрировали «Небесный тихоход»[319]. Я об этом и не знала, у меня своих дел хватает, а «Тихоход» не относится к картинам, которые мне хотелось бы пересматривать. Вдруг встречаю Аллу Парфаньяк[320] (триста лет бы ее не видеть!) и узнаю от нее, что ее приглашали в Ленинград на переозвучивание «Тихохода». Удивилась – почему не пригласили меня? Оказалось, что за меня переозвучивала какая-то шикса, потому что «реставраторам», как выяснилось, не нравится мой голос. Ты только представь, Фирочка! Всем нравится, а им не нравится. Как в том анекдоте про гулящую жену. По-хорошему надо бы сказать: «К черту!» – и забыть, но мне обидно. Как это – я и говорю не своим голосом? Чтобы этим «реставраторам» расти головой в земле![321] Написала письмо директору «Ленфильма». Понимаю, что письмом моим подотрутся, но должна же я хоть как-то выразить свое возмущение.

Гайдай[322] закончил работу над «12 стульями». Скоро картина выйдет на экран. Уже жалею о том, что отказалась играть тещу Воробьянинова. Гайдай отдал эту роль Урусовой[323], той, что сыграла Марфу Осиповну в «Братьях Карамазовых»[324]. Судя по слухам, «12 стульев» получились хорошо. Я, собственно, отказалась по причине суеверности. Не захотела играть умирающую старуху. Может, это и смешно, но не захотела. А теперь думаю, что сделала глупость.

Здоровье в относительном порядке. Впрочем, весной я всегда чувствую себя неплохо. Природа пробуждается от зимней спячки, и я вместе с ней. Ничего, пока ничего. Голова соображает, руки-ноги слушаются, стул регулярный. В нашем возрасте так выглядит счастье.

Целую тебя, милая моя.

Твоя счастливая (несмотря ни на что все же счастливая!)

Фаня.

20 марта 1972 года

Здравствуй, моя милая Фирочка!

Кошерного и радостного тебе Песаха! Этот праздник недаром стоит выше других. Он учит нас тому, что все будет хорошо. Пускай даже сейчас не совсем хорошо, но будет. Будет! Я только сейчас начала задумываться насчет того, какой глубокий смысл скрыт в каждом из праздников. Еще немного, и начну читать Талмуд. Недавно мне удалось приобрести четыре тома Виленского Талмуда[325]. Захотелось вдруг иметь в своей библиотеке Талмуд.

В Москве новый скандал – во МХАТе поставили спектакль «Медная бабушка», о Пушкине, только что вышедшем в отставку[326]. Нужда вынуждает (хорош каламбур?) Пушкина продать «медную бабушку» – бронзовую статую императрицы Екатерины, семейную реликвию Гончаровых, которую поэт получил вместо приданого от деда Натали. Он хочет продать ее Монетному двору на переплавку, но дело не в этом, а в том, кто играл Пушкина. Эту роль режиссер Ефремов[327] отдал Ролану Быкову[328], Бармалею из «Айболита-66»[329]! Только представь себе! Бармалей в роли Пушкина. Будь моя воля, Фирочка, я бы вообще запретила бы ставить пьесы о Пушкине, потому что ни один актер не в силах достоверно воплотить его образ. Пушкина мог бы сыграть только Пушкин и никто более. Ты же знаешь, что у меня к нему особое отношение.

Мхатовский Пушкин получился невзрачным и суетливым. Фурцевой он (да и весь спектакль в целом) не понравился. Она потребовала внести кое-какие изменения в пьесу и заменить исполнителя главной роли. Я не видела самого спектакля, но видела его на экране и могу представить, какой у него получился Пушкин. Решение Фурцевой вызвало бурление страстей в театральном мире. Шипят, жалуются на то, что талантам не дают ходу и т. п. Ругают (шепотом) бедную Екатерину Алексеевну за ее принципиальность. У нас же как – стоит что-то запретить, как сразу же это «что-то» объявляется гениальным. Запретный плод сладок и гениален. Уже пошли сплетни о том, что Ефремов, дескать, был любовником Фурцевой, но променял ее на N (называется дюжина разных имен, потому что Ефремов весьма любвеобилен), и за это она ему отомстила – запретила «Медную бабушку». Людская фантазия неистощима. Только бы выдумать гадость и смаковать ее.

Я продолжаю играть своих миссис Сэвидж и Люсю[330]. Тема старческого одиночества близка мне, как никакая другая. Одно лишь остается сложным – изображать грусть по поводу разлуки с моим мужем, которого играет Плятт. На самом деле от Плятта я готова бежать на край света. Он меня раздражает всем, начиная с преувеличенно-изысканных манер и заканчивая привычкой рассказывать старые анекдоты. Он испытывает ко мне похожие чувства, но на сцене мы выглядим парой, которая за десятилетия, прожитые вместе, не растеряла любовь. Хочется верить, что у кого-то так бывает на самом деле. Но спектакль хорош, и я благодарна Эфросу. Завадский такого спектакля не поставил бы. С годами он уделяет все больше и больше внимания внешним эффектам и все меньше – внутреннему миру героев. Он стремится поразить зрителя, вместо того чтобы затронуть какие-то струны в его душе. Но при этом считает себя корифеем. Я удивляюсь его умению подчинять себе людей, возвышаться над ними. В нашей труппе собрались разные актеры. Есть и такие, которые опережают Завадского по всем статьям (я не про талант, которого у него нет, а про известность). Но он все равно держится с ними так, будто он – бог, а они – никто. И люди, талантливые, известные люди, мирятся с этим, терпят. Удивительно! Только мы с Любочкой составляем фронду[331]. Любочка фрондирует молча, а я выступаю при каждом удобном случае. Недавно высказалась по поводу того, что наш Лилипут[332] сказал на собрании: «Думаю поставить что-нибудь из Мопассана, например – “Наследство”». Все сразу же скривились (фу – Мопассан!) и начали осторожно возражать. Осторожно у нас возражают так: «Вам, Юрий Александрович, конечно же виднее. С вашим-то опытом, с вашим-то талантом, вы можете поставить и “Репку” так, что все ахнут, но актуален ли сейчас Мопассан? Поймут ли нас? Помнится, Карелина-Раич[333] говорила в таких случаях: “Вылижут всю ж. у, прежде чем легонько по ней шлепнуть”». А я встала и заявила: «Ни … вы не понимаете, идиоты! Мопассан актуален всегда, потому что он писал о человеческих чувствах. Любовь, месть, зависть, алчность… что тут может быть неактуального? Другое дело, что Мопассана можно выхолостить бездарной постановкой. Но это уже совсем другой вопрос». Привела в пример Михаила Ильича с его «Пышкой». Знаешь, Фирочка, я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что его нет в живых. Незадолго до его скоропостижной кончины мы случайно встретились, очень тепло поговорили, наговорили друг другу кучу комплиментов, и я радовалась тому, что пробежавшая между нами кошка сдохла. Михаил Ильич сказал, что хочет на время отойти от документалистики и вернуться в художественное кино. Это прозвучало как намек. Я ответила на это, что ушла из кино, но по такому случаю могу и вернуться. У него был замысел картины о космонавтах. В космонавты я не гожусь, но у них есть матери и бабушки. Жаль, что Михаил Ильич не снимет этой картины и вообще ничего больше не снимет. Когда уходят талантливые люди, жаль вдвойне. И человека жаль, и того, что он не успел сделать, тоже. Мопассана у нас ставить не будут. Завадский передумал. Да и собирался ли вообще? Он любит симулировать изобилие замыслов в своей лысой голове. Цветаева называла его «комедьянтом», а на самом деле он симулянт. Удачливый симулянт – вот уже шестьдесят лет симулирует талант, да так, что многие верят. «Мой хладнокровный, мой неистовый, вольноотпущенник…» – написала о нем Цветаева[334] и оказалась права ровно наполовину – он хладнокровный. А хладнокровие, Фирочка, противопоказано режиссеру, так же, как хирургу – болезнь Паркинсона. Хладнокровным людям вообще нечего делать в искусстве, разве что билеты продавать. Ой, уморительно – наша билетер с невероятным достоинством говорит о себе, что она «служительница Мельпомены». А слышала бы ты, как она «разбирается» в искусстве! Ни одной московской постановки не пропустит, чтобы не охаять. Но я несправедлива к ней. В театре, которым руководит Лилипут, билетеры вправе считать себя служителями Мельпомены. Каков поп, таков и приход. Иногда удивляюсь тому, что я вообще здесь делаю? Служу в борделе, внушая себе, что это храм. Но себя не обманешь. Бордель он и есть бордель. Снилось недавно, будто я играю у Синельникова, молодая, глупая, наивная… Так проснулась сама не своя от счастья. Не потому что вернулась в свою юность, а потому что видела себя на настоящей сцене в окружении настоящих[335] актеров. Театр деградировал, Фирочка, превратился в балаган, осталось одно название. И поверь, что это не старческое брюзжание, а констатация факта. Да ты и сама прекрасно это видишь. Ты же писала мне про ваш бакинский театр. Так вот знай, что это не частный случай, а общая тенденция.

Рука ноет, но уже не так сильно[336]. Не перестаю удивляться своему счастью. Сломать руку в больничной палате! Встретить 75-летний юбилей в больнице! Это могу только я. А столько планов было у меня в отношении этого ср…го юбилея! Ну, ты знаешь, я тебе говорила. С другой стороны, так оно и лучше. Не пришлось устраивать банкета и выслушивать лживые, неискренние речи. В палате у меня были лишь немногие и долгих речей не вели, потому что медсестры там сущие церберы – ни минуточки лишней не дадут остаться, блюдут покой пациентов. Наш Лилипут, узнав о переломе, приехал одним из первых. Врачи после восхищались: «Ах, какой внимательный ваш Юрий Александрович! Все у нас выспросил!» Я не выдержала и сказала: «Внимательный? Да это он просто хочет знать, что ему со мной делать – гнать в шею, как калеку, или оставить в театре». Ничего, ничего, благодаря чудотворным пальцам моей массажистки Леночки рука у меня разработалась хорошо. Сальто не сделаю, но пионерский салют отдать могу. В мои годы это предел желаний.

В последнее время мне часто стала сниться Павла Леонтьевна. Все время в одних и тех же декорациях – на морском берегу. Мы с ней любили гулять у моря. Эта привычка завелась у нас с крымских времен. Павла Леонтьевна чудесно пародировала Северянина: «Это было у моря»[337]. Не декламировала, а именно пародировала – с завываниями, с заламыванием рук, с печатью трагизма на лице. Ах, Фирочка, какая же это была великая, не оцененная обществом актриса. Комиссаржевская, благословляя ее, сказала: «Вы талантливы, дерзайте!» Но, увы, как для многих людей, для Павлы Леонтьевны ее порядочность стала препятствием в карьере[338]. Прими она в свое время предложение Станиславского, она бы, вне всякого сомнения, стала примой Художественного театра, напрочь затмив Лилину[339].

Во снах моих Павла Леонтьевна печальна. Мы гуляем молча, слушая шум моря и наблюдая за чайками. Когда-то у меня был пиетет к чайкам, порожденный Чеховым и Художественным театром, но он исчез после того, как чайки нагадили на мою единственную приличную шляпку. Как же много в нашем мировоззрении зависит от наших собственных впечатлений! К примеру, совершенно безобидное слово «гамма» действует на меня как удар током (до сих пор, ты только представь!), потому что я слышу в нем одну знакомую и хорошо известную тебе фамилию[340]. Все это выглядело бы очень смешно, если бы не было таким печальным.

Потянуло к воспоминаниям. Это верный признак того, что письмо пора заканчивать. Целую тебя, Фирочка, и напоминаю, что мы с тобой до сих пор так и не отметили мой официальный 75-летний юбилей. Намек ясен? Тебя всегда с радостью ждут в Котельническом замке. В скором времени я надеюсь сменить квартиру, перебраться обратно в центр, так удобнее. Но где бы я ни жила, мой дом всегда будет твоим домом. Помнишь шутку бедняжки С.: «Мой дом – твой дом, твой жена – мой жена, мой жена – твой сестра»? Сейчас иногда вспоминаю о нем, как о чем-то читанном в книге или виденном в кино. Как будто это было не со мной.

Целую, обнимаю, жду в гости.

Твоя Фаня.

18 мая 1972 года

Здравствуй, милая моя Фирочка!

Похоронили Ирочку. Я до сих пор не могу свыкнуться с тем, что ее больше нет. Все валится из рук, хожу сама не своя. Вчера видела во сне Павлу Леонтьевну. Она плакала, оплакивала Ирочкину кончину. Ирочка умерла скоропостижно. Для меня известие о ее смерти было как гром среди ясного неба. Не могла поверить. Как? Ирочка? Почему?

На похоронах было много народу, но я не различала лиц. Была как пьяная, потому что до этого не спала две ночи подряд, а такие «подвиги» мне уже не под силу. Не могла заснуть, плакала, вспоминала. Вся жизнь моя прошла за эти дни перед глазами, точнее, не вся, а та часть ее, которая связана с Павлой Леонтьевной и Ирочкой.

На похоронах Ирочки было много народу, но, как всегда, только единицы скорбели по-настоящему. Большинство пришло, потому что надо было прийти. Я невольно задумалась о том, что будет на моих похоронах, кто будет оплакивать меня искренне, а кто придет только для того, чтобы отметиться. Знаю, что это глупые думы, хотя бы потому, что покойнику все равно, кто и почему пришел проводить его в последний путь, но ничего не могу с собой поделать – думаю и думаю. Чувствую себя виновной перед Ирочкой и Павлой Леонтьевной за то, что пережила их. Ах, какие только глупости не лезут в голову. Наверное, они лезут для того, чтобы отогнать главную мысль, которая не дает мне покоя все эти дни. Павла Леонтьевна умерла, Тата умерла, умерла Ирочка, а я все живу. Зачем? Ведь я уже ничего значимого больше не сделаю. Да и что такого значимого я сделала за всю свою долгую, так глупо прожитую жизнь? Шучу иногда, что у меня хватило ума глупо прожить жизнь, но на самом деле мне не до шуток. Вспоминаю мечты своей юности и вздыхаю – ничего не сбылось. Не помню кто сказал, что счастье замечаешь лишь после того, когда оно уйдет. Мое счастье, Фирочка, осталось в двадцатых, когда я моталась по всей стране, переиграла уйму ролей и ждала чуда – приглашения от Таирова. Тогда я не считала себя счастливой. Мне казалось, что счастье ждет меня в Камерном… Не буду повторяться, ты все прекрасно помнишь. Это я просто к тому, какая коварная штука счастье. Когда имеешь, не понимаешь и не ценишь, когда потеряешь, остается только горевать. Не думай, милочка, что я прибедняюсь – известная актриса корчит из себя несчастную. Дело в том, что я мечтала о другой известности, видела себя великой драматической актрисой… Дура, дура, дура! Больше ничего про себя сказать не могу. Растратила свой талант на всех этих Ляль и дурацких бабушек! Одно утешение – «Тишина»[341]. Там у меня такая роль, о которой можно только мечтать. Очень хочу, чтобы этот спектакль записали для телевидения. Хочется оставить после себя что-то стоящее, а не только безумную старуху за рулем автомобиля. Намекнула насчет «Тишины» Екатерине Алексеевне[342]. Телевидение ей напрямую не подчиняется[343], но к ее мнению прислушиваются. Она пообещала замолвить словечко. Бедная Екатерина Алексеевна! Жаль ее безмерно. Муж изменяет ей чуть ли не в открытую с соседкой по даче, вдовой секретаря обкома. Очень удобно иметь любовницу под боком. Не могу представить, как можно так себя вести, и вообще не могу представить, как можно изменять такой женщине, как Е.А.! Да если бы я была бы на месте ее мужа, то носила бы ее на руках, пылинки с нее сдувала бы! А он мало того, что изменяет, так еще и всячески ее третирует. Не может смириться с тем, что она – министр, а он всего лишь замминистра, причем не самый первый[344]. Начинали когда-то на равных, а потом она его обошла[345]. Другой бы радовался за любимую женщину, гордился бы ею, а он завидует и всячески пытается уязвить. Позволяет себе намеки на то, что она сделала карьеру известным образом, хотя сам прекрасно знает, что это не так. Не подумай, что Е.А. мне жаловалась на мужа. Она никогда не жалуется – кремень, а не женщина. Но на свете существуют домработницы, которые все видят и все знают. Домработницы – это не профессия, Фирочка. Это тайная ложа вроде масонской. Например, я, имея множество знакомых и служа в театре, иначе говоря – постоянно общаясь с людьми, большинство новостей узнаю от моей домработницы. Она еще с порога начинает мне их рассказывать.

Через двадцать дней годовщина смерти Павлы Леонтьевны. Теперь я буду приходить на кладбище к ним обеим. У меня в Москве есть четыре могилы, которые я навещаю регулярно. Хожу к Павле Леонтьевне, к Екатерине Васильевне, к Белле и к Качалову. Это мой личный некрополь. К Анне Андреевне надо ехать в Комарово[346], а я не могу там бывать, потому что вспоминаю, как мы гуляли с ней по этим улицам, и сердце начинает разрываться. Поэтому у нее бываю очень редко. Но знаю, что она на меня не сердится.

Будь здорова, Фирочка, и живи до ста двадцати лет.

Твоя Фаня.

10 октября 1972 года

Здравствуй, Фирочка!

После нашего последнего разговора у меня остался неприятный осадок. Обижаюсь на тебя сразу по двум поводам – за то, что собралась уезжать[347], и за то, что так долго от меня это скрывала. Что значит: «Не хотела расстраивать»? Не сегодня, так завтра я бы все равно расстроилась. Мне казалось, что между нами нет тайн. Я сильно расстроена. Извини, что начинаю письмо с этого, но ты же знаешь мой характер. Я должна сказать то, что считаю нужным сказать. По телефону не смогла, ком подкатил к горлу, я еле успела закончить разговор до того, как разрыдалась. Рыдать по междугородной связи это слишком расточительно. Знай, Фирочка, что ты поступила нехорошо. Теперь стану подозревать, что ты от меня еще что-то скрываешь. Мы столько лет знаем друг друга, и вдруг ты преподносишь мне такой сюрприз!

Напиши хотя бы подробности – почему вдруг, куда именно, и откуда взялся этот твой Арик, сын Зельды? После того как я успокоилась, битый час вспоминала, кто такая Зельда. Вспомнила, но вот что у нее есть дети, я не знала.

Что за год такой – одна неприятная новость за другой? Ни единого просвета. Ирочка умерла, ты собираешься уезжать, в театре меня травят. Завадский взялся меня перевоспитывать (это на старости-то лет!). Он хочет, чтобы я ему ни в чем не перечила, иначе угрожает отнять у меня роль миссис Сэвидж. Точнее говоря, он не перевоспитывает меня, а шантажирует. Грядет восьмидесятилетний юбилей, он понимает, что осталось не так уж и много, и хочет запомниться всем корифеем, стоящим на высоком пьедестале. А я этому мешаю, постоянно порчу впечатление. Стоит только ему взобраться на пьедестал, как я одной-двумя фразами сбиваю его оттуда. Не из вредности, Фирочка, а только для того, чтобы он не сильно зазнавался. А то сочтет себя пупом земли, и с ним тогда совершенно невозможно станет общаться. Трудно общаться с человеком, стоящим на пьедестале, считающим себя непогрешимым и глядящим на всех свысока. У Таирова не было пьедестала, у Качалова не было, а Завадскому без этого никак нельзя. Лилипутам непременно нужен пьедестал.

Что у меня есть, Фирочка? У народной актрисы, которую узнают на улице и до сих пор изводят этим ужасным «Муля, не нервируй меня»? У меня есть миссис Сэвидж и Люси Купер[348]. Две роли! Вот все мое сценическое богатство. Больше, наверное, я уже ничего не сыграю. С кино давно покончено, а у Завадского я новой роли вряд ли дождусь. Но черт с ними, с новыми ролями! Не отбирали бы старые. Но Завадский кружит надо мной, как коршун над зайцем. Ему не нравится, как я играю, он считает, что я «застоялась» в этом образе и т. д. Застоялась? Я никак не могу понять смысл этого слова применительно ко мне. Это лошадь в конюшне может застояться, а не актриса (или актер) в роли. Но Завадский упрям. Если уж он начал говорить о том, чтобы отобрать у меня роль, то рано или поздно он ее отберет. Можно не сомневаться. Вопрос только в том, когда это случится. Кто будет играть миссис Сэвидж вместо меня ясно – Марецкая. Кому же еще! Знаешь, Фирочка, я невероятно удивляюсь тому, какую власть она имеет над нашим Лилипутом. Они жили вместе полвека назад. С тех пор утекло много воды. Их сыну скоро стукнет пятьдесят. Но с каждым годом власть Марецкой над Лилипутом растет. Ни одна из его юных пассий (а их у него и сейчас несколько) не имеет на него такого влияния, как она. Я знаю, что она давно мечтает сыграть миссис Сэвидж. Это называется «прийти на готовенькое». Старая дура Раневская создаст образ, заставит режиссера выложиться, обеспечит спектаклю популярность, а потом явится наша Член Правительства[349] и начнет снимать сливки. А вот ей кукиш! Лучше уж я отдам роль Орловой, а Верка пускай останется с носом. Году в 1905-м или в 1906-м моего отца пытался шантажировать один зас…ец из Варшавы. Отец сказал ему: «Молодой человек! Вы считаете, что я поступил плохо? Так идите и расскажите об этом людям, но не просите у меня денег за свое молчание». А после дома долго говорил о том, что шантажистам можно отвечать только таким образом. Стоит только поддаться, и они тебя с потрохами сожрут. Вот я и подумываю о том, чтобы опередить Завадского и отказаться от роли миссис Сэвидж самой. Жаль безумно, но что поделать. Как в том анекдоте: «Дело не в цимесе, Сара Наумовна, а в том настроении, с которым вы будете его кушать». Если я откажусь сама, то сохраню самоуважение и смогу настоять на том, чтобы моя роль перешла к Любочке, а не к Марецкой. Завадский оценит мою уступку, потому что он меня побаивается. Иначе бы давно меня сожрал. Остается только уговорить Любочку, которая терпеть не может роли старух, потому что боится, как бы ее не сочли старухой. Ей же вечные тридцать (на протяжении последних пятидесяти лет).

Жаль отдавать роль, но у меня нет другого выхода. Завадский выкручивает мне руки. Пытаюсь успокаивать себя тем, что чему бывать, того не миновать. Лучше я сама откажусь от роли, чем ее у меня отберут. Но все это так гнусно, так подло, так низко… Но что поделать? Подлость и низость стали нормой нашего бытия. Появилось очень удобное оправдание – списывать все на обстоятельства. Мол, сам я человек хороший, чуть ли не праведник, но обстоятельства вынуждают меня поступать таким подлым образом. Скажи мне, Фирочка, разве порядочность может зависеть от обстоятельств?

Я как-то раз напомнила нашему Лилипуту, что это мы с Любочкой отстояли «Миссис Сэвидж», когда спектакль хотели закрыть. Мы, а не он, ходили к Екатерине Васильевне и просили ее заступиться за нас. Она убедила Демичева[350], и нас оставили в покое. Сомневаюсь, чтоб Екатерина Васильевна стала бы делать это ради Завадского. Она его уважает, но не любит. А нас с Любочкой она любит и старается нам не отказывать. Но мы (упаси Бог!) не злоупотребляем ее добротой, обращаемся только в самом крайнем случае. Я так и скажу Завадскому: «Раз мы с Любовью Петровной спасли “Миссис Сэвидж”, значит, ей меня и сменить!» И пусть только попробует возразить! Ему же хуже будет. Я так устала от всего происходящего, Фирочка, что мне проще отдать роль самой, чем нервничать каждый день – не отберут ли ее сегодня? Здоровье уже совсем не то, память начала прихрамывать (не хромать, а пока что только прихрамывать), надо бы и поберечь последние силы. Слава Богу, я не бедствую. Стану играть в «Тишине», а в свободное время писать мемуары. Признаюсь (только тебе, никому еще не говорила!), что меня в последнее время одолевает желание сесть за мемуары. Не столько о себе хочется мне написать, сколько о людях, с которыми меня сводила жизнь. Я даже кое-что набросала для памяти. Люди, которых я знала, – мое самое большое богатство. Павла Леонтьевна, Екатерина Васильевна, Анна Андреевна, Волошин, Таиров, Качалов… Я, Фирочка, в свое время осталась недовольна воспоминаниями Павлы Леонтьевны. Да – недовольна. Моя дорогая Павла Леонтьевна писала о себе слишком просто и скромно. Ее воспоминания – это рассказ о дореволюционном и послереволюционном театре. Интересный, яркий рассказ. Но всей правды о себе она так и не рассказала, поскромничала. Из ее воспоминаний не видно, какая она была гениальная актриса. Мне хочется восполнить этот пробел и многие другие пробелы. Работа титаническая. Не знаю, хватит ли у меня терпения и сил, чтобы ее сделать. Но попробовать хочется. Расспрашивала Алису Георгиевну о Таирове. Она, бедняжка, сильно сдала в последнее время. Почти не выходит из своей «кельи», память стала совсем плохой, очень быстро устает (у нее одышка). Не выпускает из рук ермоловского веера[351]. То говорит, что хочет, чтобы веер после ее смерти достался Ниночке, то просит похоронить ее вместе с ним. Очень печально наблюдать за всем этим. О ней мне тоже хочется написать. Алиса Георгиевна рассказала мне, помимо Таирова, о том, что Станиславский, в бытность ее в Художественном, пытался за ней приударять. Ее отказ стал причиной ее ухода к Марджанову. Алиса Георгиевна никогда никому об этом не рассказывала (даже Ниночке), а мне вдруг рассказала. У меня словно пелена с глаз упала. Я наконец-то поняла, почему Станиславский так ненавидел Таирова. Это было больше, чем взаимная неприязнь двух режиссеров, придерживающихся различных взглядов на искусство. Все гадали – какая кошка между ними пробежала? Оказалось, что не кошка, а Алиса Георгиевна. Смотрю на эту сильно немолодую (слова «старость» она не выносит) женщину и с грустью думаю о том, что с ее смертью прервется ниточка, связывающая нас с Камерным театром. Камерный окончательно уйдет в историю. Канет в Лету. Ужасно, Фирочка, но многие молодые люди даже не знают, что когда-то был такой театр. Тридцати лет не прошло, а уже забыли. И четверти века не прошло, как забыли! Какие-то античные театры помним, а Камерный – нет. Горько все это. О Камерном собираюсь написать много. Ниночка мне поможет.

О том, что на моей тумбочке скоро не будет места лекарствам, писать не хочу. Что толку писать об этом?

Очень грустно думать о том, что ты можешь уехать. Не могу понять, зачем тебе это надо. Когда уезжают молодые, я их еще могу понять. Но в нашем с тобой возрасте привыкать на новом месте очень трудно. Если бы я могла бы тебе запретить, то запретила бы. Но могу только сказать: «Фирочка, опомнись! Какая обетованная земля? Что тебя ждет на той земле? Что ты там будешь делать? Про пенсию мне можешь не писать. Я знаю, что пенсию ты получать будешь. Я спрашиваю вообще. Вот что ты там будешь делать? Одна в незнакомой стране среди незнакомых людей? И не тычь мне в нос своего Арика! Есть хорошее выражение по этому поводу: “Седьмая вода на киселе”. Я уверена, что он сманивает тебя уехать не без задней мысли. Явно ему от этого будет какая-то выгода. Возможно, он собирается жить на твою пенсию или что-то еще. Родственные чувства могут угасать, по причине или без нее. Это я наблюдала неоднократно. Но ни разу я не видела, чтобы они вспыхнули на ровном месте, без какой-либо корысти. Не бывает такого, и не пытайся меня переубедить. У тебя не получится. Знаю я таких племянников, которые вспоминают о своих одиноких тетках только в Хануку[352]. Помнишь, я тебе рассказывала об одном таком зас…це, который пытался втереться ко мне в доверие под видом правнука родного брата моего деда по матери и преподнес мне розы, от запаха которых у меня сразу же заболела голова. Сколько лет прошло, а он ко мне носа не кажет. Обиделся на прохладный прием.

За этими делами совсем забыла рассказать тебе новость. Я помирилась с Лилей Брик[353]. Инициатива исходила от нее. Она позвонила мне и разговаривала в своей обычной манере, так, будто мы и не ссорились. Никаких извинений от нее я не услышала, но сам факт того, что гордячка Лиля позвонила мне и ласково со мной разговаривает, уже можно было считать извинением. Ладно, в память нашего давнего знакомства я не стала вредничать и тоже разговаривала ласково. Она пригласила меня к себе в Перделкино[354], мы мило пообщались наедине. В будущем году будет отмечаться юбилей Маяковского[355]. Лиля предложила мне подготовить программу из его стихов. Я отказалась. Маяковский не мой поэт, и вообще, его стихи нельзя читать со сцены старикам. Их должны читать молодые – раз-два, раз-два! Между нами говоря, я его стихов не люблю и Лиле это прекрасно известно. Я говорила ей об этом, еще когда Маяковский был жив.

Теперь написала все, что собиралась.

Целую тебя, Фирочка.

Твоя Фаня.

14 мая 1974 года

Здравствуй, Фирочка!

Пишу и плачу. Не могу поверить, что ты все-таки уезжаешь. Желаю тебе, милая моя, легкой дороги и всяческих благ на новом месте. Как говорил мой отец, да будет благословенна его память, – если уж менять, то с выгодой.

Я уговариваю себя – Фирочка так решила, она знает, что делает, но в глубине души у меня занозой сидит мысль о том, что ты совершаешь ошибку. Боже меня упаси снова отговаривать тебя от отъезда. Все, что я думаю по этому поводу, я уже написала. Наверное, мне просто не хочется, чтобы ты уезжала. Ведь это означает, что мы с тобой больше не увидимся. Переписываться тоже вряд ли станем. Я не могу переписываться, зная, что мои письма будет читать кто-то, кроме адресата. Лучше звонить иногда. Мне это нетрудно и ненакладно. Разговоры слушают, но вряд ли кто-то из слушателей понимает беглый идиш. Я буду звонить тебе, милая моя. Сообщи мне номер телефона. У тебя же там непременно будет телефон. На Земле Обетованной, я думаю, у всех есть телефоны.

Хочу сказать тебе вот что, милая. Вообще-то собиралась сказать при встрече, но вдруг забуду. Если ты захочешь вернуться, то дай мне знать. Я выхлопочу тебе разрешение. Некоторые возвращаются. Среди моих знакомых есть такая семья. Их тоже, как и тебя (это я не начинаю отговаривать, а просто рассказываю историю), уговорили ехать племянники. Когда они увидели, в какую дыру они попали – деревня в пустыне, ни деревца, ни кустика, – они не поверили своим глазам. Ну и все остальное на месте оказалось не таким, как виделось издалека. Слава Богу, им было кому помочь и у них было на что вернуться. Теперь они живут на окраине Москвы – в Кузьминках, в однокомнатной квартирке, а раньше жили в трех комнатах в Столешниковом переулке. Потратили кучу денег, кучу сил и кучу нервов только для того, чтобы поглядеть на обетованную землю. Да и той толком не видели. Но довольны тем, что смогли вернуться. Уехать трудно, а вернуться в сто раз труднее, но я, если будет надо, ради тебя горы сворочу, ты только скажи. Вот это главное, что я хотела тебе сказать. Боюсь, что при встрече сразу же расплачусь и двух слов связать не смогу. Очень огорчаюсь, что вы взяли билет на поезд впритир к венскому рейсу. Можно же было провести пару дней в Москве, чтобы мы смогли наговориться перед разлукой. Остановились бы у меня, передохнули бы и полетели дальше. У меня и твоему «конвоиру» тоже нашлось бы место. Он мог бы занять одну комнату, а мы с тобой расположились бы в другой. Мы напоследок прогулялись бы по нашим любимым местам, сходили бы в театр… Жаль, очень жаль, что мы с тобой сможем провести вместе всего несколько часов. Да и то твой «конвоир» вряд ли даст спокойно поговорить. Не хочу называть его по имени, этого шлимазла[356], твоего семиюродного племянника, зову его «конвоиром». Не видела его ни разу, но не люблю его за то, что он тебя увозит.

У нас в театре многие тоже хотят ехать. Пристают ко мне – а почему вы не хотите? Мне смешно. Даже если бы я не знала про заграничную жизнь от Беллы, которая рассказывала мне все как есть, ничего не утаивая и не приукрашивая, то в мою голову все равно бы не пришла мысль об отъезде. Я прошла через этот соблазн полвека назад, а то бы уплыла из Крыма в Турцию. Но я понимаю, что как актриса там никому не буду нужна. Где там мои зрители? Так и отвечаю: «Не хочу, потому что не знаю, что я там буду делать, и вам тоже не советую». Это инженеру или ученому все равно где работать, а артист может существовать лишь в своей родной среде. Но дураков разве переубедить? Им все рисуется в розовых красках. Умоляю, Фирочка, не подумай, что я намекаю на тебя, я понимаю, почему ты едешь. У тебя другой случай, ты пенсионерка, и ты не актриса. Я сейчас говорю про актеров. Актер не может существовать без зрителей и не может перейти с русской сцены на заграничную. Такое возможно только в балете, потому что балет немой, без языка, но далеко не всякий «немой» там пригодится. Вот тебе пример – недавно уехала акробатка Евтихова[357]. Она бросила своего партнера, несмотря на то что они многие годы жили как муж и жена, только расписаны не были. Партнер ехать не собирался – он русский, что ему там делать? Уговаривал ее остаться, но не смог уговорить. Эта парочка была одной из самых богатых на эстраде. Они заколачивали бешеные деньги, выступали где только могли, им везде были рады. А что Евтихова сможет заработать там? Там ее не знают, партнера у нее нет… Не понимаю, что побудило ее уехать. И не понимаю, почему не хочет ехать моя портниха Галя. С ее-то мастерством и ее хваткой она там быстро бы стала хозяйкой модного ателье. Брат ее уехал, а она не захотела, осталась с дочерью в Москве. В общем, кому стоило бы уехать, те остаются, а кому ехать не стоит – уезжают. Ладно, хватит про это, а то ты будешь думать, что я потихоньку пытаюсь тебя переубедить.

Новостей у меня нет. Попытались заманить меня в одну картину, но я даже разговаривать не стала. Ты знаешь, Фирочка, мой характер – если я сказала: «С меня довольно кино», то никаких предложений принимать не стану. С каждым годом испытываю к кино все большее отвращение. Не понимаю того, что сейчас снимают. Недавно «оскоромилась», как сказала бы Тата, решила посмотреть «Детей Ванюшина». Эту пьесу еще Синельников до революции ставил, и в Москве у Корша[358], и в провинции. Помню в Харькове я в «Детях» Аню играла. Захотелось сравнить ту старую трактовку с нынешней. Позвала с собой Ниночку, чтобы было с кем обсудить увиденное, но обсуждать было нечего. Мы вышли из кинотеатра, переглянулись, сказали хором неприличное слово, и на этом наше «обсуждение» закончилось. Из хорошей трагической пьесы сделали никудышный фильм. Одна актриса переигрывала так, что в глазах рябило, а все остальные недоигрывали. Такое впечатление, будто их совершенно не интересует, понравится картина зрителям или нет. Вот за это я, Фирочка, и не люблю современное кино, за то, что оно сплошь и рядом посредственное, равнодушное, никудышное. Талантливые мастера уходят, а на смену им приходят бездарные неумехи. Тьфу! И они еще хотят, чтобы я у них снималась! Никогда! Достаточно позора на мои седины. В кино я больше ни ногой.

Здоровье хромает, но я держусь. Стараюсь как можно больше бывать на воздухе и как можно меньше нервничать. Первое, в отличие от второго, не сложно.

Ни о чем больше писать не хочется. В голове только одна мысль: «Фира уезжает». Плачу. В будущем году нашей дружбе исполнится 70 лет! А мы не сможем встретиться и выпить по этому поводу рюмочку-другую. Ох, Фирочка, что же ты делаешь, милая?

Целую тебя тысячу раз. Люблю тебя безмерно. Желаю тебе счастья и всяческих благ на новом месте. До встречи! Попрошу водителя взять фотоаппарат. Мы с тобой непременно должны сфотографироваться на память. Поставлю фотографию на стол и каждый день буду вспоминать тебя и молиться о том, чтобы ты никогда бы не пожалела о принятом решении.

Твоя Фаня.

PS. Поезжай, Фирочка, поезжай, если тебе так хочется. Не обращай внимания на меня, старую эгоистку. Я просто боюсь потерять одну из двух моих подруг. Никого у меня не осталось на этом свете – только ты и Ниночка. Я всех пережила. Боже мой, я пережила даже Ирочку. До сих пор не могу поверить в то, что ее нет. Помню ее совсем девочкой. Когда мы познакомились, ей было всего десять лет. Всего десять! Я как-то сказала ей: «Вот умру я, и тогда ты поймешь…» Я всегда считала, что она меня переживет, а вышло иначе. Ты и Ниночка. Больше никого у меня нет. Остальные не в счет. Это не близкие и не свои. Это люди, случайно оказавшиеся вблизи. Улавливаешь разницу? Мы с тобой в последние годы не виделись, но пока ты жила в Баку, мы могли встретиться в любой момент. Взять билет и приехать несложно. В Израиль я не прилечу, а ты не прилетишь в Москву. Мы расстаемся навек, и это очень грустно. Под впечатлением от твоего грядущего отъезда я пристаю к Ниночке, спрашиваю, не надумает ли она уехать. Бедная Ниночка, наверное, решила, что я впала в маразм. Нет у меня никакого маразма, есть только страх потери близких и дорогих мне людей. Рыдаю и желаю тебе счастья.

Приложение 1

Основные даты жизни Фаины Георгиевны Раневской

1896, 27 августа – в Таганроге в семье коммерсанта Гирша Хаимовича Фельдмана и Милки Рафаиловны Заговайловой родилась дочь Фаина, третий по счету ребенок.

1915 – Фаина Фельдман переезжает из Таганрога в Москву и поселяется в съемной комнате на Большой Никитской улице. Знакомится со многими известными людьми – балериной Е. В. Гельцер (знакомство быстро перерастет в дружбу), поэтами М. И. Цветаевой, О. Э. Мандельштамом, В. В. Маяковским, актером В. И. Качаловым. Начинает сценическую деятельность в подмосковном Малаховском летнем дачном театре.

1916 – отработав один сезон в Малаховском театре, подписывает договор с антрепризой Лавровской на роли в амплуа «героинь-кокет» и уезжает с труппой в Керчь, где вскоре покидает антрепризу, потому что выступления труппы не собирали зрителей. Начинается период скитания по провинциальным театрам юга России – Феодосия, Кисловодск, Ростов-на-Дону.

1918 – в Ростове-на-Дону знакомится с Павлой Леонтьевной Вульф, ставшей для нее наставницей и самым близким другом. Поступает в труппу режиссера П. А. Рудина. Успешно дебютирует в роли Маргариты Кавалини в «Романе».

1920 – семья Фельдман уплывает на собственном пароходе «Св. Николай» в Турцию, оставив Фаину в России.

1920–1924 – играет в Крымском театре, постепенно становясь настоящей актрисой. Одна из лучших работ того периода – роль Шарлотты в «Вишневом саде». В Крымском театре она также исполняла роли Ольги и Наташи (А. П. Чехов «Три сестры»), Маши (А. П. Чехов «Чайка»), Войницкой (А. П. Чехов «Дядя Ваня»), Зюзюшки (А. П. Чехов «Иванов»), Глафиры Фирсовны (А. Н. Островский «Последняя жертва»), Анфисы Тихоновны (А. Н. Островский «Волки и овцы»), Галчихи (А. Н. Островский «Без вины виноватые»), Пошлепкиной (Н. В. Гоголь «Ревизор»), свахи (Н. В. Гоголь «Женитьба»), Насти (М. Горький «На дне») и др.

1921, 21 апреля – вместе с П. Л. Вульф в Симферополе встречает поэта М. Волошина и становится очевидицей создания им знаменитого стихотворения «Красная Пасха».

1922 – играет в Крымском театре роль Манефы в пьесе А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты».

1924 – играет в Смоленском театре роль Дуньки в спектакле «Любовь Яровая» (К. А. Тренев).

1925 – вместе с П. Л. Вульф поступает в передвижной театр Московского отдела народного образования (МОНО), закрывшийся после первого сезона.

1925–1931 – играет в театрах Смоленска, Баку, Архангельска, Сталинграда. За этот период сыграла в спектаклях «Коварство и любовь» по Ф. Шиллеру (леди Мильфорд), «Дворянское гнездо» по И. С. Тургеневу (Лаврецкая), «Живой труп» по Л. Н. Толстому (Маша), «Свадьба» по А. П. Чехову (Змеюкина), «Юбилей» по А. П. Чехову (Мерчуткина), «Чудак» по А. Н. Афиногенову (Трощина), «Гамлет» по У. Шекспиру (Королева), «Любовь Яровая» по К. А. Треневу (Дунька), «Ярость» по Е.Г. Яновскому (Председатель колхоза), «Чудеса в решете» по А. Н. Толстому (Марго).

1931–1933 – играет в Московском Камерном театре, где блестяще дебютирует в Москве ролью Зинки в спектакле по произведению украинского драматурга Н. Г. Кулиша «Патетическая соната». Спустя некоторое время после премьеры спектакль снимают с репертуара по идеологическим соображениям.

1933–1939 – служит в труппе Центрального театра Красной Армии, где играет роли матери в пьесе «Чужой ребенок» по произведению В. В. Шкваркина, свахи Глафиры Фирсовны в пьесе А. Н. Островского «Последняя жертва», Оксаны в пьесе А. Е. Корнейчука «Гибель эскадры» и главную роль в пьесе М. Горького «Васса Железнова».

1934 – начинает сниматься в кино – исполняет роль госпожи Луазо в фильме Михаила Ромма «Пышка», снятом по одноименной новелле Г. Мопассана.

1937 – режиссер М. Савченко после просмотра фильма М. Ромма «Пышка» предлагает Раневской сняться в его кинофильме «Дума про казака Голоту» в роли попадьи. Оставшись без работы в театре, Раневская активно снимается в кино. Первое признание таланта Раневской руководством страны – ей присуждают звание заслуженной артистки СССР.

1938 – режиссер И. Анненский снимает фильм по рассказу А. П. Чехова «Человек в футляре», в котором Раневская играет роль жены инспектора гимназии.

1939 – актрису приглашают в Малый театр, она принимает приглашение и со скандалом уходит из Театра Красной Армии, откуда ее не хотят отпускать. Однако ведущие актеры Малого театра начинают активно возражать против прихода Раневской в труппу. В итоге Раневская остается «без сцены» и вынуждена искать заработка в кино – в этом году она снимается сразу в трех кинокартинах: «Человек в футляре» И. Анненского, «Ошибка инженера Кочина» А. Мачерета и «Подкидыш» Т. Лукашевич. Последний фильм приносит актрисе всесоюзную известность.

1940 – снимается в фильме И. Пырьева «Любимая девушка» (роль тетки Добрякова). М. Ромм приглашает Раневскую сниматься в фильме «Мечта» (роль хозяйки меблированных комнат Розы Скороход).

1941 – снимается в кинофильме А. Кустова и А. Мазур «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (роль Горпины). В ноябре, с приближением немецкой армии к Москве, эвакуируется в Ташкент, где остается до 1943 года.

1942 – снимается в кинофильме Л. Лукова «Александр Пархоменко» (роль таперши).

1943 – снимается в кинофильме С. Юткевича «Новые похождения Швейка» (роль тетушки Адели), в кинофильме В. Брауна и Н. Садкович «Три гвардейца» (роль учительницы). «Три гвардейца» в прокат не пропустят по идеологическим соображениям. После возвращения в Москву поступает в Московский театр драмы (ныне Театр имени Вл. Маяковского), в котором играет роли Щукиной в спектакле «Беззащитное существо» (А. П. Чехов), Свояченицы в пьесе «Капитан Костров» (А. М. Файко), бабушки Олега Кошевого в пьесе «Молодая гвардия» (А. А. Фадеев) и др.

1944 – съемки в фильме И. Анненского «Свадьба», снятом по рассказу А. П. Чехова, в роли матери невесты.

1945 – снимается в кинофильме С. Тимошенко «Небесный тихоход» в роли профессора медицины. Играет роль Берди в пьесе Л. Хелман «Лисички» в Московском театре драмы.

1946 – лечение в больнице – удаление опухоли. По выздоровлении играет в пьесе А. Сурова «Далеко от Сталинграда» в ТЮЗе и снимается в кинофильме И. Фрэза «Слон и веревочка» в роли бабушки.

1947 – получает звание народной артистки РСФСР и орден «Знак Почета». Играет роль Маргариты Львовны в фильме Г. Александрова «Весна» с Л. Орловой и Н. Черкасовым в главных ролях, также снимается в кинофильме Л. Лукова «Рядовой Александр Матросов» в роли военврача.

1948 – разъезжается с семьей П. Л. Вульф и поселяется отдельно в комнате коммунальной квартиры, расположенной в Старопименовском переулке.

1949 – снимается в кинофильме Г. Александрова «Встреча на Эльбе» (роль миссис Мак-Дермот). Снимается в драме А. Файнциммера и В. Легошина «У них есть Родина» по пьесе С. Михалкова (роль фрау Вурст). Получает Сталинскую премию второй степени за исполнение роли жены Лосева в пьесе А. П. Штейна «Закон чести» на сцене Московского театра драмы.

1949–1955 — служит в Театре имени Моссовета.

1950 – получает орден Трудового Красного Знамени.

1951 – играет эпизодическую гротескную роль Спекулянтки в пьесе В. Н. Билль-Белоцерковского «Шторм» на сцене Театра имени Моссовета. Получает две Сталинские премии – второй степени за исполнение роли Агриппины Солнцевой в пьесе А. А. Суворова «Рассвет над Москвой» и третьей степени за роль фрау Вурст.

1952 – переезжает из Старопименовского переулка в двухкомнатную квартиру, расположенную в элитном доме на Котельнической набрежной.

1953 – играет роль старухи Фатьмы Нурхан в спектакле по пьесе Н. Хикмета «Рассказ о Турции».

1954 – играет Анну Сомову в спектакле по пьесе М. Горького «Сомов и другие». На Всесоюзном радио записан спектакль «По ревизии» (автор М. Л. Кропивницкий), в котором актриса принимала участие.

1955 – покидает Театр имени Моссовета и переходит в Театр имени А. С. Пушкина (бывший Камерный), где прослужит до 1963 года.

1956 – играет роль Антониды Васильевны в пьесе по роману Ф. М. Достоевского «Игрок».

1957 – совершает поездку в Румынию, чтобы повидаться с матерью и братом, с которыми рассталась сорок лет назад.

1958 – в Московском театре имени А. С. Пушкина исполняет роль Бабушки в пьесе А. Касоны «Деревья умирают стоя». Снимается в роли Сверестинской в фильме А. Файнциммера «Девушка с гитарой».

1960 – сыграла главную роль в фильме «Осторожно, бабушка!» (режиссер Н. Кошеверова), который не оправдал возложенных на него надежд. Снялась в фильме «Драма» (режиссер Г. Ливанов) по рассказу А. П. Чехова в роли Мурашкиной. Из Турции приезжает в Москву родная сестра Раневской Изабелла Георгиевна Аллен. Она поселяется у сестры.

1961 – получает звание народной артистки СССР.

1963 – умирает Изабелла Георгиевна.

1964 – играет роль Марии Александровны в спектакле по произведению Ф. М. Достоевского «Дядюшкин сон». Снимается в фильме В. Дормана «Легкая жизнь» (роль спекулянтки по прозвищу Королева Марго). Снимается в сатирическом киножурнале «Фитиль». В № 25 играет гадалку в сюжете «Карты не врут», а в № 33 гражданку Пискунову в сюжете «Не поеду».

1965 – снимается в фильме Л. Квинихидзе «Первый посетитель» (роль старой барыни). Возвращается в Театр имени Моссовета, который станет ее последним театром.

1966 – снимается в картине Н. Кошеверовой «Сегодня – новый аттракцион» (роль директора цирка). Играет в Театре имени Моссовета роль миссис Сэвидж в спектакле «Странная миссис Сэвидж» (по Дж. Патрику).

1967 – награждается орденом Трудового Красного Знамени.

1969 – в Театре имени Моссовета играет роль Люси Купер в спектакле «Дальше – тишина» по пьесе американской писательницы Вики Дельмар.

1973 – в Театре имени Моссовета сыграла роль Глафиры Фирсовны в пьесе А. Н. Островского «Последняя жертва». Переезжает с Котельнической набережной в Южинский переулок, чтобы жить ближе к Театру имени Моссовета.

1976 – в связи с восьмидесятилетием награждена орденом Ленина.

1980, 30 сентября – в Театре имени Моссовета Ф. Раневская играет в пьесе А. Н. Островского «Правда – хорошо, а счастье – лучше» (роль Фелицаты).

1982, 19 мая – последний раз сыграла в спектакле «Правда – хорошо, а счастье – лучше».

24 октября – последний раз выходит на сцену в спектакле «Дальше – тишина».

1983 – покидает сцену.

1984, 19 июля – скончалась в Кремлевской больнице от инфаркта и пневмонии. Похоронена в некрополе Донского монастыря рядом с сестрой Изабеллой.

Приложение 2

Фильмография Фаины Раневской

«Пышка» (1934) – госпожа Луазо.

«Дума про казака Голоту» (1937) – попадья.

«Ошибка инженера Кочина» (1939) – Ида Гуревич, жена портного.

«Подкидыш» (1939) – Ляля.

«Человек в футляре» (1939) – жена инспектора.

«Любимая девушка» (1940) – Маня, тетка Добрякова.

«Мечта» (1941) – Роза Скороход.

«Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» («Миргород») (1941) – Горпина.

«Александр Пархоменко» (1942) – таперша.

«Новые похождения Швейка» («Солдатская сказка») (1943) – тетушка Адель.

«Три гвардейца» («Родные берега») (1943) – Софья Ивановна, директор музея.

«Свадьба» (1944) – мать невесты.

«Небесный тихоход» (1945) – профессор медицины.

«Слон и веревочка» (1947) – бабушка.

«Золушка» (1947) – Мачеха.

«Рядовой Александр Матросов» (1947) – военврач.

«Весна» (1947) – Маргарита Львовна, экономка.

«Встреча на Эльбе» (1949) – миссис Мак-Дермот.

«У них есть Родина» (1949) – фрау Вурст.

«Девушка с гитарой» (1958) – Зоя Павловна Свиристинская.

«Драма» (короткометражный) (1960) – Мурашкина.

«Осторожно, бабушка!» (1960) – Елена Тимофеевна, бабушка.

«Так и будет», телевизионный спектакль (1963) – эпизод.

«Легкая жизнь» (1964) – спекулянтка Маргарита Ивановна по прозвищу Королева Марго.

«Первый посетитель» (1965) – старая барыня.

«Сегодня – новый аттракцион» (1965) – Ада Константиновна, директор цирка, в прошлом акробатка на канате.

«Дальше – тишина», телевизионный спектакль (1978) – Люси Купер.

Приложение 3

Театральные роли Фаины Раневской

Крымский театр 1918–1924 гг.

«Роман» (Э. Шелтон) – певица Маргарита Кавалини.

«Вишневый сад» (А. П. Чехов) – Шарлотта.

«Три сестры» (А. П. Чехов) – Ольга, Наташа.

«Чайка» (А. П. Чехов) – Маша.

«Дядя Ваня» (А. П. Чехов) – Войницкая.

«Иванов» (А. П. Чехов) – Зюзюшка.

«Последняя жертва» (А. Н. Островский) – Глафира Фирсовна.

«Волки и овцы» (А. Н. Островский) – Анфиса Тихоновна.

«Без вины виноватые» (А. Н. Островский) – Галчиха.

«На всякого мудреца довольно простоты» (А. Н. Островский) – Манефа.

«Гроза» (А. Н. Островский) – Сумасшедшая барыня.

«На дне» (А. М. Горький) – Настя.

«Ревизор» (Н. В. Гоголь) – Пошлепкина, унтер-офицерская вдова.

«Женитьба» (Н. В. Гоголь) – Сваха.

Смоленск, Архангельск, Сталинград, Баку 1925–1931 гг.

«Коварство и любовь» (Ф. Шиллер) – леди Мильфорд.

«Бесприданница» (А. Н. Островский) – тетка Карандышева.

«Дворянское гнездо» (И. С. Тургенев) – Лаврецкая.

«Живой труп» (Л. Н. Толстой) – Маша.

«Свадьба» (А. П. Чехов) – Змеюкина.

«Юбилей» (А. П. Чехов) – Мерчуткина.

«Гамлет» (У. Шекспир) – Королева.

«Ярость» (Е. Г. Яновский) – Председатель колхоза.

«Чудак» (А. Н. Афиногенов) – Трощина.

«Любовь Яровая» (К. А. Тренев) – Дунька.

«Чудеса в решете» (А. Н. Толстой) – Марго.

Москва. Камерный театр. 1931 г.

«Патетическая соната» (Н. Г. Кулиш) – Зинка.

Москва. Центральный театр Красной Армии. 1933–1939 гг.

«Чужой ребенок» (В. В. Шкваркин) – Мать.

«Гибель эскадры» (А. Е. Корнейчук) – Оксана.

«Васса Железнова» (А. М. Горький) – Васса.

«Слава» (В. М. Гусев) – Мать.

«Последняя жертва» (А. Н. Островский) – Глафира Фирсовна.

Москва. Театр драмы. 1943–1949 гг.

«Беззащитное существо» (А. П. Чехов) – Щукина.

«Капитан Костров» (А. М. Файко) – Свояченица.

«Лисички» (Л. Хелман) – Берди.

«Молодая гвардия» (А. А. Фадеев) – бабушка Олега Кошевого.

«Закон чести» (А. П. Штейн) – жена Лосева.

Москва. Театр имени Моссовета. 1949–1956 гг.

«Модная лавка» (И. А. Крылов) – Сумбурова.

«Рассвет над Москвой» (А. А. Суров) – Агриппина Солнцева.

«Шторм» (В. Н. Билль-Белоцерковский) – Манька-спекулянтка.

«Рассказы о Турции» (Н. Хикмет) – кормилица Фатьма Нурхан.

«Сомов и другие» (А. М. Горький) – Анна Сомова.

Москва. Театр им. А. С. Пушкина. 1956–1964 гг.

«Игрок» (Ф. М. Достоевский) – Антонида Васильевна.

«Мракобесы» (А. Н. Толстой) – Прасковья Алексеевна.

«Деревья умирают стоя» (А. Касона) – Бабушка.

Москва. Театр имени Моссовета. 1964–1982 гг.

«Дядюшкин сон» (Ф. М. Достоевский) – Мария Александровна.

«Странная миссис Сэвидж» (Д. Патрик) – миссис Сэвидж.

«Дальше – тишина» (В. Дельмар) – Люси Купер.

«Последняя жертва» (А. Н. Островский) – Глафира Фирсовна.

«Правда – хорошо, а счастье лучше» (А. Н. Островский) – Филицата.

Приложение 4

Кинематографические воплощения Фаины Раневской

2005 – телевизионный сериал «Звезда эпохи» (режиссер Юрий Кара). В роли Раневской снялась Татьяна Васильева.

2012 – телевизионный сериал «Анна Герман. Тайна белого ангела» (режиссеры Вальдемар Кшистек, Александр Тименко). В роли Раневской снялась Елена Бондарева-Репина.

2015 – телевизионный сериал «Орлова и Александров» (режиссер Виталий Москаленко). В роли Раневской снялась Юлия Рутберг.

2016 – телевизионный сериал «Фаина» (режиссер Юрий Мороз). В роли Раневской снялись Мариэтта Цигаль-Полищук (молодая Раневская) и Софья Письман (Раневская в зрелом возрасте).

Примечания

1

Вульф Павла Леонтьевна (1878–1961) – русская актриса, заслуженная артистка РСФСР (1927), наставница и ближайшая подруга Фаины Раневской.

2

Долинов Анатолий Иванович (настоящая фамилия Котляр; 1869–1945) – русский актер, режиссер, литератор. Держал антрепризу в Одессе в 1902–1906 годах, в начале двадцатых годов прошлого века эмигрировал в Германию.

3

Комиссаржевская Вера Федоровна (1864–1910) – знаменитая русская актриса конца XIX – начала XX века.

4

Имеется в виду Бакинский рабочий театр, в котором Фаина Раневская служила в 1925–1926 годах.

5

Таиров Александр Яковлевич (настоящая фамилия Корнблит; 1885–1950) – создатель и бессменный художественный руководитель (1914–1949) Камерного театра.

6

Коонен Алиса Георгиевна (1889–1974) – актриса, народная артистка РСФСР (1935), жена Александра Таирова и прима Камерного театра. Из воспоминаний Нины Станиславовны Сухоцкой, подруги Фаины Раневской и племянницы Алисы Коонен: «1910 год. Крым. Евпатория. Жаркие летние дни. В большом тенистом саду белый, увитый виноградом одноэтажный домик. Здесь живет с семьей доктор Андреев – главный врач недавно открывшегося туберкулезного санатория. Каждое утро из дома выходят две девочки – дочери Андреева – и с ними сестра его жены – молодая актриса Художественного театра Алиса Коонен, приехавшая в отпуск. Все трое знают, что у калитки в сад, как всегда, их ждет обожающая Алису Коонен Фаина – девочка-подросток с длинной рыжеватой косой, длинными руками и ногами и огромными лучистыми глазами, неловкая от смущения и невозможности с ним справиться… Девочка эта – Фаина Раневская. Актриса, которую она обожает и ради встреч с которой приехала в Евпаторию, – Алиса Коонен. Обняв Фаину, Алиса направляется к морю, за ними – в больших соломенных панамках, как два грибка, – идут девочки. Это я и моя старшая сестра Валя, тоже «обожающая» свою молодую тетю Алю и ревнующая ее к Фаине. Мне в то время было четыре года, Фаине – пятнадцать лет. Не могла я тогда догадываться, что это знакомство перейдет в большую, пожизненную дружбу. После тех евпаторийских встреч я в течение ряда лет лишь изредка встречала ее у моей тетки Алисы Коонен, но эти дни живо сохранились в памяти» (Н. С. Сухоцкая. «Воспоминания об А. Я. Таирове». РГАЛИ).

7

Сухоцкая Нина Станиславовна, упоминавшаяся в предыдущем комментарии, была актрисой Камерного театра.

8

Выражение, смысл которого можно передать как «знаю здешнюю обстановку, знаю, кто с кем дружит и кто с кем враждует».

9

Павла Вульф в то время преподавала в школе Камерного театра.

10

Гельцер Екатерина Васильевна (1876–1962) – русская балерина, звезда советского балета двадцатых годов прошлого века, народная артистка РСФСР (1925). Дружила с Фаиной Раневской. Сценическая карьера Гельцер длилась невероятно долго для балерины, она выходила на сцену еще в начале сороковых годов.

11

Иванова Наталья Александровна (домашнее прозвище Тата) много лет вела хозяйство у Павлы Вульф и считалась не домработницей, а членом семьи.

12

В 1929 году Павла Вульф работала актрисой и режиссером в Дагестанском государственном академическом театре.

13

Анисимова-Вульф Ирина Сергеевна (1907–1972) – дочь Павлы Вульф.

14

«Египетские ночи» – незавершенная повесть Александра Пушкина. Спектакль «Египетские ночи», в который, помимо фрагментов пушкинской повести, вошли фрагменты «Цезаря и Клеопатры» Бернарда Шоу и «Антония и Клеопатры» Уильяма Шекспира, был поставлен Таировым в 1934 году. Фаина Раневская к тому времени давно уже покинула труппу.

15

Шадхен – еврейский сват. «Чувствовать себя как шадхен, который сосватал двух парней» означает: «чувствовать, что совершил большую ошибку».

16

Кулешов Лев Владимирович (1899–1970) – известный советский кинорежиссер, сценарист, теоретик искусства.

17

Ныне – киностудия имени Горького.

18

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948) – известный советский режиссер театра и кино, художник, сценарист, теоретик искусства.

19

Гельцер. См. примеч. 2 на с. 11.

20

Аркадин Иван Иванович (1878–1942) – актер театра и кино, преимущественно игравший комические роли. Служил в Камерном театре в 1914–1938 годах.

21

«Цемент» – роман советского писателя Федора Гладкова, один из первых советских производственных романов, классическое (образцовое) произведение социалистического реализма. Впервые был опубликован в 1925 году и часто переиздавался в СССР.

22

Идише коп – еврейская голова (идиш). Письма Фаины Раневской написаны на русском языке, но включают отдельные слова, написанные на идише.

23

Речь идет о режиссере Ю́рии Александровиче Завадском (1894–1977), который одно время был мужем Ирины Анисимовой-Вульф. В 1932–1935 годах Завадский возглавлял Центральный театр Красной Армии.

24

Шикса (идиш) – девушка-нееврейка. Употребляется также в оскорбительном значении.

25

Войцик Ада Игнатьевна (1905–1982) – советская актриса, заслуженная артистка РСФСР (1935).

26

«Кукла с м????????иллионами» – советская немая комедия, снятая режиссером Сергеем Комаровым в 1928 году на студии «Межрабпомфильм».

27

Речь идет об известном советском кинорежиссере Иване Александровиче Пырьеве (1901–1968).

28

Мамонт (Мамант) Викторович Дальский (настоящая фамилия Неелов; 1865–1918) – известный дореволюционный русский трагик.

29

Речь идет о Михаиле Афанасьевиче Булгакове и его третьей жене Елене Сергеевне (урожденная Нюренберг), первым мужем которой был сын Маманта Дальского Юрий Неелов.

30

Обже (от фр. objet de la flame) – предмет страсти или поклонения (устар.).

31

То есть лишился расположения власть имущих. Один из придворных персидского царя Артаксеркса по имени Аман, враг евреев, был повешен после того, как его интриги разоблачила еврейка Эсфирь, жена Артаксеркса. В честь избавления от истребления Аманом евреи празднуют праздник Пурим.

32

Семья Фаины Раневской – отец, мать и брат – после революции эмигрировала. Сестра Раневской к тому времени тоже жила за границей с мужем. В Советской России у актрисы не осталось никого из родных.

33

Русский драматический театр Федора Адамовича Корша – московский театр, работавший в 1882–1933 годах. Считался «вульгарным», но пользовался большой популярностью. Корш набирал сильных актеров и еженедельно давал премьеры.

34

Синельников Николай Николаевич (1855–1939) – русский актер, режиссер, один из самых известных дореволюционных антрепренеров Российской империи.

35

Ромм – фамилия владельцев еврейской типографии в Вильно (Вильнюсе), получившей наибольшую известность под своим последним названием «Типография вдовы и братьев Ромм» (1860–1940). Талмуд, изданный в типографии Роммов в 1880-х годах, известен как «Талмуд Виленского издания» и считается одним из самых авторитетных (канонических) печатных изданий Вавилонского Талмуда. В дореволюционный период книги этой типографии были практически в каждой еврейской семье Российской империи.

36

Театр-студия под руководством актера и режиссера вахтанговской школы Рубена Симонова существовал в Москве в 1928–1937 годах. В 1937 году слился с московским Театром рабочей молодежи и получил имя Московского театра имени Ленинского комсомола.

37

Литваки – территориально-лингвистическая подгруппа ашкеназских евреев, проживавшая на территории современных Беларуси, Литвы, Латвии и прилегающих к ним районах России и Польши. Литваки разговаривают на т. н. «литвиш» – северо-восточном диалекте языка идиш и считают своей исторической столицей город Вильнюс (Вильно), который в прежние времена они называли «Литовским Иерусалимом». Родители Фаины Раневской (Фельдман) были родом из Минской (отец) и Витебской (мать) губерний, т. е. оба были литваками.

38

Давыдов Владимир Николаевич (настоящие имя и фамилия – Иван Николаевич Горелов; 1849–1925) – известный русский актер, театральный режиссер и педагог. Имел звания заслуженного артиста Императорских театров и народного артиста РСФСР.

39

Роковая женщина (фр.).

40

Старшая сестра Фаины Раневской Изабелла Фельдман.

41

МОНО – Московский отдел народного образования. В передвижном театре при этом учреждении Фаина Раневская и Павла Вульф некоторое время работали в 20-х годах прошлого века.

42

Рокамболь – главный персонаж цикла авантюрно-уголовных романов XIX века французского писателя Понсона дю Террай о похождениях Рокамболя. Его имя стало нарицательным для обозначения авантюриста.

43

Центральный театр Красной Армии.

44

Клубок змей (фр.).

45

Добржанская Любовь Ивановна (1905–1980) – советская актриса театра и кино, певица. Лауреат Сталинской премии второй степени (1951). Народная артистка СССР (1965). Наиболее известные роли в кино – мама Деточкина в картине «Берегись автомобиля» и мама Жени Лукашина в картине «Ирония судьбы, или С легким паром!».

46

Хохлов Александр Евгеньевич (1892–1966) – советский актер театра и кино. Народный артист РСФСР (1946). Лауреат Сталинской премии второй степени (1951).

47

Качалов Василий Иванович (настоящая фамилия – Шверубович; 1875–1948) – известный русский актер, один из ведущих актеров Художественного театра. Народный артист СССР (1936). Кумир Фаины Раневской.

48

Гольдфаден Авраам (1840–1908) – еврейский поэт и драматург, автор около 30 пьес, организатор первого еврейского театра, в котором шли пьесы на идише.

49

Зеркалова Дарья Васильевна (1901–1982) – советская актриса театра и кино. Народная артистка РСФСР (1947). Лауреат Сталинской премии второй степени (1946).

50

Помимо работы в ЦТКА и игры во МХАТе, Юрий Завадский с 1924 года руководил созданной им театром-студией.

51

Шлепянов Илья Юльевич (1900–1951) – советский театральный режиссер и художник. Заслуженный артист РСФСР (1933). Лауреат Сталинских премий (1946, 1951). В 1926 году некоторое время работал главным художником Бакинского рабочего театра. С 1928 по 1937 год работал главным художником и режиссером московского Театра Революции (ныне – театр имени Вл. Маяковского).

52

Речь идет о режиссере Павле Анатольевиче Рудине, с которым Раневская и Вульф работали в Крыму в 1918–1924 годах, а позднее – в передвижном театре при Московском отделе народного образования (МОНО) и в театре шахтерского санатория в г. Святогорске (Донецкая область).

53

Народными артистами РСФСР.

54

Таиров с Коонен жили в том же здании, в котором находился Камерный театр. Их квартира находилась на втором этаже, имела отдельный вход и выходила окнами на Большую Бронную улицу.

55

Речь идет о празднике Песах.

56

Попов Алексей Дмитриевич (1892–1961) – известный советский актер и театральный режиссер, теоретик искусства, педагог. Народный артист СССР (1948). Лауреат трех Сталинских премий (1943, 1950, 1951).

57

Телешева Елизавета Сергеевна (1892–1943) – советская актриса, режиссер и театральный педагог. Заслуженная артистка РСФСР (1933).

58

Аман – персонаж Ветхого Завета, царедворец персидского царя Артаксеркса, задумавший из зависти к своему сопернику Мардохею истребить всех евреев Персии. Победе над Аманом посвящен еврейский праздник Пурим.

59

Из статьи Фаины Раневской, опубликованной в сборнике «Васса Железнова», изданном Всероссийским театральным обществом в 1960 году: «Хорошо помню мое первое впечатление от пьесы. Я была потрясена силой горьковского гения. А сама Васса внушала мне и чувство сострадания, и ужас, и даже омерзение, но, пожалуй, над всем превалировало сострадание. Образ Вассы неотразимо привлекал меня своей трагической силой, ибо в мировой драматургии эта пьеса навсегда останется одной из величайших трагедий собственности… Еще не отдавая себе полностью отчета в том, что думает Васса о своем классе, чему можно и чему нельзя верить в ее речах, я чувствовала глубокое сострадание к ее женской и человеческой судьбе. Сказывались, вероятно, мои личные актерские симпатии. Меня всегда привлекали образы «неустроенных», обойденных счастьем, но непременно сильных, интересных людей, богатых и сложных натур. Несчастья и слабости бесцветных сереньких людей, даже их «трагическая» неустроенность не вызывают во мне ни сострадания, ни любопытства. Но Васса, трагическая Васса, глубоко волновала меня.

Роль эта принесла мне, актрисе, много страданий, так как я и в то время сознавала, что мне не удастся воплотить ее с той силой, с какой она дана Горьким. И теперь, даже через два десятилетия, я испытываю жгучее чувство мучительного недовольства собой…»

60

Речь идет о советском режиссере театра и кино Игоре Андреевиче Савченко (1906–1950), в фильме которого «Дума про казака Голоту» (1937) Фаина Раневская сыграла попадью.

61

Речь идет о двадцатилетней годовщине Октябрьской революции, которая отмечалась в 1937 году.

62

Максим Горький скончался 18 июня 1936 года.

63

То есть очень долго. Праздник Ханука отстоит от праздника Пурим на девять месяцев.

64

Андреева Мария Федоровна (урожденная Юрковская; 1868–1953) – русская актриса, общественная деятельница. Была гражданской женой Максима Горького с 1904 по 1921 год.

65

Тренев Константин Андреевич (1876–1945) – советский прозаик и драматург, лауреат Сталинской премии первой степени (1941). Познакомился с Фаиной Раневской и Павлой Вульф в Крыму в 1919 году. В его известной пьесе «Любовь Яровая», поставленной Смоленским драматическим театром в 1926 году, Павла Вульф сыграла главную героиню, а Фаина Раневская – Дуньку-спекулянтку.

66

В 1935 году Максим Горький написал второй вариант пьесы «Васса Железнова», в котором, согласно требованиям времени, обострил тему классовой борьбы. Пьеса подверглась столь масштабной переработке, что можно сказать, что «Васса Железнова» 1910 и 1935 годов это две разные пьесы с одними и теми же героями.

67

Фаина Раневская рассказывала, что во время установления единой паспортной системы в СССР в начале тридцатых годов прошлого века она убавила себе несколько лет, но сколько именно, осталось неизвестным. Официально годом ее рождения считается 1896 год.

68

При номинальном бенефисе актер, в честь которого давался спектакль, не получал выручки от него. Иначе говоря, слава доставалась актеру, а выручка – антрепренеру.

69

У евреев не принято отмечать свой день рождения. Единственный день рождения, который упомянут в Торе, это день рождения фараона (книга «Берешит» («Бытие»), 40:20–22), угнетателя еврейского народа. Один из идеологов и основоположников направления религиозного сионизма раввин Шмуэль Могилевер высказался по этому поводу так: «Мы видим на этом примере разницу между евреем и неевреем: еврей в день своего рождения уединяется, анализирует свои поступки и судит себя самого, а фараон в свой день рождения устроил пир и судил других: кого хотел – казнил, кого хотел – миловал».

70

Главный комитет по контролю за репертуаром при Народном Комиссариате по просвещению РСФСР, а с 1936 года – при Всесоюзном комитете по делам искусств.

71

27 июня 1936 года было принято Постановление СНК и ЦИК СССР за № 309 «О запрещении абортов, увеличении материальной помощи роженицам, установлении государственной помощи многосемейным, расширении сети родильных домов, детских яслей и детских садов, усилении уголовного наказания за неплатеж алиментов и о некоторых изменениях в законодательстве о разводах».

72

Знакомство мужчины и женщины у евреев с целью вступления в брак.

73

Речь идет о Третьем Московском международном шахматном турнире, проходившем с 14 мая по 8 июня 1936 года в Москве.

74

Московский областной совет профессиональных союзов.

75

Бирман Серафима Германовна (1890–1976) – известная советская актриса театра и кино, театральный режиссер и теоретик искусства. Лауреат Сталинской премии первой степени (1946). Народная артистка РСФСР (1946).

76

Азохнвей (дословно: «Когда (хочется сказать) “ох!” и “вей!”») – восклицание, выражающее горестное настроение или крайнюю степень изумления.

77

Извольский Николай Александрович (настоящая фамилия – Ливанов; 1874–1949) – русский театральный актер. Заслуженный артист РСФСР (1947).

78

Гиацинтова Софья Владимировна (1895–1982) – известная советская актриса, театральный режиссер и педагог. Народная артистка СССР (1955). Лауреат Сталинской премии первой степени (1947).

79

Речь идет о пьесе Бертольда Брехта «Трехгрошовая опера», по которой Камерным театром в 1930 году был поставлен спектакль «Опера нищих».

80

Мачерет Александр Вениаминович (1896–1979) – советский кинорежиссер и сценарист, теоретик кино. Родился и вырос в Баку.

81

«Частная жизнь Петра Виноградова» – молодежная комедия, снятая Александром Мачеретом на Москинокомбинате в 1934 году.

82

Музыкальный спектакль по опере-фарсу А. Бородина «Богатыри» в постановке Александра Таирова, по либретто Демьяна Бедного и в оформлении П. Баженова, премьера которого состоялась 10 ноября 1936 года.

83

Демьян Бедный (настоящее имя Ефим Алексеевич Придворов; 1883–1945) – известный советский поэт и писатель 20-х годов прошлого века. С начала 30-х годов был в опале.

84

Придурку (идиш).

85

В то время он занимал пост Председателя Совета Народных комиссаров СССР.

86

«Правожительство» – право на жительство (постоянное проживание) за пределами т. н. «черты еврейской оседлости» в царской России. Евреи, перешедшие в христианскую веру (вне зависимости от конфессии), могли жить где угодно.

87

Раневская ошибается. О запрете пьесы Демьяна Бедного «Богатыри» было сказано в постановлении не ЦК ВКП(б), а Политбюро ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1936 года.

88

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (настоящее имя Карл Майергольд; 1874–1940) – советский театральный режиссер, актер и педагог. Народный артист РСФСР (1923). Был художественным руководителем Государственного театра имени Мейерхольда (ГОСТИМ), который закрыли приказом Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР от 7 января 1938 года с формулировкой: «Театр окончательно скатился на чуждые советскому искусству позиции и стал чужим для советского зрителя». 20 июня 1939 года Мейерхольд был арестован, а 2 февраля 1940 года расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР как враг народа.

89

Толстой Алексей Николаевич (1883–1945) – известный советский писатель.

90

В 1913 году Алиса Коонен перешла из Художественного театра, в котором начала актерскую карьеру, в Свободный театр режиссера Константина Марджанова (Марджанишвили), где встретила своего будущего мужа Александра Таирова. Сам Марджанов тоже ушел из Художественного театра, в котором он был режиссером.

91

В июне 1920 года в Петрограде был создан Государственный театр комической оперы, которым руководил Марджанов. В 1922 году Марджанов уехал в Тбилиси, где начал работу по созданию грузинского советского театра.

92

Речь идет о председателе Комитета по делам искусств Платоне Михайловиче Керженцеве (настоящая фамилия Лебедев; 1881–1940).

93

Жена Платона Керженцева Мария Михайловна (1901–1980) работала заместителем директора Камерного театра в 1927–1929 годах.

94

Йом-Кипур («Йом-Кипер» в произношении ашкеназских евреев), или День Искупления, – день поста, покаяния и отпущения грехов в иудаизме. Считается наиболее святым и торжественным днем в году. Согласно религиозным предписаниям, в этот день запрещены работа, все виды увеселений и развлечений, прием пищи, питье, умывание, наложение косметики, ношение кожаной обуви и половая близость.

95

Барен – поиметь в сексуальном смысле (идиш).

96

Вишневский Всеволод Витальевич (1900–1951) – известный советский писатель и драматург, автор популярной в СССР пьесы «Оптимистическая трагедия».

97

Волошин Максимилиан Александрович (настоящая фамилия – Кириенко-Волошин; 1877–1932) – русский поэт, переводчик, художник-пейзажист, художественный и литературный критик.

98

Гусев Виктор Михайлович (1909–1944) – русский советский поэт и переводчик, драматург, сценарист.

99

Книппер-Чехова Ольга Леонардовна (1868–1959) – известная актриса, жена А. П. Чехова. Всю сценическую карьеру провела в Московском Художественном театре.

100

Еврейское проклятие, которое полностью звучит так: «Чтобы ты рос как лук, головой в землю!»

101

Ханука – еврейский праздник свечей, которые зажигают в честь чуда, происшедшего при освящении Храма после победы войска Иегуды Маккавея над войсками царя Антиоха в 164 году до нашей эры. В Храме нашли масло для лампад, которого было достаточно для поддержания огня лишь в течение одного дня, но чудесным образом огонь горел восемь дней подряд, в течение которых были сделаны новые запасы масла.

102

Театр имени Вс. Мейерхольда был закрыт приказом Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР от 7 января 1938 года.

103

Здесь у Раневской ошибка. Михаил Иванович Жаров (1899–1981) начал свою карьеру в 1915 году в труппе московского Оперного театра Сергея Зимина. Жаров работал у Зимина администратором и помощником режиссера, а также выходил на сцену в качестве статиста. В 1918 году Жаров поступил в студию при Театре Художественно-просветительного союза рабочих организаций (Театр ХПСРО), которую окончил в 1920 году. Затем он в течение года служил в Опытно-героическом театре, в Первом передвижном фронтовом театре, в Рогожско-Симоновском театре имени Сафонова и только в 1921 году пришел в Театр имени Мейерхольда.

104

Театр-студия на Поварской – экспериментальная театральная студия в Москве, существовавшая в мае – октябре 1905 года. Была создана по инициативе К. С. Станиславского и размещалась в помещении театра Немчинова в доме Гирш на углу Поварской улицы и Мерзляковского переулка.

105

Мать Владимира Немировича-Данченко была армянкой.

106

Реалистический театр – драматический театр, образованный в 1927 году на основе Четвертой студии МХАТ. Ликвидирован в 1937 году путем слияния с Камерным театром.

107

Охлопков Николай Павлович (1900–1967) – известный советский актер театра и кино, режиссер, театральный педагог. Народный артист СССР (1948).

108

«Ленин в О?????ктябре» – художественный фильм режиссера Михаила Ромма, первая часть дилогии о В. И. Ульянове-Ленине, снятый на киностудии «Мосфильм» в 1937 году.

109

Анненский Исидор Маркович (1906–1977) – советский кинорежиссер и сценарист.

110

Речь идет о комедии «Подкидыш», снятой на киностудии «Мосфильм» в 1938–1939 годах режиссером Татьяной Лукашевич по сценарию актрисы Рины Зеленой и писательницы Агнии Барто. Раневская сыграла в «Подкидыше» роль Ляли и прославилась на всю страну.

111

По упоминанию реки Кумы можно предположить, что Фаина Раневская отдыхала в городе Минеральные Воды.

112

Бомонд, избранное аристократическое общество.

113

Судаков Илья Яковлевич (1890–1969) – советский актер театра и кино, театральный режиссер. Был главным режиссером Малого театра с 1937 по 1944 год.

114

Массалитинова Варвара Осиповна (1878–1945) – известная актриса театра и кино, народная артистка РСФСР (1933). Более сорока лет (1901–1945) прослужила в Малом театре.

115

Можно предположить, что речь идет о советском кинорежиссере Надежде Николаевне Кошеверовой (1902–1989).

116

Короткая молитва, которую иудеи должны произносить сразу после пробуждения: «Благодарю Тебя, Царь Живой и Вечный, за то, что Ты по милости Своей возвратил мне душу мою; велика Твоя верность».

117

Речь идет о знаменитой советской актрисе Любови Петровне Орловой (1902–1975), дружившей с Фаиной Раневской. Статья о ней под названием «Недостойное поведение» была опубликована в номере газеты «Советское искусство» от 10 июня 1938 года.

118

Альтман Иоганн Львович (1900–1955) – советский литературовед, литературный и театральный критик. Главный редактор газеты «Советское искусство» в 1936–1938 годах.

119

«Московский листок» – бульварная ежедневная газета, выходившая в 1881–1918 годах.

120

Герага Павел Иосифович (1892–1969) – советский актер театра и кино, народный артист РСФСР (1947). Упоминался вместе с Раневской в газетной статье, о которой идет речь в этом письме.

121

В 1936 году Юрий Завадский с частью труппы Центрального театра Красной Армии уехал в Ростов-на-Дону, где возглавил только что построенный драматический театр имени М. Горького. В Москву он вернулся в 1940 году.

122

«Ильичом» в Советском Союзе звали В. И. Ульянова-Ленина.

123

Бабанова Мария Ивановна (1900–1983) – известная советская актриса театра и кино, театральный педагог. Народная артистка СССР (1954).

124

Это произошло в 1938 году.

125

Речь идет об известной советской актрисе театра и кино Вере Петровне Марецкой (1906–1978), которая была первой женой Юрия Завадского.

126

Речь идет об актере Театра имени Моссовета Валентине Александровиче Щеглове.

127

Еврейской девушки (идиш).

128

Йорцайт – годовщина смерти у евреев.

129

Ромм.

130

Савченко.

131

«Тринадцать» – приключенческий художественный фильм, снятый в 1936 году режиссером Михаилом Роммом на киностудии «Мосфильм». Эта работа Ромма принесла ему известность.

132

Речь идет об Илье Абрамовиче Ефроне (1847–1917) – одном из наиболее известных дореволюционных российских типографов и книгоиздателей. Его родственницей была советская актриса Наталья Григорьевна Ефрон (1896–1973), известная по роли Фанни Каплан в картине Михаила Ромма «Ленин в 1918-м году».

133

То есть на пару.

134

Так написано в письме.

135

Речь идет о картине «Ошибка инженера Кочина».

136

Валентин Щеглов, за которого вышла замуж Ирина Анисимова-Вульф, был актером Театра имени Моссовета. Ирина и Павла Леонтьевна поступили туда же, а в 1940 году художественным руководителем театра стал Юрий Завадский. Фаина Раневская поступила в Театр имени Моссовета только в 1949 году.

137

Михаил Салтыков-Щедрин. «Господа Головлевы».

138

Традиционное пожелание долголетия у евреев.

139

В 1915 году юная Фаина Раневская играла на сцене Малаховского летнего дачного театра.

140

Советской барыни.

141

Глизер Юдифь Самойловна (1904–1968) – советская актриса театра и кино.

142

Намек на библейскую Юдифь, иудейскую героиню, обольстившую ассирийского полководца Олоферна для того, чтобы отрезать ему голову.

143

Гуревич Ида— роль Фаины Раневской в картине «Ошибка инженера Кочина».

144

Петкер Борис Яковлевич (1902–1983) – советский актер театра и кино.

145

Шива – это основной период траура у иудеев в течение семи дней со дня похорон, когда родные покойника безвыходно сидят дома и скорбят.

146

Речь идет о картине Ивана Пырьева «Любимая девушка» (1940), в которой Фаина Раневская сыграла тетку главного героя Василия Добрякова.

147

26 июня 1940 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Указ отменял т. н. «советский революционный календарь», введенный в СССР 1 октября 1929 года. Согласно этому календарю недели сначала были заменены пятидневками, а затем (в конце 1931 года) – шестидневками.

148

Незлобин Константин Николаевич (настоящая фамилия Алябьев; 1857–1930) – русский актер, режиссер, известный антрепренер.

149

Плятт Ростислав Янович (1908–1989) – известный советский актер театра и кино. Народный артист СССР (1961).

150

Впервые Новый год в СССР стали праздновать в 1935 году.

151

В Хануку принято дарить детям деньги.

152

Традиционное ханукальное кушанье – картофельные оладьи.

153

Хейфиц Иосиф Ефимович (1905–1995) – советский и российский кинорежиссер.

154

Симонов Рубен Николаевич (1899–1968) – известный советский актер, режиссер театра и кино, педагог. Ученик Евгения Вахтангова.

155

Премьера спектакля Камерного театра «Мадам Бовари» по одноименному роману Гюстава Флобера состоялась в 1940 году.

156

На этом месте письмо обрывается, оставшаяся часть не сохранилась. – Примеч. ред.

157

Имеются в виду салюты в честь освобождения крупных городов и особо выдающихся событий, которые давались в 1943–1945 годах.

158

Хмелёв Николай Павлович (1901–1945) – советский актер и театральный режиссер, художественный руководитель МХАТа в 1943–1945 годах.

159

В 1943 году.

160

Штраух Максим Максимович (1900–1974) – известный советский актер театра и кино, исполнитель роли Ленина, театральный режиссер.

161

В начале двадцатых годов прошлого века Мария Бабанова служила в труппе Театра имени Всеволода Мейерхольда, где стала конкурировать с женой Мейерхольда Зинаидой Райх. Райх проигрывала Бабановой по всем статьям, и в 1927 году Мейерхольд вынудил Бабанову уйти из его театра.

162

Имеется в виду годовщина Октябрьской революции, отмечавшаяся в СССР 7 ноября.

163

Очкин Алексей Дмитриевич (1886–1952) – известный советский хирург, доктор медицинских наук, профессор. В 1934–1952 годах заведовал хирургическим отделением Кремлевской больницы.

164

Речь идет о музыкальной комедии «Весна», снятой в 1947 году режиссером Григорием Александровым в Чехословакии на киностудии «Баррандов» (Прага).

165

Элуль – шестой месяц года по иудейскому календарю.

166

Йорцайт – годовщина смерти у иудеев, день, в который положено зажигать поминальные свечи в память об умерших.

167

Шнобл (шнобель) – клюв, нос (идиш).

168

2 Сергей Эйзенштейн родился и вырос в Риге.

169

Фаина Раневская напрасно обижалась на Сергея Эйзенштейна. Сохранилась записка председателя Комитета по делам кинематографии при Совете Народных Комиссаров СССР (министра кинематографии) Ивана Большакова, написанная им Александру Щербакову, партийному чиновнику, помимо прочих дел курировавшему в то время кинопроизводство:

«Тов. Щербакову А. С.

Эйзенштейн очень просит утвердить на роль Ефросиньи в фильме «Иван Грозный» актрису Раневскую. Он прислал фотографии Раневской в роли Ефросиньи, которые я направляю Вам. Кроме того, он прислал ее пробу на пленке, которую я пошлю к Вам завтра. Мне кажется, что семитские черты у Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах, и поэтому утверждать Раневскую на роль Ефросиньи не следует, хотя Эйзенштейн будет апеллировать во все инстанции.

И. Большаков».

170

В 1945 году Александра Таирова наградили орденом Ленина.

171

Файко Алексей Михайлович (1893–1978) – известный советский драматург.

172

Речь идет о Елене Сергеевне Булгаковой. Алексей Файко жил в писательском доме по адресу: Нащокинский переулок, дом № 3/5 на одной лестничной площадке с Булгаковыми.

173

Уланова Галина Сергеевна (1910–1998) – известная советская балерина и балетный педагог. В 40-х годах прошлого века состояла в браке с Юрием Завадским.

174

Слово «это» подчеркнуто два раза.

175

Речь идет о видном советском военачальнике Маршале Советского Союза Федоре Ивановиче Толбухине (1894–1949).

176

В 1947–1949 годах Толбухин был командующим войсками Закавказского военного округа, штаб которого находился в городе Тбилиси.

177

Фельдман – настоящая фамилия Фаины Раневской.

178

Имеется в виду роль певицы Маргариты Каваллини в пьесе Эдварда Шелдона «Роман».

179

Надсон Семен Яковлевич (1862–1887) – русский поэт. Фраза «Красота – это страшная сила» взята из его стихотворения «Дурнушка».

180

Имеется в виду художественный фильм «Одна семья», снятый в 1943 году режиссером Григорием Александровым на Бакинской киностудии.

181

Ладынина Марина Алексеевна (1908–2003) – известная советская актриса театра и кино, вторая жена кинорежиссера Ивана Александровича Пырьева (1901–1968).

182

Имеется в виду фильм «Танкер “Дербент”», снятый режиссером Александром Файнциммером по одноименной повести Юрия Крымова в 1941 году.

183

См. примеч. 3 на с. 72.

184

«Виленский гаон» («Виленский гений») – прозвище Элияху бен Шломо Залмана (1720–1797), раввина, каббалиста, математика и общественного деятеля, одного из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального еврейства.

185

Умерший в младенчестве брат Фаины Раневской.

186

Шверник Николай Михайлович (1888–1970) – советский политический деятель. В 1946–1953 годах занимал номинально высшую государственную должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

187

В 1949 году Фаина Раневская получила Сталинскую премию второй степени (50 000 рублей) за исполнение роли Нины Ивановны Лосевой в спектакле «Закон чести», поставленный на сцене Московского театра драмы.

188

Московский государственный Театр эстрады был открыт в июне 1954 года.

189

Речь идет об известном советском актере Осипе Наумовиче Абдулове (1900–1953). Фаина Раневская дружила с ним и его женой Елизаветой Моисеевной Метельской-Абдуловой, которую называла домашним прозвищем Елочка.

190

25 июня 1949 года Александр Таиров был освобожден от обязанностей художественного руководителя Камерного театра.

191

Ванин (Иванов) Василий Васильевич (1898–1951) – известный советский актер театра и кино, театральный режиссер и педагог.

192

Ныне – Глинищевский переулок. В письме идет речь о доме № 5/7 (Дом актеров МХАТ), построенном в 1938 году, в котором жили чета Абдуловых и многие другие знаменитые актеры.

193

Ада Войцик в фильме Михаила Ромма «Мечта» сыграла роль «вечной невесты» Ванды.

194

В фильме «Свадьба», снятом режиссером Исидором Анненским в 1944 году, Фаина Раневская сыграла роль матери невесты Настасьи Тимофеевны.

195

Кузьмина Елена Александровна (1909–1979) – советская киноактриса.

196

За исполнение главной роли в фильме «Человек № 217», снятом в 1944 году Михаилом Роммом, Елена Кузьмина получила в 1946 году Сталинскую премию второй степени.

197

В картине «Свадьба» Вера Марецкая сыграла роль Анны Мартыновны Змеюкиной.

198

Роль Фаины Раневской в картине «У них есть Родина».

199

Меркурьев Василий Васильевич (1904–1978) – известный советский актер театра и кино, театральный режиссер и педагог.

200

Прозвище Юрия Завадского, сыгравшего эту роль в «Принцессе Турандот», поставленной Евгением Вахтанговым в 1922 году в Третьей студии Московского Художественного театра.

201

Речь идет о спектакле «Рассвет над Москвой» по пьесе Aнатолия Сурова, в котором Фаина Раневская сыграла Агриппину Солнцеву. За эту роль в 1951 году актриса получила Сталинскую премию второй степени.

202

Шмыткин Юрий Александрович (1906–1974) – актер, режиссер, заслуженный артист РСФСР.

203

Оганезова Тамара Сумбатовна (1895–1976) – советская актриса, исполнительница характерных и комедийных ролей.

204

Характерный актер (актриса) – актер, исполняющий яркие, своеобразные роли.

205

В 1915 году Фаину Раневскую (тогда еще – Фаину Фельдман), приехавшую в Москву из Таганрога, обокрали в меблированных комнатах (гостинице) «Родина», находившихся в Милютинском переулке. Кражу совершили работники «Родины». Когда Фаина попробовала возмутиться, хозяин «Родины» Сергей Кирсанов обвинил ее в шантаже и выгнал прочь. Пребывая в расстроенном состоянии, Фаина пошла куда глаза глядят и вышла к Большому театру, где ей встретилась балерина Екатерина Васильевна Гельцер. Увидев возле одной из колонн горько плачущую девушку, Гельцер захотела ей помочь. Для знаменитой балерины, у которой повсюду, в том числе и в полиции, были поклонники, это не составило труда. Уже на следующий день все украденное было возвращено Фаине. Печальное происшествие послужило началом дружбы между Екатериной Гельцер и Фаиной Раневской.

206

Макарова Тамара Федоровна (1907–1997) – известная советская киноактриса, жена кинорежиссера Сергея Герасимова. В фильме-сказке режиссера Александра Птушко «Каменный цветок», снятом в 1946 году по мотивам уральских сказов Павла Бажова, сыграла Хозяйку Медной горы.

207

На месте преступления, с поличным (лат.).

208

8 марта 1950 года заместитель председателя Совета Министров СССР, Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов официально заявил о наличии у СССР атомного оружия (атомной бомбы).

209

Мафусаил (Мафусал или Метушелах) – один из праотцов человечества, прославившийся своим долголетием – он прожил 969 лет и является старейшим из людей, возраст которых указан в Библии.

210

Роль Фаины Раневской в спектакле «Шторм» по пьесе Владимира Билль-Белоцерковского.

211

Беньяш Раиса Моисеевна (1914–1986) – советский театровед и театральный критик, подруга Фаины Раневской.

212

Ахматовой.

213

Раневская и Беньяш были в Ташкенте в эвакуации.

214

Пьеса Константина Симонова.

215

В 1947 году Михаил Ромм снял по пьесе Константина Симонова художественный фильм «Русский вопрос», в котором роль Джесси сыграла Елена Кузьмина, жена Ромма.

216

С Мариной Цветаевой Раневскую познакомила Екатерина Гельцер в 1916 году.

217

Марина Цветаева посвятила Юрию Завадскому цикл стихов «Комедьянт». В стихотворении «Вы столь забывчивы, сколь незабвенны…» из этого цикла было сказано:

Вы столь забывчивы, сколь незабвенны. –  Ах, Вы похожи на улыбку Вашу! – Сказать еще? – Златого утра краше! Сказать еще? – Один во всей вселенной! Самой Любви младой военнопленный, Рукой Челлини ваянная чаша…

218

31 августа 1941 года Марина Цветаева покончила жизнь самоубийством (повесилась) в городе Елабуге, куда была эвакуирована после начала войны.

219

Смирнова Лидия Николаевна (1915–2007) – известная советская актриса театра и кино, воспитанница школы при Камерном театре.

220

Речь идет о 1938 годе.

221

«Моя любовь» – музыкальная комедия, снятая в 1940 году режиссером Владимиром Корш-Саблиным.

222

Речь идет о картине «У них есть Родина».

223

То есть в доме на Котельнической набережной.

224

Имеется в виду Рош Ха-Шана (в переводе с иврита: «голова года») – еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей (приходится на сентябрь или октябрь).

225

Александров Георгий Федорович (1908–1961) – министр культуры СССР с марта 1954 года по март 1955 года.

226

Ларионова Алла Дмитриевна (1931–2000) – советская актриса театра и кино.

227

«Анна на шее» – советский художественный фильм, снятый в 1954 году режиссером Исидором Анненским по одноименному рассказу Антона Чехова.

228

Добронравова Елена Борисовна (1932–1999) – советская актриса.

229

Алексеева (Добронравова) Елизавета Георгиевна (1901–1972) – советская актриса, театральный режиссер, педагог.

230

«Композитор Глинка» – фильм режиссера Григория Александрова, рассказывающий о жизни и творчестве великого русского композитора Михаила Ивановича Глинки, снятый в 1952 году.

231

Имеется в виду фильм «Глинка», снятый в 1946 году режиссером Лео Арнштамом.

232

Туманов (Туманишвили) Иосиф Михайлович (1909–1981) – советский актер, театральный режиссер и педагог. В 1953–1961 годах был главным режиссером Театра имени А. С. Пушкина.

233

То есть в театре имени Моссовета.

234

«Сомов и другие» – спектакль Театра имени Моссовета по пьесе Максима Горького.

235

Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами» – почетная награда СССР с 1956 года, которая присуждалась гражданам иностранных государств за выдающиеся заслуги в борьбе за мир между народами.

236

Впервые в СССР пьесу Бертольда Брехта «Мамаша Кураж и ее дети» поставил московский Театр имени В. Маяковского в 1960 году (режиссер Максим Штраух, в главной роли Юдифь Глизер).

237

У евреев выражение «носить на руках» имеет негативный смысл, т. к. ассоциируется с покойниками, которых принято нести на руках на кладбище. «Чтоб тебя на руках носили!» соответствует русскому: «Чтоб ты сдох!»

238

Вульф Павла Леонтьевна. «В старом и новом театре: воспоминания». М.: Всероссийское театральное общество, 1962.

239

Массальский Павел Владимирович (1904–1979) – известный советский актер и театральный педагог.

240

Мазлтов (идиш и ивр.) – дословно: «хорошей удачи» – традиционное поздравление у евреев.

241

Намек на еврейский обычай, согласно которому отец невесты кроме приданого давал обязательство содержать молодую семью в течение нескольких лет (обычно – три года).

242

Пшибышевский Станислав Феликс (1868–1927) – польский писатель, психологические пьесы которого были популярны на русской дореволюционной сцене.

243

Речь идет о Борисе Ивановиче Равенских (1914–1980), советском театральном режиссере и педагоге, который в 1960 году сменил Иосифа Туманова на посту художественного руководителя Театра имени Пушкина.

244

Актриса Татьяна Ивановна Пельтцер (1904–1992).

245

М. Ю. Лермонтов. «Смерть Поэта».

246

Речь идет о фильме «Осторожно, бабушка!».

247

Всесоюзное бюро пропаганды советского киноискусства при Союзе кинематографистов СССР, созданное в 1959 году.

248

Ротшильды – известная еврейская династия банкиров, имя которой стало нарицательным для обозначения богачей.

249

Парфенов Лев Александрович (1929–2004) – советский киновед, директор Всесоюзного бюро пропаганды советского киноискусства с 1959 по 1965 год.

250

Бондарчук Сергей Федорович (1920–1994) – известный советский актер театра и кино, кинорежиссер, педагог.

251

Актер Юрий Васильевич Яковлев (1928–2013), исполнитель роли князя Мышкина, отказался сниматься во второй серии фильма «Идиот», поскольку после съемок первой серии долгое время находился в тяжелом душевном состоянии. Пырьев не пожелал искать на главную роль другого актера, и работа осталась незаконченной.

252

Речь идет об актрисе Людмиле Михайловне Савельевой (1942).

253

Портрет Андрея Болконского в романе «Война и мир».

254

Речь идет о фильме режиссера Вениамина Давидовича Дормана (1927–1988) «Легкая жизнь», снятом в 1964 году.

255

Мессии (иврит).

256

А. С. Пушкин. «Евгений Онегин».

257

Николай Лесков. «Леди Макбет Мценского уезда».

258

В 1974 году Григорий Александров снял свою последнюю картину «Скворец и лира», в котором Любовь Орлова сыграла молодую женщину, советскую разведчицу Людмилу Грекову.

259

См. примеч. 2 на с. 45.

260

Агуров Евгений Николаевич (1898–1986) – советский актер, театральный режиссер и педагог. Фаина Раневская служила вместе с ним в Бакинском рабочем театре в 1926 году и в Московском драматическом театре имени А. С. Пушкина в 1955–1956 годах.

261

Ныне – город Екатеринбург.

262

Потоцкая Ирина Александровна (1916–2009) – советская театральная актриса, диктор Всесоюзного радио, ведущая детских передач.

263

Марченко Людмила Васильевна (1940–1997) – советская актриса театра и кино.

264

Гурченко Людмила Марковна (1935–2011) – известная советская и российская актриса театра и кино. Стала популярной после выхода на экраны музыкальной комедии режиссера Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь» (1956).

265

В 1957–1965 годах Иван Пырьев был председателем Союза кинематографистов СССР и имел огромное влияние в кинематографических кругах.

266

Зархи Александр Григорьевич (1908–1997) – известный советский кинорежиссер, драматург, сценарист.

267

Речь идет о художественном фильме «Мой младший брат», снятом Александром Зархи в 1962 году.

268

«Жизель, или Вилисы» – балет в двух актах композитора Адольфа Адана на либретто Анри де Сен-Жоржа, Теофиля Готье и Жана Коралли по легенде, пересказанной Генрихом Гейне. В СССР впервые поставлен в 1944 году в Большом театре.

269

Лавровский (Иванов) Леонид Михайлович (1905–1967) – советский артист балета, балетмейстер, хореограф и педагог. В 1944–1964 годах был главным балетмейстером Большого театра.

270

Клуб Института рентгенорадиологии.

271

Миклашевская (девичья фамилия – Спирова) Августа Леонидовна (1891–1977) – русская и советская драматическая актриса. Возлюбленная поэта Сергея Есенина. Миклашевской Есенин посвятил проникновенный цикл «Любовь хулигана».

272

Мне бы только смотреть на тебя, Видеть глаз злато-карий омут, И чтоб, прошлое не любя, Ты уйти не смогла к другому. Поступь нежная, легкий стан, Если б знала ты сердцем упорным, Как умеет любить хулиган, Как умеет он быть покорным…

Сергей Есенин, «Заметался пожар голубой…» (Этим стихотворением открывается цикл «Любовь хулигана».)

273

«О времена! О нравы!» – латинское крылатое выражение, автором которого является древнеримский политик, оратор и философ Марк Туллий Цицерон (106 до н. э. – 43 до н. э.).

274

Серова (Половикова) Валентина Васильевна (1919–1975) – известная советская актриса театра и кино. Вторым мужем ее был писатель Константин Симонов.

275

Валентина Серова служила в труппе Театра имени Моссовета в 1951–1959 годах.

276

Крючков Николай Афанасьевич (1911–1994) – известный советский актер театра и кино.

277

Речь идет о картине «Тринадцать», снятой в 1936 году.

278

В 1950 году.

279

Имеется в виду – при жизни Сталина.

280

В этом театре Серова служила в 1933–1941, 1943–1950 и 1959–1964 годах.

281

Серов Анатолий Константинович (1910–1939) – советский военный летчик, комбриг (1939). Участник гражданской войны в Испании. Погиб 11 мая 1939 года при выполнении учебного полета.

282

Тяпкина Елена Алексеевна (1900–1984) – советская актриса театра и кино. Снималась вместе с Валентиной Серовой в картине «Жди меня» (1943), снятой режиссером Александром Столпером по произведениям Константина Симонова.

283

Анна Ахматова скончалась 5 марта 1966 года.

284

Ольшевская Нина Антоновна (1908–1991) – советская театральная актриса, ученица Станиславского, близкая подруга Анны Ахматовой.

285

В подмосковный санаторий «Домодедово» Анна Ахматова приехала после трехмесячного пребывания в Боткинской больнице.

286

«Литераторские Мостки» – участок на Волковском кладбище Санкт-Петербурга, где похоронены многие русские и советские писатели, а также другие знаменитости.

287

Точнее – Московское отделение Союза писателей СССР.

288

Ныне на этом месте стоит памятник поэту Александру Твардовскому.

289

Демосфен (384 до н. э. – 322 до н. э.) – знаменитый оратор Древней Греции. В молодости был косноязычен и имел от рождения слабый голос. Желая избавиться от этих недостатков, Демосфен произносил речи с камнями во рту на берегу моря, чтобы перекрикивать шум волн.

290

Речь идет о Лидии Корнеевне Чуковской (1907–1996), дружившей с Анной Ахматовой и опубликовавшей «Записки об Анне Ахматовой». В 1964 году Чуковская помогала Анне Ахматовой составлять ее последний прижизненный сборник стихотворений «Бег времени». Сама Чуковская описывала ситуацию со стихотворением «Хорони, хорони меня, ветер!» иначе: «Стихотворению “Хорони, хорони меня, ветер!” не повезло. Оно печаталось несколько раз, но теперь Анна Андреевна произнесла: “Плохие стихи”. И вычеркнула». (Лидия Чуковская. «Записки об Анне Ахматовой». 1963–1966».)

Фаина Раневская и Лидия Чуковская испытывали друг к другу взаимную неприязнь. О Раневской Чуковская писала так: «Вечером, поздно, зашла к NN (Ахматовой) занести и вложить последние перепечатанные страницы. У нее застала Раневскую, которая лежала на постели NN после большого пьянства. NN, по-видимому, тоже выпила много… Раневская, в пьяном виде, говорят, кричала во дворе писательским стервам: “Вы гордиться должны, что живете в доме, на котором будет набита доска”. Не следовало этого кричать в пьяном виде. Раневская без умолку говорит о своем обожании NN, целует ей руки – и это мне тоже не нравится. Раневская сама по себе не только меня не раздражает, но наоборот: ум и талант ее покорительны. Но рядом с NN она меня нервирует. И мне стыдно, что NN ценит ее главным образом за бурность ее обожания, за то, что она весь свой день строит в зависимости от NN, ведет себя рабски. И мне грустно видеть на ногах NN три пары туфель Раневской, на плечах – платок, на голове – шляпу… Сидишь у нее и знаешь, что Раневская ждет в соседней комнате. От этого мне тяжело приходить туда…» (Лидия Чуковская. «Записки об Анне Ахматовой». 1938–1941».)

291

Девятое Ава – национальный день траура у евреев, самый черный день еврейского календаря, день, когда были разрушены Первый и Второй Иерусалимские храмы. Приходится на июль – август. Отмечается строжайшим постом (полное воздержание от еды и питья) и рядом прочих запретов.

292

Фаина Раневская была первой исполнительницей главной роли в спектакле «Странная миссис Сэвидж», поставленной на сцене Театра им. Моссовета режиссером Леонидом Варпаховским по пьесе американского драматурга Джона Патрика в 1966 году.

293

Московский театр «Современник» был основан в 1956 году.

294

Отец актрисы и режиссера Галины Волчек Борис (Бер) Волчек работал в качестве оператора-постановщика в нескольких фильмах Михаила Ромма, в том числе и в «Пышке».

295

Речь идет о комедийной картине «Сегодня – новый аттракцион», поставленной режиссерами Надеждой Кошеверовой и Аполлинарием Дудко на киностудии «Ленфильм» в 1966 году. Роль директора цирка Ады Константиновны Бранд стала последней ролью Фаины Раневской в кино (не считая записи для телевидения спектакля «Дальше – тишина», осуществленной в 1978 году).

296

Назарова Маргарита Петровна (1926–2005) – советская цирковая артистка и киноактриса, дрессировщица тигров.

297

Константиновский Константин Александрович (1920–1970) – цирковой артист, дрессировщик хищников.

298

В основу чеховского рассказа «Попрыгунья» была положена подлинная история взаимоотношений художника Исаака Левитана и Софьи Кувшинниковой, жены полицейского врача Дмитрия Кувшинникова. Младший брат и биограф писателя Михаил Чехов вспоминал: «Жил в то время полицейский врач Дмитрий Павлович Кувшинников. Он был женат на Софье Петровне. Дмитрий Павлович с утра до вечера исполнял свои служебные обязанности, а Софья Петровна в его отсутствие занималась живописью. Это была не особенно красивая, но интересная по своим дарованиям женщина. Она прекрасно одевалась, умея из кусочков сшить себе изящный туалет, и обладала счастливым даром придать красоту и уют даже самому унылому жилищу, похожему на сарай… Обыкновенно летом московские художники отправлялись на этюды то на Волгу, то в Саввинскую слободу около Звенигорода, и жили там коммуной целыми месяцами. Левитан уехал на Волгу и… с ним вместе отправилась туда и Софья Петровна. Она прожила на Волге целое лето; на другой год, все с тем же Левитаном, как его ученица. Среди наших друзей и знакомых уже стали определенно поговаривать о том, о чем следовало бы молчать. Стало казаться, что муж догадывался и молча переносил свои страдания. По-видимому, и Антон Павлович осуждал в душе Софью Петровну. В конце концов он не удержался и написал рассказ “Попрыгунья”, в котором вывел всех перечисленных лиц. Смерть Дымова в этом произведении, конечно, придумана. Появление этого рассказа в печати подняло большие толки среди знакомых» (Михаил Павлович Чехов. «Вокруг Чехова. Встречи и впечатления»).

299

Премьера картины «Сегодня – новый аттракцион» состоялась 7 марта 1966 года.

300

Кадочников Павел Петрович (1915–1988) – советский актер театра и кино, кинорежиссер, сценарист, педагог. Играл вместе с Фаиной Раневской в картине «У них есть Родина».

301

Генуг – довольно, достаточно (идиш и нем.).

302

Родной брат актрисы Татьяны Пельтцер Александр занимался конструированием гоночных автомобилей (был начальником конструкторского бюро гоночных автомобилей ЦКБ Главмотовелопрома и главным конструктором бюро скоростных автомобилей НАМИ). Он лично испытывал сконструированные им автомобили и во время одного из испытаний пострадал, в результате чего у него отказали ноги. Жена вскоре после того, как Александр стал инвалидом, ушла от него. До смерти Александра (он умер в 1975 году) о нем заботилась сестра.

303

Речь идет о ролях Татьяны Пельтцер в картинах «Она защищает Родину» (1943), где актриса сыграла колхозницу, и «Свадьба» (1944), где актриса сыграла жену доктора.

304

Картина, снятая режиссерами Леонидом Траубергом и Григорием Козинцевым в 1945 году. Татьяна Пельтцер сыграла в ней роль Плаксиной.

305

Картина «Простые люди» была упомянута в постановлении Оргбюро ЦК ВПК(б) «О кинофильме “Большая жизнь”, принятом в сентябре 1946 года. Там, в частности, было сказано: «ЦК ВКП(б) устанавливает, что Министерство кинематографии… за последнее время подготовило, кроме порочной картины “Большая жизнь”, ряд других неудачных и ошибочных фильмов – вторая серия фильма “Иван Грозный” (режиссер С. Эйзенштейн), “Адмирал Нахимов” (режиссер В. Пудовкин), “Простые люди” (режиссеры Г. Козинцев и Л. Трауберг). Чем объясняются столь частые случаи производства фальшивых и ошибочных фильмов? Почему потерпели неудачу известные советские режиссеры… создавшие в прошлом высокохудожественные картины? Дело в том, что многие мастера кинематографии, постановщики, режиссеры, авторы сценариев легкомысленно и безответственно относятся к своим обязанностям, недобросовестно работают над созданием кинофильмов. Главный недостаток в их работе заключается в том, что они не изучают дело, за которое берутся… В незнании предмета, в легкомысленном отношении сценаристов и режиссеров к своему делу заключается одна из основных причин выпуска негодных фильмов…» В постановлении говорилось лишь о запрете выпуска в прокат второй серии картины «Большая жизнь», но Министерство кинематографии запретило выпуск всех картин, которые были упомянуты в нем. Картина «Простые люди» вышла в прокат только в 1956 году, «опоздав» к зрителям на десять лет, и успеха не имела.

306

«Шма Исраэль» («Внемли, Израиль!») – начало главной молитвы в иудаизме. Выражение, употребленное Фаиной Раневской, аналогично русскому: “Отче наш” прочесть не успеешь, как это случится».

307

Садовская (Лазарева) Ольга Осиповна (1849–1919) – известная русская актриса, заслуженная артистка Императорских театров (1911). Юная Фаина (тогда еще не Раневская, а Фельдман) познакомилась с Ольгой Осиповной в 1915 году в подмосковной Малаховке.

308

Аросева Ольга Александровна (1925–2013) – известная советская и российская актриса театра и кино, одна из ведущих актрис Московского академического Театра сатиры.

309

Плучек Валентин Николаевич (1909–2002) – известный театральный режиссер и актер, главный режиссер Московского академического театра сатиры с 1957 по 2002 год.

310

См. примеч. 2 на с. 45.

311

«В тот крымский период, который был началом творческих успехов Ф. Г. Раневской, главным режиссером был П. А. Рудин – человек необычайной трудоспособности. Дни и ночи он проводил в театре. Спектакли подготовлялись тщательно, без обычной для провинции спешки, и шли стройно с хорошим ансамблем…» (Павла Леонтьевна Вульф. «В старом и новом театре: воспоминания». М.: Всероссийское театральное общество, 1962)

312

Речь идет о торговых базах.

313

Пьер Алексис Понсон дю Террай, или Понсон дю Террайль (1829–1871), – популярный французский писатель-романист, преимущественно писавший на уголовные сюжеты, создатель ставшего нарицательным персонажа разбойника Рокамболя.

314

Цимес – десертное блюдо ашкеназской еврейской кухни – сладкое овощное рагу. Несмотря на простоту приготовления, считается изысканным лакомством. В переносном значении слово «цимес» употребляется в значении «то, что надо», «самое лучшее» или «нечто особенное, выдающееся».

315

Тер-Осипян Нина Мамиконовна (1909–2002) – советская актриса театра и кино. Родилась в Баку.

316

У Марии Бабановой были богатые коллекции живописи и фарфора, а также антикварная мебель.

317

Гончаров Андрей Александрович (1918–2001) – театральный режиссер и педагог. Руководил Театром имени Вл. Маяковского с 1967 по 2001 год.

318

В 1970 году в СССР отмечалось столетие со дня рождения В. И. Ленина.

319

«Небесный тихоход» – музыкальный художественный фильм, поставленный в 1945 году режиссером Семеном Тимошенко. Фаина Раневская сыграла в нем роль профессора медицины.

320

Парфаньяк Алла Петровна (1923–2009) – советская актриса театра и кино, сыгравшая в «Небесном тихоходе» роль корреспондента Вали Петровой.

321

Известное ашекеназское проклятье: «Чтоб ты рос как лук – головой в земле!» или «Чтоб ты рос как лук – головой вниз, а ногами вверх!» Аналогично русскому «Чтоб ты сдох!».

322

Гайдай Леонид Иович (1923–1993) – известный советский кинорежиссер, снявший культовые комедийные фильмы «Кавказская пленница» и «Бриллиантовая рука».

323

Урусова Евдокия Юрьевна (1908–1996) – известная советская актриса, прима Театра имени Марии Ермоловой.

324

«Братья Карамазовы» – трехсерийная экранизация одноименного романа Ф. М. Достоевского, осуществленная в 1968 году. Картина стала последней работой Ивана Пырьева, скоропостижно скончавшегося во время съемок. Работу за него закончили исполнители главных ролей Михаил Ульянов и Кирилл Лавров.

325

Талмуд издания «Типографии вдовы и братьев Ромм» в Вильно (см. примеч. на с. 32). Состоит из 37 томов.

326

События 1834 года.

327

Ефремов Олег Николаевич (1927–2000) – известный актер, театральный режиссер и педагог.

328

Быков Ролан Антонович (1929–1998) – советский актер театра и кино, театральный режиссер.

329

Музыкальный художественный фильм, снятый Роланом Быковым в 1966 году по мотивам произведений Корнея Чуковского.

330

Так Фаина Раневская переиначила имя Люси Купер, своей героини в спектакле «Дальше – тишина» (режиссер Анатолий Эфрос).

331

Фронда – дворянско-буржуазное движение против абсолютизма во Франции в XVII веке (1648–1653).

332

Прозвище, данное Фаиной Раневской Юрию Завадскому.

333

Карелина-Раич (Поповкина) Раиса Андреевна (1880–1957) – русская советская актриса, служившая вместе с Раневской в Крыму.

334

Мальчишескую боль высвистывай И сердце зажимай в горсти… – Мой хладнокровный, мой неистовый, Вольноотпущенник – прости!

Марина Цветаева. «Ты запрокидываешь голову…» (1916)

335

Слова «настоящей» и «настоящих» подчеркнуты два раза.

336

В июле 1971 года Фаина Раневская упала и получила перелом руки во время пребывания в Кремлевской больнице.

337

Игорь Северянин. «Это было у моря…» (поэма-миньонет).

338

Из воспоминаний Павлы Вульф о событиях 1902 года: «Константин Сергеевич… спросил, не хочу ли я вступить в труппу Художественного театра… Я ответила, что не могу принять это предложение, пока не переговорю с Незлобиным. “Я ему дала слово будущий сезон служить у него в Риге, а ведь слово надо держать, правда?” – сказала я. Станиславский засмеялся: “Ну, решайте сами…”… Потерзавшись, я решила остаться у Незлобина… Я очень скоро убедилась, какую непростительную, непоправимую ошибку совершила. Мой артистический рост, мое актерское созревание пошли бы совсем по другому пути, если бы я приняла предложение К. С. Станиславского. Я избавила бы себя от мучений провинциальной работы, а главное – избежала бы многих и многих недостатков, навыков и штампов, которые я приобрела в своих странствиях по провинциальным сценам». (Павла Леонтьевна Вульф. «В старом и новом театре: воспоминания». М.: Всероссийское театральное общество, 1962).

339

Лилина Мария Петровна (1866–1943) – актриса Московского Художественного театра, жена К. С. Станиславского.

340

Речь идет о дипломате Максимилиане Александровиче Гамме, с которым у Фаины Раневской был недолгий роман в 1916 году. Причиной расставания стало требование Гамма оставить после выхода за него замуж сцену.

341

Имеется в виду спектакль «Дальше – тишина».

342

Речь идет о министре культуры СССР Екатерине Алексеевне Фурцевой (1910–1974).

343

Телевидением ведал Государственный комитет Совета Министров СССР по телевидению и радиовещанию.

344

Второй муж Екатерины Фурцевой Николай Павлович Фирюбин (1908–1983) в 1957–1983 годах работал заместителем министра иностранных дел СССР.

345

Фурцева и Фирюбин (в разное время) были секретарями Московского горкома КПСС.

346

Анна Ахматова похоронена на кладбище поселка Комарово (Ленинградская область).

347

Имеется в виду эмиграция в Израиль.

348

Роль Фаины Раневской в спектакле «Дальше – тишина».

349

Вера Марецкая сыграла главную роль в картине «Член правительства», снятой на киностудии «Ленфильм» в 1939 году режиссерами Александром Зархи и Иосифом Хейфицем.

350

Демичев Петр Нилович (1918–2010) – секретарь ЦК КПСС, ведавший вопросами культуры в 1961–1974 годах.

351

Незадолго до своей кончины великая русская актриса Мария Ермолова подарила свой веер актрисе Александре Яблочкиной, а та, в свою очередь, в 1948 году передала его Алисе Коонен, желая утешить ее после запрета спектакля Камерного театра «Веер леди Уиндермир», поставленного по одноименному произведению Оскара Уайльда.

352

Намек на ханукальный обычай дарить детям деньги. То есть – вспоминают, когда им что-то нужно.

353

Брик Лиля Юрьевна (1891–1978) – «муза русского авангарда», любовница Владимира Маяковского, сыгравшая большую роль в жизни поэта.

354

Так написала Раневская вместо «Переделкино». С конца 1960-х годов Лиля Брик жила в подмосковном поселке Переделкино в собственном доме.

355

80-летие со дня рождения.

356

Шлимазл – неудачник, недотепа, придурок (идиш).

357

Евтихова Зинаида Витальевна (1933–2011) – акробатка, выступавшая на эстраде в паре с Николаем Фатеевым с 1956 по 1973 год.

358

Русский драматический театр Корша – московский театр, существовавший под разными названиями в 1882–1933 годах. Был основан антрепренером и драматургом Федором Коршем.

Content

Фаина Раневская
Письма к подруге

От редакции

Письма Фаины Раневской

Приложение 1 Основные даты жизни Фаины Георгиевны Раневской

Приложение 2 Фильмография Фаины Раневской

Приложение 3 Театральные роли Фаины Раневской

Приложение 4 Кинематографические воплощения Фаины Раневской

Примечания