Герхард Шрёдер

Решения. Моя жизнь в политике

Предисловие к русскому изданию

Мемуары канцлера ФРГ были бы интересны в любом случае — Западная Германия недавних времен, крупнейшая экономическая сила Европы, тем большее значение приобрела после политического объединения германских земель, которое произошло на нашей памяти столь неожиданно и столь быстро. Герхард Шрёдер возглавлял Германию почти полных два срока. Он рискнул пойти на досрочные выборы, не проиграл их, но и не выиграл и ради формирования беспрецедентной коалиции ХДС/ХСС и СДПГ уступил пост канцлера Ангеле Меркель в ноябре 2005 года. Этот неординарный поступок увенчал карьеру политика, открыв новый этап его биографии — позицию председателя Наблюдательного совета Северо-Европейской газопроводной компании, созданной российским Газпромом и двумя германскими газовыми концернами.

Зная это, можно было ожидать, что книга окажется несколько непривычной. Она такой и стала. Это не скрупулезная хроника событий — хронологический порядок глав сознательно нарушен. Но это и не развернутая автобиография — Шрёдер очень скуп в деталях, относящихся к своему возмужанию, ограничиваясь самым необходимым, хотя автобиографические заметки парня из бедной рабочей семьи в провинциальном городке, делавшего себя упорным трудом и доросшего до вершины политической карьеры, можно было бы читать как неореалистический роман. В книге сплавлен пересказ ключевых событий недавней истории, описанной как история Германии в глобальном контексте, с краткими рассуждениями о настоящем и будущем Европы. Трудно сказать, что в книге служит для чего фоном. То ли речь идет о глобальных вызовах, на фоне которых любой вопрос, будь то продление работы атомных электростанций или генно-модифицированные продукты, погружается в ткань отношений между политическими партиями. То ли напротив — речь о столкновении мнений и публичных риторик на фоне глобальных вопросов, на которые необходимо отвечать здесь и сейчас, будь то американская авантюра в Ираке или отношение стран Европейского союза к вступлению в него Турции.

Эта-то двойственность — предмета на фоне или фона, на котором виден предмет, — придает внутреннюю напряженность книге, написанной чрезвычайно просто, языком ясным и доступным. Мемуары Шрёдера любопытны для всякого, кто интересуется реальной политикой, но, пожалуй, они особенно интересны тем, кто начинает карьеру политика — особенно в России, где только еще складывается зрелая многопартийная система. В разгар недавней полемики вокруг понятия «суверенная демократия» как-то мало говорилось о том, что вопрос самоопределения заново стоит перед многими государствами. Перед Германией — в первую очередь, и при осмыслении книги после ее прочтения становится ясно, что она прежде всего именно об этом — но для Германии. О том, чтобы — цитируя Шрёдера — перестать цепляться за подол американской внешней политики. Чтобы, сохраняя единство Европы, не жертвовать спецификой потребностей собственной страны, как это было сделано при установлении трехпроцентного потолка разрешенной членам ЕС инфляции, когда Германия погрязла в драме экономической и культурной ассимиляции земель ГДР после политического слияния с ней Рейнской республики.

Читая книгу, нередко испытываешь сожаление о том, что иные сюжеты задеты уж слишком кратко. Это о технических сторонах полемики между партиями-оппонентами по поводу необходимой реформы здравоохранения или о пенсионной реформе, перед необходимостью которой Германия оказалась вместе со всей стареющей Европой. Это и о том проекте «Распорядка действий на 2010 год», который, в известном смысле, соответствовал нашим приоритетным национальным проектам, указывая на необходимость избавления от все еще сохранившихся в Германии вполне феодальных правил основания нового предприятия. Те, кто прямо занят партийным строительством, испытают сходное сожаление по поводу того, что слишком скупо представлены детали технологии формирования сложных коалиций, вроде той, что была создана соглашением зеленых и красных — как определяют СДПГ, главного своего конкурента, традиционные правые партии.

Того, что в книге есть, достаточно, чтобы понять, где в рамках вполне устоявшейся многопартийной демократии есть честное столкновение аргументов, а где в ход идут сложные интриги. Достаточно, чтобы понять (и пока еще этому завидовать), с какой искусностью может осуществляться подбор и воспитание молодых политиков в многоопытной «школе» СДПГ. Чтобы приглядеться к тому, как осуществляется подбор людей на высшие управленческие должности и сколько уважительного внимания уделяется их способности сочетать творческую энергию, твердость убеждений и нормы командной работы. И еще — чтобы понять, как уметь не только выигрывать, но и проигрывать в политической борьбе и как превращать неудачу в фундамент будущего успеха. Несколько страниц, посвященных решению Шрёдера уйти с поста председателя партии в преддверии выборов — чтобы обеспечить СДПГ большую свободу маневра после череды неудач на выборах в ландтаги германских земель, — превосходный пример политической аналитики персонального опыта.

Шрёдер — и прагматик, и идеалист. Тем он и интересен. Прагматик и умелый игрок в сложной партийной борьбе, начиная с первых своих шагов в Нижней Саксонии, Шрёдер остается верным наследником своих выдающихся предшественников — Вилли Брандта и Гельмута Шмидта. Он тверд в своем протесте против попыток унизить граждан бывшей ГДР попреками за то, что они были ее гражданами. В книге есть отличное выражение понимания истинной сложности трансформаций на постсоциалистическом пространстве: «Путь выхода из командной экономики требует долгосрочных усилий по устранению несоответствия между культурой и общественным опытом — и много денег». Из книги узнаешь, что Шрёдер, выпускник Геттингенского университета, был благодарным учеником и младшим другом замечательного писателя Гюнтера Грасса. Дня автора мемуаров культурная миссия Европы — не пустые слова. И уверенность в том, что Россия является естественной частью Европы, что Европе и миру необходима сильная Россия — тоже не пустые слова. И соединение уважительности с восхищением в адрес президента Владимира Путина в устах Шрёдера звучит искренне. И в очень аккуратно подобранных словах о важности «снизить эмоциональное напряжение в Прибалтике и Польше» отражено реальное беспокойство относительно вероятного ослабления роли Германии как «моста» Запада и России, особенно в условиях риска ухудшения отношений США с Россией. Шрёдер — первый крупный европейский деятель, пошедший на работу в общий с Россией консорциум по строительству газопровода по дну Балтийского моря. Этот патриот Германии — не показной, а подлинный интернационалист. Ценность этого понятия ослабла в последнее время. И уже только поэтому мемуары Герхарда Шрёдера стоит прочесть, и прочесть внимательно.

Дмитрий Медведев,

Первый заместитель

Председателя Правительства РФ

Предисловие

Работу над этой книгой я воспринял как вызов для себя, и вместе с тем это принесло огромную пользу. Полезно окинуть взглядом прошлое: еще раз мысленно отследить все пути — отчасти давно забытые или вытесненные из памяти; вспомнить, почему на определенной остановке было решено продолжать прежний курс; вызвать в своем воображении перекресток и поискать причины, по которым тогда, в этой точке, интуитивно предпочли повернуть и не искали другого пути; сегодня — зная все результаты давних решений — проверить, отвечали ли те решения тогдашним намерениям и привели ли они к цели.

Короче говоря: то, что в повседневной жизни политика было едва ли возможным — под давлением сиюминутности и перманентного темпа, теперь я, хозяин собственного времени, смог наверстать. Дистанция времени позволяет яснее увидеть взаимосвязи, а только так можно дать им оценку. Для меня в этой книге важен прежде всего семилетний период «красно-зеленой» политики в Германии и его предыстория. Об этих годах много сказано и написано, прежде всего теми, кто профессионально отслеживает текущие события, новости дня. Но это происходит при вынужденно ограниченной перспективе. Поэтому, выдержав по прошествии событий годовую дистанцию, я предлагаю свое личное толкование — как вклад в более объективную общую оценку этого времени.

При этом я не старался восстановить в памяти каждое отдельное решение. Для меня были важны существенные политические моменты и возможности их развития, которые потребовали не только от меня, но и от моих друзей и соратников решительности и мужества, равно как упорства, выдержки и стойкости. Из множества тем и проблем, которые необходимо было решать, я выбрал те, что помимо своей сиюминутной важности открывают ворота в будущее.

Возникновению этой книги решающим образом содействовал Уве-Карстен Хайе. В долгих беседах мы с ним вместе прошли много лет, отделяя более важное от менее важного, пытаясь добраться до самой сердцевины конфликтов и политических процессов. В течение двенадцати лет Хайе был спикером моего правительства, сначала в Ганновере с 1990 по 1998 год и следом четыре года в Бонне и в Берлине. Мы принадлежим к одному поколению, и по социальному происхождению мы близки. Поэтому и в совместной работе мы частенько понимали друг друга с полуслова.

Я по сей день чрезвычайно ценю его как умного и опытного собеседника и советчика. Там, где другие, оказавшись в гуще событий, теряют ориентировку, его взгляд на мир остается незамутненным и всегда отличается твердостью убеждений. Поэтому для меня было важно побеседовать с ним, чтобы добраться до сути событий, до самых основ тех лет. Я очень благодарен ему за помощь в написании этой книги.

Я должен поблагодарить и многих других, кто десятилетиями поддерживал меня в работе — своим самоотверженным, неравнодушным и лояльным участием, советом и критикой. Назвать в этой книге кого-то поименно — значило бы обидеть других. Итак, я обращаюсь сейчас ко всем, кто чувствует, что это относится и к ним лично, со словами большой благодарности.

Я посвящаю эту книгу моей жене Дорис и моим детям — Кларе, Виктории и Грегору. Моя жена была мне советчицей и помощницей во многих тяжелых ситуациях. Ее чувство справедливости, ее порядочность служили мне ориентиром при принятии трудных решений. Ее любовь придавала мне силы. Наши дети — это постоянное напоминание об ответственности политика, которая простирается за пределы собственного срока жизни.

Герхард Шрёдер,

сентябрь 2006

Глава I. Из Бекстена в Ганновер

Воспоминания. Сложить в своей памяти воедино частички взвеси, собрать их в образы и записать. Что было важно? Все ли важное остается в воспоминаниях? Или же существуют черные дыры, которые властно заглатывают то, о чем вспоминать не хочется?

Первые воспоминания: гулкий звук от удара футбольного мяча по дощатой стене барака. Снаружи громкое улюлюканье, внутри — дребезжание чашек. Барак на углу футбольного поля в Бекстене, примерно в двадцати километрах к востоку от Билефельда, значит, где-то у канала Липпе. В этом временном жилье, на самом углу футбольного поля, мы и жили: моя мать, мои братья и сестры. И я. Это был приблизительно 1950 год.

Или, несколькими годами позже: кашель моего отчима. Сначала сдерживаемый, приглушенный, затем нарастающий, скрипучий, как ржавые дверные петли, и — прорыв во всю силу. И опять — затихающий, с передышками, до следующего приступа. Кашель сотрясал его, пока он не умер. Насколько я помню, в 1965 году. Туберкулез пожирал его легкие. Мало радости уготовила ему судьба на долгом и лихорадочном последнем участке пути.

Мой отчим — спокойный, рассудительный человек. Болезнь он привез с фронта. Первые годы в Бекстене он работал у британских оккупационных властей, у томми, как их тогда называли. Чем конкретно он занимался, я не знаю, но помню, что он приносил белый хлеб и солонину, возможно, продукты были ворованные. Нам вечно хотелось есть. В Германии многие через это прошли. У моего отчима, Пауля Фосселера, было два брата. Один из них работал на предприятии Круппа токарем. У него был мотоцикл, машина с 250-кубовым двигателем. Он с женой периодически приходил к нам в гости. В семье они считались богачами. Богатство — вещь относительная, но приносит почет и уважение, и хорошая профессия тоже. Это я запомнил на всю жизнь.

Пауль Фосселер, вероятно, интересовался политикой. Я никогда с ним об этом не говорил: сначала мне было всего лет десять, а потом, позднее, он почти все время проводил в медицинских учреждениях для туберкулезников. Однако, как помнится, он не пропускал ни одной передачи «Инсуланер» («Островитяне») — берлинского политического радиокабаре. Их зонг-заставку я помню и сегодня:

«Островитянин без дела не сидит,

Островитянин далеко глядит,

Он свято верит, что наступит час,

И вновь на острове возникнет крепость враз.

Вот был бы класс!»[1]

Тогда я понятия не имел об истинном смысле песенки, и тем более у меня не возникало и мысли, что надежды, высказанные в том зонге, могут стать реальностью в мое активное политическое время. Тогда я вообще не испытывал никакого желания стать политиком, как, впрочем, и работать в сфере торговли, «бездельником в лавке», как это презрительно именовалось у деревенских людей, однако так оно и вышло. Я должен был, и хотел, стать «кем-то получше»: получше у нас в семье считался простой чиновник на почте или на железной дороге. А не это — так служащий или рабочий.

И вот, перейдя в восьмой класс народной школы, я отправился сдавать приемные экзамены, чтобы стать учеником железнодорожника при федеральной железной дороге, так тогда начиналась карьера рабочего на этом предприятии, и — провалился. Причем с теорией у меня проблем не было, подвела практика. Меня заверили в том, что обе мои руки — левые. Конечно, без всякого политического подтекста.

Хартмут Медорн, нынешний шеф железных дорог, не слишком-то мне посочувствовал, когда я рассказал ему эту историю. Не без иронии он заявил: так, мол, оно и лучше. Он таким образом имеет на одного конкурента меньше — из числа посягающих на его пост.

У меня четверо братьев и сестер. Старшая сестра Гунхильда уже много лет заботится о нашей матери. Я пытаюсь помогать, насколько она это позволяет.

Мой единоутробный брат Лотар принадлежит к жертвам структурных перемен в нашей экономике. Он потерял работу на деревообрабатывающем предприятии — место программиста, которое его полностью удовлетворяло. Впоследствии ему так и не удалось вернуться в мир работающих людей. Он был и остается долговременным безработным — эту судьбу разделяют с ним многие. Особенно же много хлопот ему доставила известность брата. К тому, что он попытался сделать себе капитал на родстве со мной, я отношусь снисходительно. Но это выросло в проблему, когда он попал в руки бессовестных мошенников, выдающих себя за литературных агентов, и они стали подстрекать его писать обо мне. Я должен был прекратить поддерживать с ним отношения.

Моя вторая сестра Хайдерозе сначала стала продавщицей обуви в Лемго, в том самом месте, где и я работал учеником у Августа Бранда, торговца галантерейными, хозяйственными и прочими товарами. Хайдерозе затем повышала свою квалификацию, она и сегодня работает менеджером в торговле. Она вышла замуж, родила и вырастила двоих сыновей, один из них уже получил высшее образование, другой получает.

Моя третья сестра, Ильзе, занимается социальной педагогикой. Иногда она включается в политику. Будучи членом одного из союзов матерей-одиночек, она подвергала очень жесткой критике налоговую политику моего правительства. Ей удалось убедить нашу мать, которая всю свою жизнь голосовала только за социал-демократов, в необходимости отдать свой голос на коммунальных выборах за партию зеленых. В нашей семье люди не всегда упрощают жизнь себе и своим — это справедливо и в отношении меня.

Я бы охотно рассказал больше — о себе, о сестрах и братьях и о нашей жизни в Бекстене. Но я не могу писать без разбора о всяких происшествиях и проказах, о том, что они мне устраивали и что я им. Конечно, у нас было чувство взаимной ответственности, в первую очередь у нас со старшей сестрой в отношении троих младших. Но даже разница в возрасте ставила свои барьеры и затрудняла нам совместное времяпрепровождение. А помимо того, обстоятельства жизни рано приучили нас относиться к другим с уважением.

Две маленькие комнаты и кухня-столовая, куда сквозь стены проникал любой шум. Так что неудивительно, что мы пользовались любой возможностью, чтобы с утра вырваться из дома — с его теснотой и возней с сестрами и братьями.

Размышляя о своем детстве и о семье, я то и дело задаюсь вопросом: какие скрытые или явные причины моей довольно-таки удивительной карьеры следует искать в происхождении? При всем моем чувстве собственного достоинства, при всей самоуверенности, которая мне присуща и основана на личных достижениях, я не перестаю удивляться своим собственным возможностям.

Погружаясь в воспоминания, я нередко ловлю себя на мысли, что это лишь половина правды. все-таки в моих представлениях о первых послевоенных годах заметны отзвуки чувств моей матери. То были ее страдания. То была не моя беда. Нас, детей от двух браков, все это удивительным образом не затронуло: что-то происходило, но происходило не с нами.

Часто мне вспоминаются звуки: совсем близкие и из прежней, далекой жизни. Гораздо ближе, чем кашель моего отчима, поскольку свежее в памяти, — резкий царапающий звук от черного угольного штифта, которым туда-сюда чертит по раскрытым зонтикам великолепными размашистыми штрихами рука Хорста Янссена. Он рисует углем картинки или большие лица. Рисунки преображают зонт и делают его произведением искусства. Янссен пьян в стельку. Вечеринка в Гюмзе с Вилли Брандтом — начало моей первой крупной избирательной кампании в 1986 году. Янссен, этот непрошибаемый выпивоха и гениальный художник, принимал в ней участие, как и многие другие, поддержавшие мою кандидатуру на пост нижнесаксонского премьер-министра, как и Уве Бремер, тоже художник, мой друг, как и Гюнтер Грасс.

Уве Бремер принес гравюру. Лошадь — в какой-то затейливой сбруе, обузданная по правилам свободного искусства. Так он и называет картину: «Обуздать лошадь по-новому». Конечно, подразумевается геральдический конь на гербе Нижней Саксонии, а конь, между прочим, совершает прыжок справа и снизу — влево, наверх. Символика достаточно прозрачная, чтобы мы сохраняли надежду, что когда-нибудь наша родная нижнесаксонская лошадь снова прыгнет влево, в пользу социал-демократов.

Это был просто веселый праздник под затяжным дождем — без особой политической окраски. Вот почему Гюнтер Грасс и сказал тогда очень серьезно: кандидат — то есть я — должен еще многому научиться, и он был не так уж далек от истины. Гюнтер Грасс, великий немецкий писатель и остроумный полемист, всегда возбуждал мой интерес. Я читал его книги и восхищался его языком. Среди подрастающего поколения социал-демократов, так называемых внуков Вилли Брандта, Грасс, по всей вероятности, не считал меня первым номером. Но он для меня был первым, прежде всего как писатель, а вместе с тем как политик, чье мужество и непреклонность меня восхищали. Я бы сказал, что девизом его жизни в политике можно считать фразу Вилли Блайхера, выдающегося профсоюзного деятеля, которого по праву называют последним рабочим лидером: «Никогда не сгибайся перед другим человеком». Не только книги Грасса, но даже его заблуждения — и, в частности, описанная этой фразой его манера держаться — вновь и вновь производят на меня впечатление.

Янссен отправляет готовые зонты обратно владельцам. Широким жестом он посылает зонт вниз. Он восседает на стуле, венчающем стол, как на троне. Стол окружен плотной гроздью людей, приехавших под дождем в долину Вендланд, чтобы вместе с нами отпраздновать старт предвыборной гонки. Снаружи и сверху, по потолку палатки, барабанная дробь затяжного дождя, а внутри — царапанье черного штифта в руке Хорста Янссена.

Другой звук: хлопок, а точнее чмоканье. Учитель Тегтмайер терзает своей хворостиной кого-то из учеников — руки вперед ладонями вверх. Пробирало превосходно. В бекстенской неполной средней школе все боялись учителя Тегтмайера. Когда утром он шел нам навстречу — а жил он в здании школы — и если лицо у него имело синюшный оттенок, это означало одно: всем в укрытие! Опять вспоминается время около 1950 года. Барак, где мы жили, был построен из досок, наша семья занимала две комнаты. В пристройке — самый примитивный клозет. Дом стоял у футбольного поля спортивного общества «Бекстерхаген», позднее я тоже играл здесь в футбол. И поскольку барак буквально граничил с футбольной площадкой, его стенка и угол провоцировали юных, изголодавшихся по движению игроков: мяч нередко встречал на пути деревянную стену именно потому, что удар был метко нацелен и исполнен не без спортивной злости.

И поныне, как только до моего слуха доносятся звуки игры с любительской футбольной площадки, перед глазами встает тот барак, и я слышу гулкие удары мяча по стене и срывающиеся крики молодых парней, гонявшихся в те далекие времена за латаным-перелатаным кожаным мячом. Как мне хотелось быть с ними, стать частью команды и ради команды себя не жалеть и класть голы точно в «девяточку»!

Но я, к сожалению, долго был — согласно стандартам послевоенного времени — слишком мелким и тощим, чтобы привлечь к себе взоры деревенских ребят и услышать от них вожделенный вопрос: поиграть хочешь? Итак, для меня еще долгие годы единственным поприщем, где можно было дать волю своему честолюбию, оставалась школа. И видимо, я был хорошим учеником, потому что преемник учителя Тегтмайера сделал все, чтобы убедить мою мать и отчима перевести меня из той школы в гимназию. Немыслимое дело для семьи. Да и мне самому идея представлялась фантастической: плата за учебу — кто даст мне такие деньги? Стало быть, я не мог в Бекстене и затем в Тале производить на всех неотразимое впечатление тем, что я гимназист. Оставался только футбол. И вот примерно в 1964 году я стал первым и на то время единственным полупрофи в спортивном обществе города Тале. Мое вознаграждение включало бесплатный проезд по железной дороге от Геттингена — там, окончив профессионально-торговые курсы, я работал продавцом в магазине скобяных товаров фирмы «Файсткорн» — до Тале или до места, где мы встречались с соперниками на чужих полях. А также по одной бесплатной кормежке за «пахоту». И «пахал» я не как-нибудь, а центральным нападающим, чьи голы причисляли человека к местной элите. Прошло чуть не десять лет с момента, когда чемпионы мира по футболу с Фрицем Вальтером во главе стали легендами. Это были Гельмут Ран, обеспечивший немецкой команде победу со счетом 3:2 над главным фаворитом, командой Венгрии, и вратарь Тони Турек, удостоенный комментатором Гербертом Циммерманном в знаменитом прямом репортаже по радио почетного титула «бог футбола». Победа 1954 года на бернском стадионе «Ванкдорф» озарила яркими лучами угрюмое послевоенное время, превратив и нас, много лет спустя, в маленьких божков районного масштаба. Футбол мог придать человеку блеска!

Между прочим, я видел концовку того знаменитого матча по телевизору. Не у себя дома, естественно. В 1954 году телевизор был большой роскошью, и мы себе этого, конечно, позволить не могли. Я тогда еще жил со своей семьей в Бекстене, но уже не в бараке, а в фахверковом[2] доме, который был очень ветхим, и поэтому мы называли его «вилла-не-качайся». Оттуда я ездил в соседнюю деревню Кнеттерхайде, где в одной закусочной прямо в зале был выставлен телевизор. Правда, возникала вечная проблема: вход стоил пятьдесят пфеннигов, которых у меня не было. Но я не унывал. Катил на велосипеде в Кнеттерхайде, ловко просачивался мимо кассы в зал, и ни разу меня не заставили заплатить. А уж там, затаив дыхание, я следил за игрой, в жутком волнении и в полном восторге при каждом голе, забитом немецкой командой. Не в последнюю очередь эти восторги — хотя, безусловно, и факт, что тогда практически не существовало других возможностей заниматься спортом, — привели меня в футбольную команду. Однако — вопреки всем россказням — в своей футбольной карьере я не поднялся выше уровня округа или района. В технике я был не силен. Зато у меня была скорость, а еще меня подгоняло жгучее честолюбие.

В то время уже продавались специальные аксессуары для фанатов сборной, наших чемпионов мира: скажем, галстук с портретами всех игроков. Естественно, с указанием фамилий и функций в составе команды. Я и сегодня свободно могу на память назвать всю команду, выигравшую мировой чемпионат в 1954 году.

Конечно, не всякий день, но всегда, когда нужно было «заземлиться», картины тех лет возникали в моей памяти с достаточной регулярностью. И в тот же миг иные политические саммиты или банкеты — а от них я, став впоследствии канцлером, не мог отказаться — теряли свое искусственно преувеличенное значение. Впрочем, было бы большой ошибкой считать мое детство трудным. Даже моя мать не стала бы описывать то время как трудное или тяжелое. У нее был бесконечно оптимистичный нрав, и в любой ситуации она находила хорошие стороны, как бы трудно ей ни жилось. Никогда я не слышал, чтобы она жаловалась. Всегда она верила и надеялась, что все устроится и разрешится к лучшему. Хотя из-за собственного безграничного добродушия она иной раз сама себе усложняла жизнь. Кто бы ни звонил в дверь, предлагая образцы товаров — а время было такое, что люди в дверях нередко вызывали сочувствие, — она никому не могла отказать и соглашалась что-то купить или подписать долгосрочный договор, суливший ей, например, многолетнюю доставку на дом журналов и справочников. Мне потом стоило немалого труда аннулировать подобные соглашения, иначе это просто грозило бы ей разорением. А то, что я в будущем стал адвокатом, без сомнения, связано с подобными впечатлениями юности.

Моя мать прежде всего — человек невероятной силы. Она была внебрачным ребенком и поэтому рано начала работать: пошла в прислуги, как это тогда называли. Никакой правовой защиты, хотя бы восьмичасового рабочего дня, для нее не существовало даже на бумаге. Возможно, любовь к моему отцу она восприняла как шанс изменить свою жизнь. Она его очень любила. Мне было полгода, когда он погиб на войне.

Много десятилетий спустя моя сестра Гунхильда совершенно случайно обнаружила могилу отца. Обер-ефрейтор Фриц Шрёдер был похоронен 4 октября 1944 года в маленьком местечке в Румынии. Тогдашнее правительство Румынии великодушно помогло мне с верификацией. Конечно, я хотел увидеть могилу отца и договорился с румынским правительством, что в рамках рабочего визита в страну 18 сентября 2001 года мне будет предоставлена такая возможность. Ничего не вышло. События 11 сентября 2001 года перечеркнули все планы. Лишь в 2004‑м я стоял у его могилы, через шестьдесят лет после его смерти. Я знал о нем очень мало: мама редко рассказывала о нем. И все же, в тот миг, когда я увидел место его последнего упокоения, каким-то необъяснимым образом я почувствовал, как он мне близок. Это простая солдатская могила. Мой отец лежит там вместе с десятью своими товарищами. Предложение румынского правительства перезахоронить его в Германии я после этого посещения отклонил.

К своей матери я отношусь с огромным уважением. Она предоставила нам свободу. Для воспитания нужно время, а у нее его не было. Она подрабатывала уборщицей: кстати, не ставя в известность об этих доходах органы социального обеспечения. Впоследствии это всплыло, и я как юрист-стажер сам вел ее дело в социальном суде, в Детмолде. Процесс завершился судебной сделкой, мировым соглашением — я обязался выплатить за нее нужную сумму.

Хотя в детстве я обладал неограниченной свободой и соответственно отнюдь не имел склонности к дисциплине, меня никогда не били. И это не было следствием педагогических теорий и постулатов — просто у моей матери был такой характер. Она любила своих детей. Она никогда не делала никаких различий между нами. Мы все получали от нее только любовь. Возможно, звучит чересчур умильно, но это правда. Когда ей самой случалось впадать в тоску, что бывало очень редко, я пытался утешить ее, говоря, что когда-нибудь я заеду за ней в «мерседесе». Как минимум, это свое обещание мне удалось сдержать.

Почему я об этом рассказываю? Воспоминания — источник моего восприятия себя. Кусочки мозаики, словно детали головоломки, складываются в мой собственный автопортрет, а в нем мало общего с теми портретами, которые нередко создают журналисты, сопровождающие нас по жизни — пишущие или телевизионные. В предлагаемых публике жизнеописаниях политика Герхарда Шрёдера, так называемого медийного канцлера, мне не всегда удается обнаружить свои личные побуждения и мотивы. Между тем, я всю жизнь пытаюсь вновь и вновь расширять свои рамки и горизонты.

Оглядываясь назад, можно заметить: мне всегда приходилось разбираться с такими вещами, которые не были мне привиты в нежном возрасте, как говорится, положены в колыбельку. Не все недостатки, открытые мною в себе, удалось изжить. Я утешаюсь тем, что встречал людей в самых высокопоставленных буржуазных кругах, чье поведение в социуме было невыносимым, причем они не воспринимали это как недостаток. Видно, для этого нужно обзавестись очень толстой кожей. Надеюсь, что я — разумеется, с некоторыми оговорками — все же сумел избежать подобной толстокожести. В этом отношении профессия адвоката стала мне хорошей жизненной школой.

И еще кое-что было важным и формирующим. В детстве никто не наставлял меня, не указывал, как поступать. Все испытывалось методом проб и ошибок. Сельская, крестьянская среда имела свои законы. Что хорошо и что плохо, часто решалось спонтанным шлепком, подзатыльником, а уж на это ни учителя, ни прочие, кто пытался меня воспитывать, никогда не скупились. Сегодня, размышляя о нравах сельской жизни, я понимаю, конечно, что в значительной мере там царил классический закон превосходства: право сильного. Структура верхов и низов была четкой, и это входило в состав моей реальности. Я был внизу, о чем недвусмысленно давалось понять даже в мелочах. Наш пастор утруждал себя подготовительными занятиями перед конфирмацией только с детьми из высшего общества. За остальных отвечал викарий. Я чувствовал в этом явное пренебрежение. Я знал, что меня тычут носом в отведенное мне место, и потому ненавидел пастора. Хотя тот пастор был всего лишь частичкой дремучей социальной системы, которая благополучно пережила времена кайзера и нацизм. Я противник такой системы, и мои оппозиционные взгляды выросли из подобных переживаний.

Я долго искал, прежде чем понять, каков мой единственный путь, чтобы выбраться из стесненных, иногда и удручающих условий, которые, как казалось, были жестко предопределены. Это был не целенаправленный поиск, а так — на ощупь, вприглядку. Я жил уже в Геттингене, где с 1962 по 1964 год работал продавцом в магазине скобяных товаров, когда начал интересоваться политикой. Помнится, Гельмут Шмидт очаровал меня, и в первую очередь его блистательная риторика. Но все же сначала я стал присматриваться, знакомился со всеми действующими партиями, пока не убедился, что в СДПГ сильнее всего ощущается то, чего я искал в политике: мне нужна была партия, не желающая мириться с современным положением классов в обществе. И возможно, лишь в СДПГ я впервые осознал все, о чем смутно догадывался, когда злился на пастора перед конфирмацией, и понял, что только учеба, только образование открывает путь из Тале в широкий мир и может обеспечить признание. Итак, я вступил в СДПГ.

Осенью 1962 года я случайно наткнулся на картонный кругляш, подставку из пивной: на нем я когда-то записал адрес вечерней школы, а потом и думать забыл. Он в полной сохранности провалялся в кармане моего пальто полгода — с той ночи, когда, играя с парнями в скат, я узнал, что мои партнеры, оказывается, каждый вечер по три часа занимаются зубрежкой ради получения аттестата. Теперь обнаруженный адрес стал для меня важным импульсом, и на следующий же день я записался в вечернюю школу. Наконец в моей жизни появился ориентир. В отличие от нелюбимой работы в скобяной лавке учеба доставляла мне удовольствие. Учение никогда не казалось мне мучением. Вечерняя школа стала осмысленным завершением трудового дня, поденщины, которая меня не удовлетворяла.

Каждый вечер я проводил в школе для работающих, где супруги Бреттшнайдер — оба на пенсии, оба в прошлом директора полных средних школ — делились познаниями со своими честолюбивыми учениками. В 1964 году я поступил в вечерний колледж «Зигерланд» в Вайденау, а последний год перед получением аттестата зрелости в 1966 году проучился в Билефельде, в «Вестфален-колледже». Тогда мой отчим был при смерти, и мне хотелось быть ближе к матери. В то время я получал стипендию от органов социального обеспечения. Будучи наполовину сиротой, я имел на это право. Стипендия давала базу для учебы, а к ней добавилась дополнительная сумма — помощь одаренным учащимся от фонда Фридриха Эберта, что позволяло покупать книги.

Наконец я получил свидетельство о законченном среднем образовании, а вместе с ним и возможность поступить в вуз. Что это было за чувство! Мир открылся передо мной. Казалось, теперь все достижимо. Я был как под кайфом. Студент в Геттингене! Этот университет представлялся мне чем-то вроде ворот в мир безграничных возможностей, и я удостоился входного билета! Я был у цели своих чаяний и мечтаний. Юридический факультет и великая мечта стать адвокатом — все внезапно приблизилось и сделалось достижимым. С ранней юности я лелеял эту мечту. В то время по телевидению шел американский сериал, где главным героем был адвокат Перри Мейсон. С каким блеском он распутывал самые заковыристые случаи! Я хотел быть таким, как Перри.

Юриспруденция меня воодушевляла всю жизнь, и сейчас это так. Однако я отношусь к ней в меньшей степени как к науке, а скорее как к ремеслу. Такая установка, наверное, и объясняет, почему за все годы в Геттингенском университете я ни разу не попытался получить место ассистента или научного сотрудника на полставки. Я тогда уже состоял в Союзе молодых социалистов Геттингена, а перед окончанием учебы работал на кафедре профессора Кристиана Штарка. Штарк, человек консервативных взглядов, но обходительный и любезный, посоветовал мне испытать свои силы именно в политике, не в науке. По всей вероятности, он почувствовал, что мои истинные наклонности — в иных сферах. Позднее, став премьер-министром в Нижней Саксонии, я вручал ему документ о назначении его членом государственного суда.

Учебу в университете, привязавшую меня к Геттингену с 1966 года и вплоть до первого государственного экзамена по юриспруденции в 1971 году, я воспринял как неслыханную привилегию. Впервые за долгие годы я смог выспаться. Хотя по-настоящему прилежным я был только в первом семестре. Тогда я являлся к 8.00 на лекции по предмету «Введение в Германское гражданское уложение». Потом снизил обороты. Тем не менее учился я довольно быстро. Чтобы продержаться на плаву и платить за жилье, я, конечно, в каникулы должен был подрабатывать: обычно подсобным рабочим на стройке. В общем, имелись веские основания поторопиться с учебой.

Обстоятельства складывались так, что у меня почти не было контакта с политическими процессами, вызревавшими тогда в студенческом движении. Понадобилось время, прежде чем я сообразил, что за полемика разгорается вокруг. У нас дома эпоха национал-социализма не играла никакой роли. Моя мать шла по жизни абсолютно аполитичной и вдобавок необразованной, поскольку ее повседневность сводилась к борьбе за выживание в чистом виде. И ей никогда не пришло бы на ум, что ее жизнь можно рассматривать как результат чудовищной несправедливости, воспроизводящей по инерции все новых и новых привилегированных и лишенных привилегий, соединив их в жесткую незыблемую структуру тех, кто наверху, и тех, кто внизу.

В движении 1968 года сплелось много мотивов. Тут и эмансипация, и рефлексия по поводу поколения отцов и поколения дедов, молчаливых и умалчивающих. Восстановление страны после войны, экономическое чудо, потому, вероятно, и отличалось таким небывалым взрывом энергии, что это позволило оторваться от прошлого. Как будто все разом освободились от чувства вины, и если кто, вспоминая, спрашивал: а где ты тогда был? — его воспринимали как нарушителя спокойствия. Стыд, испытанный молодым поколением с началом судебного процесса в Освенциме, добавил жару к тому огню, с каким молодые восстали против старших. Но это все было очень далеко от меня — с моим чувством благодарности к государству, все же позволившему мне сделать первый шаг наверх.

Так что я не был активистом студенческого движения 1968 года. Этому препятствовало мое происхождение и связанный с ним недостаток политической просвещенности. Однако свой отпечаток это время на меня наложило. Для меня всегда было важно одно, и то, что я считал важным, в конечном счете объединяет меня с молодыми искателями смыслов той эпохи конца шестидесятых: попытки ответить на вопрос — кто получает шанс, а кто нет, и почему нет? В этом отношении быть левым и принадлежать к СДПГ для меня означает все то же: как внести свой вклад в создание такой действительности, при которой люди одинакового со мной или близкого происхождения смогут из себя что-то сделать?

Поразительно, как позорно мы, молодые социалисты, в своих теоретических дебатах тогда пренебрегали культурой. Зато полным ходом у нас шла полемика по разным вопросам анализа общественного устройства, и параллельно возрастало мое неприятие теории государственно-монополистического капитализма, утверждающей, что государство непременно становится полем боя для крупных концернов. Какие словесные дуэли мы вели по вопросам, подобным этому!

Дискуссии, и прежде всего в Геттингене, в значительной мере сформировали меня. В то время там существовали две группировки. Обе были политически левыми. Разделяло нас несогласие между приверженцами чистой теории, которая во главу угла ставила самостоятельную активность масс, а не партий, и более прагматично ориентированной группой. Вопрос был в том, должно ли рассматриваемое как необходимое основополагающее преобразование общества совершаться с участием и внутри СДПГ — или вне партии, посредством движения масс, готовых к изменениям? Я принадлежал к прагматическому крылу.

В течение месяцев, даже лет эти разногласия парализовали политическую деятельность молодых социалистов. В итоге теоретики получили большинство голосов, а прагматики просто ушли, потому что им надоели ночные дебаты. Я же, напротив, остался и не изменил своей позиции. Поскольку фракция теоретиков все-таки хотела сохранить связь с СДПГ, был образован так называемый коллективный президиум, состоявший из трех человек. Двое представляли фракцию теоретиков, а третьим был избран я. Казалось, что властные отношения определились, хотя и не окончательно. Распределение обязанностей в нашем президиуме гласило: круг теоретических разработок I и круг теоретических разработок II — для двоих моих коллег. На мою долю оставалось лишь поддержание контактов с СДПГ, работа с общественностью и касса. С этого началась моя политическая карьера. Итог известен.

Позже у нас, молодых социалистов в Нижней Саксонии, сформировался другой подход. Большинство уже было убеждено: политика, основанная на интересах большинства и использующая достаточно решительную агитацию, имеет шанс добиться успеха, даже выступая против мощных экономических интересов. Впоследствии, когда я стал федеральным канцлером в составе красно-зеленой коалиции и добивался «атомного консенсуса» по проблеме регулируемого ухода от ядерной энергетики, в моей памяти вновь и вновь возникала та же мысль. И на практике это вылилось во вполне удавшуюся попытку ограничить могучую власть капитала, поскольку мы фактически продиктовали энергетическим концернам: вы будете останавливать атомные станции — на них, как говорится, можно делать деньги и во сне, — как только станция отработает установленный, вполне разумный срок. И это должно быть сделано, даже если не обнаружится нарушений норм безопасности и станция могла бы функционировать дольше. Этот случай, с точки зрения теоретиков марксизма невозможный или достижимый лишь революционным путем, еще ждет своего анализа.

В 1978 году я был избран председателем федерального Союза молодых социалистов. На этом посту я и занимался политикой до начала 1980 года. С 1976 по 1990‑й я работал адвокатом в Ганновере и вел в это время несколько интересных в политическом отношении дел.

В 1978 году я стал адвокатом Хорста Малера[3], он тогда отбывал заключение. Для меня это не имело политического подтекста: по моим впечатлениям, он покончил со своим рафовским прошлым. Сначала речь шла об отпуске, которого надо было добиться, затем об освобождении Малера после отбывания двух третей срока заключения. Для меня, молодого адвоката, интересующегося уголовным правом, это и так уже было серьезным испытанием. А поскольку к тому моменту я стал председателем федерального Союза молодых социалистов, к делу было привлечено куда больше внимания, чем мне бы того хотелось. О деле Малера писал известный журналист Юрген Лайнеманн, звезда журнала «Шпигель». И президиум СДПГ во главе с Вилли Брандтом занялся как самим делом, так и молодым адвокатом. В президиуме нашлись люди, которые стали давить на меня, с тем чтобы я отказался от ведения этого дела. А затем Вилли Брандт, в свойственной ему неподражаемой манере, дал понять, кому следовало, что мои адвокатские полномочия сами по себе не подлежат критике, пока я буду действовать в рамках законных предписаний и соблюдать все правила адвокатуры. Именно так я и поступал.

Примерно тогда же я должен был защищать двух пасторов-гомосексуалистов. Земельная церковь Ганновера собиралась их уволить, поскольку они открыто демонстрировали свои сексуальные предпочтения. Средства массовой информации в подробностях освещали столь необычное событие, поэтому я могу позволить себе написать об этом, не нарушая этических норм своей профессии. В те времена невозможно было представить, чтобы крупный политик, скажем, уровня берлинского бургомистра, открыто признал свою нетрадиционную сексуальную ориентацию. Предубеждения в отношении гомосексуализма были очень сильны. Не хочу скрывать, я тоже имел свои предрассудки. И мне приходилось ломать себя, чтобы непредвзято общаться с клиентами. Но в ходе судебных разбирательств — а в обоих случаях тогда признали правоту церкви — и в беседах с клиентами я очень многое понял и узнал. И сегодня я рад, что, оказавшись во главе правительства, я внес свою лепту в доработку законодательства об уравнивании в правах — вплоть до уровня, который я считаю справедливым и обоснованным. Я верю: это позволит многим людям, и прежде всего тем, кто не пользуется известностью, выйти из вынужденной изоляции и избавиться от отчаяния.

Много шума было и вокруг процессов, на которых я выступал против запрета на профессии в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов. В 1972 году правительство Брандта приняло так называемый указ о радикалах. Предположительно это было связано с внешней политикой. Правительство хотело таким образом воспрепятствовать правым в их диффамации восточной политики Вилли Брандта, поддерживающей, якобы, коммунистические взгляды. Безнадежная затея, как вскоре выяснилось: этот указ ударил по учителям, юристам и т. д. — вплоть до машинистов локомотивов на железной дороге. Ситуация особенно обострилась, когда Конституционный суд ФРГ в 1975 году подтвердил, что на государственную службу нельзя принимать лиц, принадлежащих к партиям или группировкам, которые признаны антиконституционными. Тут попали под удар члены Германской коммунистической партии и активисты мелких марксистских организаций, образовавшихся после распада движения 1968 года. Указ о радикалах в государственной практике превратился в дубинку, карающую инакомыслящих. Выступая в защиту этих людей в судах, я постоянно твердил: немецкое конституционное право и нормы, регулирующие правовое положение госслужащих, должно карать не за убеждения, не за образ мыслей, а только за антиконституционные действия на службе. Большинство этих процессов я проиграл. С тем большим облегчением я одним росчерком пера отправил эту практику на свалку истории — по крайней мере в Нижней Саксонии, когда стал там премьер-министром. И под впечатлением от этих событий я никогда уже больше не считал право, правомочия и судебную практику чем-то стоящим вне политики. И по сей день я придерживаюсь того же мнения.

В 1986 году я предпринял первую попытку в борьбе за пост премьер-министра Нижней Саксонии. Накануне выборов в ландтаг на своем старом «фольксвагене» я трясся по ухабам по просторам страны. Я хотел выдвинуть свою кандидатуру против занимавшего тогда этот пост Эрнста Альбрехта и прочесывал местные объединения и низовые ячейки СДПГ, знакомясь с партией. В прокуренных пивных, в задних комнатах и за прилавками, в разговорах и спорах я доучивался и переучивался, узнавая, как много надежд и чаяний питает эту партию, как высок уровень доверия, на котором она стоит. Многие партийцы помнили меня с тех пор, как я был председателем Союза молодых социалистов, что отнюдь не прибавляло мне шансов: наши былые дебаты люди воспринимали как свой тяжкий крест.

В других местах меня встречали с недоверием, поскольку некоторым мой взлет наверх казался слишком стремительным. В 1980 году я был избран в бундестаг. В 1983 году я сменил на посту председателя Ганноверского отделения СДПГ Петера фон Эрцена, отказавшегося повторно выдвигать свою кандидатуру. Таким образом, я был свежеиспеченным председателем крупнейшего районного отделения СДПГ в Нижней Саксонии.

Мы в Ганновере посчитали это достаточным основанием, чтобы воспротивиться боннскому Президиуму СДПГ, выдвигавшему кандидатуру Анке Фукс (позже она стала управделами СДПГ) на пост премьера в Нижней Саксонии.

Впоследствии я узнал Анке Фукс как весьма боевитого, но честного противника по внутрипартийной борьбе. Она вышла из профсоюзного движения, быстро сделала себе имя и стала известным общественным и политическим деятелем.

Мое выдвижение произошло вскоре после того, как Карл Рафенс, председатель фракции СДПГ в ландтаге Нижней Саксонии, дважды выдвигавшийся кандидатом на пост премьер-министра, заявил о своем уходе из политики на земельном уровне. Я давал интервью одному журналисту и, недолго думая, сам предложил себя в качестве преемника Рафенса.

Сообщение в газете произвело эффект разорвавшейся бомбы. Кто-то попытался предложить побороться за этот пост Гансу Апелю, бывшему министру обороны в правительстве Шмидта. Но тот отказался, поскольку я твердо держался своего намерения и ему пришлось бы пройти через очень непростое голосование. Итак, оставались двое: Анке и я. Кого из нас предпочесть, должен был решить съезд СДПГ Нижней Саксонии. Для этого, собственно, и понадобился мой агитационный рейд по местным ячейкам.

В той поездке я открыл для себя партийцев Восточной Фрисландии, и с тех пор отношусь к ним с глубокой симпатией. Это были люди, накрепко связанные со своей землей, открытые, зачастую немного чудаковатые. Между Везером и Эмсом, от города Лера до Эмдена — повсюду я старался убедить членов партии в том, что достоин доверия. Йоке Брунс, председатель районного отделения, а затем и председатель СДПГ на земельном уровне, обещал мне поддержку. В районном отделении СДПГ Везер-Эмс я тоже вырвался вперед на полкорпуса, благодаря тому, что удалось перетянуть на свою сторону Вальтера Гельфуса, председателя производственного совета компании «Тиссен-Нордзееверке». Никогда не забуду встречу с этим человеком и со всем его производственным советом. Меня пригласили туда сразу же следом за Анке Фукс — от нас требовалось рассказать, как мы представляем себе дальнейшую работу в Ганновере. После моего выступления и кратких дебатов Вальтер Гельфус, естественно, на диалекте, сказал: «Коллеги, ну вот вам и Шрёдер. Вы послушали тогда эту Анке, теперь Шрёдера. Я скажу свое мнение: нам, в Нижней Саксонии, не нужна во главе — юбка». В Эмдене тоже все сложилось в мою пользу, и моя кандидатура прошла. Вальтер Гельфус, председатель производственного совета, давно умер, и Анке, я думаю, уж как-нибудь его простит. Это был рабочий лидер старой закалки, настоящий человек.

А потом — вечеринка в Гюмзе, посвященная старту избирательной кампании, где впервые собрались люди искусства и интеллектуалы, чтобы меня поддержать. Яркое впечатление, незабываемое воспоминание!.. В моей душе этот праздник связан еще и с мыслью о том, что для человеческого общества жизненно необходимо сохранять и расширять свободное пространство, где без помех могут процветать искусство и культура. В таком обществе хочется жить! Мне, потомку пролетариев из Тале в Восточной Вестфалии, именно тогда стало ясно, как много таинственных и захватывающих миров я еще должен освоить.

Особенно льстило моему самолюбию, что в Гюмзе приехал Вилли Брандт. Несколько раньше я ездил к нему в Бонн. Разговор шел о кандидатуре для Ганновера и о том, что многие просили его отговорить меня от этой затеи. И он спросил: «Ты, тем не менее, хочешь выдвигаться?» Мой ответ: «Да, хочу». Никогда не забуду его широкую улыбку. И в его словах — «Ты же знаешь, я как председатель партии не могу тебя поддержать» — я ощутил большую симпатию. Я тогда кивнул и ответил, что вполне сознаю: он обязан отстаивать предложение партийного президиума, то есть кандидатуру Анке, но, может быть, все-таки не так настойчиво, как он мог бы?.. Он встретил эти слова сдержанно, а потом, когда вопрос с кандидатурой был уже решен, очень помог мне в борьбе на выборах.

С Вилли Брандтом я встречался на разных этапах своей политической карьеры. Сначала — когда я был еще молодым членом партии и помыслить не мог даже приблизиться к этому почитаемому человеку, не говоря уже о личном знакомстве. Впервые я увидел его в Геттингене, в 1969 году, — я агитировал за него на выборах. Вилли Брандт занимал тогда пост министра иностранных дел.

В нечастых, но для меня неизменно важных беседах я узнал его как очень противоречивого человека. Временами надменный — вплоть до презрения к своему визави, он умел повернуться и другой стороной, и тогда перед его юмором и обаянием устоять было невозможно. Что меня особенно восхищало, так это его поразительное политическое чутье. Он тонко чувствовал, какие процессы протекают в обществе. Примером тому может служить его знаменитая фраза о том, что большинство — слева от центра. А при одном типичном эпизоде я сам присутствовал. Это было незадолго до воссоединения страны. В октябре 1989 года я, будучи лидером нижнесаксонской оппозиции, должен был сопровождать его во время визита в Москву. Он, вместе с Эгоном Баром и Хансом Кошником, отправлялся на встречу с Михаилом Горбачевым. В самолете он показал мне письмо от одного из основателей социал-демократической партии тогдашней ГДР — кажется, это был Ибрагим Бёме. Бёме писал Вилли Брандту, что он и его товарищи, среди них Маркус Мекель, основали в ГДР социал-демократическую партию и просят у Вилли Брандта поддержки, чтобы их приняли в Социалистический интернационал. Он от души хохотал над такими амбициями столь маленькой партии, потом перестал смеяться и серьезно сказал: «Надо держать в поле зрения этих людей. В нашем движении все когда-то начиналось с малого».

Что касается моих личных чувств в отношении Вилли Брандта, то, наверно, точнее всего их можно определить по групповому портрету, так называемой главной тройки того времени: Вилли Брандт, Герберт Венер и Гельмут Шмидт. Вилли Брандт был любим, Герберт Венер — почитаем, а Гельмут Шмидт — уважаем. И это, на мой взгляд, самое удачное описание столь различного влияния этих людей и столь разной, но никогда не менявшейся, оценки этих трех выдающихся личностей внутри СДПГ.

Мой путь к посту федерального канцлера был долгим, и начался он не в 1986 году, поскольку выборы в Нижней Саксонии, несмотря на значительный прирост голосов, были проиграны. Потребовалось довольно продолжительное время, прежде чем я смог избавиться от мысли о том, что это было поражение. Ганс-Йохен Фогель, возглавлявший тогда нашу партию, пригласил меня в Бонн и сумел убедить, что я не должен рассматривать итог выборов исключительно под девизом «победа или поражение». За эту беседу я ему очень благодарен.

Конечно, я был разочарован и сильно расстроен тем, что мои надежды встать во главе правительства Нижней Саксонии рухнули. Хотя мы и прибавили 5,6 процента голосов избирателей, вотум доверия оказался на стороне правительства Альбрехта: в коалиции со свободными демократами наши противники получили большинство — ровно на один голос. Фогель ободрил меня. Это стало началом очень продуктивной совместной работы, которая закончилась жарким спором и ссорой, когда он посчитал меня целиком и полностью ответственным за провал в Мангейме Шарпинга[4]. Сам Шарпинг смотрел на вещи иначе, и он был прав. Впрочем, я тоже, со своей стороны, хотел, чтобы председателем стал Лафонтен, и не делал из этого тайны.

После нашей ссоры прошло время, и мы с Фогелем — к моей большой радости — снова сблизились. В период моего канцлерства он стал мне незаменимым советчиком, причем никогда не говорил об этом на публике, даже не намекал. Вряд ли найдется хоть одно важное решение, которое я или руководитель Ведомства канцлера Франк-Вальтер Штайнмайер не обсудили бы предварительно с ним. Только в единственном принципиальном вопросе мы не сумели найти общий язык. Когда я пригласил его войти в Национальный совет по этике, он кратко ответил: мне не стоит, мол, тешить себя иллюзиями, потому что его строгая и ограничительная позиция (вероятно, в связи с католическими моральными установками) по исследованиям стволовых клеток останется неизменной. И хотя я придерживался и придерживаюсь иного мнения, я вполне могу уживаться с такой позицией Фогеля.

Между прочим, он вовсе не ментор и не педант, каким его часто представляют. Он всегда открыт для дискуссий и вполне способен изменить свое мнение, если аргументация собеседника его убеждает. В 1983 году Фогель стал преемником Венера на посту председателя фракции. Еще не будучи председателем партии, он, наряду с Йоханнесом Рау, сделался первым номером в СДПГ. Поскольку Рау отлучался по своим делам (он был главой правительства земли Северный Рейн-Вестфалия), а Фогель день и ночь находился в Бонне, ему приходилось в значительной мере в одиночку определять всю национальную политику СДПГ. Его репутация — дескать, он человек в футляре, педантичный бюрократ — слишком сильно снижает в глазах людей его истинную роль в тот период истории СДПГ.

Партия после потери власти в 1982 году переживала трудные времена. Необходимо было найти новые ориентиры. Когда старые истины разрушены или рушатся у всех на глазах, когда большая политическая партия должна освоиться с фактом потери власти, а новые направления движения еще не найдены, сохранение формальностей и процедурных процессов является важным средством интеграции и организации масс. Я думаю, Фогель это понимал. И он сознательно пошел на то, чтобы о нем возникла легенда — он, мол, зануда и крючкотвор, — ради того, чтобы сохранить единство и уберечь партию от развала. И он проделал это с успехом, как потом выяснилось. А помимо того следует помнить, что его результат на выборах в марте 1983‑го был лучшим в истории СДПГ. Историкам предстоит воздать должное большой ценности для политики такой фигуры, как Фогель, — и они это сделают. В этом я убежден.

Благодаря его помощи я стал относиться к избирательной кампании 1986 года как к первой попытке — и весьма обнадеживающей. И будучи абсолютно честен с собой, я признал, что еще не готов возглавить земельное правительство. Четыре года жесткой оппозиции помогли мне решиться на вторую попытку в 1990 году, и она стала успешной. А чтобы решиться на вторую попытку, надо было набраться мужества, в чем мне очень помог Ганс-Йохен Фогель — тогда, при нашем с ним разговоре в Бонне, в итальянском ресторане.

Борьба на выборах 1986 года сопровождалась событием, существенно повлиявшим на весь ее ход. 26 апреля в далеком Чернобыле, на русской атомной электростанции, произошла крупнейшая авария с непредсказуемыми последствиями, которая вызвала панику, по крайней мере в Европе. Радиоактивные осадки затронули прежде всего Белоруссию, Украину и Польшу. Но и в Скандинавских странах, и в Германии замеры показывали повышенную радиацию. Это вызвало ужас, а вместе с тем люди начали более скептически относиться к технике, которая требует от человека безошибочных действий. Закрывались детские площадки, в песочницах производились мероприятия по очистке, и, поскольку шли радиоактивные дожди, детям все лето нельзя было играть на открытом воздухе.

Канцлер Коль с его инстинктивным чутьем понимал, что привыкшие к его патриархальной политике избиратели надеются, что их немедленно успокоят и избавят от страха, и решил, в знак того, что им принимаются должные меры, впервые ввести пост министра по окружающей среде, отвечающего и за безопасность реакторов. Им стал будущий гессенский премьер-министр Вальтер Вальман. Коль, о котором не без оснований можно сказать, что энергетическая политика была ему глубоко чужда и что атомную энергетику он считал просто частью производства электрического тока, потихоньку мутировал: прежде он был безусловным сторонником ядерной энергетики, а теперь становился ее скептическим сторонником. Вальман, сам признававший себя консерватором, был и вовсе далек от того, чтобы размышлять о новых формах производства электроэнергии. Нет, в сферу его интересов не входили ни такие вопросы, как получение энергии из альтернативных источников, интересовавшие в СДПГ Эрхарда Эпплера и молодое поколение, ни те проблемы, которыми занимались зеленые. Его задача состояла в том, чтобы бюрократическим способом, а именно создав министерство по вопросам ядерной безопасности, успокоить паникующую общественность. Ту самую общественность, чье большинство, включая отчасти и членов СДПГ, всеми силами сопротивлялось новой энергетической политике — в любой форме. На истинных провидцев, как, например, Эрхард Эпплер, один из честнейших людей, когда-либо игравших заметную роль в немецкой политике, изливались потоки клеветы. Эпплер — не просто крупный мыслитель, но человек с редкой способностью увязывать свое видение будущего с практическими шагами в политике — выступил тогда с замечательной речью, которая произвела на меня глубокое впечатление.

Тогда, в середине восьмидесятых годов, Рональд Рейган уже провозглашал, ссылаясь на Ветхий Завет, великую битву «Добра со Злом», причем под «Злом», он, естественно, подразумевал коммунизм. Эпплер, который, как известно, был весьма значительной фигурой в немецком протестантизме, хладнокровно возразил американскому президенту: битва Армагеддона никак не годится для легитимизации демократической политики.

Решительного шага Коля — назначения министра по окружающей среде — оказалось достаточно, чтобы нейтрализовать нарастающую неуверенность избирателей и еще раз провести Эрнста Альбрехта на ту же должность. Но в долгосрочной перспективе этот шаг создал базу для того, что люди стали воспринимать красных как все более реальную альтернативу. К тому же, молодая партия зеленых сумела извлечь урок из первых попыток участия в земельных правительствах в Гессене и в Берлине. Обе красно-зеленые коалиции рухнули, споткнувшись о свое неумение рационально разрешать конфликты и находить перспективные компромиссы. А помимо того, СДПГ долго не могла уразуметь, что зеленые — вовсе не непослушные дочки и сыновья, которых можно вернуть домой родительской строгостью и наказанием. Возникли зеленые как движение, чье существование было вполне оправданно из-за явного пренебрежения экологическими проблемами. Затем, в тяжких муках, из движения родилась партия. Эта партия симпатизировала движению 1968 года, однако вышла она из просвещенных буржуазных кругов. Зеленые позиционировали себя как партию просвещенной буржуазии, которая считает чересчур примитивным рыночный либерализм современных свободных демократов. Их закат начнется только в том случае, если они — исключительно ради вхождения во власть — решат объединиться с Христианско-демократическим союзом. Вот тогда их обаяние может развеяться.

В 1986 году я позволил себя уговорить и отказался от создания красно-зеленой коалиции в Нижней Саксонии. Кандидатом на пост федерального канцлера был тогда Йоханнес Рау, премьер-министр в правительстве земли Северный Рейн-Вестфалия. Он поставил на единое управление федерацией, а коалицию с зелеными в земельных правительствах считал абсолютно контрпродуктивной. В комментариях прессы сочетание красных с зелеными тоже по преимуществу отвергалось. Впрочем, такой точки зрения придерживались в основном известные своей консервативностью нижнесаксонские газеты. Я поддался давлению, хотя, по сути, и не был убежден. Сам себя и своих друзей я успокаивал ссылками на то, что зеленые пока еще не способны работать в правительстве. На самом деле я подозревал, что такой альянс окажется не под силу обоим: и СДПГ, и зеленым.

И вот результат: у меня уже не было шансов на победу, поскольку ХДС и СвДП выступили с совместным заявлением о создании коалиции. Имея за собой 36 процентов избирателей, нельзя рассчитывать, что наберешь абсолютное большинство — это было настолько же безнадежное дело, как и у Йоханнеса Рау на федеральном уровне. И я сделал свои выводы: нельзя победить на выборах, не используя тех возможностей, которые дает приемлемая коалиция.

Три года работы в оппозиции в ландтаге Нижней Саксонии были позади, когда в 1989 году раз и навсегда поднялся железный занавес, и нашим взорам открылся мир, производивший странное впечатление: как бы застывший и онемевший. Вряд ли кто-то из моего поколения всерьез рассчитывал, что воссоединение Германии может произойти мирно, без единого выстрела. И даже когда это немыслимое уже разворачивалось у нас на глазах, мы взирали на происходящее с непомерным скепсисом. Мы привыкли считать себя западными немцами. Мы были накрепко включены в свой социум, мы создавали свое государство — с болью, но с убеждением, что альтернативы нет, и давно распростились с мыслями о возможности того, что теперь, словно гром среди ясного неба, становилось реальностью: объединение двух немецких государств. Жить не рядом друг с другом, а вместе — такой экзамен предстояло нам, немцам, выдержать в будущем, которое мы, политизированные послевоенные поколения на Западе, представляли себе только в разделенной стране. Неужели то был в самом деле конец послевоенного периода, о чем с ликованием провозгласили пресса и сторонники консерваторов?

Нет, тогда еще не закончилось послевоенное время. Счастье, переполняющее меня сегодня при мысли о свершившемся воссоединении, тогда еще витало далеко. Скорее в виде предчувствий, чем на сознательном уровне, я полагал, что теперь все станет иначе и ничто не останется прежним, чего мы добивались в развитии Рейнской республики[5]. Объединение повлекло за собой кратковременное стимулирование конъюнктуры, отчего сильно выиграло уже обветшавшее правительство Коля: это дало ему возможность продержаться у власти еще восемь лет. Но это же означало — на фоне угасавшего всеобщего ликования — восемь лет политического застоя. Реформы встали, как в пробке на дороге.

Имелись свои заблуждения на Востоке и на Западе, и это едва не возвело новую стену между обеими Германиями. Не могу сказать, что социал-демократы были в чем-то умнее, прозорливее или более внятно в исторической перспективе оценивали факт воссоединения Германии и действовали более четко. Так же как остальные партии, они разделились на тех, кто в конце концов стал относиться к процессу объединения как к лишней нагрузке, и на тех, кто воспринял происходящее с патриотических или национальных позиций. В Германии не нашлось политического лагеря, который оказался бы на высоте положения. По причине тотальной неосведомленности Коль мог позволить себе разглагольствовать о «цветущих ландшафтах», а его министр финансов верил, будто все можно будет профинансировать из заначки на черный день. А сколько времени прошло, пока не иссякло беспредельное западно-германское высокомерие! Западные немцы вели себя, словно богатые родственники, словно без их помощи и накопленного состояния бедным братьям и сестрам еще долго пришлось бы ждать, пока кто-нибудь приведет в порядок их обветшалые города. Но в то же время санация общего культурного наследия позволила сделать шаг к сближению, остановить и преодолеть нарастающее отчуждение, продлившееся 45 лет.

Насколько мы все тогда переоценивали темпы сближения внутри страны, я еще раз с очевидностью наблюдал в 2002 году, в конце первого срока своих полномочий, когда федерация и земли обсуждали «пакт солидарности II»[6]. По истечении срока действия первого пакта требовалось и в последующие 15 лет продолжать восстановление новых земель и проводить их дальнейшее обустройство. Общий объем средств, предоставляемых федерацией на эти цели, составлял 156,5 миллиарда евро. От этих выплат южнонемецкие земли предприняли плохо замаскированные попытки увильнуть. Немало сил пришлось приложить, но в конце концов мы добились успеха: все земли удалось удержать в одной лодке. Было, однако, забавно наблюдать, как Гессен, Баден-Вюртемберг и Бавария получили взбучку от Федерального конституционного суда за попытки уйти от «надбавки солидарности» хотя бы по мелочи: по сближению уровня больничных касс на Востоке и на Западе.

Объединение принесло и другие испытания. Нам пришлось убедиться, что у молодых послевоенных поколений в двух немецких государствах — в ГДР, с ее антифашистскими постулатами, и в Рейнской республике, с ее заядлым антикоммунизмом — в их желании противостоять наличествующим политическим установкам есть две разные версии протеста. На Западе оппозиционная молодежь позиционировала себя слева. На Востоке, где во времена ГДР настоящей работы по денацификации не проводилось, отголоски неонацизма просто заткнули кляпом, а после объединения они вдруг превратились в дикий рев, который раздавался все громче. Всплеск неонацизма связан также и с развалом структур в экономике и с тотальной потерей рынков в Восточной Европе. Осколки разогнанной на Западе нацистской партии, с их «старыми бойцами», вызывали интерес у молодых неонацистов. И внезапно НПГ перестала быть пустой шелухой, и даже Хорст Малер, в прошлом активист левого РАФа, повернул вправо, где и нашел для себя новое поле деятельности. Правые крысоловы[7] с Запада обнаружили на Востоке формы молодежной культуры, чьи приверженцы, не полностью, но отчасти, оказались слишком легкой добычей и с готовностью устремились за старыми лозунгами, такими как ненависть к иностранцам или антисемитизм. Раздел Германии был для нас тяжким испытанием, а теперь перед нами — проблемы слияния и срастания. Я оптимист и скажу так: мы можем справиться с этими задачами и найти достойный ответ на вызов справа.

Ни о чем подобном мы, конечно, и подозревать не могли, когда в 1989 году скептически наблюдали за неумеренными восторгами по поводу воссоединения страны. Тем не менее, довольно скоро стало ясно, что единая Германия с ее восьмидесятимиллионным населением больше не будет восприниматься извне как политический карлик. Единая Германия вновь вступала в мировую Историю. Непривычная ситуация — и мало кто в стране это осознавал.

В то время на мою долю сначала выпало совсем другое испытание: создание первой красно-зеленой коалиции в Нижней Саксонии. В ночь после выборов 13 мая 1990 года выяснилось, что мы, набрав 44,2 процента голосов, явно опередили ХДС с ее 42 процентами. СвДП, набравшая 6 процентов, и зеленые с 5,5 процента перепрыгнули через барьер. Сразу же после первых официальных подсчетов ХДС признала свое поражение. СвДП со всей стойкостью заявила, что ни при каких обстоятельствах не хочет вступать в коалицию с социал-демократами. Оставался один вариант: красно-зеленая коалиция. Сторонники этого шага в обеих партиях решительно требовали, чтобы коалиция была создана.

Выторговать коалиционный договор оказалось не так уж и трудно. Мы были едины в своем неприятии атомной энергетики, а по вопросам о распределении компетенций на земельном уровне были найдены приемлемые компромиссные решения. Зеленые в самом деле оказались очень кстати — благодаря своим заслугам в Ганновере зеленые нижнесаксонцы Tea Дюкерт и Юрген Триттин дошли до Бонна и до Берлина.

Сегодня можно поддаться искушению и рассматривать первую успешную красно-зеленую коалицию в Нижней Саксонии в 1990–1994 годах как своего рода внутриполитическую подготовку к тому, что восемь лет спустя стало новой реальностью на федеральном уровне. Нет, тогда наши действия в объединенном правительстве не были столь целенаправленными. В то же время успешное сотрудничество в Ганновере, бесспорно, помогло внутри партии повлиять на консерваторов, категорически отвергавших идею коалиции — и сейчас, и позднее на федеральных выборах. Перед выборами в бундестаг в 1998 году мне было ясно, что тогда еще молодая, раздираемая спорами и противоречиями относительно собственной программы партия зеленых не станет самым удобным партнером. Тем не менее, красно-зеленая версия являлась единственной возможностью для СДПГ прийти к власти в Бонне, а затем и в Берлине. СвДП тогда пребывала в вавилонском плену у ХДС. Диалектика этого процесса привела к поразительному следствию: свободные демократы оказали заметное влияние на программу Христианско-демократического союза. Это касалось прежде всего взглядов на экономику. ХДС все сильнее затягивало в кильватер доктринерских экономических теорий СвДП, и христианские демократы в отличие от ХСС дрейфовали в сторону неолиберальной экономической политики. Ради того чтобы сохранить в перспективе коалицию со СвДП, христианские демократы теряли свой вес и характерные черты народной партии.

Есть несколько длинных цепочек, которые тянутся от первого опыта работы в правительстве Нижней Саксонии к красно-зеленому федеральному правительству в Берлине. Так, еще в Нижней Саксонии, среди прочего, было много дискуссий по вопросу о генных технологиях. Речь шла о создании генетически измененных полезных растений, устойчивых к определенным болезням, то есть растений, которые можно выращивать без пестицидов. По обе стороны фронта борьба велась с крайним ожесточением. Опытные делянки, где размещались генетически измененные семена, периодически уничтожались какими-то группировками. Для меня было важно вернуть противников к сути дела, чтобы их споры стали продуктивнее. Я организовал комиссию, которая должна была определить основные направления работ при обеспечении общественного контроля и оценки возможных последствий — так, чтобы оставались возможности для исследований и развития всего направления. Это было необходимо, поскольку иначе важная для Нижней Саксонии отрасль экономики могла попросту переселиться в другие места. В Бельгии и в Голландии для разработки генных технологий не нужно было никаких разрешений сверху. Противостояние в обществе, в частности, концентрировалось на вопросе: кто будет отвечать, если поля у производителя сельхозпродукции окажутся загрязненными генетически измененным материалом? То есть загвоздка была в том, как урегулировать конфликт, и такие возможности были найдены: в принципе, это можно квалифицировать как причинение ущерба. Однако конфликт, к которому мы в то время подошли с политическом точки зрения, и сегодня пребывает в тлеющем состоянии.

А тогда один известный производитель детского питания уже стал грозить, что уедет за границу, если в Германии начнется широкомасштабное применение генетически измененных посевных материалов. Это демонстрирует остроту конфликта. Фирма аргументировала свое намерение так: ее капитал — доверие потребителей. Матери и отцы, покупающие своим детям питание этой фирмы, дескать, полагаются на то, что продукция изготовлена из чистого биологического сырья без использования материалов с измененной генной структурой. Это важный аргумент для маркетинга, он достигает самых глубин подсознания. Многие биологи решительно предостерегают людей: не следует иметь дело с продуктами, подвергшимися манипуляциям на генном уровне, поскольку последствия ни оценить, ни предотвратить невозможно. Поэтому было необходимо, как минимум, ввести строго обязательные опознавательные индексы и найти практическое решение проблемы: как предотвратить перенос пыльцы, скажем, ветром, с одних полей на другие.

Я часто вспоминал ту комиссию под названием «Зеленые генные технологии» при правительстве Нижней Саксонии, когда уже в федеральном правительстве, в 2002 году, возвращал в деловое русло тяжелейшие дебаты в Комиссии по этике — об исследовании стволовых клеток. Другая, настолько же длинная цепь воспоминаний ведет от преодоления конфликта по вопросу «работа и окружающая среда» к тому, как в Нижней Саксонии мы сумели восстановить природный болотистый ландшафт в окрестностях мерседесовского испытательного автотрека. Или еще — с газопроводом из Норвегии через нестабильную береговую полосу, затопляемую морским приливом, где удалось воспользоваться совершенно новой, никогда еще не применявшейся технологией. Так работа в Нижней Саксонии действительно оказалась экспериментальным полигоном для проверки на прочность красно-зеленой коалиции, прежде чем выйти на федеральный уровень. И успешно.

Точно так же в Ганновере был заложен принцип: при всех сложностях с финансами — а финансов всегда не хватает — надо стараться оградить сферу культуры от поползновений тех, кто хочет на ней сэкономить. Если же государственной помощи не хватало, привлекались частные спонсоры. Так получило свой новый дом ганноверское «Кёстнер-общество», и благодаря тому же принципу в Нижней Саксонии театральный ландшафт оживился оперными сценами. И это все потому, что деятели культуры теперь могли рассчитывать на новую, открытую политику.

Мое собственное отношение к культуре вовсе не было чем-то само собой разумеющимся. Мне пришлось как следует поработать над собой, чтобы получить доступ к литературе, к живописи и к музыке. У себя дома мы не мечтали над книгами и даже не знали по имени ни одного из знаменитых композиторов. Мы слушали только радио, шлягеры того времени, такие как «Рыбаки на Капри», и в мечтах уносились за рыбаками в далекое море. На стенах у нас не были развешаны картины, и никто не беседовал о философии. Со всем этим меня по-настоящему познакомили друзья. Вечера культуры в Ведомстве канцлера проводились не по обязанности — по зову сердца. Люди, занимающиеся искусством, открывали мне мир, о котором я ничего не знал. Общение с ними развивало меня. И это в конце концов вызвало у меня желание учредить пост министра культуры на федеральном уровне. Политики земельного уровня выступили против, однако это имело большое значение для культурно-политического климата в стране. Каждый, кто в период моего канцлерства занимал этот пост, позитивно влиял на этот климат — каждый в своем роде. Но все согласятся со мной, если я скажу, что создал его Михаэль Науманн.

Итак, путь, приведший меня из Бекстена — через Тале и Геттинген — в Ганновер, был весьма увлекательным. Он во многом сформировал меня и мои представления о людях. И на этом пути я узнал, что не надо доверять всякому, кто тебе что-то нашепчет, а лучше прислушиваться к тому, что одни называют «внутренним голосом», а другие «инстинктом». Оглядываясь назад, я вижу женщину, свою мать — мы ее называли «лев» — и снова чувствую то, что всегда для меня было важно: нельзя забывать начало пути. Обыкновенные дни детства и ясный взгляд на них стали ориентирами моего компаса.

Глава II. В русле истории

Два года — пока Ведомство канцлера временно располагалось в здании бывшего Государственного совета затонувшей ГДР — сквозь огромные окна своего кабинета я смотрел на площадь Шлоссплатц и на «электролавочку Эриха», как восточные берлинцы без особого уважения окрестили Дворец республики, поскольку его фасад в изобилии был украшен огоньками. В этом здании прежде проводила свои съезды и Народная палата — псевдопарламент, ставший по-настоящему легитимным лишь в самом конце своего существования, после первых свободных выборов. Одним из самых гротескных воспоминаний о выдохшемся государстве ГДР останется, вероятно, на все времена прозвучавшее из этого здания объяснение в любви Эриха Мильке. Этот паук, хозяин сети гэдээровских органов безопасности, обращаясь к своим потенциальным жертвам, воскликнул: «Я же всех вас люблю!». Какой гомерический хохот последовал, когда с трибуны Народной палаты он выпустил в мир эту фразу!

Даже внешне этот серый колосс, возвышавшийся на правой стороне площади, на фундаменте прежнего городского замка, выглядел неуклюжим и грубым. Он прикрывал собой нелюбимый кусок истории. Команда Ульбрихта, навязанная в 1945 году по окончании войны Берлину из Москвы, относилась к руинам замка как к реликту эпохи, которую следовало стереть из людской памяти. По приказу первого председателя госсовета ГДР Вальтера Ульбрихта было взорвано все, что осталось от берлинского замка. Ульбрихту, по примеру Москвы, понадобилась огромная и просторная площадь для проведения парадов и демонстраций — как заявлял тогда президент ГДР Вильгельм Пик, «для мощных демонстраций рабочего класса» — и непременно в самом сердце города. А поскольку в центре Берлина не было достаточно больших площадей, участь замка была решена. Ну что же, и таким образом можно обезвредить историю. Легко представить, как проклинали преемники Ульбрихта и Пика этот взрыв, когда они сами — с их прусской роскошью и прусским парадным «гусиным шагом» батальонов охраны — стали считать себя законными наследниками Пруссии. Королевский дворец, принесенный в жертву Дворцу республики, пришелся бы им тогда очень кстати.

Затем и Дворец республики стал восприниматься как архитектурная ошибка, нарушающая ансамбль замковой площади. Этот танк из бетона и стали сейчас сносят. При взгляде на него становится ясно: гноящуюся рану в центре Берлина и в истории города необходимо залечить. По моему твердому убеждению, дело тут не в ностальгии по Пруссии и уж никак не в желании восстановить дух Гогенцоллернов. И речь не о том, чтобы уничтожить часть немецкой истории и истории Берлина, связанной с существованием ГДР. Лично мне симпатична идея — восстановить здание старого замка. Я представляю себе будущий облик города как восстановление гармоничных пропорций некогда существовавшего грациозного и достойного городского пространства между Старым музеем, зданием арсенала (цейхгаузом), рынком Жандарменмаркт и Унтер-ден-Линден. Пора восполнить пробел, зияющий после взрыва городского замка. С 1992 года, по инициативе гамбургского коммерсанта Вильгельма фон Боддиена, «Союз приверженцев берлинского замка» выступал за то, чтобы снести Дворец республики и восстановить на прежнем месте барочное здание городского замка.

Этот важный для столицы вопрос был передан в руки парламента. И вот бундестаг большинством голосов в 2003 и в 2006 годах принял решения и о сносе здания Дворца республики, и о восстановлении городского замка — последнее только после того, как утвердят концепцию финансирования. Теперь, когда исчезнет дворец, здесь какое-то время будет покрытая зеленью площадка. Остается надеяться, что это время будет недолгим, что вопросы финансирования и дальнейшего использования городского замка будут решаться в разумные сроки — и к общему удовлетворению. Впрочем, по словам Эрнста Блоха, Берлин — это город, про который нельзя сказать, что он состоялся: он всегда в становлении. У Берлина время есть.

К этому городу я с давних пор относился с восторгом — до замирания сердца. Когда в центре Берлина, на фасадах роскошных домов я вижу следы от пуль — напоминание о последних боях при штурме города Красной Армией в апреле и мае 1945‑го, когда смотрю на здание рейхстага, пылающим факелом осветившее нацистам путь к захвату власти, когда прохожу по целому полю стел — в память об убитых евреях со всей Европы, я не могу не подумать о том, что мы должны, не жалея сил, сохранять в памяти все вехи нашего общего исторического пути. И все эти вехи должны быть видны в городских постройках.

Нет, ни в те дни, когда я размещался во временной резиденции, в здании госсовета, ни впоследствии, расположившись в специально построенном Ведомстве бундесканцлера, напротив рейхстага, я никогда не упускал из виду ту задачу, которую этот город ставил перед первым канцлером новой, единой Германии — осознать исторический опыт, сохраненный в топографии Берлина.

Можно сказать без обиняков: ни в Ганновере, ни позднее, в Бонне, я не испытывал того чувства, которое пытаюсь здесь описать. Нет, лишь после переезда в Берлин мне стало ясно, насколько наши современные действия должны быть увязаны с коллективным опытом, накопленным в ходе истории нашей страны. Когда рухнули мечты Веймарской республики, ее могильщиком стал Адольф Гитлер: в Берлине, получив пост рейхсканцлера — избранный легально, без революции — он разорвал Веймарскую конституцию. Он покончил с демократическими экспериментами, а вместе с тем лишил страну единственного шанса присоединиться после Первой мировой войны к просвещенным нациям. Вторая мировая война и падение в пропасть нацистского варварства стали следствием этого шага. Другого бесплатного шанса нам не дано. Слишком велик причиненный вред и столь же велики причиненные страдания.

Приведу как пример, иллюстрирующий мою мысль, историю возникновения фонда «Память, ответственность и будущее»: почти запоздалую попытку показать миллионам людей, чей рабский и принудительный труд использовался нацистской Германией, хотя бы в виде материального возмещения, что их страдания больше не будут забыты или вытеснены из памяти. В 1988 году я, тогда еще ганноверский премьер-министр, пригласил около дюжины человек, представителей крупнейших немецких компаний и предприятий по индексу DAX[8] стать гостями правительства Нижней Саксонии. Накануне выборов в бундестаг я хотел объяснить им, что жду инициативы от представителей деловых кругов и от нового федерального правительства, а став канцлером, обещаю им свое содействие в обеспечении максимальной защиты прав и гарантий немецких компаний, действующих в США. Таким образом, для меня имело большую ценность, с одной стороны, удовлетворить требования тех, кого некогда использовали на принудительных работах, и, с другой стороны, сохранить поле деятельности в США для наших предпринимателей. Причины для волнений за океаном были весьма основательными. Более шестидесяти американских юристов выступили с коллективными жалобами своих доверителей, требовавших от немецких фирм возмещения причиненного вреда. Затронутые крупные фирмы, среди прочих Дойче Банк (Deutsche Bank), «ТиссенКрупп» (ThyssenKrupp) и «Аллианц» (Allianz), попытались сначала разобраться с этими требованиями в индивидуальном порядке, отправив в США своих собственных адвокатов, чтобы они воспротивились этим жалобам. Это было сделано на том основании, что правительство Коля, со ссылкой на соглашение об оплате долгов 1953 года и на решение Конституционного суда ФРГ 1996 года, отказалось рассматривать требования по возмещению вреда за выполнение принудительных работ. Я же, по принципиальным причинам, хотел прекратить эту недостойную грызню за спиной у жертв. В то же время я видел, что стратегия, избранная немецкими компаниями, не имеет шансов на успех. Только совместные — и притом благородные — усилия представителей немецкой экономики и политики смогли бы решить эту проблему.

Для меня эта тема имела особую ценность еще и потому, что здесь затронут основополагающий вопрос: как относиться к недавней немецкой истории? Я считал и считаю чрезвычайно важным просвещать новые поколения, которые лично никак не соприкасались с эпохой национал-социализма, во всем, что происходило в истории. Необходимо разъяснять и разъяснять: кто взвалил на себя вину и кто несет за это ответственность — а именно Германия, которую я представляю. Те, кто придут после нас, не несут никакой вины, но они должны нести ответственность, точно так же, как и мое поколение. Это должно передаваться каждому новому поколению. Так и будет. Потому что нет свободы без памяти. И народ может быть свободным, только если он умеет связывать свое историческое прошлое с настоящим и обращаться с этим наследием ответственно. Вот такое ответственное отношение, по моему убеждению, мы обязаны были проявить к тем, кто еще остался в живых из всех людей, некогда задействованных в принудительных работах.

Тогда в Ганновере представители немецкого бизнеса, часто с поразительной неосведомленностью о реальных масштабах нацистских преступлений, полагали, что возмещение ущерба обойдется им в несколько сотен миллионов марок. Но затем, в процессе объединения страны, в ходе Еврейского всемирного конгресса и при общении с разными организациями-участницами, перед глазами всего народа предстали несметные полчища рабов и работников, занятых в свое время на принудительных работах. Так, при решении вроде бы чисто практического вопроса, возникла необходимость вновь заняться самой темной главой в немецкой истории. Переговоры с еврейскими и нееврейскими организациями и американской администрацией со стороны правительства Клинтона вел Стюарт И. Айзенштет, бывший в то время вице-министром финансов США. Принципиальное согласие было достигнуто в декабре 1999 года под руководством графа Отто фон Ламбсдорфа, главного переговорщика с немецкой стороны. Американские адвокаты жертв нацистского режима тогда впервые назвали конкретную сумму претензий: десять миллиардов марок. Вместе с представителями немецких деловых кругов мы заявили о своей готовности выплатить эту сумму через специально созданный фонд, причем государство брало на себя половину выплат. Айзенштет назвал этот день «великим днем».

В июне 2000 года на продолжавшихся переговорах произошел прорыв и по вопросу обеспечения прав и гарантий: немецкая сторона, в значительной мере благодаря заслугам графа Ламбсдорфа, тоже добилась удовлетворения своих требований. Итак, все предварительные условия были выполнены, и мы благополучно завершили переговоры. Десять миллиардов марок должны были быть выплачены. Германия и США подписали межправительственное соглашение, по которому немецким компаниям гарантировалась почти неограниченная правовая безопасность в случае поступления дальнейших коллективных жалоб. В марте 2001‑го из созданного предпринимателями фонда сообщили, что фонд располагает оговоренной суммой в пять миллиардов марок. Правительство ФРГ выделило такую же сумму. 30 мая 2001 года бундестаг подавляющим большинством подтвердил правовую безопасность — это было решающим условием для начала выплат. И 15 июня фонд «Память, ответственность и будущее», куда стекались средства, перевел первые выплаты тридцати тысячам польских и чешских граждан, которые были заняты на принудительных работах.

В итоге даже десять миллиардов марок, которые в определенном смысле тоже пошли на дело объединения страны, вылились в весьма скромные суммы компенсаций, потому что их пришлось разделить на более чем 1,6 миллиона жертв — очень пожилых людей — во всем мире.

На мой взгляд, нет ничего удивительного в том, что сама атмосфера Берлина, располагающая к воспоминаниям, способствовала решению этой задачи. Кто вспомнит дебаты по вопросу, Берлин или Бонн должен стать столицей объединенной Германии, — легко убедится: с какой наивностью и с каким поразительным неведением мы — а это касается и меня, и всех, кто тоже с самого начала выступал за Берлин, — воспринимали новую эпоху в послевоенном развитии. Тогда, на пленуме бундестага, с трибуны звучали боязливые слова, что Германия со столицей в Берлине чуть ли не автоматически станет восприниматься как страна хвастливого Вильгельма. Большую нелепицу трудно вообразить! Все случилось иначе: при виде этого города с исходившими отсюда бесчеловечными планами по «окончательному решению еврейского вопроса» у нации острой болью откликнулась совесть и возникла потребность поразмыслить над тем, что объединение Германии обязывает нас к некой европейской миссии.

Исполненные предчувствий, но даже в смелых фантазиях не представляя всей глубины тектонических сдвигов в мировой политике, мы пережили крушение Советского Союза. Капитализм победил, и бывшие государства-сателлиты воспользовались свободой и избрали американскую модель для подражания. Золотая лихорадка торжествовала там, где полезнее было бы все хорошенько обдумать. Со всех сторон наблюдалось абсолютное игнорирование той реальности, которая существовала за железным занавесом и никак не хотела походить на наши самонадеянные представления о ней. То же самое происходило и в обратном направлении, где люди так же мало знали о Западе, как и здесь, на Западе, о Востоке. На Востоке лелеяли надежду, что достаточно присоединиться к Западу, и можно будет сразу, непосредственно, получить такие же условия жизни.

В самом деле, мы совсем ничего не знали ни о внутренних структурах советского государства, ни о ментальных различиях, которые не поддаются измерениям. Даже в октябре 1998 года, когда начался срок наших полномочий, спустя почти десяток лет после падения Берлинской стены и официального воссоединения Германии, ничего еще не было прояснено. Поэтому я считаю, что переезд правительства ФРГ из Бонна в Берлин летом 1999 года стал решающим шагом: он позволил внести необходимую поправку в восприятие новой реальности. Как будто туман рассеялся, и многое стало виднее. Мы взглянули на мир, который невозможно было постичь, сидя в маленьком городке на Рейне где-то между улицами Дальманштрассе и Тульпенфельдом, занимаясь исключительно своим благоустройством и привычно отмахиваясь от глобальных событий.

Лишь с переездом в Берлин мы приблизились к остальному миру. Даже факт приближения в пространстве позволил острее воспринимать разницу в менталитете на Востоке и Западе. Мы почувствовали дуновение надвигающихся перемен, которые вскоре нагрянули и перекроили карту интегрирующейся Европы. От Берлина до польской границы около 80 километров. Значит, Варшава — соседний город. И только теперь, при таком соседстве, нам стало ясно, что воспоминания о недавней истории и о роли немцев в этой истории абсолютно свежи и никуда не делись. Тень от железного занавеса была очень плотной. Она скрывала от нас, что страх, переполнявший коллективную память соседей о нападениях немцев и о немецкой воинственности, не ослабел и не выветрился. Только с падением «железного занавеса» и последовавшего затем самоопределения наших восточных соседей, которые прежде ориентировались на Москву, начался процесс, к тому времени уже успешно завершившийся на Западе: установление доверия к немецким соседям.

Только один человек, а именно Вилли Брандт, как никто другой понимал, насколько важно для будущего Европы повернуть взгляд, упиравшийся в железный занавес и в Берлинскую стену, вопреки всему — на Восток. Его неустанные попытки своей политикой отказа от насилия проложить тропинки через баррикады, воздвигнутые в послевоенное время, и смягчить ощетинившееся всеми видами оружия блоковое мышление вызвали, кроме прочего, первую волну в ослаблении того ужаса, который нацистская Германия оставила в Восточной Европе и России. Его новая восточная политика способствовала сближению и последовавшему объединению.

В своем кабинете в Ведомстве канцлера я поставил на специальном постаменте маленькую копию памятника Вилли Брандту. Оригинал работы Райнера Феттинга можно видеть во внутреннем дворе Дома Вилли Брандта. Я привык мысленно с ним беседовать. 7 декабря 1970 года он преклонил колени у мемориала Варшавского гетто, и это стало для нас, кто по возрасту годился ему в сыновья, выражением покаяния — так мы, немцы, обязаны относиться к своим соседям, в чьей коллективной памяти выжжены чудовищные преступления нацизма. Вилли Брандт совершил такое, на что способен по-настоящему большой человек, когда у него нет слов. Тогда, при виде его поступка, у меня перехватило дыхание. Руководитель правительства Германии, представитель всех немцев таким жестом выразил глубочайшее смирение. Образ коленопреклоненного Вилли Брандта стал двойным символом. Во-первых, «Это никогда не повторится!», и, во-вторых, в знак того, что наше отношение к своему прошлому является предпосылкой для устройства нового, лучшего будущего. И это, в свою очередь, определяет европейскую миссию в политике послевоенных поколений в Германии.

В личности Брандта — а его биографии хватило бы на множество состоявшихся судеб — вызывает восхищение то упорство, с каким он продвигался к поставленным целям. Политика малых шагов, например. Заложенная в ней цепкость, неуклонное следование своему представлению о том, что в биполярном мире, где все устроено по принципу раздельности, тем не менее, пусть даже и с оговорками, следует развивать общность. Отсюда выросли соглашения по транзитным пропускам и по транзитным путям, это касалось всего, что разделяло и, одновременно, соединяло.

Диалектика послевоенной немецко-немецкой политики! Никто не выстраивал ее с таким изобилием идей и не проводил с такой полнотой, как дуэт Вилли Брандта и Эгона Бара. Два великих социал-демократа! Они были очень ответственны перед Историей. Вроде бы между делом и как нечто само собой разумеющееся они сделали первые шаги к европейскому единству. А ведь еще со времен, когда в 1925 году была принята Гейдельбергская партийная программа, в СДПГ зародилась и продолжает жить великая мечта о едином европейском пространстве. Еще тогда был выдвинут лозунг «Соединенные штаты Европы» и было написано: «Партия (СДПГ) выступает за создание ставшего по экономическим причинам необходимостью единого европейского экономического пространства, за образование Соединенных штатов Европы, чтобы вместе с тем добиться солидаризации интересов народов всех континентов». В «Гейдельбергской программе» четко выражены представления об основных ценностях и целях, неизменно формировавших концепции СДПГ с момента ее основания и до наших дней. Тот партийный съезд состоялся на родине Фридриха Эберта, умершего в начале 1925 года, чтобы почтить его память.

Теперь, несколько десятилетий спустя, уже нельзя не заметить, что Германия воспринимается в объединенной Европе как менее устрашающая и более усмиренная. Каковы бы ни были настроения тех, кто взирает на Берлин из Праги или Варшавы, из Бухареста, Будапешта или даже из Москвы, людей должно успокаивать, что столь важный европейский центр, как Германия, со всеми своими соседями впервые связан хорошими дружескими отношениями и уживается мирно. И я не могу обойти молчанием, что именно такие обстоятельства я считаю самыми счастливыми — причем с большим отрывом — из всех, какие имела Германия в своей истории. И к этому добавляется то, что немцы выполнили свое домашнее задание и усвоили уроки кровавого XX века.

Половина Германии, та, что выросла из экономического чуда и управлялась из Бонна, во времена холодной войны была «витриной Запада» и благодаря этой особой роли устроилась с большими удобствами. Воссоединение не привело к избытку национальных чувств — ни на Западе, ни на Востоке — однако при этом многие не теряли надежды, что, объединившись, можно будет вернуться в ту же уютную западногерманскую витрину. Когда еще в немецкой истории случался столь продолжительный мирный период? Во всяком случае, никогда еще не было столь высокого уровня благосостояния, хотя и распределялось оно неравномерно. После двух мировых войн и инфляции людям хотелось удержать эту ситуацию, хотелось, чтобы ничего не менялось. Задачей красно-зеленой коалиции с самого начала работы стало разъяснение гражданам, что для сохранения благосостояния и для возможного его повышения необходима готовность к переменам.

Частенько прогнозы на будущее затрудняются из-за несовпадений по фазе. Насколько бы ни были люди на западе Германии в 90‑е годы готовы или не готовы к реформам, объединение прежде всего потребовало другого: надо было отвечать желанию людей в новых землях уравнять свое положение и получить свою долю благосостояния. К сожалению, это было недостаточным стимулом для общества, перед которым вставали и глобальные задачи. Мы были слишком заняты своими внутренними делами и не оглядывались по сторонам. А вдобавок сама конъюнктура объединения порождала иллюзорное впечатление, будто единство можно описать формулой: «сумма немцев и немцев равняется удвоенному благосостоянию». Когда вспыхнувшее сначала оживление конъюнктуры отгорело соломой на ветру, когда выяснилось, что ветхие предприятия бывшей ГДР неконкурентоспособны, началось болезненное похмелье. И поскольку у Гельмута Коля не имелось готовых ответов, смена правительства была запрограммирована.

Какие иллюзии были у нас самих, когда мы пришли к власти, можно видеть по моему кредо: «Мы не станем все делать иначе, но мы сделаем лучше». Этот слоган широко цитировался в ходе избирательной кампании (и по ее окончании). Помимо прочего, он, конечно, сигнализировал избирателям: слава Богу, все остается по-прежнему.

Реальность нагнала нас быстрее, чем нам бы того хотелось. Нет, никто не предвидел, да и нельзя было предвидеть, что вслед за днем выборов в октябре 1998 года начнутся драматические события, которые приведут к изменениям в общемировом порядке. Мы были вырваны из своей провинциальной изолированности и поставлены перед необходимостью принять решение, которое — в тот момент это понимал каждый интересующийся политикой человек — должно было сохранить или взорвать союзничество Запада: об участии в войне в Косове.

В сербской провинции Косово президент оставшейся части Югославии Слободан Милошевич вел ожесточенную борьбу с албанским большинством населения. Албанцев систематически изгоняли, их дома разрушали по произволу властей. К началу 1999 года эта звериная жестокость стала ужасной реальностью для всех. Международное сообщество государств, и прежде всего европейское сообщество, не могло сложа руки безучастно смотреть на все это. И нам, немцам, нельзя было допустить, чтобы в Европе грубейшим образом нарушались права человека.

Мне было ясно, что от решения по этому вопросу будет зависеть и ответ на другой вопрос: способны ли управлять страной красные и зеленые, или мы оказались в роли правительства лишь на кратких гастролях. По сути, принимая решение об участии в косовском конфликте, мы были вынуждены восполнять упущения консерваторов во внешней политике за 90‑е годы. Тогда не отслеживалось и не обсуждалось, какие новые обязательства должна принять новая объединенная Германия. Коль ограничился своей ролью «канцлера-бъединителя», и никаких дебатов о том, что предстоит этой стране в ее новом виде, вообще не проводилось. Впрочем, и оппозиционные партии, социал-демократы и зеленые, тоже недурно устроились в атмосфере приятного политического самочувствия Гельмута Коля. Мы были ровно такими слепцами, какими он хотел нас видеть.

Итак, то было классическим упущением, и виноваты в нем все политические силы Германии: мы не прояснили позиции и не разъяснили людям, что послевоенный период действительно завершился, и теперь та особая роль, которую Германия еще могла играть, будучи разделенной страной, закончилась — раз и навсегда. Но настоящий шок от столкновения с реальностью мы ощутили только в 1999 году. Новый груз ответственности проявился в связи с косовской войной — со всей очевидностью и брутальностью. Мы должны были исполнять свои союзнические обязательства. Увильнуть было невозможно.

Вступление Германии в войну против оставшейся части Югославии стало ударом для неподготовленных политиков и простых людей. Неудивительно, что за этим последовало политическое землетрясение. И все же, под давлением обстоятельств у нас не было возможности поступить по-другому. Это стало тяжелым испытанием для всех участников событий. Начались нападки на новое федеральное правительство с проведением общественных акций, диффамация нас как поджигателей войны — вплоть до требований из Сербии отдать меня под международный трибунал в Гааге. Настоящий шок для правительственных фракций, испытание на разрыв, крайне опасное для сплоченности в обеих партиях.

На боннском экстренном съезде СДПГ в апреле 1999 года — и за это надо в первую очередь благодарить Эрхарда Эпплера — выяснилось, что такая ответственность (хотя под ее тяжестью нас едва не раздавило) немецким социал-демократам по плечу. Я хорошо понимал всех, кто был на пределе. Однако я чувствовал, что нельзя поддаваться этим настроениям. Сегодня, годы спустя, я уверен: отстояв то решение, мы поступили правильно. Участие в косовской операции, как и позднее, в ноябре 2001‑го согласие на операцию в Афганистане, обеспечили нам возможность свободно сказать «нет» войне в Ираке.

А во внутренних делах? Реформы застопорились и встали. Рефлекторное желание немецкой публики — наблюдая динамично меняющийся мир, избегать, по возможности, изменений в собственной стране — долгих шестнадцать лет удерживало Гельмута Коля на посту канцлера. Оставаясь, он персонифицировал собой неизменность: дескать, само собой разумеется — все можно оставить как есть. И эта иллюзия действовала, подобно наркотику, пока Коль не распрощался с канцлерским постом — и тут мы столкнулись с действительностью.

Очевидным выражением все того же нежелания перемен была навязшая в зубах болтовня о том, что правительство должно переехать в Берлин. Берлин — столица объединенной Германии! Германский бундестаг, начиная с первого периода своих полномочий в 1949 году, постоянно высказывался за то, чтобы парламент и правительство были перенесены в Берлин, как только восстановится единство страны. Сколько было пышных речей, сколько раз давалось и подтверждалось это торжественное обещание — без намерений его выполнять!.. И даже в 1991 году, когда бундестаг, незначительным большинством, включившим голоса ПДС[9], принял решение о переезде, во всех партиях нашлись силы, пытавшиеся как-нибудь этому воспрепятствовать или хотя бы модифицировать это решение. Не надо менять то, к чему все привыкли, — таким был всеобщий девиз. Порядок, проверенный временем, хотелось законсервировать.

При таком образе мыслей, когда желаемое принималось за действительное, когда казалось, что и теперь для успеха и благосостояния достаточно просто придерживаться правил, освященных опытом послевоенного восстановления, было бы невозможно в 1998 году вести избирательную кампанию — вопреки всему и всем. Неудобные темы не обсуждались, да к тому же они не так быстро и осознавались. У нас, например, лишь за редкими исключениями, не было данных о демографических изменениях в обществе, или они имелись в недостаточном объеме. Только этим можно объяснить, почему мы, в пылу схватки с ХСС, вцепились в лозунг министра социального обеспечения Блюма — «Пенсия обеспечена» — и возжелали его превзойти. Предполагаемое правительством Коля изменение законодательства о пенсионном обеспечении — в связи с так называемым демографическим фактором — нами было отменено. Между тем, лишь такие поправки отвечали бы новым данным о соотношении между увеличившимся сроком получения пенсий по старости и сократившимся количеством работающих, тех, кто платил отчисления из своих заработков. А сколь мало тогда занимал наши мысли процесс глобализации и связанная с ним проницаемость границ национальной экономики, демонстрирует мое публичное обещание существенно снизить безработицу. Это было поспешной, необдуманной реакцией на публичное заявление Лафонтена[10], хотя и содержавшее цифры, но еще более далекое от реальности: дескать, можно понизить количество безработных на миллион человек. Вот на что мы тогда ориентировались и с чем собирались помериться силой.

В ходе избирательной кампании 2005 года я много читал и слышал, что во время первого срока своих полномочий мы были недостаточно мужественны и что нам не хватало политической воли для проведения реформ. Но если мой диагноз аллергии к реформам у значительной части общества в Германии до и после 1998 года соответствует истине, тогда — прошу прощения — у нас не было шансов. Независимо от того, способны ли были к тому действующие политики, или нет.

В экономике мы были обременены своего рода ипотекой: финансовыми обязательствами, принятыми еще при канцлере Коле. Возьмем, для примера, Пакт о европейской стабильности, определяющий предел дефицита бюджета: в нем предписано, что ежегодный дефицит не должен превышать три процента от валового внутреннего национального продукта. Этот пакт был заключен в 1992 году и является составной частью Маастрихтского соглашения. Соглашение базировалось на постоянном факторе роста экономики, что в то время казалось своего рода экономической закономерностью. Между прочим, это еще раз подтверждает, сколь далека была вся немецкая политика от реальной оценки масштабов процесса объединения страны. Присоединение к Пакту о стабильности совпало по времени с кратким периодом бума в Германии, поскольку сам факт воссоединения вызвал у людей прилив энтузиазма. Правительство ХДС и СвДП не могло или не хотело думать о том, как объединение скажется на темпах прироста, когда экономика будет обременена последствиями этого самого объединения. Между тем — и тогда и сейчас — государство вынуждено переводить около четырех процентов валового внутреннего продукта с запада на восток страны. Тот факт, что ежегодно около восьмидесяти миллиардов евро будут изъяты из инвестиционного сектора, абсолютно недооценивался тогдашней политикой. Был сформулирован и введен в силу договор, для выполнения которого уже тогда не было реальных оснований.

Ни один из членов Европейского союза не обременен такой финансовой нагрузкой, как Германия — в связи с расходами на объединение. Поэтому остальные члены ЕС могли легче нас приспосабливаться к изменениям и лучше справляться с трудностями, возникавшими в мировой экономике с 90‑х годов и поныне. Синие письма[11] из Брюсселя стали следствием неизбежных нарушений Пакта о европейской стабильности. Таким образом, мы были вынуждены пойти на столкновение. В очень непростой полемике мы атаковали ЕС, поставив такой вопрос: имеет ли смысл столь односторонне подчеркивать важность этого пакта? В результате под руководством люксембургского премьер-министра Жана-Клода Юнкера внимание членов сообщества привлекли те аспекты пакта, которые увязаны с темпами роста экономики. Наконец было решено, что главным образом на стадиях ослабления конъюнктуры государство может усиливать инвестиции, способствующие росту экономики. И жесткое требование придерживаться постоянных процентов, а вместе с ним ориентация на стабильность уступили свои позиции.

Это еще одно доказательство моего тезиса о том, как далека от реальной жизни — оглядываясь назад, можно сказать: как наивна! — была формируемая в Бонне политика, не учитывавшая колоссальных изменений политического ландшафта после объединения Германии. То же относится и к прессе. Крайне редко — а редкие исключения лишь подтверждают правило — оттуда поступал толковый комментарий, замечание или серьезный анализ драматически меняющейся действительности, который можно было бы принять на вооружение. Политики и «матадоры четвертой власти» по степени своей провинциальности не уступали друг другу.

В рухнувшем позже «Союзе ради работы» тоже чувствовалось, как слабо в общественном мнении выражена готовность к переменам. Я пытался создать новую форму взаимодействия для работодателей и наемных работников, антиподов по производственному процессу, с тем чтобы, обмениваясь мнениями и аргументами, они могли вырабатывать новые подходы к новым явлениям в мировой экономике. Целью союза была разработка определенного перечня мер, о которых должны были договариваться федеральное правительство, с одной стороны, и представители профсоюзов и объединений работодателей — с другой, ради того, чтобы создавать новые рабочие места и улучшать конкурентоспособность немецких предприятий. Заложенная в этой идее политика консенсуса была встречена с большим недоверием, прежде всего у газетных аналитиков, которых, разумеется, подстрекали те, кто должен был бы обмениваться мнениями и аргументами. Оппозиционные партии в бундестаге едко высказывались о том, что внепарламентские поиски консенсуса выхолостят парламентскую систему. Говорилось, что в идее создания немецкого союза не обошлось без «голландской модели», где сотрудничество между работодателями, профсоюзами и независимыми членами совета по экономике, бесспорно, осуществляется хорошо — но!.. В Нидерландах демократическая традиция насчитывает уже много веков, а здесь никогда не получится настоящего союза. Мол, для успеха такой затеи нужен с обеих сторон высокий уровень рефлексии и достаточное владение информацией о мировых процессах в экономике, к чему обе стороны, со всей очевидностью, не способны. Да, участники дискуссии восхищались успехами голландцев, однако они отказывались предоставить возможность своей стране пойти тем же путем.

На последнем заседании «Союза ради работы» в марте 2003 года окончательно выяснилось, что ни профсоюзы, ни предприниматели не настроены на поиск консенсуса. Обе группировки занялись «политикой»: вместо того чтобы делать какие-то шаги навстречу друг другу, они всякий раз лишь пытались перетянуть федеральное правительство на свою сторону. В ответ на это я сам объявил союз распущенным и заявил участникам, что теперь правительство должно будет действовать в одиночку, чтобы продолжить необходимые реформы. Через четырнадцать дней я представил на рассмотрение бундестага свою программу модернизации, рассчитанную на период до 2010 года.

Итак, в 1989 году мы пришли к власти, имея такую ситуацию в Германии, когда люди в свое удовольствие вели жаркие споры, повернувшись спиной к действительности. Все упущенное за шестнадцать лет надо было наверстывать в максимально сжатые сроки. Экономический бум, вспыхнув на радостях от объединения, исчерпал себя. Воссоединение произошло — вместе с ростом учреждений социального обеспечения, которые были обязаны обеспечивать пенсии, пособия по безработице и охрану здоровья новым четырнадцати миллионам граждан, на что в полуразрушенном хозяйстве бывшей ГДР денег не было, и никаких эквивалентных взносов со своей стороны оно внести не могло. Таким образом, львиная доля трансфертов пошла на финансирование социальных последствий объединения, а остатки — на санацию рушащихся городов и общественной инфраструктуры. Так с течением времени у многих людей радость от обретения единства развеялась, и на смену ей пришло недовольство тяготами объединения.

Глава III. «…И однако же — все иначе»

27 сентября 1998 года — день выборов в четырнадцатый германский бундестаг. С раннего утра мои мысли крутились вокруг того, с чем, возможно, придется столкнуться. Я очень нервничал и вовсе не был уверен в исходе выборов, хотя шансы казались неплохими.

После обычной суеты с фотографами при голосовании на моем избирательном участке в Ганновере, во второй половине дня — полет в Бонн на маленьком самолете с пропеллером, предоставленном в мое распоряжение на время избирательной кампании. На пути по автобану от Кёльнского аэропорта «Кёльн-Ван» в Бонн, к представительству Нижней Саксонии в правительственном квартале, ко мне поступало много телефонных звонков. Уве-Карстен Хайе, спикер земельного правительства в Ганновере, а затем в той же должности и в федеральном правительстве, следовавший в нашей колонне в машине впереди меня, сообщил данные о последних опросах, только что полученные им от разных источников. Вроде бы красные и зеленые набирали достаточно. В этот момент ничего еще нельзя было исключить: любая крупная коалиция наших противников могла помешать реализовать красно-зеленую конфигурацию.

Вечер этого дня я провел в боннском штабе СДПГ, в так называемом бараке. Когда в восемнадцатичасовых новостях на обоих главных каналах телевидения сообщили о своих прогнозах, всем стало ясно: грядет убедительная победа красно-зеленых. Напряжение по поводу исхода выборов довольно быстро улетучилось. Перед «бараком» собрались сотни наших восторженных приверженцев. Они были едины: они выступали за создание красно-зеленого федерального правительства, и это, согласно опросам, отвечало желанной цели большинства наших убежденных избирательниц и избирателей. Атмосфера перед «бараком» напоминала 1969 и 1972 год, когда мы сами стояли тут с факелами и праздновали победу Вилли Брандта. Первым в тот вечер позвонил и поздравил меня Жак Ширак, а чуть позже — Билл Клинтон. Затем последовало множество телефонных звонков и поздравительных телеграмм, я уже был почти не в состоянии на них реагировать — радостное волнение переполняло меня. Ближе к ночи, однако, мое настроение изменилось. В голове теснились вопросы: «Какие решения принимать? Как сложатся переговоры о создании коалиции?»

Я не был противником создания более крупной коалиции. Напротив, огромная куча проблем, оставленных нам в наследство правительством Коля, и необходимость реформ подталкивали к мысли о большой коалиции. Однако блистательный исход выборов 27 сентября в пользу красно-зеленых отправил все подобные идеи в область фантазии.

Было совершенно ясно одно: с политической точки зрения исключалась возможность формирования правительства левого большинства вместе с ПДС. Даже сам факт рассмотрения такой версии внес бы раскол в СДПГ. Тем не менее именно в этом русле вели основную полемику в своей предвыборной борьбе ХДС и ХСС. Поразительно, с какой легкостью обе эти партии сумели всю проблематику противоречий между восточными и западными землями свести к вопросу о «девственности невесты»: как СДПГ уживется с ПДС? О том, как сами западные христианские демократы, недолго думая, проглотили нежную флейту Восточного блока, гэдээровскую ХДС, — и без видимых проблем с пищеварением! — было мгновенно забыто. И до сих пор это никого не волнует. Хотя партия восточных христиан, принятая под крыло своими западными братьями, много десятилетий служила фиговым листком для правителей ГДР, не подвергая ни малейшей критике бесчеловечную политику Социалистической единой партии Германии. Однако правые снова вынудили нас обороняться. И опять консерваторы определяли, кто в немецко-немецких отношениях может вступить в права наследства, а кто должен от них отказаться.

Меня до сих пор раздражает, что социал-демократы в 1990 году не сумели осознать и внятно заявить, что СДПГ открыта для всех, кто не запятнан перед законом — независимо от того, состоял ли он в правящей партии СЕПГ или нет. Эта лишенная гибкости позиция, между прочим, привела к тому, что преобразившаяся партия СЕПГ существует и поныне, в то время как СДПГ в некоторых местах на востоке Германии не поднялась выше маргинального уровня. Если бы СДПГ вовремя открыла двери для бывших членов СЕПГ! Такой шаг мог бы существенно облегчить воссоединение: при ощущении внутреннего единства было бы меньше болезненных ран и ссадин.

Эту тему я лично не поднимал, но не могу исключить, что другие крупные политики из СДПГ говорили об этом неофициально. Против этого у меня нет никаких возражений. Напротив, я всегда поддерживал политику СДПГ: позволять своим земельным союзам принимать суверенные решения о создании коалиций на земельном уровне — а отсюда вполне могут возникать и объединения красных с красными. И прежде всего я решительно выступал и выступаю против того, чтобы дискредитировалось прошлое людей из ГДР. Кто был виновен, должен понести за это наказание и, как минимум, не должен допускаться к открытой политической деятельности. Но дискриминация ученых, педагогов и деятелей искусства лишь за то, что они были членами СЕПГ, должна быть окончательно прекращена. Это противоречит моим понятиям о демократии.

Итак, версию об участии в нашем правительстве ПДС еще перед выборами 1998 года мы положили на полку. Это ограничение было принято во избежание дестабилизации, которую могла бы внести более свободная политика в наш собственный электорат. Никакой альтернативы не было. И как запоздалая шутка выглядит нынче то, что именно Оскар Лафонтен в левой партии возмечтал, с опозданием на семь лет, об объединительном съезде наших партий.

Однако в тот вечер, когда завершались выборы 1998 года, даже в фантазиях нельзя было предположить, по какому пути в политике чуть позже пойдет Оскар Лафонтен. Мы были убеждены, что дуэт Шрёдер — Лафонтен, охватывающий широкий спектр в центре и слева, разделяя труды и дополняя друг друга — как тогда говорилось: «Оскар для души и Шрёдер для ума», — будет хорош не только в предвыборной борьбе. Нашим общим убеждением было, что этот дуэт сможет преодолеть трудности в формировании нового правительства и станет опорой в не менее трудном деле управления страной.

Красные и зеленые — обе партии не имели большого опыта работы в федеральном правительстве. У СДПГ такой опыт был очень давно. И это тоже являлось одной из причин, почему я противился безмерному восторгу, с которым люди — и в земельном представительстве, и у штаб-квартиры президиума СДПГ — праздновали победу на выборах 1998 года. Оскар и я стояли вместе со своими женами на импровизированной сцене перед нашими ликующими приверженцами. Грандиозное совместное выступление. И все-таки в ретроспективе — начало конца совместной политической работы.

В тот вечер я пожимал бесконечное множество рук, разговаривал по телефону с Йошкой Фишером, который уже далеко за полночь забежал к нам, чтобы наскоро обсудить и назначить первые встречи. И тем не менее я был словно внутри какого-то кокона полностью обращен внутрь себя. Ну что дальше? Что теперь тебе предстоит, какие испытания? С какими людьми ты сможешь работать, с какими нет? И как ты выдержишь то, что отныне за каждым твоим шагом будут вести неотступное наблюдение?.. Такие вопросы вертелись у меня в голове.

Я радовался, что могу взять с собой в Бонн — а впоследствии и в Берлин — некоторых доверенных лиц, моих старых сотрудников, чьи профессиональные качества я оценил еще по работе в Ганновере. Я думал о тех, в чьей лояльности я был уверен. В Ведомстве канцлера я хотел видеть Зигрид Крампитц, Франк-Вальтера Штайнмайера и Бодо Хомбаха. Спикером и шефом пресс-службы должен был стать Уве-Карстен Хайе, а на посты госсекретарей в министерстве внутренних дел и в министерстве экономики я хотел назначить Бригитту Цюприс и Альфреда Таке.

А затем мы погрузились в коалиционные переговоры, которые шли чрезвычайно тяжело. Не в последнюю очередь это объяснялось тем, что ни у СДПГ, ни у зеленых не было четкого представления о совместной правительственной программе. И вот напротив друг друга уселись две большие делегации со своими внутрипартийными соображениями о пропорциональном составе правительства. В обеих партиях имелись свои идеологи и прагматики. Переговоры велись под руководством председателей партий и топ-кандидатов: со стороны СДПГ это были Оскар Лафонтен и я, со стороны зеленых — Йошка Фишер, Юрген Триттин, Гунда Рёстель и Керстин Мюллер. Трудности содержательного характера были все-таки связаны и с недостатком управленческого опыта у обеих партий. Конечно, у Лафонтена и у меня уже был свой опыт работы на посту премьер-министра в земельных правительствах, но это совсем не одно и то же — в сравнении с задачей возглавить правительство третьей в мире из крупнейших индустриальных стран.

Вот для наглядности следующий пример. Для обоих партнеров по коалиции было ясно, что все хотят отказаться от использования атомной энергии. Концепция зеленых, как и значительной части членов СДПГ, заключалась в том, что этой цели можно достичь, используя власть правительства и парламентского большинства — просто приняв соответствующий закон. Но у меня уже был накоплен опыт по этому вопросу, и я хорошо понимал, что идею отказа от ядерной энергетики можно реализовать только в консенсусе с производителями энергии — если мы не хотим столкнуться с разорительными требованиями по возмещению ущерба. В конце концов мне удалось настоять на принятии моей точки зрения, однако и внутри партии, и в коалиционных переговорах это потребовало больших усилий. Но это был важный пункт, красно-зеленой коалиции надо было постоянно держать его в поле зрения.

Интересно, что те, кто среди зеленых или в СДПГ всегда настаивает на соответствии «базису», желая оправдать свою программную установку, чаще далекую от реальности, обычно хотят провести свою политическую концепцию через правительство или парламентское большинство. Мой опыт, напротив, свидетельствует о том, что для успешной работы правительства нужно не только солидное большинство в обеих палатах — здесь, как минимум, настолько же важен общественный климат. Этот принцип, по преимуществу, был определяющим в моей работе в правительстве. Отсюда и моя попытка подвигнуть к поискам консенсуса профсоюзных деятелей и хозяев производства — что мне иногда ставилось в вину, поскольку трактовалось как презрение к парламентским формам и вынесение политических решений за рамки парламента. Такого никогда не было.

Итак, никакой эйфории после выборов 1998 года. Тем более в связи с надвигающимися событиями: отсветы войны в Косове полыхали все ближе, и беспомощность европейцев в попытках разрешения этого конфликта становилась все более очевидной. А одновременно и масса нерешенных внутриевропейских вопросов приземлилась к нам на стол — с наступлением срока, когда Германия должна была принять руководство в Европейском союзе и в работе «Большой семерки»/«Большой восьмерки». Это само по себе не давало повода для веселья. И тогда же — раньше, чем я мог предположить, — начались внутренние трения, потребовавшие первых жертв.

Первым, кто ушел с корабля, стал Йост Штольман, не принадлежавший к СДПГ человек со стороны: его как далекого от партийных интересов специалиста я пригласил в свое новое правительство на пост министра экономики. Он с готовностью принял это предложение, что позволило мне в предвыборной борьбе избежать крайне затруднительного положения. Пост министра экономики и человек на этом посту, возможно, не играют решающей роли на выборах, однако это очень важный фактор. Штольман — чрезвычайно успешный предприниматель, сама его личность олицетворяла прямую связь с истеблишментом в экономике, и его присутствие в нашей команде символизировало, что предполагаемое новое правительство будет достаточно близким к экономическим кругам. Он вывел свою фирму на ведущие позиции в немецкой отрасли программного обеспечения. Этот человек, убежденный рыночник, был, вместе с тем, одарен определенной социальной чуткостью. И прежде всего он чувствовал: предпосылкой для будущих успехов в экономике должна стать модернизированная политика в сфере образования. Таким образом, это классический представитель нового среднего класса, тех людей, которых нам надо было привлечь и чье доверие мы стремились завоевать.

Штольман, по всей вероятности, подозревал, насколько убийственной может стать политическая деятельность в глазах беспощадной общественности, с чьей критикой он уже сталкивался. Журналисты подчеркивали, что ему недостает формального красноречия, и играли на его неопытности при общении с прессой. Он и сам, вероятно, недостаточно уяснил, что ему как члену правительства, номинированному социал-демократами министру экономики, следовало серьезнее отнестись к историческому контексту, когда новая правительственная коалиция с трудом прокладывала свой путь. Но если человек, как сообщалось в одной газете, считал систему социального страхования «тюрьмой для зарабатывающих нормально», если он точно так же мог представить себя и сотрудником в кабинете Коля, то, наверное, для него было бы правильнее — чтобы не терять лицо — отозвать свое согласие на работу в красно-зеленой коалиции. Или он был на удивление наивным.

Впрочем, официальный повод его ухода с политической сцены был лишь косвенно обусловлен такими вещами. Это прежде всего стало следствием попыток Оскара Лафонтена выкроить под себя новое министерство финансов, для чего требовалось урезать министерство экономики по важным компетенциям. Ежегодные отчеты о состоянии экономики, структурная политика и вопросы европейской политики должны были перейти в ведомство министерства финансов. Именно это, весьма настойчиво и безоговорочно, выторговывали будущие госсекретари Лафонтена. А я, желая избежать любых публичных споров с Лафонтеном, соглашался. Это было политическое, а не деловое решение. Но оно с очевидностью демонстрировало, что за всем этим кроется нечто большее, чем рутинное перераспределение компетенций между двумя министерствами.

Оскар был решительно настроен на то, чтобы стать в кабинете своего рода казначеем, лордом-хранителем королевских сокровищ под девизом: «Мне все равно, кто подо мной канцлер». Я закрывал глаза на его позерство, ради того чтобы в дальнейшем избежать конкурентной борьбы. Первым делом мне удалось вернуть спокойствие в ряды будущего кабинета, предложив вместо Штольмана более искушенного в политике Вернера Мюллера. Мюллер в течение долгого времени, когда я возглавлял правительство Нижней Саксонии, был мне хорошим советчиком по вопросам энергетики. Его кандидатура по многим параметрам превосходила прежнюю: он гораздо лучше, чем Штольман, умел управляться с политическим аппаратом, поскольку он в прошлом был менеджером FEBA[12] и всегда работал на тонкой грани между политикой и экономикой. Энергетика — основа народного хозяйства — непременно оказывается под воздействием политических факторов. Не было бы счастья, да несчастье помогло: с Вернером Мюллером у нас сложилось успешное и приятное в личном отношении сотрудничество, это мне помогло встать на твердую почву в экономической политике.

Ситуация внутри СДПГ, тем не менее, оставалась напряженной. Что будет, если Оскар не сможет довольствоваться вторым местом в иерархии кабинета? Подобные мысли посещали меня всякий раз, когда я замечал недовольное выражение на лице Лафонтена. Все, что он предпринимал для создания своего суперминистерства и соответственно чтобы сделаться суперминистром — а понятие «канцлер-казначей» было тогда уже в ходу, — преследовало единственную цель: встать на одну ступень с федеральным канцлером — ни на волос не ниже. Но успешный и дальновидный дуэт Лафонтен/Шрёдер, испытанный в предвыборной борьбе, мог быть полезным в правительстве только в том случае, если оба мы станем скромнее. Я решительно был настроен сделать такую попытку.

На первом этапе работа правительства осложнялась не только из-за особой важности политической повестки дня. Что я тогда не принял в расчет, так это честолюбие Оскара. Честолюбие придавало его действиям на всех участках политики, за которые он отвечал, некий особый смысл, что все больше способствовало его изоляции как внутри кабинета министров, так и во внешних делах. Вскоре он прослыл традиционалистом, ведущим, в одиночку и без успеха, трудную борьбу за контроль над мировыми финансовыми рынками. Он питал надежду, что может рассчитывать на поддержку своего французского коллеги Доминика Строс-Кана. Но тот упорно молчал, когда Оскар, добиваясь снижения базовой ставки ссудного процента, вновь позволил себе некоторые высказывания в адрес Европейского центрального банка, чем вызвал скверные отклики в прессе.

При этом в основе своей его идея улучшить контроль за мировыми финансовыми рынками не лишена смысла. Но вместо того чтобы двигаться к цели стратегически и сначала обзавестись союзниками, он быстро сделался посмешищем в финансовых кругах. Это был полный провал. Как специалисту по мировой экономике удача ему не улыбнулась.

В то же время ни разу за период с начала работы в ноябре 1998 года до его отставки в марте 1999‑го Оскар ни словом не обмолвился о своих затруднениях — хотя именно это он впоследствии называл главной причиной своего внезапного ухода из правительства. Он, дескать, испытывал сложные чувства из-за участия немецких войск в косовской войне и поэтому в конце концов снимает с себя ответственность за этот шаг. Он не искал случая переговорить со мной, хотя косовский вопрос многократно ставился на повестку дня кабинета министров. И среди членов кабинета тоже никто не припомнит, чтобы он когда-либо высказал хоть одно критическое замечание об операции в Косове. Конечно, я не исключаю, что по ходу дела его сомнения в правильности принятого решения о применении военной силы могли нарастать. Однако свои сомнения он оставил при себе.

Между тем у Лафонтена было много возможностей изложить свою точку зрения и в крайнем случае отказаться от министерского поста, если он считал, что не может принять нашу общую позицию по косовскому вопросу. Непосредственно после окончания выборов, например, состоялась встреча с Гельмутом Колем в Ведомстве канцлера в Бонне. В числе сопровождавших меня лиц были Лафонтен и Фишер. Мы тогда внесли ясность: мы принимаем позицию правительства Коля — ограниченное участие ФРГ в военной операции — и будем ее придерживаться. Я еще раз подтвердил это в ходе моего первого на канцлерском посту краткого визита в Вашингтон 8–9 октября 1998 года в беседе с американским президентом, о чем по возвращении Фишер и я докладывали на обсуждении итогов визита в коалиции.

С Биллом Клинтоном я встречался еще перед выборами, когда был кандидатом на пост канцлера. Тогда, в Вашингтоне, наш разговор продолжался несколько дольше, чем предусматривалось протоколом. Он хорошо знал ситуацию в Германии и поэтому не мог исключить, что я стану федеральным канцлером. Сотрудничество с Колем складывалось у него хорошо, и, как мне показалось, он был не слишком заинтересован в смене правительства в Германии — в отличие от тогдашнего министра иностранных дел Мадлен Олбрайт, с которой у меня также состоялась беседа, и она мне, как демократ демократу, пожелала удачи на выборах.

Всем нам — будь то в Германии, в Америке или в любом другом месте на земле — запомнились ужасающие картины сербского карательного похода против албанского населения Косова. Слободан Милошевич пошел на обострение в своей игре и, невзирая на любые потери, принялся укреплять великую сербскую державу. В этом своем намерении он однажды уже потерпел неудачу, когда пытался стремительным напором сломить Хорватию и Боснию. И теперь, когда он вопреки предостережениям ввел войска в Косово, это было воспринято Соединенными Штатами Америки и их союзниками в Европе как casus belli[13]. Воздушная война против оставшейся части Югославии стала неизбежной.

Невыносимые страдания беженцев были показаны по телевидению. На пороге нового 1999 года эти кадры с телеэкранов вошли в каждый дом, в каждую семью. Действия сербов свидетельствовали о безжалостности, о циничной готовности к уничтожению всех и вся. Картинки на телеэкране напоминали зверства немецких карателей во время Второй мировой войны. Возможно, этими ассоциациями были вызваны слова Йошки Фишера: «Нет — повторению Освенцима!». Таким образом, всякий, кто стал членом кабинета министров в моем правительстве, понимал, что по вопросу об участии в косовской войне у нас нет альтернативы, если только красно-зеленая коалиция не намерена спустить флаг еще до вступления в зону политической ответственности.

И снова — к раздумьям об Оскаре Лафонтене. С течением времени его досада и недовольство становились все более очевидными. При переговорах в коалиции — как председатель партии он, разумеется, был главным переговорщиком СДПГ — возникали трения. В ходе предвыборной кампании мы заявляли: если будет введен экологический налог, то эти деньги должны быть направлены в пенсионную кассу, чтобы таким путем снизить побочные расходы по стоимости рабочей силы. К моему удивлению, Лафонтен хотел от этого увильнуть. Вальтеру Ристеру[14] все же удалось «продавить» этот пункт, преодолевая сопротивление противника: Оскара Лафонтена.

И впоследствии мне то и дело приходилось удивляться. Мы должны были достаточно быстро взяться за налоговую реформу. Разумеется, я предполагал, что соответствующие законы будут подготовлены в министерстве финансов, и был весьма удивлен, когда услышал, что их должны представить коалиционные фракции. Такой подход обосновывали как сулящий выигрыш в темпах, поскольку фракции в отличие от правительства не связаны определенными сроками при подготовке законопроекта. Однако это привело к тому, что фракции заложили в проект непомерно большие суммы, особенно по налогообложению энергетиков. Я не верю, что истинной причиной таких действий Лафонтена было желание ускорить темпы. Либо он не подумал о последствиях столь завышенного налогообложения, либо — и это представляется наиболее вероятным — он не хотел оказаться непосредственно связанным с такой политикой. Помню совершенно точно: я спрашивал его об этом. В ответ на мои доводы, что мы не можем брать на себя ответственность за столь завышенное налогообложение, к примеру, по целевым отчислениям, он сказал, что это не его закон — а закон фракций.

В любом случае события развивались не так, как, возможно, представлял себе Лафонтен. Его выступления на международной арене, как уже упоминалось, вызвали резкую критику, он вел такие сражения с Федеральным банком, что только искры летели. Его критика политики завышения банком процентных ставок, по сути, представлялась мне справедливой, однако его образ действий, его манера выносить разногласия на публику категорически испортила отношения между правительством и Федеральным банком, причем мы оказались в проигрышной позиции, поскольку независимость банка гарантирована законом, и банк со всем упорством ее защищал.

По-моему, в это время уже встал вопрос о том, кто будет преемником Ганса Титмайера на посту президента Федерального банка. Мы конфиденциально договорились, что преемником станет гессенский министр финансов Эрнст Вельтеке. У меня создалось впечатление, что Лафонтен не хотел придерживаться этого соглашения, он протежировал своего близкого друга и советника Хайнера Флассбека. Но продвижение этой кандидатуры поставило бы учреждающееся правительство — такое как наше — в ситуацию вынужденной борьбы со всем банковским сообществом, бесперспективную в деловом отношении.

Несговорчивость Оскара, а иногда и его неуверенность при контактах с прессой довершили дело: из победителя Оскара он превратился в неудачника Лафонтена. Еще одно свидетельство тому, с какой быстротой можно поставить человека на вершину и оттуда — опустить вниз. Но своим поведением он подливал масла в огонь, усиливая желание некоторых средств информации представить всю красно-зеленую коалицию как непродуктивную и враждебную экономическим интересам.

Очевидно, он испытывал определенные трудности в связи с тем, что — невзирая на великолепный прирост его министерства — интерес для наших партнеров в Европе и во всем мире представлял номер первый в правительстве, то есть канцлер, а не он. С Ведомством федерального канцлера не может тягаться никто, никакое самое большое министерство. Уже при отставке Йоста Штольмана газета «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» (Frankfurter Allgemeine Zeitung) вышла с большим заголовком: «Без Штольмана обошлись — Шрёдер и Лафонтен клянутся в дружбе». Газета цитировала мое высказывание на совете партии о том, что теперь снова начнутся дебаты «кто под кем» и кто у нас бундесканцлер. Упоминалось, что Лафонтен и Шрёдер твердо намерены «быть открытыми» в этом отношении и не позволят разделить свой дуэт. Цитировалось и замечание Лафонтена о том, что это, мол, небывалый в Европе «эксперимент», когда председатель партии сидит в кабинете министров как простой член правительства. И что это может функционировать, только если Шрёдер и он будут обращаться друг с другом так же дружественно, как в ходе избирательной кампании. Лафонтен, и об этом можно прочесть в той же самой статье, «призвал членов партии не изображать отношения между ним и Шрёдером как противостояние».

Таким образом, с самого начала «поединок» между нами был своего рода медийным хитом. Казалось, нет более важных новостей, чем метеорологические сводки об отмечаемом уровне сближения или о возрастании дистанции между Лафонтеном и мной. Это происходило до формирования правительства — и продолжилось после. Вероятно, кое-что можно было бы и исправить, если бы мы попали в чуть более спокойный политический период, но вышло совсем по-другому.

Война в Косове, а к ней все относились очень эмоционально, не давала спокойно спать прежде всего мне и Йошке Фишеру, так как мы с ним несли ответственность за принятое решение об участии в этой войне, пусть даже и об ограниченном участии. Несмотря на ясно осознаваемую необходимость, на доводы рассудка и убежденность, что мы поступаем правильно, у нас обоих и у каждого в отдельности случались такие моменты, когда нас терзали мучительные сомнения. Мне было ясно, что верность союзническим обязательствам станет тяжелым испытанием и поставит под вопрос способность красно-зеленой коалиции управлять страной. Мы совещались обо всем этом конфиденциально, провели обстоятельную беседу, в которой, разумеется, принял участие и министр обороны Рудольф Шарпинг. И в публичной дискуссии по этому направлению внешней политики Германии в поворотный момент он сыграл очень важную роль, которую невозможно переоценить. Но хотя я чуть ли не ежедневно, лично или по телефону, беседовал в те дни с Оскаром Лафонтеном, не припоминаю, чтобы и с ним мы тоже говорили на эту тему.

Параллельно мы должны были заниматься чрезвычайно важной программой внутриполитического реформирования, а с началом нового года на повестку дня выдвигалось председательство в Европейском союзе и в «Большой семерке/восьмерке» — на регулярных встречах семи важнейших индустриальных государств и России. С неизбежностью наше основное внимание было отдано внешней политике, и это требовало большого напряжения сил.

Возможно, все это вместе способствовало тому, что до прояснения вопроса о разграничении обязанностей между Оскаром Лафонтеном и мной руки никак не доходили. Сегодня я вижу один из существенных мотивов его занятий международными финансовыми проблемами, и в частности регулированием финансовых рынков, в том, что я был все больше занят вопросами внешней политики. Ему не хотелось отставать? Или у него просто не было желания упорядочивать работу своего министерства? А это было крайне необходимо, и как можно скорее. Министерство финансов, как почти все министерства и их чиновники после шестнадцатилетнего правления ХДС/ХСС, вряд ли было готово к тому, чтобы моментально перестроиться и четко работать с новым правительством по новым программам. От оппозиционных партий шел поток ругани, и они требовали от суперминистра, чтобы он выполнял свои задачи.

Это выматывало. По опросам, оценка коалиции рухнула ниже плинтуса. И это явилось одной из причин, почему 10 марта 1999 года на заседании кабинета министров я взорвался и напомнил: нужна такая политика, которую невозможно заклеймить как «враждебную экономике». И ничего кроме этого, сказал я, «со мной не пройдет». И вновь подтвердилось, что заседания кабинета министров происходят, как на открытой рыночной площади. Конечно, этот мой взрыв был «вынесен из избы», да еще, как назло, в газете «Бильд» (Bild-Zeitung) появилось придающее ситуации особую остроту сообщение: «Шрёдер грозит отставкой».

Как провозглашено в моей первой правительственной речи 10 ноября 1998 года, я был настоятельно заинтересован в том, чтобы достичь плодотворного, основанного на кооперации сотрудничества с предпринимателями, крупными промышленниками и средним классом. Как и прежде, я убежден, что не в противодействии, а только вместе с хозяйствующими субъектами можно создать атмосферу делового сотрудничества. «Голландская модель», с успехом проложившая этот путь, была для меня примером того, что антагонисты в экономической сфере, профсоюзы и предприниматели, способны объединиться в «союз ради пользы дела» и сообща развивать такие стратегии, которые могут успешно отвечать на новые вызовы в мировой экономике. Но вот чему я не придал должного значения: для нации, ментально еще разделенной на Восток и Запад, а объединенной лишь формально, по внешним параметрам, было бы слишком сложно запрячь труд и капитал, как рабочих лошадок, в одну упряжку и двинуть их курсом на глобализированный мир.

Трудности взаимопонимания внутри коалиции и, конечно, между разными общественными группами стали преградой для развертывания разумной дискуссии. То же относится и к надеждам Оскара Лафонтена на то, что немецкому правительству вместе с тогдашним левым правительством Франции под руководством Лионеля Жоспена в рамках Международного валютного фонда (МВФ) удастся противостоять американскому влиянию. Мне казалось, он тешит себя иллюзией о готовности Великобритании, Италии и именно Франции поддержать столь подчеркнуто немецкую финансовую политику. Во всяком случае мировая пресса откликнулась самым уничижительным образом. Лондонская Флит-стрит объявила его «опаснейшим человеком в Европе», причем, конечно, не обошлось без ссылок на времена нацизма — ради того, чтобы ярче, нагляднее выразить свое недовольство самостоятельной политикой Германии.

Чтобы выдержать такое, Лафонтену надо было иметь нервы покрепче. Вероятно, к тому моменту накопилось уже много причин, обусловивших его решение бросить полотенце на ринг. 11 марта 1999 года ко мне на стол легло его заявление об отставке — в письменной форме, присланное с курьером. Когда из приемной принесли запечатанный конверт, я сразу подумал: это может быть только по поводу отставки. Но в тот момент я не знал, от каких обязанностей он отказывается. Идет ли речь о посте министра финансов или о председательстве в партии? Или о мандате депутата бундестага? Естественно, я немедленно попытался установить контакт с Оскаром Лафонтеном. Получив его письмо, я попросил свою секретаршу Марианну Дуден соединить меня с ним по телефону. После нескольких безответных попыток ей удалось дозвониться на его сотовый телефон. Она сообщила ему о моем желании с ним переговорить. На это он отвечал: «С тобой, Марианна, я охотно поговорю, но с ним — больше никогда». Таким образом, телефонный разговор не состоялся, и в дальнейшем не происходило никаких бесед.

Свои основания для принятия такого решения Лафонтен представил позже. В телевизионном интервью он указал, что причиной его отставки была нехватка командного духа — он говорил о «плохой игре в команде». Потом были выдвинуты другие обоснования: например, уже упомянутое его якобы неприятие косовской войны. Я считаю это легендой.

По получении прошения об отставке я немедленно должен был проинформировать вице-канцлера Йошку Фишера. Мы связались с ним по мобильнику, когда он, так сказать, совершал променад вдоль по берегу Рейна: тренировочную пробежку. Он немедленно повернул назад, запрыгнул в ближайшую машину — она принадлежала сопровождавшему его телохранителю из Ведомства канцлера — и вскоре, весь в поту, уже сидел передо мной в кресле для посетителей. Известный своим красноречием политик в расцвете сил Йошка Фишер, в спортивных трусах, с кепкой-бейсболкой на голове, в беговых кроссовках на ногах, принял к сведению поразительную новость, утирая при чтении послания, содержащего две строки, ручьи пота со лба. Если абстрагироваться от внешних проявлений жара, Йошка был холоден, сосредоточен, задумчив. Он сказал, что это повлечет непредсказуемые последствия для СДПГ и для коалиции.

Следующим ко мне в кабинет, держа в руках записку с парой начерканных впопыхах слов, прибежал Уве-Карстен Хайе. Он сообщил, что отставка подразумевает не только пост министра. Речь идет об отставке с поста председателя партии и о сложении полномочий по мандату бундестага. Йошка сказал: «Герд, теперь это должен делать ты». Подразумевалось, что он советует мне принять пост председателя партии. Все вместе мы быстро составили краткое сообщение для общественности. В нем я выразил сожаление по поводу отставки, поблагодарил Оскара за проделанную работу. Довольно немногословное заявление.

Когда Йошка ушел и Хайе со мной распрощался, я, как обычно, если надо было обдумать непростую ситуацию, подошел к большому, до самого пола, окну. Закатное солнце посылало свои последние лучи. Ранняя весна, в парке лишь легкая свежая зелень. Я пытался привести в порядок свои мысли и, конечно, не мог удержаться, чтобы не прокрутить в быстром темпе всю цепочку воспоминаний о нашей с Лафонтеном долгой совместной работе, в ходе которой, несмотря на определенное соперничество, мы были связаны дружескими отношениями. Ясно, что из-за этой отставки со всех постов в правительстве и в партии начнутся волнения. Лафонтен, несомненно, был звездой в партии. Я же, напротив, слыл слишком прагматичным и властным человеком, который не мог быть душой партии. А Лафонтен умел играть эту роль, и играл ее превосходно. В такой комбинации — как голова и сердце партии — мы обретали размах, и вот «соглашение о размахе» расторгнуто.

Тот, к кому члены партии относились с симпатией, кто был их несомненным любимцем, кто казался незаменимым в предвыборной борьбе, отказался от совместной работы. Остался лишь тот, чью работу ценили и кто тоже был, безусловно, полезен на выборах — как борец, не пользовавшийся, однако, той симпатией, какую вызывал к себе почитаемый всеми председатель партии Лафонтен. В самом деле тяжелая ситуация.

С неизбежностью воспоминания унесли меня в прошлое. Впервые мы встретились в конце 70‑х годов. Наверное, в декабре 1979 года. Я тогда еще был председателем Союза молодых социалистов, Оскар — обер-бургомистром в Саарбрюкене. Тогда накануне партийного съезда в Берлине прошла встреча левого крыла партии в Ганновере, и на этом заседании Райнгард Климмт предложил нам поддержать кандидатуру Оскара Лафонтена на выборах в президиум партии. Я тогда его не знал. Но для саарцев он уже был восходящей звездой. И мы быстро пришли к согласию: его поддержка — решенное дело. Значит, в досуговом центре «Линден» в Ганновере и начался неудержимый взлет Оскара Лафонтена в СДПГ. Вскоре закончилось мое председательство в молодежном союзе, и в 1980 году я был впервые избран прямым голосованием в бундестаг. В период между 1980 и 1985 годами — в 1985 году Оскар стал премьер-министром Саара — мы иногда виделись в Бонне, хотя знакомы по-настоящему не были.

Мы обратили внимание друг на друга примерно в 1985 году. Он уже слыл бесспорным первым номером среди подрастающих кадров СДПГ, а я, после проигранных выборов в Нижней Саксонии, стал в 1986 году лидером оппозиции в Ганновере. В только что завершившейся избирательной кампании Оскар принимал очень активное участие, и я периодически навещал его в Сааре.

Мы оба считались «внуками» Вилли Брандта, а каждый, кто удостаивался этого атрибута, привлекал к себе внимание всей страны. «Поколение внуков» — это был искусственный прием, но весьма эффективный. Я вдруг стал не просто оппозиционным политиком в Нижней Саксонии, я сделался уважаемым человеком в общенациональном масштабе — во всяком случае как социал-демократ. И в этой подгруппе Оскар был звездой. Позже сюда вошел Бьёрн Энгхольм, еще несколько позже — Шарпинг.

Между Лафонтеном и мной установились очень тесные и доверительные отношения. По сей день я придерживаюсь той же оценки: я никогда не встречал настолько одаренного политика. У него был чрезвычайно обширный опыт, он обладал даром очень быстро вникать в ситуацию и разбираться в чужих обстоятельствах. Он умел представить на публике самые запутанные и сложнейшие дела — как простые и ясные. И, разумеется, он обладал блестящими ораторскими способностями.

Однако, оглядываясь назад, можно заметить: его несомненная одаренность раскрывалась и служила ему на пользу, главным образом если он находился в оппозиции. Он испытывал — и это был постоянный признак — неосознанный страх там, где надо было брать на себя ответственность и действовать, демонстрируя гибкость и фантазию. Прямо говоря, это стало причиной отчуждения между ним и Брандтом — «дедушкой» молодых социал-демократов. Вилли видел в Оскаре кронпринца и в 1987 году хотел передать ему свое наследство. Газета «Зюддойче цайтунг» (Süddeutsche Zeitung) вышла тогда с шапкой: «Лафонтен принимает партийное руководство в СДПГ». Это было фактом до полуночи, а после полуночи перестало быть фактом. Лафонтен, фактически уже давший свое согласие, в конце концов все-таки отказался, чего Вилли ему так и не простил.

Возможно, Лафонтен считал слишком мощной тень, отбрасываемую Вилли Брандтом. Итак, 14 июня 1987 года, после ухода Брандта председателем партии стал Ганс-Йохен Фогель. Против моего предположения, что Лафонтен боялся ответственности, можно возразить: он же был премьер-министром в Сааре. Этот пост, однако, имел особый смысл — именно в оппозиции к Бонну. Главным образом речь шла о том, чтобы заставить федеральное правительство признать, что Саар отягощен умирающими горными шахтами и нуждается в помощи Федерации. И Лафонтену тогда удалось убедить Федерацию и другие земли признать бедственное положение Саара и выделить ему повышенные дотации.

Еще одним доказательством в пользу моего предположения является, на мой взгляд, готовность Лафонтена уступить мне, спустя почти десять лет после его собственной попытки посоперничать с Гельмутом Колем на проигранных в 1990 году выборах в бундестаг, и выставить против Коля мою кандидатуру вместо своей. В 1998 году никто не мог бы оспорить его кандидатуру. И я не смог бы. На любом партийном съезде за его выдвижение на пост канцлера проголосовало бы абсолютное большинство: полных две трети от общего числа голосов.

Я вспоминал, по каким хитросплетениям мне пришлось пройти, прежде чем устремиться к важнейшему политическому посту в нашей стране. В 1998 году избирательная кампания в Нижней Саксонии была в самом разгаре, и мы договорились, что исход этих выборов должен решить, кто из нас двоих пойдет на предстоящие в том же году выборы в бундестаг как кандидат на пост канцлера.

Это была моя четвертая предвыборная гонка в Нижней Саксонии. Две первые я выиграл, и третью, в 1994 году, с абсолютным большинством голосов. И я должен был повторить этот результат, если рассчитывал получить шанс побороться за пост канцлера. Сегодня у меня такое чувство, что все это делалось ради сохранения лица: председатель партии Оскар Лафонтен получал, таким образом возможность вызвать у всех впечатление, что его отказ от борьбы за пост канцлера — это благородный жест. Он, дескать, желает лишь блага для партии. Но если копнуть глубже, что было настоящей причиной его отказа? Этот вопрос постоянно встает передо мной.

Со всей осторожностью я позволю себе дать ответ. Единственное объяснение, которое представляется мне убедительным, связано с покушением 25 апреля 1990 года. С ужасом и недоумением я воспринял тогда сообщение о кровавом покушении. На встрече с избирателями в Кёльне какая-то женщина, которая, как потом оказалось, была душевно больной, нанесла Оскару Лафонтену смертельно опасное ранение ножом в шею. Час за часом врачи боролись за его жизнь, и даже после операции опасность для жизни не была устранена. Он потерял много крови и, насколько я помню, пролежал почти целый час рядом с трибуной, потому что врачи скорой помощи сочли его нетранспортабельным. Лишь на следующий день поступило сообщение от врачей, что его жизнь вне опасности.

Это случилось, когда избирательная кампания была в полном разгаре, и у Оскара совсем не было времени, чтобы справиться с психологическими последствиями шока. Он был вынужден все это вытеснять из сознания. Я и сегодня, как наяву, вижу длинную очередь паломников от социал-демократии у его больничной койки. Впереди всех Ганс-Йохен Фогель, он был тогда председателем партии. Все уговаривали Лафонтена не снимать свою кандидатуру. Я знаю, как сильно переживал Йоханнес Рау. Будучи премьер-министром земли Северный Рейн-Вестфалия, на этом мероприятии он сидел в президиуме в первом ряду. Позади, во втором ряду, была женщина в белом платье, которая неоднократно пыталась придвинуться к нему. Эта женщина, собственно, хотела напасть на Рау, а Лафонтен стал ее жертвой лишь потому, что он, по ее словам, «удачнее стоял». На сцену она пробралась якобы за автографом, с двумя букетами цветов. В цветах был спрятан нож.

У меня всегда было чувство, что события развивались слишком стремительно: еще вчера он лежал чуть не мертвый, сегодня ему посчастливилось выжить, и вдруг он снова участвует в избирательной кампании. Ускоренный темп способствовал вытеснению этого факта из общественного сознания, во всяком случае многие уже забыли о покушении. Только один человек никогда не забудет — Оскар. Как часто, должно быть, он видит это во сне! Как велико потрясение, с которым он вынужден жить с тех пор — не говоря уже о потере доверия к окружающим, что непременно должно было последовать за подобным событием. Как преодолеть себя, чтобы снова войти в толпу и оказаться в людской массе? И сколько сил надо приложить, чтобы дистанцироваться от пережитого?

В конце 90‑х мне трудно было понять его отказ от борьбы за пост канцлера. Сегодня я верю, что нашел объяснение. Были и другие аналогичные случаи. Хотя бы его отказ стать преемником Вилли Брандта на посту председателя партии — ради этого он пошел даже на разрыв отношений с великим «дедом», почитаемым им человеком, служившим ему примером. Или случай на партийном съезде в Мангейме в 1995 году, о котором мне рассказывали. Потребовались сверхчеловеческие усилия, все приемы искусства убеждения, чтобы в ночь после его блистательного выступления все-таки убедить его в том, что он должен завтра же выдвинуть свою кандидатуру против Рудольфа Шарпинга на пост председателя партии. Своей речью он покорил сердца делегатов, у них пробудилась надежда, что именно он сумеет вывести партию из трудной ситуации после поражения на выборах 1994 года. В средствах массовой информации тогда говорилось о спланированной атаке, чуть ли не о путче. Для этого нет никаких оснований. Это был Лафонтен, вдохновенный политик-оппозиционер, со своим зажигательным призывом. Он сделал то, что он лучше всего умел. Путч? Что за чепуха!

И позже своими действиями и своим бездействием он выказывал склонность к оппозиции. Это качество вполне могло быть усилено опытом пережитого покушения. А его полная отставка со всех постов в марте 1999 года? Возможно, она объясняется тем, что общественное мнение в своих симпатиях отвернулось от него, а возможно, и выросшим после того покушения страхом перед тем, чтобы вновь выйти к публике.

Уход Лафонтена из СДПГ и его возвращение на политическую сцену — в дважды видоизмененную ПДС — еще один аргумент, подтверждающий мою точку зрения. Там, в партии демократического социализма, или в ней же, под еще одним новым названием, он может остаться и останется самим собой: прирожденным политиком-оппозиционером. Ни единого требования из тех, что он теперь формулирует, ему никогда не придется проводить в жизнь, и он может тешить свое самолюбие приятным чувством, что он прав, как всегда. Внимание общества ему обеспечено — и без необходимости брать на себя особую ответственность. Жаль.

Мысли подобного рода, насколько я помню, приходили мне в голову и тогда, 11 марта 1999 года, и в последующие годы я снова и снова размышлял над загадкой Оскара Лафонтена. Хотя в тот момент мне нельзя было реагировать на его отставку эмоционально: нельзя было дать волю огорчению или разочарованию в дружбе. Я должен был научиться с этим жить.

На эмоциональном уровне и в личном плане я почувствовал себя очень сильно задетым, только когда он в поисках оправданий и уважительных причин в своей колонке в «Бильде» сравнил меня с рейхсканцлером Брюнингом[15], «который своей политикой экономии вызвал массовую безработицу и подготовил дорогу для Гитлера». Лишенное всякого смысла сравнение. Йошка Фишер назвал его «исторически ошибочным», а моя жена после этого потребовала от Лафонтена выйти из СДПГ. Я был сильно задет, когда от него понеслась публичная ругань, когда он опубликовал свою книгу «Сердце бьется слева» и проделал все то, что, по всей вероятности, он понимал как подготовку к своему возвращению в политику. Тогда я подумал: бывает, что люди вынуждены расстаться, если один из них больше не может или не хочет, или если не может и не хочет. Но разве обязательно мстить и швыряться камнями? Я никогда не отвечал публично на его нападки и сейчас этого не сделаю. С меня хватит и потери соратника.

Тогда, у себя в кабинете, пока мои мысли вертелись вокруг этой потери, я знал: надо первым делом, и как можно скорее, заняться той зияющей дырой, которую означала отставка Лафонтена для правительства и партии. Ко мне пришли замы председателя СДПГ, сначала Хайдемари Вичорек-Цойль, чуть позже и Франц Мюнтеферинг. Мне было ясно, что альтернативы нет и я должен стать преемником Оскара в руководстве партией. Так считал и Франц, а после некоторых колебаний и Хайдемари — когда Мюнтеферинг решительно отклонил предложенную ею кандидатуру.

Несколько месяцев спустя я попросил его — он тогда стал министром транспорта в федеральном правительстве — занять пост генерального секретаря партии. Стоило попытаться: возможно, мы с ним могли составить такую пару лидеров, которая, как минимум, сгладила бы для СДПГ потерю Оскара. Экстренный партийный съезд, предстоявший 12 апреля 1999 года в Бонне, должен был разобраться с внезапно возникшим вопросом о руководстве. Мне было важно, чтобы за меня как преемника Оскара Лафонтена на посту председателя партии проголосовало убедительное большинство делегатов. Конечно, я был под сильным впечатлением и немало гордился тем, что мне выпала возможность занять пост, на котором моими предшественниками были замечательные личности — от Бебеля до Брандта. Люди, без которых не была бы написана история рабочего движения, просвещения и эмансипации.

На том партийном съезде в Бонне был поставлен вопрос о нашем вступлении в войну в Косове. Это был очень важный съезд — я тогда так считал, а теперь, оглядываясь назад, вижу это еще отчетливее. Он прошел успешно, в немалой степени благодаря правильной атмосфере. Тон и форма дебатов о войне и мире, об отставке Оскара и, в связи с этим, о необходимости для меня предложить партии свою кандидатуру на пост председателя — все это главным образом было окрашено впечатлением от речи Эрхарда Эпплера.

Разумеется, я старался избегать всего, что могло быть воспринято как несговорчивость и намерение настаивать на своей правоте. Мне было совершенно ясно, что для некоторых партийцев — а если смотреть шире, то и для части наших сограждан — невыносима сама мысль о том, что немецкие солдаты, в данном случае боевые летчики, вновь начнут воевать в регионе, жестоко пострадавшем от немецкой оккупации во время Второй мировой войны. Поэтому в начале своего выступления я сказал как о само собой разумеющемся, что по этому вопросу можно прийти и к иным выводам, и каждый имеет право открыто отстаивать свое мнение в партии. В то же время я не мог допустить никаких сомнений в своей убежденности, что активное участие Германии необходимо. Но я почувствовал, что моих доводов оказалось недостаточно, чтобы убедить большинство делегатов съезда.

Нужные слова нашел Эпплер. Мы вновь стали свидетелями его интеллектуальной мощи и деликатности — в том, как он подошел к теме. Поэтому я хочу процитировать конец его речи: «Позвольте мне сделать и последнее, очень общее замечание. Движение 1968 года дало нам много нового и хорошего. Но кое-что в результате оказалось под завалом: и в частности, у нас нарушилось чувство трагического. Мы готовы назвать все, что печально, «трагическим». Нет, ситуация трагична, когда человек все равно виноват, что бы он ни сделал. Конечно, бросая бомбы, будешь виноват. Но вопрос в том, когда твоя вина будет больше. Вот почему эта партия должна сейчас встать лицом к лицу с исполненным трагизма конфликтом, к чему она вовсе не подготовлена. Партия должна осознать: что такое трагическое решение. И затем она должна быть стойкой — так, чтобы каждый мог честно сказать другим: у меня есть серьезные основания так поступить. Затем должно действовать правительство. По моим впечатлениям, оно действует так, что мы будем чувствовать себя чуть менее виноватыми, чем в случае, если бы мы ничего не делали».

В речи Эпплера меня больше всего поразило, что он ухватил суть конфликта и вычленил ее в чистом виде. Мы должны были осознать, что в регионе, очевидно, происходит нечто, что я представлял себе как восстанавливающуюся связь времен: как если бы история Балкан, прерванная двумя мировыми войнами, вновь возвращалась — насколько это важно для этой книги — к началу девятнадцатого столетия.

Ни австрийскому многонациональному государству, ни Тито, под чьим кнутом возникла удивительная связка Сербии и Хорватии в Югославию, не удалось стереть глубинных противоречий: этнических, религиозных и политических. Удачная и одновременно неудачная попытка Венского конгресса 1814–1815 годов, после падения Наполеона, обновить политическую карту Европы привела, чуть ли не двести лет спустя, к непредсказуемому результату. Тогда, в начале XIX века, собрались далеко не последние представители держав, одержавших победу над Наполеоном.

Какой впечатляющий перечень имен мы видим на Венском конгрессе! От Австрии — князь фон Меттерних, от России — царь Александр I, от Англии — Вискант Кестлерих, от Франции — Шарль Морис де Талейран-Перижо, от Пруссии — князь Карл Август фон Харденберг и Вильгельм фон Гумбольдт. Великие имена. Они провели в Европе новые границы. Но при всей своей умудренности они в стратегическом плане посеяли семена раздора, которые из-за вроде бы достигнутого на Венском конгрессе согласия и единства были незаметны. Их самая большая ошибка состояла в том, что они не приняли в расчет растущие требования граждан иметь право голоса в определении судеб своих стран — надвигалась эпоха либерализма вместе с образованием национальных государств.

Хотя бы отчасти решения Венского конгресса позволяют понять этот непомерный взрыв запоздалой ненависти и религиозного фундаментализма, связанный в самосознании сербов с ощущением своей миссии, что когда-то уже послужило поводом к началу Первой мировой войны — поводом, желанным для Австрии и для хвастунов в Берлине. Тогда, в июне 1914‑го, все это вылилось в убийство Франца-Фердинанда, австрийского престолонаследника: как будто таким способом можно исправить историю! Последовали лишь нескончаемые страдания — от Сараево и по всей Европе.

И вот, на пороге XXI века, вновь возникла задача не только погасить тлеющий на Балканах очаг напряженности, но и привести регион к сотрудничеству и добрососедству. На мой взгляд, это важнейший вызов современности. А кроме того, это был беспримерный исторический конфликт. Его причиной не являлись — пусть даже замаскированные — империалистические интересы. Доступ к источникам сырья играл столь же ничтожную роль, как и приграничные столкновения, обычно вызывающие войну. Не было речи и о «смене режима» — это выражение приобрело свой смысл позже. Речь шла исключительно о гуманитарных целях. А одновременно и о том, готова ли объединенная Европа извлечь урок из кровавой истории XX века.

После двух жесточайших мировых войн объединенная Европа столкнулась с важнейшей задачей — не допустить, чтобы на Балканах опять лились реки крови в тщетных попытках перекроить историю. В ретроспективе мне кажется символичным совпадение начала и окончания войны в Косове именно с тем периодом, когда Германия была председателем Европейского совета. Йошке Фишеру и мне было заранее ясно, что все наши усилия должны быть направлены на достижение единственной цели этой войны: добиться скорейшего вывода сербской армии из Косова и таким образом как можно быстрее закончить войну. Сербия должна была гарантировать — в этом мы с Фишером тоже были едины, — что ее войска выводятся на вечные времена. А еще отсюда следовало: по окончании военных действий, ради поддержания и обеспечения мира, там придется разместить войска, включая солдат бундесвера.

О положении на Балканах, о чуть ли не средневековых структурах в разных частях Боснии и в Косове я узнавал в основном от Михаэля Штайнера, который стал моим советником по вопросам внешней политики. Годом раньше Штайнер возвратился из Боснии, где с 1996 по 1997 год он работал первым заместителем чиновника ООН по особым поручениям на Балканах, шведа Карла Бильдта. Получить такого знающего, компетентного советника было для меня большой удачей. Штайнер подтвердил наше предположение о том, что закончить эту войну, которая уже основательно разгорелась, можно лишь в том случае, если нам удастся перетянуть на свою сторону Россию. Однако уже давно при взгляде на Москву создавалось впечатление, что она охвачена своего рода панславянскими настроениями и держит сторону Белграда. Такой союзник был козырем для Милошевича, главы сербского правительства.

В конце концов удалось убедить колеблющихся русских в том, что прекращение поддержки Белграда послужит их собственным интересам — и это чрезвычайно большая заслуга немецкого министра иностранных дел Фишера. Возможно, успеху способствовало, что американцы и англичане открыто обсуждали план введения в Косово и наземных войск, если ударов авиации по стратегическим военным целям в Югославии и в Косове окажется недостаточно. Наземная войсковая операция, а вместе с ней — вероятность размещения в этом регионе войск НАТО на необозримо долгий срок не могли отвечать геостратегическим интересам Москвы.

В начале июня 1999 года тогдашний российский уполномоченный по Югославии Виктор Черномырдин прибыл в Петерсберг под Бонном для беседы с американским переговорщиком Стробом Талботом при посредничестве президента Финляндии Марти Ахтисаари, которого я еще в мае при моем кратком визите в Хельсинки уговорил выступить с миссией европейского посредничества. Чтобы эта встреча состоялась, Йошка Фишер сумел нажать на все мыслимые дипломатические рычаги. А накануне мы согласовали четкий перечень условий для прекращения военных действий.

Ахтисаари должен был настоять на трех пунктах:

— Белград осуществляет окончательный вывод сербских регулярных войск и всех милитаризованных сил из Косова.

— Белград соглашается поставить провинцию Косово под мандат ООН.

— Белград дает согласие на размещение там международного воинского контингента под руководством НАТО.

Все попытки добиться мира оказались на грани провала, когда начали поступать экстренные сообщения телеграфных агентств: американские бомбардировщики НАТО превратили в кучу развалин китайское посольство в Белграде. Сразу было ясно, что этот инцидент нельзя занести в графу «непредумышленное причинение ущерба» и что «сожалениями по этому поводу» дело не ограничится. Жертвы этой непростительной ошибки — убитые и раненые — вызвали серьезные волнения как в китайских массах, так и в их правительстве.

Как нарочно, на это время — май 1999 года — у меня было запланировано официальное посещение Китая. Программа была согласована, и состав делегации утвержден. Отказываться от визита — под впечатлением от случившегося — я не хотел. Но было бы невозможно при таких обстоятельствах провести все запланированные и тщательно подготовленные программы по переговорам и по знакомству со страной.

Поэтому мы передвинули поездку делегации, а я полетел в Пекин в сопровождении только Штайнера и Хайе с однодневным рабочим визитом. Более десяти часов лета туда, несколько часов пребывания там и десять часов на обратный путь. Но этот визит был для меня очень важным: я непременно хотел открыто и публично как представитель НАТО принести извинения китайскому правительству за инцидент в Белграде. Только это позволило бы Китаю сохранить лицо. И при встрече с китайским руководством у меня создалось впечатление, что мои извинения возымели должный эффект. Китайские средства массовой информации сообщили об этом с соответствующим нажимом. Китай в своем отношении к балканскому конфликту сохранил позицию нейтралитета. Это открывало путь для миссии Ахтисаари.

Я был уверен, что этот умнейший и многоопытный в международных делах дипломат — самый подходящий человек на роль посредника от Европейского союза и у него хватит сил и умения, чтобы противостоять югославскому правительству. Безусловно, его успеху способствовала аура Финляндии как нейтральной страны — это гарантировало его непредвзятость как посредника. И он добился успеха, и его успех воссиял над европейским саммитом в начале июня 1999 года в Кельне, куда Ахтисаари примчался с вестью: «Война закончена!».

Запланированный визит нашей делегации в Китай, который пришлось перенести на более поздний срок, был задуман как вступление в эру новой политики в отношениях с этой страной. В связи с этим я позволю себе сделать небольшое отступление. С самого начала моего канцлерства я придавал большое значение улучшению отношений с Китаем. Поэтому я решил, что буду ездить туда как минимум один раз каждый год. Естественно, для Германии, сильнейшего в мире экспортера, очень важны экономические связи с Китаем. Успех немецко-китайских экономических отношений впечатляет: за годы с 1999‑го по 2005‑й объем торговли увеличился втрое и превысил сумму в 60 миллиардов евро. Но кроме того, я уверен: общественные изменения в этой весьма противоречивой стране совершаются, в частности, и благодаря экономическому обмену. Колоссальный рост экономики толкает общество к модернизации и делает его более открытым, особенно в городах.

Однако экономическое сотрудничество — это лишь один из аспектов немецко-китайского партнерства. Китай за прошедшие годы сильно прибавил в весе вообще, и в частности в сфере международной политики. При этом к своей роли там относятся очень ответственно: вспомним северо-корейский конфликт или как преодолевался экономический кризис, разразившийся в Азии в 1997–1998 годах. Ни одну глобальную проблему — скажем, по защите окружающей среды, в сфере энергетики или в сохранении мира — в будущем не удастся решить без Китая. Вот почему я всегда поддерживал эту страну на путях многосторонней политики.

Европейский союз также сделал выбор в пользу стратегического партнерства с Китаем и укрепления связей на всех уровнях. Немецкая политика в отношении Китая никогда не вступала в противоречие с этой европейской стратегией — даже и в ходе горячо обсуждавшегося вопроса о снятии эмбарго ЕС на торговлю оружием с Китаем. После расстрела в июне 1989‑го китайскими войсками студенческой демонстрации в Пекине, на площади Небесного Мира, Европейский союз применил широкие санкции против Пекина, но уже через несколько месяцев они в основном были сняты. Оставалось чисто символическое эмбарго на торговлю оружием. За прошедшие почти два десятилетия Китай изменился. Китайское руководство считает эмбарго дискриминацией, и Евросоюз поставил на повестку дня вопрос о его отмене, хотя это и так уже стало выхолощенным понятием: поставки оружия невозможны на основании ограничительных положений об экспорте — да и нежелательны с политической точки зрения. Я, как и прежде, считаю свою позицию правильной: применение санкций в международной политике должно быть очень взвешенным. Санкции имеют своей целью изоляцию. В некоторых случаях это оказывается необходимым. Но тот, кому в отношениях с другими странами важен диалог и готовность к сближению позиций, должен сам быть готов отменить свои санкции. Меня радует, что новое итальянское правительство во главе с Проди точно так же относится к этому вопросу.

Китай подвергают обоснованной критике за ситуацию с правами человека. Нам, европейцам — и особенно нам, немцам, — надо при этом избегать скороспелых выводов и некоторого самоуправства. Нельзя же ожидать от Китая, чтобы там в два счета образовались и утвердились правовые стандарты, аналогичные тем, за которые наша демократия вынуждена была долго и мучительно бороться. Я советую, не отрицая реалий ситуации в Китае, запастись терпением. Нарушения прав человека в Китае нельзя прекратить штрафными мерами, громкими угрозами и уж меньше всего — нанесением ударов. Только упорная, постоянная коммуникация может принести пользу. Поэтому в 1999 году я инициировал немецко-китайский диалог по концепции правового государства. Он вносит свою лепту в процесс модернизации общества в Китае. Этот процесс мы должны поддерживать и в дальнейшем, так как только внутренне стабильный, имеющий правовое и социально справедливое государство Китай может стать надежным и ответственным партнером в мировом сообществе.

Но вернемся к косовской войне. На опыте этой войны Европа получила важный урок: как выяснилось, без помощи США Европа была не в состоянии собственными силами разрешить конфликт на своем континенте. Чтобы развернуть дискуссию о том, как Европа в будущем могла бы встать на собственные ноги в военном отношении, Тони Блэр в октябре 1998 года на неформальной встрече по поводу окончания срока председательства Австрии в ЕС поставил на повестку дня вопрос о необходимости создать систему европейской безопасности. По его предложению, европейцы должны развивать «оперативные возможности», чтобы в будущем действовать самостоятельно в тех кризисных ситуациях, в которые не захотят вмешаться Соединенные Штаты.

Еще в Дейтонском соглашении, подписанном в Париже в декабре 1995 года, когда сербы вследствие нанесенных американцами воздушных ударов приняли условия перемирия в Боснии и Герцеговине и в зоне Сараево, было очевидно, что войсковой контингент НАТО под мандатом ООН, который должен следить за выполнением этого соглашения, немыслим без участия США. В него входило, с некоторыми колебаниями, до двадцати тысяч американских солдат.

Мне кажется, США и поныне не могут решить, как им быть с Европейским союзом. То и дело из-за океана идут ободряющие призывы к большей самостоятельности и к установлению партнерства, основанного на общей системе ценностей. Однако как только вопрос о реальном усилении независимости Европы ставится на повестку дня, американцы стараются этому воспрепятствовать. Так было не только 20 ноября 2000 года, когда европейские министры иностранных дел и министры обороны заявили о том, что пора сделать выводы из опыта косовской войны и создать при ЕС за три года собственные войска быстрого реагирования общей численностью минимум в сто тысяч человек. США немедленно выступили с недвусмысленным предупреждением, оценив это намерение как попытку поставить под вопрос авторитет НАТО.

Ради собственных интересов некоторым американским политикам всегда милее Европа, раздираемая спорами. Divide et impera[16] — с точки зрения Вашингтона, эта формула годится и для отношений с Европейским союзом. Так было при Клинтоне и неизменным осталось при Джордже У. Буше, и это касается не только военных вопросов. То же самое в торгово-экономической политике. По окончании конфликта между Востоком и Западом внутриполитические интересы США вышли в трансатлантических отношениях на передний план, и создается впечатление, что американская и европейская точки зрения все чаще дрейфуют в разные стороны. Это относится к борьбе с терроризмом, к вопросам международного права и к Международному суду в Гааге и в значительной мере к охране окружающей среды. Брюссель не имеет реального веса в Вашингтоне, и в этом есть доля вины самих европейцев. Вашингтон всегда может рассчитывать, что в любой европейской столице ему удастся сыграть на чьем-то тщеславии. Вашингтон может полагаться на особые отношения с Великобританией — так идея Блэра об обеспечении общеевропейской безопасности почему-то не вызвала поддержки в Англии. Достаточно было американским друзьям показать, что им это не нравится, — и стремление английского правительства к общеевропейской безопасности быстро угасло.

В остальном же, при всех помехах, внешняя политика государств ЕС стала по-настоящему реалистичной лишь после того, как в нее было включено волеизъявление объединенной Германии. Это был долгий путь, и занял он почти целое десятилетие. Первым, кто высказался за «полноценное участие Германии» во всех акциях по поддержанию и сохранению мира, был тогдашний Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций Бутрос Бутрос-Гали. Он назвал «предрассудками» отношение, когда международное сообщество страшится использовать вооруженных немецких солдат или делает различия между странами, в которых, по соображениям исторического характера, сами немцы считают возможным или невозможным свое участие. Но все же эти слова почти не оказали воздействия на внутриполитические дебаты в Германии.

Во всяком случае надо иметь в виду, что замечание Бутроса-Гали прозвучало в то время, когда немцы совсем не были готовы к мысли о том, что со свершившимся воссоединением должна будет возрасти и доля ответственности увеличившейся Германии во внешней политике. Если с сегодняшней точки зрения это выглядит как игнорирование реальности, сделаем ссылку на то, как быстро меняются обстоятельства: в начале 90‑х годов лишь немногие вдумчивые зарубежные наблюдатели могли правильно оценить сформированное под воздействием двух мировых войн самовосприятие немцев. Тогда существовало две точки зрения на вопрос об участии немецких солдат в зарубежных контингентах международных сил — одна изнутри и другая извне — и они были несовместимы.

Дебаты в Германии по поводу происходящего в Боснии и Герцеговине — всего в часе лета от немецкой границы — воспринимались извне как странные, чудаковатые и ведущие к самоизоляции. Я помню, как в 1993 году мы горячо спорили, можно ли разрешить немецким экипажам летать в самолетах НАТО, если их захотят использовать по заданию ООН для исполнения ее решений. Бесспорным считалось только участие в операциях по обеспечению гуманитарных миссий, когда, например, предоставлялись транспортные самолеты бундесвера для снабжения части населения Боснии по воздуху продовольствием. Именно тогда в НАТО возникли первые сомнения в том, что Германия останется верна своим союзническим обязательствам.

Тогда Федеральный конституционный суд навел порядок в крайне запутанном положении дел по правовому статусу. Так, в 1993 году КС снял некогда введенный запрет на участие немецких солдат в полетах самолетов AWACS над Боснией. Годом позже конституционные судьи в Карлсруэ пришли к выводу, что Основной закон уполномочивает Федерацию «не только на вступление в систему коллективной безопасности и на согласие в связи с этим ограничить свои основные права», но также предполагает конституционно-правовые основания «для выполнения связанных с принадлежностью к такой системе типичных задач». Это дало возможность Германии принять «полноценное участие в миссиях мира ООН».

Затем в 1996 году последовало решение бундестага — принятое, между прочим, голосами СДПГ — направить около трех тысяч солдат в Боснию для участия в воинском контингенте международных сил. В июне 1998 года бундестаг проголосовал за продление этого мандата с учетом голосов депутатов от «Союза‑90/Зеленых». Но, несмотря на существенное прояснение правового положения, осознание в Германии последствий такого развития было еще далеко от реальности. Возможно, то была маленькая хитрость Истории: именно красные и зеленые должны были взять на себя политическое руководство, чтобы Германия смогла справиться с новой ответственностью.

Глава IV. 11 сентября 2001 года и его последствия

26 мая 2004 года в солидной и уважаемой газете «Нью-Йорк таймс» появилась передовица, посвященная их собственной работе, под названием «"Таймс" и Ирак». Этот текст я процитирую полностью:

От издателей.

«Таймс» и Ирак

В течение прошедших лет в этой газете мы с актуальной точки зрения освещали решения, приведшие к войне Соединенных Штатов в Ираке. Мы исследовали ошибки американских и сотрудничавших с ними секретных служб, прежде всего в отношении тех сведений, которые касались вооружения Ирака и его связей с международным терроризмом. Мы подвергали проверке обвинения правительства в легковерии, в том, что оно разжигает определенные настроения и использует их в своих целях. Ну вот, пора подвергнуть и самих себя такому же испытанию.

Просматривая сотни статей, написанных нами в преддверии войны и к началу оккупации, мы отметили огромное множество, высочайших журналистских достижений, которыми можно гордиться. Сообщения в большинстве случаев с точностью отражали наш уровень осведомленности на тот момент — а эти сведения нелегко выудить у представителей секретных служб, которые и сами располагали лишь отрывочной информацией. Если в наших сообщениях шли неполные данные или если они неверно истолковывались, то затем мы публиковали уточнения и более полные сведения. Это нормально для ежедневной репортажной журналистики.

С другой стороны, мы обнаружили и немногие сообщения, которые не были настолько точны, насколько бы следовало. В некоторых случаях тогда еще спорная и сегодня воспринимающаяся как сомнительная информация была недостаточно проверенной и прошла беспрепятственно. Сегодня нам было бы легче на душе, если бы мы тогда более энергично расспрашивали тех, кто выступал с какими-то утверждениями после того, как всплывали новые доказательства — или не всплывали.

Эти проблемные статьи хотя и принадлежат разным авторам и посвящены разным темам, все же имеют нечто общее: они все, в большей или меньшей степени, основываются на сообщениях из одного круга — ссыльных и беженцев, иракцев в изгнании, которые лично могли быть заинтересованы в смене режима в Ираке. Достоверность подобной информации в последнее время все сильнее ставится общественностью под сомнение. Начиная как минимум с 1991 года, в статьях «Таймс» очень часто упоминается как источник известнейший агитатор против Саддама Ахмад Халаби. Через него репортеры выходили на контакт и с другими иракцами в изгнании. Халаби стал любимцем «ястребов» в правительстве Буша, и лишь на прошлой неделе было установлено, какие суммы он получал за свои досье на людей из среды изгнанников. Правительственные чиновники, уверенные в необходимости ввода войск в Ирак, в своем служебном рвении часто подтверждали слова этих изгнанников, что отнюдь не облегчало работу журналистов. Периодически члены правительства признавались, что проглотили ложную информацию из тех же кругов. То же самое происходило со многими новостными агентствами — и с нами в частности.

Иные критики наших репортажей того времени сваливают всю вину на определенных редакторов. Наш анализ, однако, показывает, что проблема многослойна. Редакторам на разных уровнях надо было бы требовать от репортеров больше скепсиса, им и самим надо было более критично оценивать материал, но, как видно, они были слишком одержимы желанием произвести фурор, поскорее дать в газете сенсационную новость. Рассказы и описания иракских перебежчиков не всегда воспринимались взвешенно, с учетом стремления этих людей способствовать падению Саддама Хусейна. Наводящие ужас сообщения об Ираке часто размещали там, где они буквально бросались в глаза читателям, тогда как статьи «по следам событий», в которых то или иное утверждение ставилось под вопрос, иногда шли в ряду «далее следует», исчезая в обилии других материалов. А в некоторых случаях уточнений и поправок вообще не последовало.

Так, например, 26 октября и 8 ноября 2001 года, оба раза на первой странице, цитировались высказывания иракского перебежчика о секретном лагере в Ираке, где якобы готовят исламских террористов и производят биологическое оружие. Оба этих сообщения остались непроверенными.

20 декабря 2001 года газета вышла с передовицей, которая начиналась так: «Иракский перебежчик, по его словам, в прошлом — инженер-строитель, сообщил, что около года назад он участвовал в модернизации секретных установок по производству биологического, химического и ядерного оружия, расположенных в подземных помещениях, на частных виллах, а также на подземных этажах «Больницы Саддама Хусейна» в Багдаде». Как сообщили на прошедшей неделе газеты концерна Knight-Ridder, в начале этого года американские государственные эксперты привезли этого человека — его имя Аднан Ихсан Саид аль Хайдери — в Ирак, чтобы он провел их по местам, где он якобы прежде работал, однако чиновники не обнаружили никаких доказательств того, что там производилось оружие. Конечно, нельзя исключить, что в Ираке все же ведутся работы по производству химического или биологического оружия, но в данном конкретном случае похоже, что мы — за компанию с правительством — дали себя обмануть. Об этом мы не сообщали своим читателям до сегодняшнего дня.

8 сентября 2002 года заголовок в газете гласил: «Правительство США: Хусейн стремится завладеть составными частями атомной бомбы». В статье велась речь об алюминиевых трубках, которые американское правительство упорно называло деталями установки для обогащения урана. Информация поступила не от перебежчиков, а из самых лучших на то время источников, какими только располагали секретные службы. Несмотря ни на что, такая информация требовала соблюдения осторожности. Существовали определенные сомнения в том, что эти трубки пригодны для ядерной энергетики, но эти сомнения высказывались лишь в середине большой статьи — после 1700 слов при общем объеме в 3600 слов — и, таким образом, они были хорошо спрятаны. А тем временем члены правительства позволяли себе подробно рассуждать о том, почему при ссылке на ядерные амбиции Ирака требуется лишить власти Саддама Хусейна. Приводилась такого рода аргументация: «Первым признаком «дымящегося кольта» может стать и атомный гриб». Через пять дней репортеры «Таймс» выяснили, что у секретных служб нет единого мнения по поводу алюминиевых трубок. Об этом писалось в помещенной на странице 13 статье, заголовок которой никоим образом не давал понять, что мы пересматриваем свою прежнюю оценку («Белый дом называет иракские шаги на пути к получению запрещенного оружия»). Сомнения по поводу утверждавшегося прежде предназначения этих трубок «Таймс» процитировала 9 января 2003 года, когда эту важнейшую улику поставила под вопрос международная комиссия по ядерной энергетике. Об этом сообщалось на странице 10, хотя было бы правильнее поместить заметку на первую страницу.

21 апреля 2003 года, в то время когда американские специалисты по поискам вооружений продвигались вслед за войсками США в Ираке, на титульной странице газеты появилась статья под заголовком: «Иракский ученый заверяет: запрещенные виды оружия спрятаны в бункер незадолго до начала войны». Статья начиналась так: «Ученый, проработавший, по его словам, более десяти лет над программой химических вооружений в Ираке, рассказал американским военным, что за несколько дней до начала войны в Ираке было уничтожено химическое оружие и боевое снаряжение для биологического оружия».

Если верить информатору, Ирак транспортировал ядерное оружие в Сирию и вел сотрудничество с «Аль-Каидой» — два крайне спорных утверждения, как тогда, так и сейчас. Сообщение было выдержано в таких тонах, что создавалось впечатление, будто этот «ученый» — в более поздней статье он уже именовал себя сотрудником секретной военной службы — наконец предъявил американцам долгожданное оправдание их вторжения в Ирак. «Таймс» не предприняла никаких дальнейших шагов для выяснения степени искренности этого информатора и достоверности его утверждений.

Подборку статей по этой тематике, включая и упомянутые здесь, мы разместили онлайн по адресу www.nytimes.com/critique. Там же находится подробный комментарий к статье об алюминиевых трубках, написанный в прошлом месяце военным обозревателем «Таймс» Майклом Гордоном для New York Times Review of Books. Его комментарий, наряду с критикой освещения иракской тематики, позволяет понять, с какими трудностями сталкиваются газетчики при работе, которая по большей части базируется на секретной информации.

Мы полагаем, что темы «Оружие в Ираке» и «Политика ложной информации» еще далеко не исчерпаны, и будем продолжать активно содействовать своими корреспонденциями разъяснению всех и всяких недоразумений.

Таким образом, издатели «Нью-Йорк таймс» извинились перед читателями за то, как в газете освещалась иракская война. Чуть позже это сделала и газета «Вашингтон пост». Оба издания, пока еще лучшие на газетном рынке США, рисковали своим реноме, если бы продолжали и дальше тянуть с признанием, что они иногда слишком легковерно следовали правительственной пропаганде, и это привело впоследствии к ложной оценке реальных причин вступления администрации Буша в войну.

В этой статье я нашел подтверждение тому, к чему я пришел сам за несколько месяцев до принятия окончательного решения о нашем неучастии в войне против Ирака. Вопреки всему, во что я долго верил, суть дела была не в борьбе с организованным терроризмом, который некоторые государства взяли под свою защиту, иначе говоря, это не было ответом на события 11 сентября.

Через четыре месяца после нападения на Соединенные Штаты я летел в Вашингтон, чтобы побеседовать с президентом Бушем о борьбе с международным терроризмом. Я был согласен с тем, что доказанное сотрудничество между «Аль-Каидой» и Саддамом Хусейном в политическом отношении можно было бы расценить не иначе как поддержку «Аль-Каиды» «Талибаном». В таком случае Германия вновь стала бы в полном объеме выполнять свои союзнические обязательства по отношению к Америке. Не знаю, в какой момент в течение 2002 года произошла смена мотивировки для войны с Ираком Саддама Хусейна — борьба с международным терроризмом отступила на задний план, а на первое место выдвинулся вопрос о предполагаемом наличии в Ираке оружия массового уничтожения, — но сам факт появления новых мотивов вызывал у меня все большее недоверие.

Свою долю внесло и выступление 5 февраля 2003 года в Совете Безопасности ООН экс-главы Генерального штаба и тогдашнего министра иностранных дел в правительстве Буша Колина Пауэлла. Пауэлл — как известно, настроенный оппозиционно к внешнеполитическому курсу вице-президента Чейни и заместителя министра обороны Вулфовица — говорил, покинув свой пост в правительстве, что этот доклад стал «позорным пятном» на всей его карьере. В тот день США беспечно поставили на кон свою международную репутацию — и проиграли по многим позициям. Почти все, о чем Пауэлл в своем докладе перед мировой общественностью в этот исторический момент сообщил об Ираке — о связях с «Аль-Каидой», о мобильных лабораториях по производству отравляющих газов и об оружии массового уничтожения, — основывалось на несерьезных, а то и ложных утверждениях перебежчиков и информаторов, стремившихся разжечь эту войну. Очевидно, некоторые из тех, кто поставил министра иностранных дел в такое положение, должны были понимать, насколько неубедительны эти мотивы для развязывания войны. Кому нравится, пусть сочувствуют Бушу и Пауэллу, когда оба впоследствии, ссылаясь на интриги, ополчились на каких-то конкретных интриганов, отправивших Пауэлла как главного свидетеля обвинения на разбирательство во всемирной организации — с сомнительными и надуманными уликами против Ирака. Если Буш и Пауэлл позволили ввести себя в заблуждение, это обусловлено их личной беспечностью и небрежностью в работе с информацией от собственных секретных служб.

Подобные выступления способствовали тому, что ощущавшаяся во всем мире после 11 сентября мощная и солидарная поддержка США превратилась в свою резкую противоположность. Для всех друзей Соединенных Штатов — а я причисляю себя к их числу — не до конца еще прояснен вопрос: почему нужно было довести дело до войны? Мне кажется, существует целый клубок причин и событий, и, если их описать, можно промаркировать путь, по которому Америка маршем шла в иракскую войну. Во многих моих беседах с главами правительств разных стран затрагивался этот вопрос. Ни одного из этих людей нельзя упрекнуть в антиамериканизме только за то, что они реагировали отчуждением на смену выдвигаемых доказательств, обоснований и мотивировок и на те решения, которые Вашингтон все чаще принимал в одиночку.

Причина, очевидно, кроется в том, что мы совершенно недооценивали религиозный и соответственно морализаторский неоконсерватизм в США: с приходом к власти администрации Буша это мировоззрение и повело мировую державу роковым курсом. Но у нас тогда скорее создалось впечатление, что последняя из оставшихся сверхдержав просто не хочет исполнять роль, предписанную ей после потрясений 80‑х и 90‑х годов, когда прекратил свое существование биполярный мир. Вместо того чтобы искать и использовать шансы для установления нового миропорядка, уходя от ортодоксальности времен холодной войны, американцы по окончании президентского срока Билла Клинтона начали переориентировать свою внешнюю политику в первую очередь на обеспечение собственных внутриполитических интересов.

Кое-какой опыт накопился еще до теракта в Нью-Йорке: происходили разные случаи, способствовавшие началу трансатлантического отчуждения. Но весь наш скепсис словно ветром сдуло, все это стало просто пустяками, когда на нас обрушилось 11 сентября 2001 года. Эта дата запечатлелась на жестком диске всемирной памяти, и ее уже ничем не вытравить. В воображении не укладывалось, что два гражданских самолета — сознательно и без оглядки на своих пассажиров — могут быть направлены на башни-близнецы, фирменный знак метрополии Нью-Йорк, и унести за собой в смерть еще тысячи человек. Синее небо, чудесный осенний денек!.. В 8.45 утра в Нью-Йорке произошла смена эпох. Неуверенность и всеобъемлющее недоверие овладели с этой минуты чувствами людей во всем мировом сообществе.

Четверг 11 сентября начался у меня совершенно нормально. Это была неделя, когда в бундестаге обсуждался бюджет. Его должен был представить Ганс Айхель — федеральный министр финансов. Конечно, я, как положено по должности, присутствовал на дебатах, которые начинались в 11 утра. В 13.30 у меня была назначена встреча с Орбаном, тогдашним венгерским премьер-министром, прибывшим в Берлин в связи с открытием нового венгерского посольства. Мы обсудили вопросы вступления его страны в Европейский союз. Особых проблем не возникло, поскольку Венгрия уже неоднократно подтверждала свое стремление присоединиться к ЕС. Итак, обычные дела. Незадолго до 15.00 я снова был в своем кабинете и работал над речью по бюджету, чтобы на следующий день выступить в бундестаге. Предстоял обычный ритуал: мое выступление, затем вполне ожидаемый хлесткий ответ тогдашнего лидера оппозиции Фридриха Мерца, затем очень грозные банальности председателя СвДП и заключительная часть — комедийный номер баварца Михаэля Глосса.

В эту минуту в кабинет ворвалась руководитель моего бюро Зигрид Крампитц. Я точно помню ее слова: «Нападение на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке!». И сразу же — телефонный звонок. Это была моя жена. Всхлипывая, она сказала: «Включи телевизор, это ужас!». Для нее, журналистки, пожившей в Нью-Йорке, этот город был не просто точкой на карте. Он стал ей родным. Там, как ни в одном другом городе, уживаются разные культуры, и в Манхэттене отражается разношерстная пестрота голубой планеты во всем ее человеческом разнообразии. Нью-Йорк для многих — город свободы и толерантности. Столетиями этот город давал прибежище притесняемым, преследуемым и беглецам со всей земли. Символ надежды, обещание счастья и лучшей жизни. Дорис прожила в Нью-Йорке два года. Ее дочь Клара там родилась, и она любит этот город.

Я включил телевизор. Картина, которую я увидел, глубоко меня потрясла. Последовательность кадров я уже не припомню, но помню, что видел людей, в отчаянии выпрыгивавших из окон небоскребов. Они знали, что все равно умрут, но не хотели мучительно задыхаться или сгореть заживо. Я помню, как люди мчались по улице от наползающих обломков зданий. И помню, что у меня текли слезы от сострадания к этим невиным, на которых обрушили ад. Моей первой реакцией было полуобморочное состояние, а за ним — взрыв ярости в адрес тех, кто все это устроил.

В тот момент я еще не думал о далеко идущих политических последствиях этого события, слишком глубоко я был потрясен. Впрочем, одно было ясно: после этой атаки на Америку ничто не останется прежним. Ясно было также, что нам в правительстве следует принять свои меры. Я связался по телефону с министром иностранных дел Фишером, министром внутренних дел Шили и министром обороны Шарпингом, с тем чтобы они незамедлительно явились в Ведомство канцлера. Первым появился Фишер, невероятно серьезный и озабоченный. Все участники той первой конференции хорошо сознавали, что американское правительство должно действовать, и оно будет действовать. Мне было важно, чтобы Германия выступила как можно более сплоченно, то есть вместе с оппозицией, и так же сплоченно исполнила свои союзнические обязательства. А это, по всей вероятности, потребует и участия бундесвера в военных акциях, которые предпримут американцы, — вот что отчетливо вырисовывалось перед моим внутренним взором. Следовало убедить кабинет министров, правящую коалицию и оппозицию в необходимости нашей полной солидарности с Соединенными Штатами Америки.

Сразу же после первой встречи я переговорил по телефону с председателем бундестага Вольфгангом Тирсе, с председателем фракции СДПГ Петером Струком и с председателями других парламентских партий и фракций и пригласил их для обсуждения ситуации в Ведомство канцлера к 20.00. Совет безопасности ФРГ созывался на 17.00. Перед заседанием Совета безопасности я побеседовал по телефону с президентом Йоханнесом Рау. И в этой беседе речь шла исключительно о солидарности с Соединенными Штатами Америки, и мы были едины в своем мнении по этому вопросу.

На Совете безопасности я выступил с кратким официальным заявлением. В частности, я сказал: «Это — объявление войны всему цивилизованному миру. Тот, кто предоставляет террористам помощь или защиту, покушается на фундаментальные ценности, на которых зиждется совместное существование народов и их связь друг с другом». Непосредственно перед заседанием Совета безопасности я отправил Джорджу У. Бушу телеграмму такого содержания: «Глубокоуважаемый господин Президент, с возмущением я узнал о вызывающем отвращение нападении террористов на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и на Пентагон в Вашингтоне, повлекшем гибель столь многих людей. Мое правительство категорически осуждает эти террористические акты. Немецкий народ в эти трудные часы целиком на стороне Соединенных Штатов Америки. Позвольте высказать Вам и американскому народу мои глубочайшие соболезнования и мою безграничную солидарность. Мы глубоко сочувствуем жертвам и их близким».

В промежутках между заседаниями я беседовал по телефону с президентом Шираком, премьер-министром Блэром и с президентом Путиным. Беседы с коллегами из Европы и за ее пределами протекали в одном ключе. Все выражали свое глубокое негодование по поводу этих преступных акций и свое намерение поддержать американцев.

Вечером, сразу после встречи с председателями партий и фракций, я выступил перед прессой со следующим заявлением: «Поскольку дело касается не только внутригерманской солидарности, но и солидарности Европы и многих других стран, я побеседовал по телефону с президентом Франции Жаком Шираком, с премьер-министром Тони Блэром и с российским президентом Путиным. Мы все едины в своей оценке событий и придерживаемся единого мнения о том, что сейчас, перед лицом этого нападения на цивилизованный мир, мы должны проявить солидарность с Соединенными Штатами Америки. Я постараюсь связаться с бельгийским премьер-министром — его сейчас нет в стране, — являющимся в настоящее время председателем Совета ЕС, чтобы по возможности назначить на завтра встречу европейских министров иностранных дел и организовать таким образом дальнейшие действия общеевропейской солидарности. Я думаю, это необходимо, и для всех, с кем я смог переговорить, это тоже представляется само собой разумеющимся».

В ночь с 11 на 12 сентября о сне и помышлять было нечего. Я работал над текстом своей завтрашней речи в бундестаге. Обсуждение бюджета, разумеется, было отложено. Аналогично тому, как принимались решения по косовскому вопросу, мы оказались перед лицом событий, к которым никто не был готов, и все втайне лелеяли надежду, что нашему поколению не придется пережить нечто подобное. Мы снова должны были продвигаться на ощупь в гнетущей ситуации, которая мрачной тенью грозила накрыть весь мир. Обдумывая и уточняя конспект своей речи, я вновь и вновь задавал себе много вопросов. К чему нам как союзникам США следует приготовиться? Возможно, мы тоже окажемся под прицелом какой-то террористической организации? Но как защититься от невидимого противника? И еще: какие последствия для внутреннего и международного правопорядка повлечет за собой все происходящее? Такие и подобные им вопросы я обсуждал этой ночью с Советом безопасности ФРГ и со своими доверенными лицами.

Наутро я выступил перед германским бундестагом с правительственным заявлением:

«Вчерашний день, 11 сентября 2001 года, для всех нас войдет в историю как черный день. И сегодня мы полны негодования по поводу небывалого акта террора, который покушается на сами основы нашего мира.

Мы еще не знаем, кто стоит за этим объявлением войны цивилизованному сообществу народов. Мы не знаем даже, сколько тысяч ни в чем не повинных людей пали жертвой этих террористических акций. Но мы знаем и вполне сознаем, что сейчас речь о том, чтобы проявить наше сочувствие и солидарность: солидарность с населением Соединенных Штатов Америки, а именно — солидарность всех, кто выступает за мир и свободу в Германии, в Европе и во всем мире.

Две тысячи человек в спонтанном порыве сострадания собрались вчера вечером в Берлинском Домском соборе, где проходило богослужение. Непосредственно по окончании данного заседания германского бундестага состоится траурное экуменическое богослужение в соборе Святой Ядвиги.

Объединение германских профсоюзов и Федеральное объединение союзов германских работодателей выступили с призывом в четверг в десять утра на пять минут остановить работу. Федеральное правительство последует этому призыву, обращенному и ко всем учреждениям Федерации.

Дамы и господа, от лица всего немецкого народа я высказал американскому президенту слова глубочайшего соболезнования. Я также заверил его в безграничной — подчеркиваю, в безграничной — солидарности Германии. Я уверен, что мысленно мы все сейчас рядом с ними, жертвами этой трагедии и их близкими. Мы с ними — в своем сочувствии и участии.

Здесь, в присутствии нового американского посла Дэна Коутса, я хочу еще раз подчеркнуть: мы в этот трудный час — целиком на стороне Соединенных Штатов Америки. (В этом месте протокол зафиксировал аплодисменты всего зала.)

Разумеется, мы предлагаем гражданам и властям Соединенных Штатов Америки любую помощь, включая, конечно, и помощь в обнаружении и преследовании закулисных руководителей этих подлых терактов и их исполнителей.

В беседе, которая вчера вечером состоялась у меня с председателями партий и фракций, отмечалось полное единодушие в том, что эта чрезвычайная ситуация требует от всех демократов сплоченности. Вчерашние удары по Нью-Йорку и Вашингтону — это нападение не только на Соединенные Штаты Америки, это объявление войны всему цивилизованному миру. Террористические насильственные действия такого рода, когда без разбора уничтожаются безвинные люди, ставят под вопрос основополагающие принципы нашей цивилизации. Это несет непосредственную угрозу принципам свободы и безопасности человеческого общества, всему, что было достигнуто усилиями поколений. Сплотившись, мы не позволим разрушить наши ценности — будь то в Америке, в Европе или в любом месте на земле.

На самом деле — и это все более очевидно — мы уже представляем собой единый мир. Поэтому удары по Нью-Йорку, штаб-квартире Организации Объединенных Наций и по Вашингтону направлены против всех нас. Вчерашняя атака террористов еще раз продемонстрировала — безопасность нашего мира неделима. Безопасность можно обеспечить, только если мы еще теснее сплотимся и еще тверже будем отстаивать наши ценности.

Сейчас мы должны как можно быстрее принять наиболее эффективные меры, чтобы лишить терроризм во всем мире его питательной среды. Вчера вечером у меня состоялись беседы с французским президентом Шираком и с премьер-министром Жоспеном, с британским премьер-министром Блэром и с российским президентом Путиным. Мы едины в оценке: эти акты террора означают объявление войны свободному миру.

Министры иностранных дел Европейского союза уже сегодня соберутся на экстренное заседание. Вслед за тем необходимо, чтобы о своей солидарности заявил Европейский союз на высшем уровне. Я попросил выступить с соответствующей инициативой нынешнего председателя Совета ЕС, премьер-министра Бельгии Верхофстадта.

Многие, по всей вероятности, зададутся вопросом: что означают эти теракты для нас в Германии? Вчера вечером я незамедлительно созвал на экстренное совещание Федеральный совет безопасности. На основе имеющейся у нас информации мы тщательно проанализировали ситуацию. В настоящее время нет признаков чрезвычайной угрозы безопасности в нашей стране. Тем не менее мы приняли дополнительные меры для защиты всех людей в нашей стране. Особенно это касается безопасности воздушного пространства и авиационного сообщения, а также защиты американских и некоторых отдельно взятых учреждений.

Кроме того, мы должны вместе поразмыслить: к каким последствиям могут привести эти отвратительные акты террора? Следующее заседание Федерального совета безопасности состоится сегодня в первой половине дня. Разумеется, мы проинформируем все фракции германского бундестага, председателей политических партий и, конечно, общественность о дальнейшем развитии событий. Следующее оповещение председателей партий и фракций пройдет, как означено, сегодня в полдень в Ведомстве федерального канцлера.

Я убежден: сообща мы сумеем справиться с этой преступной угрозой. Свобода и демократия, ценности мирного сосуществования людей и народов выдержат это испытание».

Сейчас, перечитав написанное, я уверен, что такие же или подобные речи вскоре после 11 сентября произносились во всех демократических парламентах.

Вслед за правительственным заявлением в бундестаге, получившим единодушную одобрительную оценку, состоялось новое заседание Совета безопасности. из-за секретности, связанной с деятельностью этого органа, я не могу вдаваться в детали проходившей дискуссии, но результат известен: мы достигли согласия в том, что поддерживаем создание международной антитеррористической коалиции и что это будет официальной линией во внешней политике и в политике по обеспечению безопасности в ближайшие дни и недели. И хотя у нас не имелось доказательств существования и возникновения в Германии в ближайшем будущем непосредственной угрозы безопасности, министр внутренних дел Шили распорядился немедленно усилить пограничный контроль и повысить уровень безопасности в аэропортах, у определенных авиакомпаний, у американских, израильских и иудаистских учреждений, а также в федеральных министерствах. Министр обороны Шарпинг приказал перевести некоторые дивизионы бундесвера в состояние повышенной боеготовности, усилить наблюдение за воздушным пространством и взять под охрану бундесвера находящееся в Германии недвижимое имущество армии США. Помимо того, Шили переговорил с экспертами бундестага по бюджету о том, чтобы были выделены дополнительные средства для организации технической помощи и обеспечения гражданской защиты.

12 сентября в 11 часов в берлинском соборе Святой Ядвиги состоялось экуменическое богослужение, которое вылилось в широкую манифестацию солидарности с американским народом. По его окончании я поехал к президенту, чтобы оповестить его о том, как прошли заседания Федерального совета безопасности и о достигнутых договоренностях по политическим действиям для создания международной антитеррористической коалиции. В ходе этой беседы я позволил себе сказать, что нам приходится считаться с возможностью ответных военных действий со стороны Соединенных Штатов Америки и мои слова о безграничной солидарности с США означают, что, если потребуется, будет задействован и бундесвер. В тот день прошло еще много дискуссий. И я периодически информировал председателей фракций о положении дел.

Между тем в Берлин прибыла моя жена, и мы вместе посетили посла США Коутса с супругой в американском посольстве, чтобы лично выразить им наше сочувствие и поддержку. Для меня и моей жены это был волнующий момент. Они оба, посол и его супруга, были просто без слов — потрясенные, шокированные, как и мы. После краткой беседы мы с ними распрощались.

Параллельно с заседаниями нашего внутреннего Совбеза в Ведомстве канцлера шли совещания в Европейском союзе и в НАТО. В среду вечером Совет НАТО заявил, что нападения на Нью-Йорк и Вашингтон согласно договору НАТО подпадают под статью 5 союзнических обязательств. Это, однако, действительно лишь в том случае, если окажется, что удары нанесены чужим государством или были поддержаны этим государством. Мы получали подтверждения тому, что немецкая линия на совещаниях органов НАТО следует уже высказанному мной общему убеждению о необходимости неограниченно поддержать Америку. Долг Германии и ее воля — исполнить в полном объеме союзнические обязательства. И при этом не имелось в виду лишь формальное исполнение принятых на себя обязательств.

Вечером 12 сентября я разговаривал по телефону с президентом Джорджем У. Бушем. Это произошло около 19.40. Я сказал ему лично о нашем сочувствии и о готовности Германии безоговорочно поддержать действия США, направленные против террористов. Разговор был кратким, поскольку, естественно, многие коллеги из других стран тоже испытывали потребность переговорить с президентом и заверить его в своей поддержке. Было очевидно, что только широкая всемирная коалиция способна сорвать маску с тех, кто стоял за нападением, и арестовать их. И именно это должно было стать объявленной целью всех мероприятий, которые требовалось осуществить.

Призыв американского президента Буша к «глобальной войне против террора» мы так и интерпретировали. Тем более что последовали интенсивные дипломатические действия США и Великобритании по созданию международной антитеррористической коалиции. Российский президент Путин и председатель Китая Цзян Цзэминь уже в первых выступлениях изложили свою позицию, заявив о готовности принять непосредственное участие в коалиции.

Таким образом, вполне логично, что Совет Безопасности ООН в резолюции 1368 от 12 сентября 2001 года осудил теракты как «угрозу миру во всем мире и международной безопасности». Совет Безопасности также постановил, «что те, кто помогает исполнителям террористических акций, их закулисным руководителям и пособникам, кто поддерживает их или предоставляет им убежище, должны быть привлечены к ответственности». Следовательно, Совет Безопасности приравнял совершаемые частными лицами террористические акции к совершению военного нападения одного государства на другое и подтвердил право на самооборону подвергшейся нападению Америки. Так получили легитимность действия против определенных сил в Афганистане, взявших террористов под свою защиту.

Логика этого меняющего международное право постановления, с его оценкой акта террора как военного нападения, вела к тому, что США обратились в НАТО с запросом о расширении трактовки пункта о союзнических обязательствах. Такое требование к западному альянсу было выдвинуто впервые в истории. Таким образом, день 4 октября 2001 года, когда Совет НАТО принял решение по пункту о союзнических обязательствах, стал началом новой эры. За исключением ПДС, все партии, представленные в бундестаге, проголосовали за то, чтобы согласно решению НАТО исполнять и в дальнейшем свой союзнический долг. Более того: в принятом постановлении правительственные и оппозиционные фракции парламента твердо заявили о своей готовности поддержать США не только в официальных заявлениях, но и оказать этой стране конкретное содействие. В постановлении сказано: «Сюда относится политическая и экономическая поддержка, а также предоставление соответствующих воинских частей для подавления международных сил терроризма».

Я вынужден вновь и вновь обращаться к своим записям и хронологическим таблицам, чтобы с точностью воспроизвести порядок событий после 11 сентября. То были исполненные драматизма дни и недели, когда принимались решения огромной важности. Сегодня мы знаем, что террористы оставили достаточно широкий след, который привел в летные школы во Флориде, где странное поведение некоторых будущих пилотов бросалось в глаза: как минимум у одного из агентов ФБР это вызвало подозрение, и он сообщил своему начальству. Никаких мер не последовало, и нет смысла сейчас тратить время на споры о том, как можно было предотвратить удары, и возможно ли это было вообще. За прошедшее время мы больше узнали о разветвленной сети «Аль-Каиды», стоявшей за этими нападениями, и об Усаме Бен Ладене. Сегодня мы можем лучше оценивать жестокость и неразборчивость террористов, основанную на религиозном фундаментализме. Но тогда — кому бы хватило фантазии, чтобы представить себе такое? Кто был способен вообразить ужасающие сцены в Нью-Йорке, представленные всему миру со всех экранов и прокрученные вновь и вновь в замедленном темпе?..

Но, очевидно, именно в том и заключался замысел террористов. Лучшей маскировкой для них стала неспособность людей — включая тех, кто несет политическую ответственность, — вообразить себе все, что чуть позже произошло в Нью-Йорке и Вашингтоне.

Итак, надо было действовать. Под впечатлением от событий подготовка к созданию всемирной антитеррористической коалиции продвигалась быстрыми темпами. Никогда — ни прежде ни впоследствии — за все время моей активной политической деятельности я не наблюдал в мировом сообществе такого единства в желании проявить солидарность с Соединенными Штатами. При этом для Фишера и для меня вопрос заключался не в том, должна ли Германия участвовать в военных действиях, но исключительно в том, каким образом мы можем оказать свое содействие. Я сознательно и недвусмысленно обозначил эту позицию в первой же беседе с министром иностранных дел и в своей речи на заседании германского бундестага 12 сентября 2001 года. Мы оба решительно придерживались этой линии при любых обстоятельствах. Поэтому все наши действия в последующие дни и недели прежде всего шли под знаком четко выраженного стремления зафиксировать нашу позицию в глазах общественности, то есть всего народа, и, конечно, закрепить и упрочить ее в наших партиях — в двух движущих силах правительственной коалиции.

В пятницу, 14 сентября 2001 года, в Берлине прошло замечательное массовое мероприятие. В присутствии американского посла, глав оппозиции и правительства у Бранденбургских ворот перед собравшимися 200 000 граждан выступил президент Германии Йоханнес Рау. Никогда прежде я не видел, чтобы огромная масса людей с такой готовностью выразила свою поддержку США. Безусловно, в этом сыграла большую роль благодарность американцам за помощь, оказанную при восстановлении нашей страны после Второй мировой войны, и за гарантии безопасности, которые были предоставлены Германии, и особенно Берлину, в прошлом. Но я уверен, что сильнее всего собравшиеся были взволнованы ужасными картинами нападения на Нью-Йорк и Вашингтон.

Не стану умалчивать о том, что в конце манифестации между Йоханнесом Рау и мной возник спор. Оставаясь верным своим убеждениям, о которых он всегда говорил в своих речах, президент, хотя и отметил нашу солидарность с Соединенными Штатами, тем не менее скептически высказался по поводу использования военной силы. В телевизионном интервью, которое я давал в воскресенье после манифестации, я хотел прояснить — и, возможно, слишком переусердствовал — очень важный момент: основные направления политики определяются федеральным канцлером, а не президентом, и это, подчеркивал я, относится также и к данному вопросу. В дальнейшем мы по-дружески устранили разногласия во мнениях. Но тогда мною двигал страх, что, внося ноту относительности в сплоченную общегерманскую решимость, мы можем лишиться дееспособности во внешней политике. И еще сильнее я был озабочен тем, что это затруднит нашу задачу: довести до сознания всего народа, так же как и коалиции, необходимость использования военной силы — как Ultima Ratio[17]. При любых обстоятельствах я хотел придерживаться выработанной нами с Фишером линии — я считал ее правильной с самого начала. И поэтому для меня было крайне важным не дать ни малейшего повода усомниться в нашей решимости.

7 октября 2001 года, после объявления «Талибану» многократных и безуспешных ультиматумов с требованием выдачи главы «Аль-Каиды» Усамы Бен Ладена, американцы начали военную операцию Enduring Freedom[18]. Совместно с силами «Северного альянса» — представителя внутриафганской оппозиции — американцы сумели существенно ослабить режим «Талибана», во всяком случае освободить регион вокруг Кабула. При этом удалось уничтожить лагеря, где осуществлялась подготовка бойцов «Аль-Каиды».

Эти действия соответствовали основным направлениям резолюции Совета Безопасности ООН, согласно которой страны, предоставляющие убежище террористам и оказывающие им свое покровительство, должны считаться с тем, что против них может быть применена военная сила со стороны мирового сообщества. Чтобы закрепить военный успех, потребовался новый контингент войск, который в значительной мере должны были предоставить союзники США по НАТО. По этому поводу было запрошено и правительство ФРГ. 8 ноября 2001 года было принято еще одно очень важное решение. Впервые в истории Федеративной Республики Германии я должен был взять на себя такую ответственность: просить разрешения кабинета на то, чтобы откомандировать немецких солдат для участия в военных действиях за пределами Европейского континента. Наше решение предоставить не менее 3900 солдат стало тем шагом, который означал, что Германия является активным участником операции Enduring Freedom и всемирной антитеррористической коалиции.

В последующие дни и недели Фишер и я целиком сосредоточились на одном вопросе: сумеем ли мы убедить в своей правоте наши собственные партии, сможем ли мы подвигнуть их к тому, чтобы обеспечить большинство в бундестаге, где должно было состояться голосование по вопросу о военном участии. Оппозиция в данном случае волновала нас куда меньше, поскольку мы знали, что там все готовы при любых обстоятельствах продемонстрировать свою солидарность с подвергшейся нападению Америкой. Однако внутри СДПГ, как и среди зеленых, выкристаллизовались группы, которые высказывались против участия Германии в военных акциях, не слишком задумываясь о союзнических обязательствах и о том, какие последствия нас ожидают, если мы откажемся их исполнять. Я назвал это «организованной безответственностью».

Министр иностранных дел Фишер, прилагавший в это время сверхчеловеческие усилия в сфере оперативной внешней политики, иногда был готов к тому, чтобы смириться с возражениями внутри его собственной партии по поводу нашего внешнеполитического курса, что могло привести к потере большинства в парламенте. В долгих дискуссиях я смог его убедить, что разногласия такого масштаба решительно ослабят нашу способность управлять страной и существенно повредят нам в возможности влиять на международную ситуацию. У меня была мысль: увязать голосование по использованию Бундесвера в Афганистане с постановкой вопроса о доверии, чтобы вынудить колеблющихся членов коалиции вернуться к моему курсу. Предварительно я обсудил с Франк-Вальтером Штайнмайером и Зигрид Крампитц, не стоит ли мне прекратить пожирающие массу сил попытки убедить в своей правоте сомневающихся? Не готовиться ли к тому, чтобы получить отрицательный вотум в ответ на вопрос о доверии? Следствием этого могли бы стать новые выборы, а затем, ввиду слабости зеленых, последовала бы необходимость создания большой коалиции. В связи с надвигающимися проблемами в мировой политике и вслед за тем с вполне вероятными проблемами в мировой экономике такая перспектива показалась нам сомнительной. И я, наконец, решил не рассматривать такую возможность. Впрочем, причина была скорее не политического, а личного характера. Я не хотел и не мог вынуждать на такой шаг и Йошку Фишера, очень лояльного по натуре.

Похожую ситуацию мы однажды уже преодолели — в начале косовской войны. Тогда, в 1998–1999 годах, как и после 11 сентября 2001‑го, задача заключалась в том, чтобы доказать способность красно-зеленых править Германией в трудные времена — опираясь на собственное большинство и в соответствии с нашими принципиальными позициями. Это свое представление я постарался коротко и ясно, как программный пункт для обоснования вопроса о доверии выразить в своей речи 16 ноября 2001 года: «Решения о предоставлении немецких вооруженных сил, которые должны быть приняты, никто не считает легкими. И я не считаю. Но они необходимы, и потому — должны быть приняты. Тем самым мы отвечаем ожиданиям наших партнеров и совершаем то, что объективно возможно, и за что политически можно нести ответственность. Но и более того. Своим вкладом в общее дело объединенная и суверенная Германия исполняет свой долг, связанный с ее возросшей ответственностью в мире. Мы должны признать: после эпохальных перемен, начавшихся осенью 1989 года, Германия вновь обрела свой полный суверенитет. Но вместе с тем мы приняли на себя и новые обязанности по отношению к своим партнерам. И жаловаться на это у нас нет никакого права. Напротив, мы должны быть довольны, что после эпохальных перемен 1989 года мы стали полноправными партнерами в сообществе государств». Именно это было важно для Фишера и для меня, и именно такое представление о суверенитете и о внешнеполитической ответственности мы должны были отстоять.

Может возникнуть впечатление, будто мы в своих поисках верного курса ориентировались исключительно на прояснение политических взаимосвязей и шли строго рациональным путем. Такое впечатление в основе своей ошибочно. Все эти недели меня терзала прежде всего мысль об ответственности перед теми, кто пойдет воевать, и их семьями. Я часто говорил об этом со своей женой, чей ум и прямота в оценке людей и событий вновь и вновь повергает меня в удивление. Но то, что она когда-либо вмешивалась в принятие мною тех или иных решений, — чистый вымысел. Возможность своими решениями ввергнуть людей в опасность волнует меня гораздо сильнее, чем любые абстрактные дебаты, скажем, о легитимности военных действий.

Совместно с союзниками военными и политическими средствами мы должны были обеспечить вступление на новый политический путь разоренного гражданской войной Афганистана. Мы сами перевели стрелки на этот новый политический путь своим приглашением провести конференцию ООН, посвященную будущему Афганистана, в Петерсберге под Бонном. В значительной степени это было предопределено тем, что афганцы выказывали Германии особое доверие. Поэтому мы оказались в привилегированном положении: мы были хозяевами и принимали у себя гостей этой международной встречи, причем немецкая дипломатия сумела внести свой вклад и провела успешную конференцию. Были приглашены все народы Афганистана и все релевантные группы, за исключением «Талибана».

Никогда не забуду 5 декабря 2001 года, заключительный день петерсбергской конференции, когда я присутствовал на торжественном подписании соглашения о мире и переходном периоде, названного «Bonn Agreement»[19]. Это был настоящий спектакль в боннском Петерсберге. Делегаты в своих традиционных для каждого племени одеяниях выглядели так, как будто они прибыли непосредственно с поля боя, хотя все-таки в состав делегации были включены и женщины. Сколько может продлиться подписанное соглашение, не знал никто.

При этом я вновь должен подчеркнуть, какую важную роль сыграл Йошка Фишер, проделавший за кулисами все возможное для достижения такого результата. Соглашение должно было положить конец гражданской войне, которая длилась в Афганистане в течение двадцати двух лет, оно открывало путь в стабильное будущее и признавало правительство переходного периода под руководством Хамида Карзая. Нашей целью было в течение двух лет добиться нормализации политической жизни в Афганистане и проведения новых выборов.

Немного позднее Совет Безопасности Объединенных Наций в Нью-Йорке выдал мандат на отправку в Афганистан многонационального военного контингента. Это решение было единогласным, а срок поначалу ограничивался шестью месяцами. Задача военнослужащих определялась Советом Безопасности так: они должны, на базе петерсбергских решений, поддерживать афганское правительство переходного периода в обеспечении безопасности в столице страны Кабуле и в ее окрестностях. Военнослужащие получали разрешение на защиту себя и своей миссии с применением оружия, если это окажется необходимым.

Голосование в бундестаге 16 ноября по вопросу об участии Германии в операции Enduring Freedom прошло успешно. Мы получили поддержку в 336 голосов — вдвое больше, чем было необходимо. Преобладающее большинство в правительственной коалиции! А оппозиция — хотя на самом деле и не придерживалась иного мнения — сплоченно проголосовала против отправки немецких войск в Афганистан: в надежде, что коалиция не наберет нужного большинства голосов. К счастью, расчет оказался неверным. И тем не менее нашему большинству угрожала реальная опасность, о чем свидетельствуют 77 персональных заявлений от членов СДПГ и партии зеленых, поданных после голосования.

Таким образом, мы проявили зрелость во внешней политике, и, следовательно, теперь люди должны будут считаться с Германией, если речь зайдет об ответственности за судьбы мира.

Все это было вызвано событиями 11 сентября 2001 года. К концу года казалось вполне очевидным, что и США озабочены тем, чтобы остановить заказчиков преступления, которые появились на видео- и магнитофонных кассетах и взяли на себя ответственность за террористические удары по Нью-Йорку и Вашингтону. В Афганистане тоже всплыла видеозапись, показывающая бен Ладена в беседе с неким религиозным лидером и не оставляющая сомнений в том, что бен Ладен направлял террористов к совершению этого акта устрашения.

При идентификации лиц, совершивших теракт, появились новые данные, взволновавшие нас, немцев: важнейшие фигуры теневого мира террористов происходили из некой ячейки в Гамбурге, где они вели неприметную жизнь — как обычные студенты. Шокирующий факт. Значит, Германия была своего рода перевалочным пунктом для части обученных в Афганистане террористов, тихим местом, где можно отсидеться. Уже в конце сентября ФБР опубликовало список с фотографиями девятнадцати мужчин, участвовавших в подготовке этого самоубийственного нападения. Чтобы — как выяснилось позднее — отвлечь внимание от собственных фатальных упущений, из разных американских секретных источников полились обвинения в адрес немецких органов безопасности: они, мол, могли раскрыть подозрительную возню засевших в Гамбурге экстремистов и узнать о планах нанесения удара.

Ни один из этих упреков не имел под собой реальных оснований. Не отмечалось никаких подозрительных моментов, преступники считались студентами и действовали очень осторожно, не давая ни малейшего повода для привлечения к себе внимания полиции. Тем не менее мы оказались под давлением. Мы должны были усилить меры безопасности, чтобы быть во всеоружии перед возможной угрозой. Мы начали разработку пакета мероприятий стоимостью в три миллиарда евро. Финансировалось это за счет повышения налога на табак и на страховку. Частью мероприятий по подавлению терроризма стало и внесение в уголовное право параграфа 129Ь. Он предусматривает наказание за членство в террористических объединениях и за их поддержку не только на территории Германии, но и за рубежом.

С этого момента террористические действия, совершенные за рубежом, могут подвергаться преследованию из Германии. Властные органы Германии получили право преследовать те объединения, которые не совершили никаких наказуемых деяний в Федеративной Республике, но в других государствах считаются террористическими. Кроме того, в правовых нормах, регулирующих деятельность объединений, союзов или корпораций, была отменена религиозная привилегия, чтобы экстремистские организации не могли, прикрываясь религиозными мотивами, обойти запрет. Принятый 30 ноября 2001 года «Закон о финансировании подавления террора» вызвал суровую критику, особенно в адрес министра внутренних дел Отто Шили. Но на эти деньги мы усилили визовые отделы в посольствах, прежде всего в арабских странах; мы обязали банки сообщать информацию о счетах подозрительных организаций; и, в первую очередь, мы усилили Федеральное управление уголовной полиции и охраны конституции, а также дали право следственным органам обмениваться базами данных, что подверглось жестким атакам — как ограничение прав граждан. Для красно-зеленой коалиции все это стало еще одним испытанием.

Открывавший новый век год 2001‑й, на который многие возлагали большие надежды, полагая, что мы наконец сможем оставить позади кровавое наследие XX века, в солнечное нью-йоркское утро 11 сентября обернулся шоком, ужасающей тревогой о том, что угроза миру приобретает новый масштаб. Неужели преодоленное общими стараниями противостояние Востока и Запада сменится новой глобальной опасностью, которая с таким трудом поддается пониманию? Мы ставили на то, что США, создавая всемирную антитеррористическую коалицию, нашли единственно правильный и рациональный ответ на тяжелейшее душевное потрясение от раны, нанесенной им в «час Ч».

В 2002 году начались поиски стратегии, которой нам следовало бы придерживаться после первых военных успехов в Афганистане. Не только мы в Берлине придерживались убеждения, что Афганистан еще долгое время будет точкой приложения наших сил. Ни в коем случае нельзя было оставлять эту стройплощадку, чтобы на опустевшее место не вернулся «Талибан», восстановив там свой фундаменталистский режим.

9 мая 2002 года я вылетел в Афганистан, чтобы составить личное впечатление о положении страны после десятилетий гражданской войны. В мою делегацию входило несколько представителей немецких предприятий, желавших предложить свои услуги по восстановлению страны, директор «Немецкой волны» Эрик Беттерманн и президент Организационного комитета чемпионата мира по футболу 2006 года Франц Бекенбауэр. И, как всегда при поездках канцлера, нас сопровождало около двадцати журналистов.

Наш путь вел сначала в Узбекистан. Эта страна после интенсивных переговоров, которые я вел с президентом Исламом Каримовым, дала свое разрешение бундесверу на строительство авиатранспортной базы в Термезе. Туда мы и прибыли в 7 часов утра, и там нас чрезвычайно дружественно приветствовал узбекский премьер-министр Уткир Султанов. Остановка у нас была предусмотрена всего на час, однако, поскольку гостеприимство — неотъемлемая составляющая культуры в этой стране, мы должны были спешно одолеть обильный завтрак. В 8 часов самолет «Трансалл» стартовал в направлении Кабула.

«Трансалл» — транспортный самолет бундесвера. На меня и моих спутников этот полет произвел яркое впечатление. В хвосте самолета откидывается гигантская створка, через которую и попадаешь в его темное нутро. Вдоль длинных боковых стенок расположены навесные приспособления из ткани — это для сидения. Перепоясанные разными ремешками, мы все получили сидячие места: не слишком комфортно, но надежно. Итак, мы расселись по обе стороны в брюхе «Трансалла». В центре огромной транспортной машины находился груз: ящики с продовольствием, напитками, медикаментами и техническим оборудованием — очередная порция для снабжения военнослужащих в немецком военно-полевом лагере в Кабуле. В «Трансаллах» нет окон в грузовом отсеке, и поэтому невозможно было увидеть, где мы пролетаем. Но когда самолет набрал высоту, я прошел в кабину пилота и получил возможность, сидя на маленькой скамеечке, смотреть из-за его плеча. Я был очарован горным пейзажем под нами. Повсюду, куда ни бросишь взгляд, — изрезанная ущельями, дикая, изысканная красота! Невозможно представить, что здесь годами лилась кровь. Так мы пролетели над Гиндукушем.

В 9 утра по местному времени мы приземлились в аэропорту Кабула. По бедности аэропорт предназначен как для военных нужд, так и для очень скромного гражданского авиасообщения. Председатель временной администрации Афганистана, а в скором будущем президент Хамид Карзай, его министр иностранных дел и другие чиновники его администрации ожидали нас у трапа. Официальное приветствие прошло с воинскими почестями — все, как положено по протоколу при визитах высоких государственных лиц. Они обо всем позаботились: знамена, красная ковровая дорожка, военный оркестр, который исполнил афганский и германский гимны. Это была самая любезная из всех приветственных церемоний в моей жизни — даже если и не все прошло гладко. Во всем выражалась особая старательность нарождающегося государства.

После торжественной церемонии приема нас погрузили в бронированные военные машины бундесвера и доставили в лагерь немецко-голландско-австрийско-датского контингента ISAF[20] в Афганистане. Часть большой территории у ворот Кабула была занята германским военно-полевым лагерем, там меня приветствовал бригадный генерал Карл-Хубертус фон Бутлер, командующий контингентом. Он обрисовал мне ситуацию с безопасностью в Кабуле и вокруг него, а затем повел меня по лагерю. При всех ужасающих обстоятельствах в этой разоренной войной стране, вид лагеря производил впечатление полного, абсолютного, даже слишком совершенного порядка. Весьма скромными средствами, но при аккуратнейшей планировке и воплощении бундесвер сумел предоставить своим солдатам вполне сносные условия жизни: от чистых постелей и нормальных принадлежностей для мытья до палаток для совместного досуга, где вечерами можно было просто пообщаться. Впечатляющим был и походный лазарет. Он соответствовал стандартам типичной для Германии окружной больницы и был в состоянии оказать медицинскую помощь в огромном объеме — вплоть до сложных хирургических операций. В общем и целом это был образцово организованный маленький мир, созданный здесь бундесвером. Организация и оборудование лагеря вызывала уважение к бундесверу не только у иностранных товарищей по оружию, но и у местного афганского населения. Весть о том, что в немецком военном лагере есть потрясающая больница, облетела все окрестности, и вот наши солдаты то и дело стали находить у своих ворот больных афганских детишек — их оставляли там в надежде, что им окажут медицинскую помощь. И, само собой разумеется, санитары и врачи бундесвера принимали этих детей, а после лечения отвозили их обратно в семьи.

В беседах, которые я затем вел как с представителями местной администрации, так и с руководителем миссии ООН Лакдаром Брахими, люди очень хвалили германский контингент, и особенно молодых немецких солдат. Здесь, как и при посещении других заграничных миссий Германии, я снова и снова чувствовал, что имидж германской армии в мире изменился в самую лучшую сторону. И в этом заслуга наших молодых солдат: всем своим поведением они показывают, что явились в чужую страну не затем, чтобы надзирать за населением, а лишь с целью помочь. Германия полностью порвала со своими прошлыми милитаристскими традициями, и это впечатляюще подтверждается на практике современным бундесвером.

Особое впечатление произвели на меня два проекта, осуществлявшиеся Германией в Афганистане. На немецкие средства проводилось обучение гражданского населения обезвреживанию мин. Нам показали, как немецкие эксперты учат афганцев находить и обезвреживать спрятанные мины. В стране их несчетные тысячи. Они представляют смертельную опасность. Найти их и обезвредить — это было необходимым условием для возвращения жителей Кабула к нормальной жизни.

Вторым немецким проектом была школа для девочек Jamal Mina Girls School. Помещения и учебные пособия были бедными, гораздо более скудными по сравнению с теми, что в пятидесятые годы имелись в народной школе, где мне довелось учиться. Однако девочки относились к учебе с таким энтузиазмом, который далеко превосходил наш собственный в моем далеком детстве. Чувствовалось, что они исполнены благодарности: наконец-то им дали место для учебы — без запретов и без насилия. Здесь я нашел подтверждение тому, насколько важным и правильным было наше решение внести свой вклад в дело прекращения владычества «Талибана».

Я хочу упомянуть еще два проекта, нацеленных на перспективу. Один из них — соглашение о сотрудничестве в медийном секторе, которое подписали афганский министр информации и культуры и уже упомянутый Эрик Беттерманн, директор «Немецкой волны». В будущем политические передачи «Немецкой волны» станут распространяться и по афганскому телевидению. И конечно, недаром в этой поездке меня сопровождал сам Франц Бекенбауэр, легендарный немецкий футболист, пользующийся колоссальным уважением в Афганистане, где обожают футбол. Он принял мое приглашение спонтанно — из убежденности, что своим присутствием он придаст людям оптимизма. Он обсуждал спортивные вопросы с министром по воспитанию, с представителями зарождавшегося футбольного союза и Национального олимпийского комитета. Его опыт, его идеи — все интересовало людей и воспринималось с благодарностью. И конечно, под конец нельзя было обойтись без маленького футбольного матча с молодежной командой школы «Амани» в Кабуле.

Поездка в Афганистан глубоко взволновала меня. Я познакомился с истосковавшимся по мирной жизни народом, который хотел жить в безопасности. Но эти люди нуждались в помощи. Тем сильнее была их благодарность к откликнувшимся немцам, не в последнюю очередь и к солдатам, которые должны были обеспечить переход к мирной жизни. Но там же мне стало как никогда ясно — наше присутствие в Афганистане может продлиться еще долгие, долгие годы.

Наши надежды, что США будут исходить из аналогичной оценки сложившейся ситуации, были сильно поколеблены, когда президент Джордж У. Буш выступил с речью 29 января 2002 года. В этой речи он провозгласил, что хочет нанести следующие военные удары по Ираку, Ирану и Северной Корее: по «оси Зла», как он именовал эти страны почти библейским языком. Мы в своем правительственном Совете по безопасности быстро пришли к единому мнению: в этом заявлении просматривается совершенно иной масштаб конфронтации, нежели подавление терроризма, основанного на религиозном фундаментализме. Напрасно мы искали какую-то связь с 11 сентября предыдущего года и с «Аль-Каидой». На мировую арену из стратегической кухни неоконсерваторов было подано новое блюдо под названием: «государства-изгои», то есть группа стран, в которых, фактически или предположительно, разрабатывались национальные программы по созданию оружия массового поражения.

После речи Буша я попытался во внутренней политике отыграть в обратную сторону, заметив, что «Германия не станет участвовать в авантюрах» — но мы и не ждем авантюр, во всяком случае от Америки. В общем-то, это было очень серьезное замечание. Оно было адресовано в первую очередь населению Германии, но не только. Затем, уже в феврале, на мюнхенской конференции по безопасности от американской делегации исходили очень настораживающие сигналы. В них впервые отразились представления Вашингтона о второй стадии войны с террором.

Тогда заместитель министра обороны Пол Вулфовиц, один из black knights[21] администрации Буша, ассистируя влиятельному сенатору Джону Маккейну, недвусмысленно дал понять европейским участникам конференции, что США не намерены ставить в зависимость от согласия союзников свои дальнейшие действия по борьбе с террором. Коалиции — так было заявлено без обиняков и при явной переоценке военных успехов в Афганистане — сами по себе не важны. Каждая конкретная миссия в будущем потребует подходящего союза ad hoc[22], который, дескать, и будет создан. А при необходимости можно добиться поставленных целей и в одиночку. Но в Мюнхене никто даже представить не мог, что это была точная схема предстоящих действий американцев при вступлении в войну с Ираком.

Итак, 31 января 2002 года, испытывая смутные чувства, я вылетел с кратким визитом в Вашингтон, чтобы обсудить положение с президентом Бушем. Конечно, я прежде всего говорил о новой стратегии США. Со всей определенностью я изложил американскому президенту, что в отношении Ирака силу имеет то же самое, что и в отношении Афганистана: если речь идет о действиях в рамках решения Совета Безопасности ООН, согласно которому ни одна страна, укрывающая, защищающая или каким-то иным образом способствующая террористам, не должна уйти от ответа. В этом, и только в этом случае мы выступим на стороне США. Буш заверил, что этот вопрос еще не решен и что, само собой разумеется, перед тем как принять любое решение, с союзниками проведут консультации.

Тем не менее, возвращаясь обратно, мы не были уверены в том, как станет развиваться ситуация в Вашингтоне. Нельзя было не заметить, что по сравнению с тем, как после 11 сентября США искали защиты у международного сообщества, психологический настрой в Америке изменился. Согласно нашему предварительному анализу, американские союзники, после первых успехов в Афганистане и удостоверившись в союзничестве Пакистана, были вновь полны сил и уверенности в своей политической и военной дееспособности.

В конце мая 2002 года ожидался визит Джорджа У. Буша в Берлин. К этому времени уже ощущалось, как резко идут на убыль симпатии населения к президенту Бушу. Не прошло и года после массовой берлинской манифестации солидарности и нашего общего траура по погибшим 11 сентября, а теперешний приезд Буша уже сопровождался акциями протеста в связи с готовящейся переориентацией внешней политики США. Более ста тысяч демонстрантов приняли участие в разнообразных антибушевских демонстрациях. Мы были вынуждены принять строжайшие меры предосторожности. Пол-Берлина было оцеплено. Это тоже, конечно, не способствовало изменению отношения нашего населения к президенту США в позитивную сторону.

Но речь Буша перед германским бундестагом оказалась на удивление сдержанной. И в беседах, состоявшихся между нами, не было ни намека на то, что вехи предстоящей войны уже расставлены. Я подчеркивал, что моя позиция «безграничной солидарности» в борьбе против терроризма остается в силе и полностью поддерживается германским правительством. Если выяснится, что Ирак аналогично Афганистану в самом деле предоставляет прибежище бойцам «Аль-Каиды» на своей территории, мы выступим на стороне США. Однако в настоящее время этому нет доказательств. Мы заверили президента в своей готовности к самому тесному сотрудничеству по обмену информацией и остались под впечатлением, что прежний, вполне однозначный курс на жесткую конфронтацию в политике Вашингтона относительно Ирака претерпел изменения.

Наша четкая и твердая позиция в борьбе против террора еще более укрепилась за несколько недель до визита Буша: после ужасного теракта на острове Джерба в Тунисе. 12 апреля 2002 года террорист-самоубийца взорвал наполненную горючим цистерну перед синагогой Аль-Гриба. При этом погибло девятнадцать человек, в основном туристы, из них четырнадцать — немцы. Из сорока трех человек, присутствовавших в храме во время взрыва, лишь тринадцать не получили ранений. Все остальные либо погибли, либо с тяжелыми ожогами были доставлены в местные больницы. Таким образом, по нашему общему убеждению, террор коснулся и нашей страны.

На второй, заключительный день визита в Берлине в честь американской делегации был устроен обед в Ведомстве канцлера. Буш со своей делегацией и моя команда сидели за общими столами и пребывали в прекрасном настроении. Мы практически не затрагивали важных политических тем. В это время как раз проходило первенство мира по футболу, и Буш спросил, какие шансы у немецкой сборной? Я оценивал ее возможности как не слишком обнадеживающие, что было с блеском опровергнуто участием нашей команды в финале — в матче с бразильцами.

Несмотря на приятную общую атмосферу, меня тревожило и в определенной степени настораживало одно: и в наших прежних беседах с глазу на глаз, и тогда, в ходе официального визита, президент Буш то и дело демонстрировал собственную «богобоязненность», и было видно, что он воспринимает себя в соответствии с этой, наивысшей для него инстанцией. Я вполне понимаю, что человек может быть очень религиозным и вести свою частную жизнь в постоянном общении с Богом — в виде молитвы. Но проблема, которую я усматриваю в подобной позиции, начинается там, где создается и навязывается впечатление, что политические решения являются следствием бесед с Богом. Кто легитимирует свои политические решения подобным образом, не может допустить, чтобы они подвергались критике или менялись в процессе обмена мнениями с другими людьми, или ставились под сомнение. Ведь допуская такое, он бы согрешил против Божьей воли, открывшейся ему в молитве. Эти притязания на абсолютную истину, которые в 2002 году я постоянно отмечал не только в беседах с американским президентом, но и в его выступлениях перед общественностью, усиливали мой политический скепсис — невзирая на мои личные симпатии к Америке и к ее президенту. Я часто наблюдал Джорджа У. Буша на международных конференциях. Несомненно, он консервативен. Но он ни разу не виделся мне как фанатик в неоконсервативном смысле. Демонизация Джорджа У. Буша, по моему убеждению, скорее отвлекает от необходимости критического подхода к поиску политических союзов в Соединенных Штатах. Вот что я считаю проблемой для мира и для Америки: союз неоконсервативных интеллектуалов с христианскими фундаменталистами, который оказывал и оказывает существенное влияние на политику США и их президента.

Секуляризацию, отделение государства от религии, я считаю огромным шагом в прогрессе цивилизации. Ведь мы, между прочим, по праву и с полным основанием критикуем такое состояние в большинстве исламских государств, когда роль религии в жизни общества и светский характер правопорядка не разделяются с должной отчетливостью. Но тем не менее люди не готовы признать, что и в США у христианских фундаменталистов и в их толковании Библии наблюдаются подобные тенденции. Если обе стороны станут претендовать на безраздельное обладание всеобщей и абсолютной истиной, то вряд ли у нас останется пространство для маневра и шансы для мирного разрешения конфликтов.

Глава V. Мужество ради мира

С мая по сентябрь 2002 года стали все чаще проявляться признаки того, что в США как минимум не исключают возможности интервенции в Ирак. Внешний ход событий, отмечавшийся в ежедневных новостях, был для любого человека вполне предсказуем — вплоть до вступления США и их союзников в войну. Свою роль играли не только психологическая ситуация, внутриполитический климат и внешнеполитическое давление — факторы, усиливающиеся вследствие отрицательного отношения Германии к этой войне. Для меня это все дополнялось вопросом о том, станет ли наше «нет» участию в войне дополнительным шагом в увеличении трансатлантической дистанции, или же это приведет к полному разрыву?

Свои основания для того чтобы сказать «нет», я впервые обнародовал 1 августа 2002 года на заседании Президиума СДПГ. При этом надо было постоянно учитывать, что внутри Евросоюза действовали силы, поставлявшие комментаторам — и не только в немецких средствах массовой информации — достаточно материала, чтобы рассматривать позицию Германии как вносящую раскол в европейское сообщество. Причем ответственность за раскол непременно возлагалась на противников войны.

Британский премьер-министр Тони Блэр очень рано и с полной определенностью дал понять, что будет поддерживать Америку без всяких ограничений. Его мотивы никогда между нами не обсуждались. Наверняка поначалу у него было намерение, оказывая максимальное давление на иракский режим, добиться тех же политических целей, которые позже выдвинула военная коалиция, но без войны. Однако для него на переднем плане все же стояли особые отношения между США и Соединенным Королевством. И я также не исключаю, что его позиция имела и внутриполитическую мотивировку: его цель, возможно, диктовалась стремлением перехватить у британских консерваторов лидерство в налаживании связей между Британией и США, в той сфере, где в эпоху Рейгана и Тэтчер правительство тори добилось несомненного успеха. Последствия этой конкуренции с тори привели к тому, что Блэр оказался в роли гетевского ученика чародея, превратившись в пленника собственной политической линии.

Этот британский премьер — человек исключительно твердых моральных убеждений. Он ни в коем случае не одержим идеей войны. За взятые на себя обязательства по иракскому вопросу он лично заплатил самую высокую цену, и все еще продолжает расплачиваться. Без сомнения, Блэр — один из наиболее выдающихся премьеров своей страны за все послевоенное время. И наше с ним дружественное сотрудничество — вопреки общественному мнению — никогда не омрачалось различиями в подходах к иракской проблеме.

Разногласия в Евросоюзе усилились прежде всего тем, что Берлускони (Италия) и Аснар (Испания) поддержали политику американцев в отношении Ирака безоговорочно — а именно независимо от смены мотивировки, от новых обоснований начала войны. Следует также особо отметить, каким образом проявляла себя в подходах к этому вопросу оппозиция в Германии, а точнее, ХДС. Председатель партии ХДС не мог отказать себе в том, чтобы накануне официального визита американцев в феврале 2003 года в Берлин не выступить с нападками на внешнюю политику Германии, давая интервью газете «Вашингтон пост». Под заголовком «Шрёдер говорит не за всех немцев» газета приводит его мнение о том, что никогда нельзя исключать применения силы как крайнего средства. А тот, дескать, кто это исключает, ослабляет давление на диктаторов и не уменьшает, а увеличивает вероятность войны.

В этом всплеске эмоций мое удивление вызвало следующее: никто уже больше не отмечал, что Германия в международной борьбе с мировым террором и в своих миссиях мира задействовала самый большой после США контингент войск. Более восьми тысяч немецких военнослужащих участвовало в миссиях по всему свету. И никто не подумал о том, что я лично поставил на чашу весов свое политическое будущее, когда при голосовании в бундестаге 16 ноября 2001 года увязал вопрос об участии Германии в операции Enduring Freedom с вопросом о доверии — все ради того, чтобы добиться согласия в моей собственной партии и большинства во фракции зеленых.

Вспоминая о том голосовании, еще раз убеждаюсь, как близка была Германия — в своих чувствах — к США осенью 2001 года. На той стадии развития событий, когда я считал само собой разумеющимся, как бы ни было трудно, сделать все для создания антитеррористической коалиции и для нашего вступления в нее, США повсеместно пользовались всякой мыслимой поддержкой. И в Европе — каждому, с кем я только ни разговаривал, — было ясно, что развитие событий может потребовать участия в военных акциях, как это вскоре и случилось в Афганистане. Стало быть, в той ситуации имелась солидная база для согласия между Америкой и Европой.

И поэтому я не видел причин не доверять Бушу, когда он при своем официальном визите в Германию в мае 2002 года неоднократно заверял: «Еще ничего не решено, ничего мною не подписано, и перед принятием окончательных решений, разумеется, будут проведены консультации». У нас, после упомянутого обеда в берлинском Ведомстве канцлера, создалось общее впечатление, что в Вашингтоне возобладала более взвешенная политика и что в этом прежде всего сыграл — хотя, возможно, и временно — свою важную роль министр иностранных дел Колин Пауэлл, с которым Йошка Фишер был в постоянном контакте.

Учитывая развернувшуюся внутриамериканскую дискуссию, в первом полугодии 2002 года мы не видели повода для публичных заявлений о своей позиции относительно возможной иракской войны. В тот момент и для самих американцев подозрение, что в бункерах Ирака есть оружие массового поражения, было не более чем предположением. И кроме того, мы вполне доверяли опыту главного инспектора ООН шведа Ханса Бликса, находившегося со своей командой в Ираке в поисках именно такого оружия. Мы ожидали его отчета Совету Безопасности ООН. Лишь затем можно было принимать окончательное решение.

Однако после визита Буша мы стали получать все больше сигналов, подводивших нас к другому мнению: США в любом случае намеревались предпринять военный поход против Ирака, и неважно — на каком основании. Поэтому 1 августа 2002 года я воспользовался заседанием Президиума СДПГ, чтобы внести ясность: на основании имевшихся на тот момент данных, военную акцию против Ирака нельзя было счесть легитимной. Меня почти ошеломила реакция оппозиции и некоторых особо крикливых медийных средств. Они нашли чудовищным, что я таким образом превратил Ирак в одну из тем своей предвыборной борьбы. А как же я должен был вести борьбу на выборах, не занимая определенной позиции по вопросу, столь волнующему людей? Особая нужда в этом возникла после того, как мы приняли к сведению все, что поведал в своей зажигательной речи американский вице-президент Ричард Б. Чейни, выступая перед ветеранами 26 августа 2002 года в Нэшвилле, штат Теннеси.

В этой речи обнаружилось много всякого. Это был очень ловко состряпанный памфлет, хорошо подготовленный образчик агитации в пользу предстоящей интервенции, о которой, по словам Чейни, только дураки или трусы еще думают, что ее, дескать, можно избежать. Впрочем, даже он уже не отваживался утверждать, будто «Аль-Каида» нашла себе прибежище в Ираке. Зато теперь он занялся изгнанием бесов, убеждая слушателей в существовании теневого мира терроризма, который охватывает более шестидесяти государств. Для победы над врагом потребуются все имеющиеся средства дипломатии, все финансы, спецслужбы и службы разведки, органы уголовного преследования и вооруженные силы. И все враги Соединенных Штатов со временем будут обнаружены и побеждены, а это значит — здесь он заговорил о первопричине конфликта — для Усамы бен Ладена, что, как выразился президент Буш: «Если он еще жив, мы поймаем его. Если он мертв, то мы уже его достали».

Бен Ладену вновь и вновь удавалось ускользнуть от спецслужб. Возможно, поэтому ЦРУ и советовало перенести поле боя в Ирак и объявить «смертельным врагом» (по выражению Чейни) Саддама Хусейна. Чтобы как-то это обосновать, Чейни превратил чистой воды предположения в достоверные сведения. Для такого прыжка ему надо было как следует разбежаться. Я цитирую его речь в Нэшвилле: «Мы теперь знаем, что Саддам Хусейн вновь предпринимает попытки создания ядерного оружия. Помимо других источников, мы получили эту информацию из первых рук, от перебежчиков… С той же страстью Саддам жаждал создания изощренной программы для сокрытия в тайне своих планов по производству химического и биологического оружия… В случае если все его честолюбивые замыслы осуществятся, последствия для Ближнего Востока, для Соединенных Штатов и для мира во всем мире будут колоссальными. Тогда весь спектр оружия массового поражения окажется в руках у диктатора, который уже доказал, что использует это оружие как в войне против Ирана, так и против собственного народа. Вооружившись таким арсеналом террора и владея десятью процентами мирового запаса нефти, Саддам Хусейн может попытаться в своем стремлении к господству на Ближнем Востоке установить контроль над большинством мировых энергетических ресурсов, угрожать непосредственно друзьям Соединенных Штатов во всем регионе и подвергнуть ядерному шантажу Соединенные Штаты или другую нацию. Иными словами, нет никаких сомнений в том, что Саддам Хусейн теперь обладает оружием массового поражения». А отсюда уже следует, что риск невмешательства значительно превышает все риски активных действий.

Затем Чейни — пока еще риторически — отвечает на один из критических аргументов против войны в Ираке и впервые обозначает причину войны, которая в конце концов останется единственной — regime change[23]. Эту причину он обосновывает следующим пассажем: «Другой аргумент состоит в том, что противодействие Саддаму Хусейну может создать в этой части мира еще больше проблем и затруднить всеобъемлющую войну с террором. По моему мнению, все будет ровно наоборот. Смена власти в Ираке принесет региону целый ряд преимуществ. Когда будут устранены столь весомые угрозы, все свободолюбивые люди в этом регионе получат шанс для развития тех ценностей, которые могут привести к миру на долгие времена. Что касается реакции арабов на улицах, то эксперт по Ближнему Востоку, профессор Фуад Аджами, предсказывает, что, вне всякого сомнения, после освобождения на улицах Басры и Багдада, так же как однажды в Кабуле, толпы людей будут радоваться и славить американцев!». Какое нагромождение ошибочных оценок! И ни за одну из своих ошибок — или то была сознательная фальсификация? — Ричарду Чейни не пришлось отвечать.

Последние доказательства того, что моя тревога оправданна, принесла речь президента Буша, с которой он выступил 12 сентября 2002 года на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций. В этом выступлении еще не было полной определенности, но было уже вполне ясно, что Вашингтон как минимум обдумывает интервенцию в Ирак. Буш указывал на всеобщность угрозы: если иракский режим надеется выпутаться из этой истории, прикрываясь маскировочными маневрами, то весь мир обязан сознательно и решительно призвать Ирак к ответу. И надо срочно работать с Советом Безопасности ООН над необходимой резолюцией. Но пусть никто не сомневается в решительности намерений Соединенных Штатов: резолюции Совбеза должны вести к исполнению справедливых требований по сохранению мира и безопасности, они должны возыметь последствия — иначе акции против Ирака неизбежны. Инспекционные проверки Ханса Бликса все больше теряли свое значение.

На регулярных заседаниях, где я встречался с шефом аппарата федерального канцлера, с дипломатами и с политиками, отвечающими за безопасность, также как и в моих беседах с министром иностранных дел Йошкой Фишером, мы то и дело обсуждали доклады Ханса Бликса и его анализ ситуации. Итог был очевидным: инспекторы ООН не нашли в Ираке никаких следов оружия массового уничтожения. И сейчас, по прошествии времени, у меня вызывает большое уважение стоическое упорство Бликса — он скрупулезнейшим образом прочесывал все наземные и подземные сооружения в Ираке на предмет обнаружения атомного, биологического и химического оружия, о наличии которого с тем же стоическим упорством твердила часть американской администрации.

Этот грубо отодвинутый в сторону правдоискатель от ООН вскоре выпустил книгу, где вновь опубликовал свои данные и свои выводы. В своем анализе фактов и событий, получившем высочайшую оценку критики, он между делом показывает, как на глазах мировой общественности был инсценирован колоссальный пропагандистский маневр. И Блике оказался прав. Утверждение, что Ирак располагает оружием массового поражения, он назвал в своей книге «матерью ошибочного приговора» Ираку. Нет, сведения, полученные главным инспектором ООН, явно не годились для портрета Ирака, который желала нарисовать американская администрация.

Я с самого начала был согласен с позицией Генерального секретаря ООН Кофи Аннана. В феврале 2002 года Аннан выступил с речью в германском бундестаге, и основное внимание он уделил Афганистану. Он тоже считал, что развитие дел в Афганистане можно считать моделью на будущее, однако совсем в ином смысле по сравнению с американским правительством, которое использовало «афганскую модель» как аргумент в пользу вторжения в Ирак. Аннан настойчиво выступал за то, чтобы оставить военный контингент в Афганистане на долгое время и не спешить с его выводом из страны. Афганистан для него являлся примером продолжительного мира (sustainable peace), что он с полным правом поставил наравне с перспективной стратегией на длительное развитие (sustainable development). Он предупреждал о недопустимости короткого дыхания в политике, предостерегал от повторения ошибок прошлого, когда очаги конфликта — без выработки долгосрочной концепции по стабилизации — были слишком поспешно оставлены и брошены на произвол судьбы. Он рекомендовал руководствоваться правилом: по exit without strategy (нет выхода без стратегии). Аннан — и это отвечало нашей озабоченности — предвидел, что Афганистан из-за смены стратегической линии США может слишком рано остаться один на один с большими проблемами. При переносе военных действий в Ирак американские войска были вынуждены покинуть Афганистан, и это стало повторением той самой ошибки, о которой напрасно пытался напомнить Кофи Аннан. Сегодня, когда бойцы «Талибана» с новой силой воюют в Афганистане, эта ошибка мстит за себя.

Аннан мог с полным правом рассчитывать, что в Берлине его слова не пропустят мимо ушей. Правительство ФРГ в беседах с Вашингтоном, с Европейским советом и при встречах министров иностранных дел ЕС постоянно настаивало на том, чтобы в решении важных задач не полагаться исключительно на военные действия. Кто хочет извести терроризм, должен понять основу основ этого явления. Надо упорно и неотступно ослаблять конфликт между бедностью и богатством, который хотя и не делает террор легитимным, но дает террористам основания для оправдания своих насильственных акций. В долгосрочной политике можно прибегать только к превентивным мерам, но не к интервенциям.

28 января 2003 года президент Буш в своем ежегодном обращении к нации объявил, что министр иностранных дел Колин Пауэлл 5 февраля выложит на стол Совета Безопасности ООН данные разведки об иракском вооружении и о связях с террористами. Речь Буша не оставляла места для сомнений в том, что он считает борьбу против иракского режима делом справедливым. Он заявил, что день падения Саддама Хусейна станет днем освобождения. И еще он добавил, что политика США не зависит «от чужих решений».

Я отреагировал на речь Буша официальным заявлением, в котором приветствовал тот факт, что министр иностранных дел Пауэлл на следующей неделе предоставит Совету Безопасности улики и доказательства, которыми располагает Америка, — не имея представления о том, что конкретно готовит нам объявленное выступление Пауэлла. Должна была быть представлена информация об оружии массового поражения. Для нас это было важно, поскольку новые сведения облегчили бы работу инспекторов и поскольку это имело существенное значение для поведения Германии в Совете Безопасности. Но, как уже упомянуто, 5 февраля 2003 года в Совете Безопасности Пауэлл обвинил Ирак на основе — как потом выяснилось — сфабрикованных доказательств и неверно интерпретированных снимков из космоса в том, что там в разных точках страны спрятаны ракетные пусковые установки и боеголовки, начиненные биологически активными отравляющими веществами, а также в наличии у этой страны мобильных лабораторий по производству сырья для биологического оружия. И еще он добавил, что, дескать, известно о контактах на высшем уровне между секретными службами Ирака и «Аль-Каидой».

Спустя неделю небольшая делегация высокопоставленных представителей берлинского министерства иностранных дел на переговорах с советниками президента США по вопросам безопасности попыталась еще раз изложить позицию Германии и удержать США от войны с Ираком. Я просил повторить то, что было сказано мною на заседании НАТО в ноябре 2002 года в Праге: Афганистан — показатель наших успехов в борьбе с терроризмом. Правительство ФРГ считает контрпродуктивным открытие еще одного фронта — без достоверных доказательств сотрудничества между иракским правительством и международным терроризмом. До сих пор наши секретные службы, равно как секретные службы Великобритании и Франции, не смогли установить, что между Ираком и «Аль-Каидой» наличествуют непосредственные связи. Затем было заявлено, что, по убеждению правительства ФРГ, политические издержки от проведения военной акции значительно превысят политический успех. Согласно моим указаниям были названы следующие доводы.

— Угрозы для территориальной целостности Ирака.

— Угрозы для сохранения стабильности в регионе, к которым относится и вероятность усиления Ирана, что затруднит решение ближневосточных проблем. Мы бы предпочли разрешение израильско-палестинского конфликта на базе «дорожной карты».

— Опасность ослабления всемирной антитеррористической коалиции, чья борьба с международным терроризмом будет длиться еще долго — минимум десять-пятнадцать лет.

— Тезис американского политолога Сэмюэла П. Хантингтона, задолго до 11 сентября предупреждавшего о том, что в международной политике нам грозит столкновение культур, может стать реальностью. За войной в самом деле может последовать столкновение цивилизаций, если в исламском мире возникнет впечатление, что западный мир выступает против исламского мира. Нам следует привлекать на свою сторону сердца и умы исламских элит и исламской молодежи; войной этих целей никак не достичь, тут куда больше следует ожидать повышения террористической активности.

— Общественно-политическая ситуация в Ираке не позволяет надеяться на быстрое установление демократии и либерализма. Если произойдет военное вмешательство, то затем потребуется очень длительное присутствие в Ираке с привлечением колоссальных финансовых и людских ресурсов, для того чтобы выстроить необходимые структуры и институции.

— Правительство Федеративной Республики Германии не сомневается, что президенту Бушу удастся сплотить население США в поддержку военной акции, мы также верим, что США выиграют эту войну. Однако у правительства ФРГ есть основания для сомнений в том, что население США, как и жители европейских государств, будут готовы принять на себя огромные финансовые расходы, которых потребует долгосрочное пребывание в Ираке. Недостаточно выйти из войны победителем — необходим еще выигрыш в мирной жизни.

Взвесив все эти политические факторы, правительство ФРГ пришло к выводу, что решение в пользу военных действий против Ирака в настоящее время не является правильным. Той же цели — разоружения Ирака — можно добиться мирным путем, «увеличением числа инспекторов ООН и усилением режима инспектирования при значительном сокращении политических рисков и издержек».

Я позволю себе не цитировать ответ тогдашнего советника по вопросам безопасности Кондолизы Райс и ее заместителя. Там недвусмысленно заявлялось, что в Вашингтоне — на основе какой бы то ни было информации — возобладал, или предполагается, или считается предпочтительным совершенно иной взгляд на политическую ситуацию, по сравнению с тем, какой выработали мы. И так же ясно давалось понять, что наша оценка останется и должна остаться без внимания.

20 марта 2003 года заговорили пушки, война против Ирака началась. В кратком официальном заявлении, транслировавшемся по телевидению, я еще раз напомнил о наших политических устремлениях: «Мы пытались предотвратить войну. До последней минуты. Я уверен, имелся и другой путь для разоружения диктатора — путь Объединенных Наций. И я глубоко тронут, зная, что в своей позиции мы едины с огромным большинством нашего народа, с большинством в Совете Безопасности и с большинством всех народов мира. Принято ошибочное решение. Логика войны проложила себе дорогу, отметая возможности мира».

И как ссылку на актуальные для того времени политические дебаты о сотрудничестве разного рода служб в ходе иракской войны я считаю уместным привести еще два предложения из моего первого ответа на начало войны: «Германия, как я и заверил, не принимает участия в иракской войне. Но, конечно, Германия будет выполнять свои обязательства в рамках союза НАТО». Этими словами я хотел пояснить, что Германия не откажет Соединенным Штатам — как союзнику по НАТО — в праве полета над нашей территорией. Также не вызывало сомнений, что мы, естественно, будем заботиться об охране размещенных на нашей территории американских военных объектов и военнослужащих. То, что впоследствии на этом основании делались попытки утверждать об активном участии правительства Германии в войне, я считаю абсурдом. Аналогичными абсурдными утверждениями нередко сопровождались все подобные споры. Все необходимое и со всей ясностью сказал 20 января 2006 года нынешний министр иностранных дел Франк-Вальтер Штайнмайер в ходе дебатов в германском бундестаге по поводу роли разведслужб и службы информации ФРГ: «Вследствие этого решения (имеется в виду решение о неучастии в иракской войне) мы предоставили США и коалиции право полета над нашей территорией, а также право взлета и посадки. Мы взяли на себя охрану военных объектов в Германии. Мы в значительной мере предоставили им услуги наших перевалочных баз. Само собой разумеется, мы не прервали сотрудничества между нашими секретными службами. Такова была наша позиция. Она не была двусмысленной и не несла отпечатка двойной морали. На мой взгляд, она была правильной, дифференцированной и ответственной».

Она была правильной, потому что США, несмотря на все различия в подходах и оценках, оставались в то время нашим союзником. Она была правильной, потому что нашим общим противником являлся и является международный терроризм. Немецкие солдаты — о чем нельзя забывать в ходе этих дебатов — находились тогда вместе с американцами, французами, британцами и другими в Афганистане. Суда немецкого военно-морского флота патрулировали африканское побережье, а в Кувейте были размещены боевые машины пехоты бундесвера.

В этой связи следует упомянуть и о разногласиях по дальнейшей стратегии НАТО в начале февраля 2003 года. Генеральный секретарь НАТО Робертсон предложил принять расширенные меры безопасности на случай возможной угрозы для Турции. Особый упор делался на наблюдение за ситуацией натовскими самолетами-разведчиками AWACS и размещение ракетных систем «Патриот» для защиты территории Турции. Я считал, что принятие столь конкретных планов может быть ложно истолковано, поскольку из-за этого усиливается впечатление, что война неизбежна. В своем мнении мы были едины с руководством Франции и Бельгии: они точно так же опасались, что подобные меры повлекут за собой дальнейшие шаги к развязыванию войны. И в конечном счете сторонники войны пытались тем самым втянуть в подготовку к войне НАТО как оборонительный союз. А к тому же в Турции высказывались мнения, свидетельствующие о том, что Турция, вопреки своим прежним утверждениям, все-таки может решиться на активное участие в войне против Ирака, чтобы улучшить свои позиции в отношении курдов в Северном Ираке.

После напряженной дискуссии мы заявили о готовности предоставить в распоряжение Турции, исключительно для обороны, ракеты «Пэтриот» новейшей конструкции, которые в то время имелись только в Нидерландах и в Германии. Помимо того, мы обещали, что немецкие экипажи самолетов AWACS будут нести свою службу и в дальнейшем. Причем то и другое — в соответствии с нашей принципиальной позицией: только в случае, если член НАТО Турция подвергнется нападению со стороны Ирака, но не станет сама участвовать в возможных боевых действиях. В противном случае, как было указано турецкому правительству, мы будем вынуждены прекратить свою поддержку.

Американская и британская стороны сразу же развязали кампанию по этому вопросу. Такая политика, заявили они, приведет к разрушению НАТО, поскольку мы хотим отказать в защите своему союзнику. Это утверждение с жадностью было подхвачено немецкой и международной прессой, это был долгожданный повод для новых агрессивных нападок на меня и мое правительство. Тем не менее мы стойко придерживались своей позиции.

Каким бы ни было отношение к нашим собственным оценкам мотивов Вашингтона для ведения этой войны, куда убедительнее выглядит информация из источников внутри самих Соединенных Штатов, и особенно если формулировки вышли из-под пера координатора по безопасности Ричарда А. Кларка. Кларк был назначен на этот пост еще президентом Клинтоном. При Джордже У. Буше он оставался в той же должности, пока, доведенный до нервного истощения, не ушел с нее сам, потому что считал иракскую политику своего президента безответственной. В восьмой главе своей книги «Against All Enemies»[24] Кларк пишет:

«В истории редко бывает, что страны ведут между собой войну по одной-единственной причине. Причины, которыми правительство Буша обосновывало свою войну, с течением времени претерпели изменения: место терроризма вскоре уже заняло оружие массового уничтожения, затем — страдания иракского народа. Дополнительно к тем аргументам, которые были названы публично, имелись еще и другие, обсуждаемые в среде вашингтонской бюрократии.

Пять побудительных мотивов приписывают трем наиболее влиятельным советникам (Чейни, Рамсфелду и Вулфовицу) и президенту Бушу.

— Устранить досадное положение, оставленное президентом Бушем-первым, когда в 1991 году по окончании "Бури" — первой войны в Персидском заливе — Саддам Хусейн укрепил свою власть и уничтожил своих противников.

— Исключить большую и враждебную военную силу и таким образом улучшить стратегическое положение Израиля.

— Создать арабскую демократию, которая могла бы служить примером для других дружественно настроенных арабских стран, находящихся ныне под угрозой внутренних беспорядков — это прежде всего Египет и Саудовская Аравия.

— Обеспечить возможность для выведения американских войск из Саудовской Аравии, где они размещаются уже в течение двенадцати лет как противовес иракской военной мощи и своим присутствием вызывают угрозы со стороны антиамерикански настроенных сил, подвергая опасности стабильность тамошнего правительства.

— Обеспечить еще один безопасный источник нефти для американского рынка и снизить тем самым зависимость от Саудовской Аравии, поскольку однажды там все-таки может случиться переворот».

Даже при повторном прочтении книга Ричарда А. Кларка очень увлекательна, а к тому же в ней приводятся важные сведения, разъясняющие психологическую мотивацию действий администрации Буша, которые привели к войне в Ираке.

В Германии тоже на полную мощность заработали мельницы пропаганды, апологеты которой сидели во многих редакциях. Один берлинский комментатор выплеснул на газетные страницы — это была газета «Тагесшпигель» от 8 февраля 2003 года — следующее:

«Чуть ли не каждый день приносит нам новые доказательства того, какой вред наносится репутации Германии и ее влиянию в мире….Никогда еще за последние пятьдесят лет Германия не оказывалась в таком одиночестве. Это катастрофа для страны, чье самосознание основано на интеграции в европейские и трансатлантические структуры. Это крушение внешней и экономической политики, направленной исключительно на включенность в коалиционные и договорные системы и строго отвергающей путь одиночки. Рамсфелд очень сердито сравнивает Германию с Кубой и Ливией — это оскорбительно и преувеличенно». Затем автор решил козырнуть остроумным замечанием: почему бы Германии не спросить себя — а так ли уж далеки от истины упреки Рамсфелда? «И что, если Германия делает что-то не так, а вовсе не Америка, раз уж вокруг нас образуется пустота?.. Призрачным покоем объята Германия. Мы сами себя посадили под замок. И ясно одно: нам нужно отсюда выбираться».

Всего за несколько дней до этого, 30 января 2003 года, было опубликовано совместное заверение в преданности Америке от восьми государств и глав правительств: Великобритании, Дании, Испании, Чехии, Италии, Польши, Португалии и Венгрии. Можно понять новых членов ЕС из Восточной Европы — им хотелось встать на сторону США по известным историческим причинам. Но мне трудно представить хоть сколько-нибудь близкое стремление к легитимизации себя у остальных членов ЕС, подписавших этот документ.

Эти восемь подписей в обычной для себя закулисной манере в первую очередь обеспечила Англия, озабоченная исключительно своими внутриполитическими соображениями. Правительство лейбористов испытывало большое давление в собственной стране, оно должно было как-то ответить на упреки в том, что Великобритания оказалась в изоляции среди членов ЕС. Сильвио Берлускони — человек, в высшей степени ориентированный на статус, воспринимал превосходные отношения между Францией и Германией как соринку в собственном глазу. К тому же Германия в этот момент начала борьбу за постоянное членство в Совете Безопасности ООН. И тут Берлускони внезапно заявляет о своем аналогичном стремлении! У Италии никогда не было шансов на такое место, поэтому итальянское правительство из соображений престижа предприняло попытку торпедировать на этом пути Германию, получившую поддержку широкого большинства членов Организации Объединенных Наций, и помешать Германии набрать необходимые две трети голосов Генеральной Ассамблеи.

И на встрече глав Евросоюза в Ницце консервативные правительства Италии и Испании боролись, как львы, чтобы добиться в Европейском совете такой же поддержки, как у Германии и Франции. И вот перетягивание каната в Ницце закончилось тем, что Франция, Италия, Германия и Великобритания получили равное число голосов.

Какой шанс был упущен из-за этого «письма восьмерых»! Сплоченная позиция Европы могла бы содействовать тому, чтобы Америка удержалась от роковой ошибки. Хотя, разумеется, если учесть, что в США тогда возобладало доверие к непроверенным мнениям иракских перебежчиков и широко распространялось представление о войне как о легкой прогулке, мысль о том, что на них оказал бы влияние голос единой Европы, кажется сомнительной. И тем не менее, так мы вообще не имели шанса быть услышанными в Вашингтоне.

Поскольку я первым заявил, что Германия не станет ввязываться в авантюры, хотя, впрочем, и не ожидает никаких авантюр, мне пришлось вслед за тем в одиночку выдерживать обрушившийся на меня огонь критики со стороны медийных средств. Позицию Франции сначала изложил тогдашний министр иностранных дел де Вильпен, выступивший на Совете Безопасности ООН. Де Вильпен в своей речи очень остро критиковал Пауэлла, что принесло ему — а это далеко не обычное явление — аплодисменты присутствовавших членов Совбеза. Когда затем Жак Ширак на основании всего происшедшего на Совете Безопасности ООН окончательно сформулировал свое «нет» войне с Ираком, нас оказалось уже двое. И стало легче держать удар, чем каждому по одиночке. А тем более, когда российский президент тоже вошел в наш антивоенный альянс. И в конце концов лишь словесные завитушки адресовались к нам из Вашингтона. Однако любые выпады из американских правительственных кругов, нацеленные на европейских противников войны, с жадностью подхватывались немецкими средствами массовой информации, как, например, слова Дональда Рамсфелда о том, что немцы и французы — это «старая Европа», которая никому не нужна в борьбе с Ираком.

Нет, от ошибок никто не застрахован — ни политик, ни уважаемая газета. И все-таки я не припомню, чтобы хоть одна из немецких газет, выступавшая за участие Германии в этой войне и все более принимавшая на веру любые доводы из Вашингтона, принесла затем извинения своим читателям за подобное освещение событий. Нет, ни одна немецкоязычная газета не достигла таких высот, как «Нью-Йорк таймс» и — последовавшая ее примеру — «Вашингтон пост». Жаль! Ни один из захлебывавшихся собственным боевым духом комментаторов, между тем, не остался верным своей позиции до конца. Их воодушевления хватило лишь до начала войны и до первых военных триумфов. Они ликовали, будучи на стороне победителей, когда Буш в куртке военного летчика стоял на палубе авианосца «Авраам Линкольн» у американского берега, отправляя в мир свою «Mission accomplished»[25]. Бывает полезно перечитать архивы.

При таком положении дел в начале войны и при охватившей весь мир соответствующей атмосфере не удивительно, что я вновь и вновь задавался вопросом: сумею ли я отстоять занятую позицию, как в правительстве, так и во всей стране? В тот момент очень важную роль для меня сыграли отношения с президентом Франции Жаком Шираком, которые становились все более дружественными. Это помогало противостоять барабанной дроби внутри страны и за ее пределами. Ширак держался стоически, даже под ураганным ветром с Атлантики. Никакие угрозы бойкота французских вин или другой продукции Франции, никакие самые абсурдные попытки его опорочить не сломили мужество этого человека. Вспомним хотя бы нелепую идею, рожденную в США в патриотическом порыве: переименовать Pommes frites, называемую в Америке french fries, во «freedom fries»[26]. В кафетериях палаты представителей на самом деле последовали этому призыву и переименовали картошку, однако со временем все потихоньку вернулись к прежнему названию.

Для себя я решил, что скорее уйду в отставку, чем соглашусь на компромисс по этому вопросу. Отойти от решительного отказа участвовать в иракской войне я считал категорически невозможным. Ширак был настроен не менее решительно, но он — как представитель одного из пяти государств, обладающих правом вето, — хотел, открыто отстаивая свою позицию в Совете Безопасности, дождаться результатов работы в Ираке инспекции ООН по вооружениям. Конечно, Ширак располагал и своими сведениями, которыми его снабжали французские секретные службы. Но и для него уверенность в том, что моя позиция — после речи Чейни — остается неизменной, была не менее важна, чем для меня согласие с Францией по этому вопросу. К тому же российский президент Владимир Путин все сильнее дистанцировался от становившейся все более вероятной американской политики, имеющей целью вторжение в Ирак. При обменах мнениями между Шираком, Путиным и мной наш «тройственный союз» обретал все большую динамику в политической конъюнктуре.

С Жаком Шираком за последние восемь недель до начала иракской войны я интенсивно общался более дюжины раз — по телефону и при личных встречах. В своих консультациях мы прежде всего обменивались обоюдными подтверждениями, что по вопросу об Ираке мы едины — без всяких «если» и «но».

Мне вспоминается ноябрьский — 2002 года — саммит НАТО в Праге, когда интерес публики подогревался гротескным вопросом: пожмут ли друг другу руки Буш и Шрёдер? Этому предшествовал отказ Рамсфелда в Варшаве подать руку министру обороны Германии Петеру Штруку. Итак, на встрече в Праге для некоторых репортеров первоочередным был вопрос о рукопожатии — да или нет? При традиционном «семейном фотографировании» я стоял непосредственно позади Буша, который повернулся ко мне и со словами: «Вот чего все сейчас ждут!» протянул мне руку и рассмеялся. Очень типично для него — такова была его личная манера общения с людьми.

На следующем заседании НАТО я выступил с речью и еще раз прояснил свою позицию. Эта речь, как потом выяснилось, была воспринята с вниманием, и прежде всего частью американского генералитета. Я настаивал, что акцию Enduring Freedom необходимо довести до конца, и подчеркивал, что на этом надо сосредоточить все силы. Интервенция в Афганистан была еще очень далека от завершения в нашу пользу. И я предостерегал от новых начинаний, которые отвлекают от собственно борьбы с терроризмом и скорее ослабляют, чем укрепляют антитеррористическую коалицию. Это были простые и ясные слова, и они нашли отклик у американских военных, которые тоже выступали с предостережениями о том, что не следует взваливать на себя дополнительную ношу.

Доклады инспекторов ООН по вооружениям на заседаниях Совета Безопасности в конце января и в течение февраля показывали, что в кооперировании с иракским режимом налицо прогресс. Ханс Блике и шеф МАГАТЭ Мохаммед Эль-Барадей сообщали о том, что не найдено никаких доказательств наличия оружия массового поражения и существования программы по производству атомного оружия. Это явно противоречило высказываниям Колина Пауэлла от 5 февраля. Ширак, Путин и я — в полном согласии с большинством Совета Безопасности ООН — были убеждены, что есть шанс предотвратить войну: еще более интенсивные инспекции. Продолжение и расширение инспектирования давало нам шанс выиграть время — время, необходимое, с одной стороны, для того чтобы усилить поддержку работы инспекторов, и, с другой стороны, для того чтобы расхождения, наметившиеся в «коалиции послушных», углубились. Блэр и Аснар подвергались сильному давлению со стороны общественности. Блэру пришлось разбираться и с мощным противодействием внутри собственной Лейбористской партии. По всей Европе гражданские и общественные объединения массово выходили на улицы.

15 февраля миллионы людей во всем мире вышли на демонстрации против надвигающейся угрозы войны. Я и сегодня с волнением вспоминаю, как в Берлине 17 июня на улице собралось пятьсот тысяч человек. Никто не сможет описать, какое глубокое удовлетворение чувствует при этом политик и насколько сильнее становишься в своей позиции, получив столь мощную общественную поддержку. В то трудное время мне помогали держать спину прямой и многие интеллектуалы.

Я хорошо помню январские и февральские встречи в Ведомстве канцлера с художниками и писателями, которых приглашали к нам Клаус Штэк и Манфред Биссингер. На этих встречах присутствовали Гюнтер Грасс, Мартин Вальзер, Юрген Флимм, Вольф Лепениз, Оскар Негт и многие, многие другие. Грасс цитировал Матиаса Клаудиса:

«Война! Война! О, ангел Божий, дай же

Свой знак им поскорей!

Увы, война — а я лишь жажду

Не быть виновным в ней!»

То были долгие вечера — для меня они имели особую ценность, потому что помогли увидеть, насколько далеки публикуемые мнения комментаторов от мнения самой публики. Люди чувствовали: у порога стоит неправедная война, которая принесет много горя в страну, а возможно, и в целый регион мира.

В Совете Безопасности ООН на этой фазе развития событий прилагалось много усилий для предотвращения войны. Кофи Аннан со всей определенностью указывал, что резолюция 1441 Совета Безопасности, где говорится как о разоружении Ирака, так и о его инспектировании, не предоставляет международно-правовых оснований для военных действий. США — с Великобританией и Испанией на буксире — искали путей, чтобы как можно скорее получить оправдание своим намерениям, и попросту игнорировали такой путь, как инспектирование. Но это не было целью, к которой стремилось большинство в Совете Безопасности ООН.

Путин, Ширак и я решили выступить с совместным заявлением от Германии, Франции и России, чтобы определить нашу позицию и затруднить возможность принятия Советом Безопасности ООН такой резолюции, которая легитимировала бы войну. При этом у каждой из трех стран была очень важная роль: Россия и Франция — государства, обладающие правом вето, а Германия — страна, председательствующая в Совете Безопасности ООН. Я иногда себя спрашиваю: не знак ли судьбы, что именно 1 февраля 2003 года Германия, не будучи постоянным членом Совбеза, приняла председательство в этом важном органе ООН?

9 февраля 2003 года, в Доме гостей правительства на Пюклерштрассе в Берлине, я встретился с Владимиром Путиным, чтобы обсудить текст совместного заявления. Был обычный для Берлина холодный зимний вечер, и я отчетливо помню, как на пресс-конференции перед домом мы вместе объясняли нашу позицию. Путин и я не оставили никаких сомнений в том, что мы не станем голосовать за военную интервенцию в Ирак. Затем он поехал дальше в Париж, где вместе с Шираком представил общественности наше заявление. В заявлении для общественности мы подтвердили, что общей целью международного сообщества является разоружение Ирака, и эта цель должна быть достигнута как можно скорее.

Мы подчеркнули свое желание продолжить дебаты в духе дружбы и уважения, которые характерны для наших отношений с Соединенными Штатами и другими странами. Любое решение должно быть основано на Хартии Объединенных Наций, о чем недавно напомнил Кофи Аннан. Мы выступили за продолжение инспектирования и за существенное наращивание его эффективности. И далее: «Альтернатива войне еще есть. Применение силы может рассматриваться только как последнее средство. Россия, Германия и Франция решительно настроены использовать все шансы для мирного разоружения Ирака».

После появления «письма восьмерых» раскол Европы стал очевидным для всех. В тот момент я считал очень важным попытаться найти компромисс в Европейском Союзе. Греческий премьер-министр Симитис предложил провести экстренный саммит 17 февраля 2003 года в Брюсселе, чтобы обсудить на нем совместное заявление. Заседание оказалось до крайности турбулентным и эмоционально заряженным. Ширак говорил очень яростно и резко атаковал руководителей восточноевропейских государств, подписавших «письмо восьмерых». Мне было понятно его разочарование наивностью внешнеполитической линии этих стран, однако на саммите я старался найти такое решение, с которым могли бы согласиться все члены ЕС. Нам удалось сформулировать совместное заявление. В нем делался упор на то, что первоочередная ответственность за разоружение Ирака лежит на Совете Безопасности ООН и что текущая работа инспекторов ООН находит полную поддержку Европейского союза. Инспекторы, как было сказано в заявлении, должны получить столько средств и времени, сколько сочтет нужным Совет Безопасности. Эти положения я считал очень важными, потому что они с достаточной ясностью провозгласили: никаких решений вне структур ООН быть не должно. Сторонники войны в своем упорном противодействии добились того, что применение силы как крайнего средства не исключалось.

Реакция оппозиции и некоторых средств массовой информации в Германии на это заявление была, мягко говоря, шизофренической. Перед саммитом меня упрекали в том, что я своей ясной антивоенной позицией расколол Европу. После саммита, на котором этот раскол с очевидностью был преодолен, мне вменили в вину, что я, не сумев предотвратить внесения в документ как ultima ratio войны, дал задний ход и произвел смену курса. Конечно, подписанный нами документ представлял собой компромисс, но в нем с достаточной ясностью говорилось, что цель Европейского союза остается прежней — продвигаться по пути мирного разрешения конфликта. Такие формулировки, как «время не ждет», периодически возникавшие в ходе дискуссии, были для нас неприемлемы, и они были вычеркнуты. Это заявление не было увязано с изменением нашей немецкой позиции.

Несмотря на выработанную общеевропейскую линию, 24 февраля Испания и Великобритания вместе с США предложили Совету Безопасности ООН свой проект резолюции, который узаконивал начало войны. От Совета Безопасности требовалось принять решение о том, что Ирак не использовал свой «последний шанс» — разоружение. По этому проекту не надо было даже выдвигать ультиматум Ираку. Составители бумаги ссылались на главу в Хартии ООН, где разрешается использование военной силы при определенных, строго ограниченных условиях. Кроме того, в проекте, со ссылкой на резолюцию 1441, говорилось, что Ирак уже «существенно нарушил» свои обязательства по разоружению. И более того, Багдад якобы упустил предлагаемую этой резолюцией возможность неограниченного кооперирования. Стало быть, Ирак представляет собой опасность для мира во всем мире и угрожает международной безопасности. Такая резолюция непременно включила бы зеленый свет для войны.

В этот день Жак Ширак и я договорились о встрече в Берлине, чтобы определить наши дальнейшие действия. Мы решили встретиться за ужином в старейшем берлинском ресторане под названием «У последней инстанции». Шираку нравится этот ресторан, в тот вечер он заказал свое любимое блюдо, а именно: свиную ножку. И конечно, для журналистов выбор ресторана стал поводом для шуток: газета «Дер Тагесшпигель» поместила такой заголовок: «Совсем старая Европа, где кушал еще Наполеон».

Но нам было не до шуток. Разговор шел серьезный, и в нем принимали участие наши министры иностранных дел Йошка Фишер и Доминик де Вильпен. Мы еще раз обсудили свои взгляды. Ни в коем случае мы не хотели менять логику мира на логику войны. Мы по-прежнему были едины в немецко-русско-французской позиции противостояния войне, многократно взвешенной и сбалансированной при предыдущих встречах и телефонных беседах. И мы предложили Совету Безопасности наш совместный меморандум по мирному разоружению Ирака, который был поддержан также и Китаем.

Своим проектом резолюции США, Великобритания и Испания внесли окончательный раскол в Совет Безопасности ООН. Из пятнадцати членов Совбеза США могли твердо рассчитывать еще на голос Болгарии. Американцы всячески перетягивали на свою сторону трех членов Совета от Африки — Анголу, Камерун и Гвинею, однако представители этих стран были не готовы присоединиться к предложенной резолюции. Сирия еще накануне заявила свое определенное «нет». Точно так же отказались дать свое согласие Чили и Мексика. Сторонники войны — даже если не считать обладающих правом вето Францию, Россию и Китай — оказались в изоляции. Из этой изоляции американцы не смогли выбраться и в последующие недели.

Совместными усилиями нам удалось предотвратить принятие в Совете Безопасности резолюции, оправдывающей войну. Несмотря на это я не испытывал радости победителя, так как уже подозревал, что США могут начать войну и без соответствующего решения Совета Безопасности.

За время, прошедшее до начала войны, и в ужасные дни вторжения, и впоследствии — произошли существенные изменения в моих личных отношениях с Жаком Шираком и Владимиром Путиным. Мы значительно сблизились и убедились, что можем друг на друга полагаться. В начале моего пребывания во главе правительства, скажем, в 1999 году, когда я председательствовал на саммите в Берлине, мое отношение к Шираку было дистанцированным, даже холодным. И Ширак, между прочим, такой человек, к которому можно приблизиться, только если он сам это позволит. И лишь тогда удается понять, кто же скрывается за впечатляющим обликом этого типичного француза. Доступ к нему облегчает Бернадет Ширак, необыкновенно интересная и умная женщина, уверенная в себе и жизнерадостная. Разговаривать с ней — одно удовольствие! И, наконец, моя собственная семья, мои жена и дети, помогли и ему сломить лед и почувствовать эмоциональную близость с нами. Особенно сердечные отношения завязались у Жака Ширака с Викторией, нашей приемной русской дочерью. Они и сейчас иногда общаются по телефону. А поскольку это происходит без переводчика, то оба только слышат друг друга, но не понимают, и тем не менее, это не положило конец их общению.

Такая внимательность — важная составляющая его очень сложной личности. Стоит послушать Ширака, когда он рассказывает о своем опыте политика, вспоминает о своих встречах за последние сорок лет. Он необыкновенно много знает обо всем, что касается Ближнего Востока и Азии, и особенно о Китае. Он сознательно создает себе имидж некоторой патриархальности — ведь он государственный муж — в полном соответствии с общественным сознанием и восприятием себя великой нацией, которой он управляет. Помимо политики, ему интересны искусство и люди вокруг него. Это делает Ширака, если вам повезло к нему приблизиться, очень любезным и обаятельным человеком. Ширак для меня — один из наиболее выдающихся политиков прошлого и начавшегося века. Когда я раздумываю, кого бы еще можно было поместить в ту же категорию, мне приходит на ум Билл Клинтон, чрезвычайно умный и достойный политик с невероятной силой воздействия на людей. Ни у одного из американских президентов со времен Джона Ф. Кеннеди не было такой харизмы, как у Билла Клинтона. Я тоже не мог противиться его обаянию.

Но вернемся к Шираку. Свойственный французам пафос в презентации себя выглядит у Ширака абсолютно естественным. И охотно признаю, я наслаждался каждым визитом в Париж. Что же до имиджа представителей Германии, то тут я, скорее, предпочитаю больше скромности. Все остальное в манере подачи себя было бы неуместным, имея за плечами такой опыт, как пристрастие к помпе у властителей времен нацизма. Я всегда говорил: мы не прибываем — мы приезжаем. И мне хотелось, чтобы именно так воспринималось мое правительство внутри страны и за ее пределами.

С другой стороны, представляя нашу страну, иногда экономят не там, где нужно. Так, по-моему, допущены явные ошибки в планировке банкетного зала в здании Ведомства федерального канцлера. Помещение узкое, как кишка, и в нем очень трудно общаться, поскольку собеседники за разными концами стола вынуждены изо всех сил напрягать голос, чтобы расслышать друг друга. Убийца коммуникаций — вот что такое это помещение. Возможно, теперь замок Мессеберг у озера Гранзе в Бранденбурге — предложение фонда Мессершмитта, которое я принял, — станет в Германии достойным местом приемов, эквивалентным Кэмп-Дэвиду или Рамбуйе. Конечно, французскую традицию роскоши презентаций превзойти невозможно. Да и копировать ее нам не надо. Но у некоторых гостей немецкого государства наша манера подачи себя может вызвать впечатление, будто мы хотим спрятаться. Это недостойно нашей страны.

Со времен революции 1789 года французы воспринимают свое государство как институт, ограничивающий власть в интересах менее обеспеченных граждан. Такое убеждение разделяют во Франции и левые, и правые. Точно так же Ширак считает задачей государства заботу о том, чтобы так называемый маленький человек мог вести материально обеспеченную жизнь. Пусть даже внешне эта забота о людях выглядит у него скорее патриархально, но, тем не менее, это его глубочайшее внутреннее убеждение. Конечно, он понимает, что все люди разные, знает и о классовых различиях, и он, несомненно, далек от того, чтобы всех уравнять. Однако он очень тонко чувствует некую связь с самоощущением низших слоев общества, и, по моему мнению, он старается эту связь сохранить и упрочить.

И теперь — о третьем в нашем союзе, о Владимире Путине. Его скромность бросается в глаза. Ему не нужны роскошь, блеск и шик. Конечно, общение с ним облегчается тем, что он очень хорошо говорит по-немецки. Он вообще необычайно хорошо информирован о Германии. Он читает немецкие газеты, следит за политическими новостями и сообщениями по немецкому телевидению. Приезжая домой к Людмиле и Владимиру Путиным, наслаждаешься истинным гостеприимством. Они делают все, чтобы вам было у них хорошо. Со мной очень редко случалось, чтобы моя жена и я, знакомясь с семьями руководителей государств, так быстро могли установить столь легкие и непосредственные отношения, как с семьей Путиных. Их дочери, сегодня им уже двадцать и двадцать один год, очень интеллектуальные молодые женщины, они тоже свободно говорят по-немецки. Они обе студентки и ведут — насколько это возможно при необходимых мерах безопасности — вполне нормальную жизнь.

Впервые встретившись с Путиным, я отметил, наряду с его ясным умом, его превосходную физическую форму. В то время все уже были в курсе, что он — обладатель черного пояса по дзюдо. Но, возможно, не так широко известно, что он — неутомимый пловец и очень хороший наездник. В отличие от своих предшественников он скорее аскет. Особенно это касается его отношения к напиткам. Фитнес и самодисциплина совершенно необходимы, чтобы руководить такой гигантской страной. Россия включает одиннадцать из двадцати четырех временных поясов земли. Это значит: вы можете быстрее добраться из Германии в Нью-Йорк, чем президент Путин из Москвы до отдаленных уголков России. У этого человека — один из труднейших постов, которые только есть в мире.

Моя оценка Путина складывалась в процессе многих и долгих бесед, в которых мы оба не избегали никаких тем и никаких болезненных конфликтов. Он видит свою задачу в воссоздании и реконструировании России как мировой державы, которая ведет переговоры, говорит и действует на равных с США. Он знает, что Россия для достижения этой стратегической цели должна выстраивать все более тесные отношения с Европой. Путин решительно намерен начать движение в этом направлении и, насколько удастся, сделать процесс необратимым. В этом он надеется на помощь Европы, и прежде всего на поддержку Германии. И обе наши страны на этом пути действуют не только в своих собственных интересах, но и в интересах Европы.

Меня беспокоит, что немецко-российские отношения могут вновь получить идеологическую окраску и что могут опять возродиться уже преодоленные антироссийские предрассудки, связанные с коммунистическим прошлым этой страны. Предрассудки, разжигаемые в интересах Америки — при ее внешней политике под руководством Буша, а также из-за исторически сложившейся антипатии Польши к своим русским соседям. Такое развитие событий было бы разрушительным — и не только для немецко-российских отношений.

Другое мое опасение касается следующего: в Германии могут опять отказаться от уже достигнутого уровня свободы и независимости в своей внешней политике и снова начать цепляться за подол американской внешней политики, пытаясь забраться к ней на колени — с роковыми последствиями для интересов Германии в Европе, для интересов Европы и всего мира. Если СДПГ хочет играть роль в определении внешней политики, что, по моему мнению, она обязана делать, нам надо всеми силами отстаивать свою — пусть все еще относительную — независимость.

Я говорю «относительную», потому что никто не смеет допускать ни малейших сомнений в нашей готовности и способности к союзничеству. Германия успешно продвигается по западному пути. Мы относимся к самым просвещенным демократическим нациям мира. И теперь перед нами вопрос: подчинена ли немецкая внешняя политика американской, или она все-таки более самостоятельна? У меня есть четкий ответ — не в смысле национально-государственного изоляционизма, но имея в виду европейскую миссию Германии. Только следуя этому ориентиру, можно выстраивать нашу самостоятельную, всеми корнями связанную с Европой внешнюю политику и политику безопасности. С этим же непосредственно связано и то, как будут развиваться наши взаимоотношения с Россией, а также и ответ на вопрос, как мы могли бы подготовить почву для вступления в Европу Турции.

В нашей чрезвычайно сложной действительности все более важным становится умение понимать и формировать разнообразные связи, не теряя из виду их взаимозависимость. Скоро потребуется и новое осмысление трансатлантических отношений, чтобы осмелиться начать продвижение вперед, в эру, которая наступит после иракского конфликта. Нельзя допустить, чтобы США вновь соскользнули в бесплодный изоляционизм. А о том, что такая угроза существует, известно каждому, кто следит за внутренними дебатами в этой стране.

Преждевременным объявлением об окончании иракского военного похода отнюдь не снимается необходимость дальнейших шагов, а именно: нужна общая стратегия выхода США из этой ситуации, причем это должен быть такой сценарий, который позволит Ираку выжить как нации. «Миссия выполнима», — сказал Джордж У. Буш. Эта миссия не была выполнена, она не завершена и по сей день. Свыше двух тысяч пятисот американских солдат убитыми — ужасающий знак того, что воины джихада нашли для себя подходящее поле боя. Под звуки свирели иракских перебежчиков США пришли к сокрушительному поражению, которое разбалансировало все секретные службы страны и чуть не перевернуло весь мир.

Общей стратегической линии по уходу из Ирака пока не просматривается. Генералы в отставке восстают против министра обороны Рамсфелда, и это доказывает, что в Америке начинают осознавать необходимость конфронтации с недостаточно рациональной политикой правительства и его представителей. Точно так же становится все более очевидным, что, ограничиваясь лишь воззваниями к патриотизму американского образца, больше нельзя заручаться поддержкой населения и воодушевлять сторонников этой войны. Я снова надеюсь на способность американцев осознавать свои заблуждения и освобождаться от них, я ставлю на то, что они отважатся начать все с начала, а новое начало может привести и к новому осмыслению всеобщности трансатлантических ценностей.

Возможно, сейчас наступил момент, когда надо подбодрить американцев и укрепить США в намерении покинуть театр военных действий под названием Ирак. Но к этому нужно подготовиться: необходим колоссальный труд по разработке такой стратегии, которая позволила бы всем сторонам сохранить лицо и надежно обеспечила бы безопасный вывод войск. Война стоит миллиарды и миллиарды долларов. Материальные аспекты войны включают стоимость ежедневных разрушений в Ираке, нагрузку на окружающую среду, разбомбленные учреждения культуры и похищенные или уничтоженные культурные ценности, военные пенсии и медицинскую помощь, включая психиатрическую и психологическую, для тысяч американских солдат, которые возвратятся после этой войны с тяжелыми душевными травмами. Не говоря уж о том, что США не избегнут судьбы всех индустриальных стран и попадут под давление дыры в бюджете, которую больше невозможно будет финансировать.

Итак, нужна мирная инициатива, чтобы выбить почву из-под ног у террористов и обескуражить их. У США в одиночку не хватит для этого сил. Европа и, по возможности, обновленная коалиция самых разных стран мира, включая арабские страны и Израиль, должны внести свой вклад. Сейчас мы обязаны вступить на этот путь, потому что иначе нам вновь угрожает опасность, что террор запалит новые фитили по всему миру. А тогда уже на кон будет поставлено куда больше, чем взаимное раздражение по обе стороны Атлантики.

Глава VI. Прорыв: первый период деятельности правительства

Если бы выделить время, чтобы внимательно присмотреться и поразмыслить над некоторыми предзнаменованиями, то, наверное, можно было еще до наступления 2000 года заметить, что находимся мы на смене эпох и, значит, многое из того, что вызывало уверенность и надежду, должно измениться.

Взгляд в прошлое позволяет со всей очевидностью разглядеть, сколь малая часть из огромного массива грядущих перемен — в связи с закончившимся противостоянием Востока и Запада — проникла тогда в сознание народов. Это касается и народов Европы, и, в не меньшей мере, народа США, но в особенности — политической и культурной элит Германии, очень долго пробывшей на самом стыке конфликта между Востоком и Западом.

Таким образом, мы, принимая на себя ответственность за управление страной, опирались непосредственно на то, что имели: на общественное сознание Рейнской республики. А Рейнская республика, оставаясь в тени мировой политики и не привлекая к себе особого внимания, только тем и занималась, что неустанно улучшала свой внешнеторговый баланс. Каждый новый год нам сообщалось о новых рекордах в этой сфере. В то же время — и это служило одним из доказательств преимущества капиталистической экономики над дефицитной экономикой социализма — в Федеративной Республике складывался консенсус, ориентированный так или иначе на то, чтобы каждому доставалась своя доля в достигнутом совместными силами благосостоянии.

Таков был фундамент явления, вошедшего в учебники по истории экономики под названием «рейнский капитализм», вызывающий сегодня усмешку как нечто старомодное и отжившее. Общество консенсуса конца семидесятых и восьмидесятых годов прошлого столетия стало ответом на актуальный для тех лет раздел мира. Мы, если можно так выразиться, огородили холодную войну двумя противостоящими союзническими организациями, и каждая сторона, зная, что победителей тут не предвидится, продвигала обе системы по разным направлениям. Холодная война обзавелась своими горячими заместителями — войнами в странах второго и третьего мира. Это сопровождалось и такими отвратительными вещами, как гонка вооружений и перевооружений, поглощавшая капитал и разбазаривающая ресурсы с обеих сторон, что, помимо прочего, цементировало неравенство в распределении богатства и бедности на голубой планете на долгие, долгие времена. Но, тем не менее, это подстегивало соревнование двух общественных систем. И «рейнский капитализм» был успешным в течение многих лет и мог триумфально демонстрировать свои преимущества перед Востоком, и в первую очередь перед вторым немецким государством.

Однако с падением Берлинской стены начал разваливаться и тот самый фундамент, на котором только и мог строиться и наращиваться экономический успех Федеративной Республики Германии. 2000 год — первый год, принесший, между прочим, определенную стабильность в работу красно-зеленого коалиционного правительства, ознаменовался обострением кризиса в политических партиях. Это началось еще в марте 1999 года, когда Оскар Лафонтен спасся бегством от груза политической ответственности, это нашло свое продолжение в афере с партийными взносами Гельмута Коля, подорвавшей репутацию ХДС. Вольфганг Шойбле, преемник Коля на посту председателя этой партии, стал следующей жертвой саморазрушительной конфронтации внутри ХДС.

Серьезный кризис возник и в восточногерманской ПДС, когда ее руководитель Биски и глава парламентской фракции Гизи заявили, что они намерены на осеннем съезде 2000 года уйти со своих постов. И одновременно вся республика содрогнулась от актов террора, вызванных всплеском праворадикальных настроений. В июле произошел взрыв в Дюссельдорфе на станции «Верхан». Пострадали девять человек, они получили ранения, некоторые — опасные для жизни. Все жертвы покушения прибыли из России, причем шесть из них были иудейского вероисповедания. 3 октября последовал еще один теракт в Дюссельдорфе, на сей раз это было нападение на синагогу.

Я немедленно выехал на место происшествия. Меня сопровождали Отто Шили и Пауль Шпигель, председатель Центрального совета еврейских общин. Я хотел, чтобы всем стало ясно: федеральное правительство твердо стоит на стороне растущей еврейской общины в Германии. В последующие дни я публично указывал и на то, что здесь имели и, к сожалению, все еще имеют место политические недоработки. Нападения на еврейские организации, и прежде всего осквернения еврейских кладбищ, не новое явление в истории Федеративной Республики Германии. Но теперь к ним прибавились еще и расистские выходки против людей с иным цветом кожи — в небывалом доселе масштабе. В порядке самокритики следует заметить, что политика осталась в долгу: не было выработано общей стратегии, которая была бы достойна этого слова. Не существовало серьезного анализа причин и оснований для правого радикализма, который нашел бы широкое понимание в обществе, а вследствие этого не было и внятного плана по эффективному преодолению этого явления. Имелись и сегодня имеются важные инициативы, прежде всего на местном уровне: они представляют собой смесь превентивных мер и мер по социальной интеграции. Однако следовало создать функционирующую по всей стране сеть общественных организаций из активистов гражданского общества при государственной поддержке. Помимо того, надо было присягнуть перед всей Германией, что общество и государство не потерпят нарушения правил, прав и законов, и тем более насилия, и что мы намерены пресекать это со всей мыслимой твердостью. Пропагандируемое мной «восстание порядочных людей» и выделение государственных средств специально на эти цели стали стимулом для создания стратегии борьбы против угрозы справа.

При этом я не мог не вспомнить, как в начале 1999 года проходила избирательная кампания ХДС в Гессене. Кандидату от ХДС Рональду Коху удалось тогда сменить на посту гессенского премьер-министра Ганса Айхеля. Акция Коха по сбору подписей, принесшая ему голоса избирателей, была направлена в первую очередь против внесения изменений в совокупность правовых норм, регулирующих вопросы гражданства, однако она вызвала всплеск неприязненных эмоций по отношению к иностранцам и была использована как инструмент в предвыборной борьбе. Этому предшествовала многолетняя конфронтация по вопросам, связанным с иммиграцией и интеграцией, и не в последнюю очередь по чисто идеологическому вопросу: кому позволительно быть немцем? Политические дебаты вновь и вновь разгорались вокруг законодательства о праве на предоставление убежища. С невероятной бесцеремонностью ХДС/ХСС использовали тогда латентные предрассудки населения, чтобы получить власть или упрочить ее. А то, что при такой подоплеке затруднялась интеграция приезжих сограждан, что все сложнее становилось проводить разумную иммиграционную политику, ничуть не интересовало подстрекателей из этих взывавших к духу христианства партий. В сомнительных случаях они выбирают власть, действуя даже в ущерб христианским убеждениям.

Они лили воду на мельницу правых радикалов: так в лагере справа создавалось впечатление, будто они живут в обществе, где вообще-то относятся к иностранцам со скрытой враждебностью, но просто не рискуют проявлять свою ненависть в открытую. Этим настроениям обязано было противодействовать федеральное правительство. Шаг за шагом, в кропотливой рутинной работе, частенько вопреки своим собственным страхам, что избиратели нас не поймут и накажут, мы начали с изменения законодательства о вопросах гражданства. Получение гражданства было облегчено. Стало возможным и двойное гражданство на определенный срок. Мы выделили в бюджете 75 миллионов марок на борьбу с правым радикализмом. Тогдашний правительственный спикер Уве-Карстен Хайе, вместе с председателем Центрального совета еврейских общин Паулем Шпигелем и Михелем Фридманом, основал союз «Покажи лицо! Акция — Германия открыта миру». Этим они всем давали понять, что в политической борьбе с правыми радикалами можно добиться победы, только если к нам подключится гражданское общество. Наряду со многими видными деятелями страны в этот союз вошло Объединение германских профсоюзов и отдельные профсоюзы — на правах коллективного членства. Союз и сегодня ведет активную работу и, подобно другим инициативам аналогичной направленности, играет чрезвычайно важную роль. После смерти Йоханнеса Рау я стал его преемником на посту патрона союза «Покажи лицо!».

Если я сегодня снова и снова возвращаюсь к своим, очень разнородным, впечатлениям тех лет, то, в частности, потому, что в них отражалось нечто общее и существенное. Примерно о том же свидетельствовал и ход событий, когда разваливался «Союз ради работы», поскольку его участники все больше увязали в тактических маневрах. Дело в том, что происходила эрозия фундамента, чья стабильность могла сохраняться только при наличии постоянного конфликта между Востоком и Западом, конфликта, который не в последнюю очередь выражался в соревновании двух систем. Но этот конфликт утратил свое значение, а вместе с тем потеряли смысл прежние правила игры — к сожалению, включая и то, на что, как мы надеялись, можно опираться — ответственность перед всем обществом при взаимодействии между людьми.

Нам не удалось поразмыслить над этим публично, с привлечением общественности. Внимание политиков было по преимуществу посвящено конфликтам этнически-религиозного характера на Балканах, которые, как предполагалось, должны были исчерпаться с прекращением противостояния Востока и Запада, но, напротив, именно теперь обнаружились со всей остротой. И эта забота не оставляла ни времени, ни сил, чтобы затеять широкую общественную дискуссию о самих себе. К тому же институциональные структуры, которые тоже могли бы начать дебаты о последствиях глобализации и о новом состоянии общества после конфликта между Востоком и Западом, казалось, находятся в разброде и шатаниях. Весь их опыт, полезный в ходе холодной войны, был выброшен за борт, а в новом времени пока не виделось новых ориентиров. Партии, церкви, союзы предпринимателей и профсоюзы, но также и Европейский союз, НАТО, ООН — никто еще не доплыл до нового берега, до осознания новой реальности.

Преодоление противостояния между Востоком и Западом было ошибочно истолковано как победа капитализма, что привело к невообразимому скачку в развитии капиталистической системы. Исчезновение конкуренции между двумя системами и возникшая на ее месте глобализация — как распространение на весь земной шар конкурентной борьбы действующих по интернациональной схеме предприятий и обострение конкуренции между экономиками отдельных стран — лишили почвы и такое явление, как «рейнский капитализм». С этой точки зрения, все семь лет работы красно-зеленого коалиционного правительства ушли на восполнение того, в чем ощущалась нехватка еще в самом начале — всеобъемлющей программы реформирования. Впрочем, в ретроспективе это можно считать даже благом. Достаточно лишь представить, какой дизайн имела бы программа реформ, основанная на интеллектуальном и политическом опыте восьмидесятых и девяностых годов.

А тут еще косовская война и разразившийся вслед за тем взрыв международного терроризма — сложнейшие, неизвестные и непредвиденные формы конфликтов по всему миру, с которыми надо было справляться. При таком положении дел нет ничего удивительного в том, что некоторые люди вновь вернулись к казалось бы уже преодоленному образу мыслей и действий. Так, вроде бы вполне укоренившееся знание о необходимости охраны окружающей среды и об исчерпаемости природных ресурсов опять было сброшено с корабля современности. В разных экономических структурах сочли экологическую ответственность интеллектуальным балластом, помехой на пути прогресса. Широко известный пример тому — отказ США проводить политику, учитывающую потепление климата.

В марте 2001 года Буш в публичном письме к американскому сенатору Хейджелу обосновал свой отказ подписать Киотский протокол. Он аргументировал свою позицию тем, что протокол охватывает только промышленно развитые страны и снимает, таким образом, ответственность с восьмидесяти процентов населения мира. Публикация этого послания вызвала массовый всплеск критики в разных странах. Директор службы ООН по охране окружающей среды Клаус Тёпфер говорил о вызывающем озабоченность отступлении от принципов всемирной охраны климата на земле. Тони Блэр объявил, что по этому делу он хочет обратиться к Бушу с письмом. Очевидно, в этом вопросе взяли верх приверженцы жесткой линии в новой американской администрации. Значительное влияние приписывалось прежде всего вице-президенту Чейни, который много лет проработал в нефтяной промышленности.

В июле 2001 года в Бонне должна была состояться решающая встреча — конференция по вопросам мирового потепления климата. Из-за резко отрицательной позиции американцев политическая конфронтация между Европейским союзом и США казалась заранее запрограммированной. В связи с этим придавалось особое значение моему визиту в США по случаю вступления в должность президента Буша в конце марта. Я надеялся выстроить мост между нами и администрацией Буша, делая упор на новые шансы в экономике, которые открывает политика по охране климата. В США тоже росло понимание того, что экономические преимущества при повышении эффективности в использовании энергоносителей не менее значимы для надежного энергоснабжения, чем освоение все новых источников энергоресурсов. В преддверии конференции по вопросам климата я хотел публично проявить свою заинтересованность в этих проблемах. Поэтому 19 марта 2001 года я написал письмо американскому президенту, чтобы убедить его в правомерности моей позиции. Я апеллировал к тому, что перед глобальным вызовом, в связи с необходимостью охраны климата, мы, находясь по обе стороны Атлантики, должны взять на себя ответственность и обеспечить в рамках конверсии со стороны индустриально развитых стран выполнение своих обязательств по снижению выброса отработанных газов. Поскольку лишь на таком основании можно ожидать, что будет сделан и следующий шаг другими индустриальными странами, приближающимися к нам по уровню экономического развития, — лишь тогда они будут готовы также принять аналогичные меры в соответствии с возможностями своих экономик.

Мой призыв не произвел никакого эффекта. После визита в Вашингтон мне стало ясно, что переориентироваться США не будут. Из бесед с американским президентом я вынес впечатление, что там предполагают открыто порвать с наступательной политикой Билла Клинтона в вопросах охраны климата, и особенно в противовес тому, что высказывал, касаясь проблем экологии, противник Буша в предвыборной борьбе Эл Гор. И не в последнюю очередь неуступчивая позиция Вашингтона определялась весомыми интересами американской нефтяной промышленности.

А в Германии — business as usual[27]. Цены на сырую нефть — еще далекие от сегодняшних величин — в 1999 и в 2000 годах постоянно ползли вверх. Оппозиция внезапным ураганом обрушилась на экологический налог. Эту «волну ярости» подхватили и понесли газеты. В подобных случаях очень легко отмахиваться от всех ответов, сформулированных политикой. В центре внимания оказались отнюдь не причины радикальных изменений, когда политические и экономические реалии сменяли друг друга со скоростью видеоклипа, а все принялись размышлять над тем, как виноваты политики, и прежде всех красно-зеленое федеральное правительство, в том, что происходят какие-то не подвластные им перемены, на которые все равно надо реагировать средствами политики.

Возьмем для примера введение и постепенное повышение экологического налога — название налога, конечно, неподходящее, поскольку окружающая среда налогом не облагалась, а с его помощью должно было быть достигнуто разумное с экологической и с экономической точки зрения сочетание конформных для рынка факторов. Оппозицией и значительной частью прессы была развернута кампания, позволившая мобилизовать против этого намерения экономические структуры. Между прочим, партии ХДС/ХСС еще в ходе предвыборной гонки 2005 года в связи с высокими ценами на бензин обещали значительно снизить экологический налог. Но сегодня об этом уже речи нет ни в самих этих партиях, ни у представителей экономики. И по вполне понятной причине. А именно: когда люди перестают ощущать себя — как было в «красно-зеленые» времена — сплоченной группой борцов с правительством, им приходится самим заниматься делом.

Идея экологического налога проста, очевидна и увязана с будущим, потому что осмыслена — в экологическом и экономическом отношениях. Обусловленное налогом удорожание энергоресурсов вынуждает людей относиться к ним бережно и расходовать экономно, что сберегает ресурсы и помогает сохранять образ жизни, приближенный к природе. Даже само по себе это дает в перспективе большой экономический выигрыш. Однако преимущества достигаются и в среднесрочной перспективе, и в ближайшем будущем. Не в последнюю очередь именно благодаря введенному нами удорожанию энергоносителей Германия вырвалась в мировые лидеры в сфере новых энергосберегающих технологий и стала в международном масштабе абсолютным лидером на рынке восполняемых источников энергии. И все это — вопреки недостаткам нашего климата по сравнению с другими регионами мира.

В своих представлениях политики-экологи пока еще выходят далеко за пределы актуальных возможностей. Однако путем интенсивных дебатов внутри коалиции нам всегда удавалось найти взаимоприемлемый компромисс. В этом процессе задачей СДПГ была и остается увязка того, что необходимо для экологии, с тем, чего требует экономика, — при непременном учете и требований конкурентной борьбы. Социал-демократам Германии, которые занялись экологическими проблемами поздно, но очень интенсивно, это следует ясно видеть всегда. И, без сомнения, совокупность событий, связанных с введением эконалога, должна быть отнесена к самым значительным и успешным общественным изменениям, которых своими столь оспариваемыми шагами добилось коалиционное правительство.

Второй пример — конфронтация по вопросам пенсионного обеспечения. Столкновение произошло из-за введения так называемых пенсий Ристера: второй пенсионной системы в дополнение к полагающемуся по закону пенсионному обеспечению. Построение второй опоры по обеспечению старости стало необходимостью в связи с демографическими изменениями в обществе — с этим были согласны все, кто хоть немного разбирается в подобных вещах. К тому же после воссоединения страны общее число пенсионеров увеличилось — добавились пенсионеры из новых земель, — и пенсионной кассе стало уже не под силу справиться с такой задачей.

Другими словами, финансовое положение органов пенсионного обеспечения драматически осложнилось дефицитом, поэтому нужно было ввести — как сформулировал министр труда и социального обеспечения Вальтер Ристер — собственное обеспечение капитала: обязательные собственные отчисления граждан, формирующие капитал для дополнительных пенсионных выплат.

Не нужно быть экспертом по пенсионным вопросам, чтобы понять, что наша пенсионная система, питающаяся взносами предприятий и тех, кто активно работает, попала под двойное давление. Количество трудящихся, охваченных системой социального обеспечения, сокращается по причинам демографического характера. Одновременно меняются трудовые биографии людей. На смену долгосрочным трудовым отношениям — часто по одной приобретенной специальности и на одном и том же рабочем месте — приходят все более краткосрочные, прерывистые трудовые отношения. Трудовой стаж уменьшается, все более продолжительными делаются периоды неполной занятости или полной безработицы. С другой стороны, растет продолжительность жизни, а вместе с тем продолжительность получения пенсии. Внутри прежней системы уже невозможно сбалансировать все эти факторы.

Следовательно, необходимо подпереть кровлю пенсионного обеспечения, которая прежде держалась лишь на одной опоре — на отчислении финансов, то есть на взносах предприятий и работающих граждан, — второй опорой капиталообразующих собственных отчислений. Иначе говоря, речь идет о самообеспечении.

И в самом деле, нужен новый баланс между солидарностью — принципом, на котором строилась и строится система социального обеспечения, — и собственной ответственностью каждого человека. От каждого в обществе требуется, чтобы он сначала сам сделал все объективно возможное для себя и своей семьи, прежде чем прибегнуть к солидарности других граждан в социальном государстве. Но именно такой подход к концепции социального государства с трудом находил понимание у традиционалистов в моей партии, и особенно у профсоюзных функционеров. Так получается, что иногда для продавливания необходимых изменений в собственном лагере затрачивается больше сил, чем на преодоление сопротивления оппозиции в парламенте или в обществе.

История первой пенсионной реформы, рассчитанной на ближайшие тридцать лет, достойна того, чтобы быть описанной профессиональными историками. Для меня эта тема, скажу без обиняков, стала отправной точкой в необходимом, но вечно откладываемом на потом разбирательстве, где кончается межпартийная конкурентная борьба и начинается этическая проблема ответственности.

Лишь начав работу в федеральном правительстве, мы в коалиции узнали об истинных масштабах глубочайшего финансового кризиса в пенсионном обеспечении. Чтобы, тем не менее, обеспечить обещанное снижение взносов на пенсионное обеспечение с 20,3 до 19 процентов, мы решили использовать экологический налог, поступления от которого должны были пойти на снижение побочных расходов по заработной плате. Сюда же добавился один процентный пункт из налога на добавленную стоимость. Снижение пенсионного взноса могло стать еще более существенным, если бы правительство Коля в 1998 году не сделало сумму взноса слишком низкой, в результате чего в пенсионных кассах образовалась нехватка требующегося по законодательству месячного резерва предстоящих платежей страховых сумм в размере 8,4 миллиарда марок. И нам первым делом пришлось выровнять этот оставшийся в наследство от предыдущего правительства дефицит за счет налоговых средств.

Вальтеру Ристеру, министру труда и социального обеспечения, выпала незавидная роль, когда в 1999 году он начал свою работу и — оказался разрушителем иллюзии, будто пенсия людям обеспечена. Помимо прочего, это было иллюзией и никак не соответствовало действительности еще и потому, что около пяти миллионов человек, занятых на работах вне сектора социального обеспечения, не участвовали в финансировании социальной системы. Лишь только когда мы ввели обязательное соцобеспечение на так называемых работах за 630 марок, одновременно освободив эти заработки от налогов, удалось более или менее стабилизировать базу финансовых поступлений. В общем и целом было ясно, что следует подвергнуть проверке все элементы прежней пенсионной формулы. Обнародование этих данных вызвало большие волнения. А когда выяснилось, что в будущем вряд ли возможно реально удерживать пенсии на должном уровне относительно зарплат, послышались штормовые предупреждения.

Партии ХДС/ХСС развернули кампанию под названием «пенсионный обман», и на их стороне выступили профсоюзы. При этом каждый, кто умел считать, мог с легкостью убедиться, что на одном лишь отчислении финансов невозможно поддерживать уровень пенсий и поэтому необходима вторая опора, основанная на собственной ответственности. А споры крутились в первую очередь вокруг вопроса — должна ли эта добавочная опора, то есть самообеспечение, быть делом добровольным или обязательным. Об этом же было много дебатов и внутри коалиции, поскольку у зеленых вопрос оспаривали с такой же силой, как в СДПГ. Обязательный вариант обозвали «принудительной пенсией», и теперь никаких шансов у него не осталось. Вальтер Ристер, весь первый период деятельности коалиционного правительства проработавший над этой труднейшей в сфере реформирования задачей, был со мной в непрерывном контакте. Оглядываясь назад, могу сказать, что я ни разу даже не думал о замене его на посту главы министерства — хотя подобные слухи и распускались, по всей вероятности, чтобы посеять раздор между нами. Но, во всяком случае, мы не могли предвидеть, что конфронтация по вопросам пенсионной реформы будет сопровождать нас вплоть до 2002 года.

С Вальтером Ристером до того, как он стал членом кабинета министров, я не был близко знаком. Он сделал себе имя как современный политик, специалист по тарифам. Я читал его работы, читал о нем, и все это укрепляло меня в решимости пригласить его в нашу команду. И я не был разочарован. Ристер поступал как человек очень знающий и пользовался авторитетом мастера. Мастер, как известно, всегда несет на себе отпечаток своего мастерства, а он по своей первой профессии — плиточник. Поэтому всякие попытки упрекнуть его в недостаточном знании мира труда, а подобным нападкам нередко подвергалось красно-зеленое правительство, совершенно безосновательны. В кабинете министров его очень уважали за коллегиальность. По-человечески мне было трудно сказать ему, что ввиду сложившихся обстоятельств экономического и рабочего характера я вынужден отказаться от дальнейшего сотрудничества с ним в новом кабинете министров 2002 года. И даже после этого непростого для меня решения Ристер не отказал мне в своей лояльности.

Работая над пенсионной реформой, мы старались по возможности держать оппозицию в одной лодке с нами. Однако следствием этого политического решения стал мучительно долгий процесс. Вслед за неудавшейся попыткой блокировать налоговую реформу ХДС/ХСС взяли в кольцо блокады пенсионную реформу. Они изображали готовность к переговорам, но переговоры затягивались до тех пор, пока мы в конце концов не принимали их требование. А как только мы это делали, тут же следовал пас и на стол выкладывалось новое безусловное требование. Так сложился переговорный марафон, превративший работу по пенсионной реформе в бесконечную историю.

Эта стратегия имела важные и долгосрочные последствия. Канонада публичной ругани, нацеленная на коалицию, и прежде всего на СДПГ, не утихала. Упреки типа «пенсионный обман» или «пенсионная ложь» размывали нашу фракцию и отдавались эхом в общественном мнении — результаты опросов становились все хуже и хуже. В обществе создавалось все более явное и разрушительное впечатление, будто политика не способна решать проблемы и теряет свою эффективность и компетентность. Возникала неописуемая пестрота разнонаправленных экономических союзов и объединений: с одного края — люди, совершенно не заинтересованные в общественном консенсусе, с другого — организации, тесно связанные с ХДС/ХСС. От тех, кто им близок, ХДС/ХСС ожидали, что все представители экономических кругов, входящие в «Союз ради работы», должны всячески избегать даже видимости какого-то успеха от взаимодействия с правительством. Профсоюзы, которые, напротив, надеялись, что правительство под руководством социал-демократов сумеет сдвинуть с мертвой точки реформы, и имевшие очевидные свидетельства именно этого процесса, тем не менее, дудели в ту же дудку. Потому что они продолжали двигаться тем же курсом, запрограммированным еще в старые добрые времена западногерманской федеративной республики, и никак не могли с него свернуть.

Незадолго перед вторым и третьим чтениями закона в бундестаге, в январе 2001 года, ХДС опубликовал плакат, своего рода объявление о розыске: на нем было написано «пенсионный обман» и изображен я в виде находящегося под следствием заключенного. Многие депутаты возмутились. Председатель ХДС тогда заявила: она вполне может понять, что кому-то этот плакат представляется непонятным. Как извинение ее слова не прозвучали. Все это показывает, с какой агрессивностью — вплоть до личных оскорблений — велась дискуссия вокруг крупнейшей реформы.

26 января 2001 года в результате изнурительных переговоров с профсоюзами и новых компромиссов красно-зеленое большинство добилось принятия в германском бундестаге Закона о реформе узаконенного пенсионного обеспечения. Но это была только часть пенсионной реформы.

Вопросы государственной поддержки дополнительной системы обеспечения должны были получить одобрение бундесрата. В общей сложности мы предоставили более 20 миллиардов марок на реализацию нового проекта обеспечения по старости. 11 мая 2001 года бундесрат, как и ожидалось, передал «Программу поддержки дополнительного обеспечения по старости» в согласительный комитет. Решение о передаче на согласование было принято под давлением имевших большинство в бундесрате ХДС/ХСС — ради сохранения лица. Союзу ХДС/ХСС надо было внести еще парочку изменений в проект, чтобы в конце концов они дали свое согласие. Но сколько же сил пришлось затратить, чтобы добиться успеха этой важнейшей общественно-политической реформы! Это была расстановка вех на большом участке предстоящего пути, исключающая возможность возврата к старому. В заключение остается констатировать: процесс был настолько долгим, нудным, мучительным, изматывающим нервы, что отодвинул в тень эпохальность достигнутого события — ценность самой реформы.

Мне представляется очевидным, что доверие к политическим институциям подорвано, вера в их способность принимать решения и эффективно действовать в значительной мере поколеблена. Причиной тому политические процессы, подобные бесконечным схваткам на ринге вокруг пенсионной реформы, и особенно когда речь идет о вещах, затрагивающих основы существования большинства граждан, как это и было с вопросом о пенсиях. В такой ситуации никого не удивит, что углубляется кризис в партиях. Обе народные партии — социал-демократы и христианские демократы — имеют проблемы с рекрутированием новых поколений своих последователей. Результаты выборов в сентябре 2005 года показывают: СДПГ и ХДС/ХСС, набравшие примерно по 35 процентов голосов, в равной степени слабы, и поэтому, в конце концов, остается единственный приемлемый путь — создание большой коалиции. Тем, кто пока еще верит, будто слабость народных партий есть явление случайное и преходящее, я настоятельно рекомендую еще раз обо всем поразмыслить.

Возможно, большая коалиция и даст нам необходимую краткую передышку, но я надеюсь, что это не выльется в долгую паузу, когда партии погрузятся в раздумья, займутся самокритикой и начнут спрашивать себя, надо ли им и впредь обращаться с политической проблематикой в том же духе, или они больше так не хотят. В первую очередь я имею в виду процессы, связанные с изменением демографии. В Восточной Германии ситуация обостряется, поскольку все еще продолжается экономически обусловленное переселение людей на запад. В спорах по поводу «пенсий Ристера» — еще и потому для меня так важна память о том, как это происходило — не было соревнования идей, никакой борьбы эффективных решений с еще более эффективными, которые, скажем, выдвинула бы оппозиция. Напротив. Оппозиция, упрямо отвергая реальность, просто повернулась к будущему спиной. А ведь эта реформа — всего лишь одна из многих необходимых для общественного развития реформ, стоявших и сейчас еще стоящих перед нами. Тем не менее, я не склонен к пессимизму. Семь лет красно-зеленой правительственной коалиции — если ориентироваться на предстоящие свершения для поддержания нашей страны на теперешнем уровне — принесли очень важные результаты. Итог складывался из удачных и, как надо самокритично заметить, менее удачных начинаний.

8 июня 1999 года Тони Блэр и я представили в Лондоне нашу совместную работу под заголовком: «Путь вперед для европейской социал-демократии». Это было попыткой сформулировать один общий и взвешенный ответ на два важнейших для нашего времени вызова — демографические изменения общества и процесс глобализации. В основном анализировались два круга проблем: насколько эффективной должна быть капиталистическая экономика, чтобы государство могло и впредь оставаться социальным? В какой точке экономическая эффективность начинает бить по гуманности и какую роль в этом процессе играет рынок? Иначе говоря, где должен быть поставлен предел рыночным отношениям, чтобы предотвратить сползание общества под тотальную власть экономики? Как предприятия могут воспользоваться улучшением экономических условий, чтобы обеспечить себе новый рост и создавать новые рабочие места? Прежде всего мы искали, каким путем можно разрешить мнимое противоречие между спросом и предложением.

Этот документ содержал в зачатках многое из того, чему впоследствии, в переработанном виде, суждено было войти в программу Agenda‑2010[28], поскольку при ее разработке вновь поднимались, и сейчас поднимаются, те же самые вопросы. Однако из-за возмущения, вскипевшего со всех сторон по поводу наших с Блэром предложений, не было проведено никаких дебатов по существу дела. Я испытываю большое искушение воскликнуть: опять то же самое!

Я снова перечитал работу Блэра/Шрёдера. Анализ первопричин я, как и прежде, считаю верным, даже если там кое-что оказалось незрелым. В частности, недостаточно прописан тезис о том, что в стареющем обществе возникает потребность в получении более ясной картины того, какими образовательными ресурсами оно обладает. Понятие «стареющее общество» можно рассматривать с двух сторон. С одной стороны, отмечается сокращение количества семей, где растут дети. У нас в Германии в 2005 году родилось в общей сложности 686 тысяч детей — это на 20 тысяч меньше, чем в 2004 году. Значит, общество становится все более старым. С другой стороны, люди остаются относительно здоровыми: продолжительность активной жизни растет. Исследования показывают, что нынешний шестидесятилетний человек по своим психическим и физическим кондициям соответствует пятидесятилетнему 1985 года. Таким образом, активный возраст увеличился на десять лет — менее чем за жизнь одного поколения. Вот откуда берется идея о том, что учеба должна продолжаться всю жизнь. Однако я считаю недостаточным и односторонним стремление только создать условия, обеспечивающие возможность учебы вплоть до пожилого возраста. Ведь в наше время шестьдесят процентов немецких предприятий заявляет о своем нежелании принимать на работу сотрудников старше пятидесяти лет. Какая недальновидность! Имеются широко известные и прославленные исключения, но их очень мало. Вот где ощущается недостаток ответственности предпринимателей перед обществом и недостаток их собственной заинтересованности.

Этот недостаток совершенно очевиден. Без сомнения, за первую половину первого десятилетия XXI века немецкие предприятия одержали громкие победы на мировом рынке. С экономической точки зрения у них все в полном порядке. Подтянутые и эффективные, они затмевают своих конкурентов. Но не пора ли серьезно поговорить о том, какова цена этой стратегии? Стройность и высочайший «уровень фитнеса» глобально действующих предприятий были достигнуты драматическим путем — огромным числом увольнений. Ответственность за последствия этой стратегии была переложена, и сейчас перелагается, на плечи политиков. Но политика не располагает никакими особыми возможностями для решения этой проблемы, а решить ее необходимо.

В Ганновере, на выставке CeBIT‑2000[29], я вовсе не ради собственного удовольствия попросил детально описать ситуацию на предприятиях, ощущающих нехватку специалистов по программному обеспечению. Мое предложение ввести грин-карту, то есть разрешение на пребывание и работу в Германии, было попыткой обеспечить немецкой экономике больше открытости, интернационализма и привлечь в страну специалистов по компьютерам. Менеджеры по персоналу, работающие в немецкой компьютерной промышленности, не учли, что такая потребность возникнет в ближайшие десятилетия, или просто проигнорировали этот фактор развития. Свою роль сыграло и немецкое ограничительное законодательство по правам иммиграции, которое больше следовало предрассудкам, связанным с враждебностью к иностранцам, чем доводам разума.

Неблагоприятные демографические процессы в стране можно было бы смягчить, облегчив иммиграцию. Но и к этому, как показала, в частности, реакция на инициативу с введением грин-карты, Германия не подготовлена. Насколько слабо такие идеи укоренились в сознании, в первую очередь у консервативных политиков, продемонстрировала избирательная кампания 2000 года в земле Северный Рейн — Вестфалия. Юрген Рюттгерс, кандидат от ХДС и бывший «министр будущего»[30] в кабинете Коля, тогда позволил себе вопиющую глупость: он изобрел слоган «Дети — вместо индийцев».

Несмотря на проведенные реформы, наше совокупное законодательство по вопросам гражданства и пребывания в стране еще слишком нацелено на то, чтобы по возможности затруднить въезд и иммиграцию. Я до сих пор вспоминаю, какого труда стоило убедить земельных министров внутренних дел предоставить специалистам по программному обеспечению право на проживание в Германии сроком более пяти лет. Вопреки здравому смыслу, мы делаем так, что иностранные студенты непосредственно по окончании обучения вынуждены покинуть нашу страну, даже если они могут предъявить предложения по трудоустройству. Абсурдно, что мы даем людям бесплатное образование, чтобы затем, лишь за редкими исключениями, отослать их обратно на родину! В открытой стране, обладающей чувством собственного достоинства, действуют совершенно иначе.

Вот какое положение дел мы хотели изменить введением нового законодательства об иммиграции — так, чтобы иммиграция в Германию происходила по внятным и гуманным правилам. Чтобы подвигнуть «христианское» большинство в бундесрате не противиться хотя бы некоторым неотложным изменениям, законодательство по вопросам иммиграции превратили в Законодательство по переселению. Это был только первый, половинчатый шаг. Те, кто сегодня с такой охотой называют образцовой моделью США, кто спешит догонять Америку, почему-то забывают о том, что прогресс в Америке и в ее экономической системе поддерживается прежде всего иммиграцией. Желание быть и оставаться чемпионами мира по экспорту несовместимо с желанием «очистить Германию от балласта» — это обречено на провал. Мы нуждаемся в иммиграции, и нам никак нельзя воспринимать культурный обмен и динамичную экономику как пару двух противоположностей.

Так или иначе, теперь у нас есть — хотя и не вполне достаточное — законодательное право на иммиграцию. Этого бы не случилось, не будь коалиции красных и зеленых. То же относится и к антидискриминационному закону, и, как сказано выше, к компромиссу по атомной энергетике, важность которого в первую очередь заключается в осознании того, что все ресурсы на земле ограничены и что мы поступаем хорошо, инвестируя средства в исследования восполняемых источников энергии. Энергетические концерны согласились производить на своих имеющихся атомных электростанциях строго определенное количество суммарной энергии. Это означает, что срок действия этих предприятий регулируется законом. Кроме того, компромисс включает такие пункты, как окончание переработки ядерных отходов и сокращение транспортировки ядерных материалов. Это было оптимальным решением, которого можно было добиться без возмещения ущерба энергетикам. А помимо того, достижение компромисса в атомной энергетике стало важным вкладом в сохранение мира во внутренней политике.

Из воспоминаний: на исполненном драматизма ночном заседании 14 июня 2000 года мы пришли наконец к согласию. Мы — это Вернер Мюллер, Юрген Триттин, Франк-Вальтер Штайнмайер и я — со стороны правительства и Ульрих Хартманн (E.ON)[31], Дитмар Кунт (RWE), Герхард Голль (EnBW) и Манфред Тимм (HEW)[32] - с другой стороны.

В последний момент Голль пошел всем наперекор, желая выторговать особые правила для атомной электростанции в Обригхайме. И тут весь наш проект чуть не рухнул. Решающим фактором для успеха всего соглашения стала новая компромиссная формула для Обригхайма. Позже, при переговорах о создании правительственной коалиции в 2002 году, из-за этого пункта у нас возникли новые существенные затруднения.

Общественно-политическое значение консенсуса по атомной энергетике так и не было оценено по достоинству. По одной простой причине: для противников ядерной энергетики мы зашли в своих требованиях недостаточно далеко, а для сторонников — слишком далеко. Одни, поддерживаемые оппозицией, устроили нам своего рода энергетико-политическое GAU[33], другие скандировали: «Консенс — нонсенс!». Но результат уличает и тех и других во лжи. Долю ядерной энергетики в общем производстве электроэнергии удалось значительно снизить — сегодня она составляет 28 процентов. Но еще важнее то, что Германия, как уже упомянуто, стала мировым лидером по использованию альтернативных источников энергии.

Мы смогли увеличить производство энергии на 24 процента, а вместе с тем увеличилась эффективность ее использования. За время моей работы в правительстве производство электроэнергии на основе восполняемых источников сырья выросло вдвое, а это привело к тому, что выброс отработанных газов сократился на 19 процентов. Сегодня переработка восполняемых источников занимает важное место в сфере производства электроэнергии: ее доля с 1998 по 2004 год возросла почти на 30 процентов. А помимо того, отрасль восполняемой энергетики находится на подъеме и становится все более существенным экономическим фактором — в Германии в этой отрасли занято около 150 тысяч человек. А начали мы с того, что ежегодно инвестировали в восполняемую энергетику около 6 миллиардов евро.

Сегодня среди членов большой правительственной коалиции снова ведутся дискуссии по поводу атомного консенсуса. Представителям ХДС/ХСС хотелось бы «уйти от ухода»: как минимум, увеличить срок действия атомных электростанций. социал-демократы в правительстве не хотят ничего менять. В коалиционном договоре содержится пункт о моратории. Что должен делать министр по охране окружающей среды, будучи социал-демократом? Он мог бы облегчить себе задачу. Коалиционный договор — хорошая подпорка, но только на данный период деятельности правительства. Вопрос, которым должна озаботиться СДПГ, звучит так: не важнее ли, в общем и целом, консенсус, чем кратковременный успех? Нельзя исключать, что в следующий раз к власти придут другие силы, причем это может быть и правительство, в целом направленное против демократических левых в Германии. Давление со стороны групп, в чьих интересах было бы возрождение атомной энергетики, заметно нарастает. Правительство, сформированное партиями ХДС/ХСС и СвДП, не захочет противостоять этому давлению. Перед лицом подобной перспективы имеет смысл, не фиксируясь на формальностях, поразмыслить над сутью. Какие наиболее важные основания имеются для компромисса? Чего мы, по сути, хотим?

В соглашении между федеральным правительством и предприятиями по энергоснабжению от 14 июня 2000 года это сформулировано с достаточной точностью. Там написано: «Федеральное правительство и предприятия по энергоснабжению считают достигнутое соглашение важным вкладом в достижение широкого компромисса по вопросу об энергетике. Участники соглашения намерены в будущем совместными силами работать над тем, чтобы и дальше развивать в Германии энергетику, совместимую с требованиями окружающей среды и конкурентоспособную на европейском рынке. Тем самым вносится и существенный вклад в то, чтобы в энергетике обеспечивалось как можно больше рабочих мест».

Далее следует: «Споры вокруг ответственности, возлагаемой на ядерную энергетику, десятилетиями приводили в нашей стране к ожесточенным дискуссиям и вызывали конфронтацию в обществе. Независимо от наших разных позиций по вопросу об использовании атомной энергии, предприятия по энергоснабжению с уважением относятся к решению федерального правительства об упорядоченном прекращении производства электроэнергии на основе ядерной энергетики».

Отсюда ясно: эра ядерной энергетики в Германии должна завершиться к тому времени, когда это будет оправданным с экономической точки зрения. Мои основания для принятия такого решения были связаны не столько с идеологической стороной вопроса, сколько с постепенным осознанием факта, что проблема с утилизацией отходов ядерной энергетики остается нерешенной, и решить ее, в принципе, чрезвычайно трудно, во всяком случае в масштабах одной страны.

Сверх того, для меня было самым важным — дать наконец толчок такому развитию энергоснабжения, когда во главу угла ставится экономное и заботливое обращение с природными ресурсами при использовании всех мыслимых технологий, а будущие инвестиционные потоки направляются именно в эти секторы, включая восполняемую энергетику.

Таким образом, речь шла о развитии совершенно новой энергетической политики. Преимущественную государственную поддержку должно иметь то, что позволяет экономно расходовать ресурсы, а самые крупные инвестиции должны получать секторы возобновляемых энергоносителей: использование солнечной энергии, энергии ветра и переработка биомассы. Эту чрезвычайно успешную стратегию следует и в будущем защищать при любых обстоятельствах, а очень удобный но, в конечном счете, не очень надежный ход в атомную энергетику надо постепенно замуровывать. На мой взгляд, в обществе, как и в прежние времена, есть согласие по этому вопросу.

В этой связи следует прояснить вопрос с утилизацией атомных отходов, и особенно с их захоронением. Я считаю ошибкой, в частности и моего правительства, то, что мы концентрировались исключительно на том, как бы решить эту проблему на национальном уровне. Густонаселенные страны, такие как Германия, обладают очень ограниченными геологическими возможностями для захоронения атомных отходов. Поэтому я не думаю, что решение проблемы утилизации можно найти в пределах наших границ. Мы должны попытаться подойти к решению этой проблемы в сотрудничестве с Россией. Немецкие технологии, соответствующие финансовые взносы со стороны немецких энергетиков и значительно лучшие возможности для захоронения, имеющиеся в России, должны послужить основой для создания концепции, выгодной для всех сторон. Имеется образец подобного сотрудничества, из него можно исходить. На саммите «Большой восьмерки» в июне 2002 года в Канаде мы договорились предоставить 20 миллиардов долларов на утилизацию российских ядерных материалов из ядерных боеголовок и отработанного топлива из атомных реакторов на подводных лодках — так, чтобы это было безопасно для окружающей среды и недостижимо для террористов. За прошедшее время при участии Германии начата утилизация первых атомных подлодок, началось также строительство объекта для долговременного промежуточного складирования ядерных отходов. Тому же примеру можно последовать и в переговорах с целью утилизации немецких ядерных отходов в России — конечно, под международным контролем МАГАТЭ.

Я по-прежнему уверен: красно-зеленое коалиционное правительство взломало бесчисленное количество проржавевших структур в нашей стране. Нас ждало очень много задач — может быть, слишком много. И мы не всегда могли быть уверены, что люди справятся со всеми вносимыми нами изменениями, с этим марафоном реформ. Непростые реформы встречали большую поддержку первым делом у тех, кого они не затрагивали. Это так по-человечески! Но это же нам и аукнулось, когда при голосовании на выборах мы попали в трудное положение. Пока оппозиция создает впечатление, что она, дескать, может произвести необходимые изменения, ничего не меняя, с реформированием в Германии будет тяжело. Только когда ХДС в 2005 году обнародовал экономическую и налоговую программу, чье авторство вполне могло бы принадлежать программной комиссии СвДП, избиратели заметили, что их намереваются использовать в своих интересах ради чего-то, не имеющего отношения к их реальной жизни.

Оглядываясь назад и пытаясь подвести итог первого периода деятельности правительства, пожалуй, можно сказать: свет и тень друг друга уравновешивают. На рынке труда никак не устанавливалось достаточно продолжительной стабилизации. Не наблюдалось и оживления конъюнктуры, что опять же могло бы сказаться на состоянии рынка труда. В 2001 году, за год перед новыми выборами, количество безработных опять перевалило за четыре миллиона. Это затмевало успех первой стадии налоговой реформы и мешало порадоваться тому, что доход до 14 000 марок включительно не облагался налогом, что начальная ставка налога была доведена до 19,9 процента (прежде она составляла 22,9 процента), а максимальная — снижена до 48,5 процента (против прежнего 51 процента). Компании, в которых главную роль играет капитал, вложенный партнерами в акционерное общество, должны были теперь платить общий налог на прибыль в 25 процентов вместо прежних 30 процентов за дивиденды и 40 процентов за удержанную прибыль. Компании, общества и товарищества, где главную роль играет личное участие, а не капитал, вместо налога на вид деятельности теперь оплачивали общие начисления по подоходному налогу. Благодаря экологическому налогу удалось на 0,2 процента снизить отчисления по пенсионному обеспечению, и они составили 19,1 процента. Но зато на второй стадии введения экологического налогообложения подорожали бензин — на 7 пфеннигов за литр и электроэнергия — на 5,8 процента за киловатт/час. Не будем, однако, забывать и о том, что максимальная поддержка по Федеральному закону о поощрении обучения[34] выросла с 1030 до 1140 марок.

Весной 2001 года в правительстве произошли кадровые замены: вместо Карла-Хайнца Функе (СПД) — здравоохранение и Андреа Фишер (зеленые) — сельское хозяйство пришли Улла Шмидт и Рената Кюнаст. С появлением Ренаты Кюнаст в немецкой аграрной политике в самом деле началась новая глава. Поводом для давно уже назревшей переориентации в сельском хозяйстве стал кризис, вызванный завезенным из Великобритании коровьим бешенством. Последовал долгий и мучительный шок. В результате мы пришли к мысли о том, что в деятельности министерства сельского хозяйства надо перенести упор на сферу защиты потребителей и правильного питания. Рената Кюнаст выступала за прекращение производства избыточной продукции и за то, чтобы сконцентрироваться на качестве продуктов сельского хозяйства. Потому что кризис в сельском хозяйстве наступил еще до появления коровьего бешенства, то есть доверие потребителей было поколеблено еще раньше. По сути, критику вызывал тот факт, что современное интенсивное сельское хозяйство не может обеспечить производство продуктов должного качества, необходимых для здорового питания, а это вызвано колоссальной нагрузкой на окружающую среду, отчего сокращается разнообразие видов растений, загрязняется почва и грунтовые воды. Помимо того, с точки зрения профилактики здравоохранения, не придавалось должного значения качеству кормов. Критику вызывало не количество производимой продукции, а способ производства в аграрном секторе экономики.

При таком положении дел нам нужна была совершенно иная модель сельского хозяйства. Надо было распрощаться с производством, односторонне нацеленным только на количественный прирост и на конкуренцию цен. Вместо этого нужны были такие формы хозяйствования, которые не причиняли бы вреда природе, а при этом оставались экономически эффективными и конкурировали друг с другом, прежде всего по качеству продукции.

Государство не может приказать сельскому хозяйству измениться и стать более успешным. Решающий момент здесь в том, чтобы повысить спрос на продукты питания и соответственно на корма для животноводства, произведенные с учетом экологических требований и обеспечивающие здоровое питание. Сюда же относится поддержка тех предприятий, чей способ производства отвечает требованиям охраны здоровья и защиты окружающей среды. Но это же требовало и финансовой помощи остальным предприятиям, чтобы они смогли перестроиться.

Чтобы переориентировать аграрный сектор на новое качество, надо было создать новые структуры для сотрудничества между сельским хозяйством, экологами, пищевой промышленностью и торговлей. Наша цель заключалась в том, чтобы новые продукты стали постоянным товаром в каждом супермаркете.

Такое переориентирование аграрной политики затрагивает сферу жизненно важных интересов потребителей. Но оно также проводится и в интересах многих хозяйствующих на земле людей, сознательно повышающих качество своей продукции. Для таких хозяев должны открываться и экономические перспективы. Что нам нужно, так это доверие к нашему сельскому хозяйству, потому что доверие усиливает спрос на аграрную продукцию. Но это же налагает определенные обязательства и на потребителей. Экологичное, ориентированное на высокое качество сельское хозяйство может существовать только там, где и потребители, совершая покупки, тоже делают выбор в пользу качества и готовы платить за качественный продукт достойную цену. Только такая позиция является выражением растущей культуры, когда предпочтение отдается ценности здорового питания и гармонии с природой.

В правительственной коалиции были согласны с моим предложением, чтобы зеленые отказались от руководства сферой здравоохранения и взяли на себя руководство сильно расширенным по своим компетенциям министерством по защите потребителей, здоровому питанию и сельскому хозяйству.

Я часто разговаривал со своей женой Дорис о том, как влияет на повседневную жизнь людей наша политика и как она воспринимается. Разумеется, Дорис была для меня важнейшим связующим звеном с внешним миром, с миром, который находится вне берлинских политических кругов. То же самое происходило и во время кризиса, связанного с коровьим бешенством. Это от Дорис я узнал, каково сейчас матерям и отцам, желающим обеспечить своим детям здоровое питание: встревоженные из-за коровьего бешенства и свиной чумы, люди в нерешительности застывали перед полками с продуктами, не зная, что выбрать. Это была ее идея — изменить приоритеты и переместить центр тяжести в работе министерства на вопросы охраны потребителей. Это очень дельное предложение я воспринял тогда с благодарностью, а в лице Ренаты Кюнаст я нашел и исполненную энтузиазма соратницу в борьбе за предстоящие нововведения.

Согласно практике всех коалиций партнеры сами определяют, кто займет предоставленный им пост в кабинете министров. И я, таким образом, ожидал решения зеленых. Когда выбор пал на Ренату Кюнаст, я был ошарашен. На федеральном уровне она была почти не известна. В ходе коалиционных переговоров она выступала от зеленых по темам, связанным с правовой политикой. Очевидно, она была кандидатурой Йошки Фишера, который со свойственным ему волевым напором вывел ее на старт. Рената Кюнаст оказалась ценным приобретением для кабинета министров. И конечно, далеко не в последнюю очередь, ее заслуга в том, что такие понятия, как «здоровое питание» и «защита потребителей», связаны в общественном мнении с деятельностью моего правительства. И в самом деле, смену ориентиров в сельском хозяйстве можно отнести к очень важным реформам, которые красно-зеленая коалиция сумела внедрить в жизнь общества.

Идея призвать в кабинет Уллу Шмидт буквально витала в воздухе. Улла была одним из сильнейших профессионалов по социальной политике во фракции СДПГ и проделала превосходную работу по пенсионной реформе. Сфера здравоохранения является, без сомнения, самой тяжелой для любого федерального правительства. Требования к политике в этой сфере чрезвычайно разнообразны. Пациенты хотят получить лечение на высочайшем медицинском уровне, не желая за это расплачиваться сколь-либо достойной суммой из собственного кармана. Для моего правительства было очень важно гарантировать каждому лечение по самым современным стандартам науки и техники независимо от его личных доходов. Любые шаги к разделению медицины на «классы» были для нас немыслимы.

Действующие лица, предлагающие свои услуги в системе здравоохранения — врачи, аптекари, фармацевтическая промышленность и больничные кассы, — имеют прежде всего экономический интерес. Они хотят получить за свои достижения как можно больше. Но каждый из них полагает, что в глазах общественности можно свой частный интерес выдать за общественный, прикрываясь политикой здравоохранения. Больничные кассы в Германии обходятся очень дорого, их административные расходы неоправданно высоки. Около 250 разных больничных касс демонстрируют одно и то же, а именно: сама по себе очень работоспособная немецкая система здравоохранения остается непрозрачной, враждебной рынку, и, к тому же, она так основательно попала под власть лоббистов, что каждый, кто окажется на посту министра здравоохранения, попытавшись ее реформировать, обречен на провал. Разнонаправленные ожидания и интересы в этой сфере приводят к тому, что система медленно, но верно становится неоплачиваемой.

И в эту яму со змеями была направлена Улла Шмидт. До сих пор она храбро сражалась. Далеко идущие планы по реформированию, такие как право на владение аптеками (прежде один аптекарь имел право владеть одной аптекой, а тут — четырьмя) или разрешение больничным кассам торговаться об условиях договора с врачом напрямую, минуя союзы врачей, рухнули из-за сопротивления оппозиции в бундесрате. Остается надеяться, что ХДС осознал свои ошибки, и теперь большая правительственная коалиция снова займется тем, что раньше ХДС блокировал. Система здравоохранения тоже нуждается в новой сбалансированности между солидарным финансированием и собственной ответственностью всех, кто ею пользуется.

Красно-зеленая коалиция правильно расставила акценты, но не смогла из-за актуального соотношения сил в нашем обществе и в бундесрате пробиться с предложенной реформой. Теперь остается надеяться, что облаченное значительно большей властью правительство большой коалиции со всей решимостью сдвинет с места осмысленную и всеобъемлющую реформу здравоохранения и позаботится о том, чтобы первоклассная в европейском масштабе немецкая система сохранилась и еще долго могла быть финансируемой.

Перелистывая свои записи, я то и дело испытываю состояние дежавю. И снова вижу перед собой людей, с которыми был очень близок. Например, Йоханнеса Рау. Я отношу его к числу действительно великих федеральных президентов — в одном ряду с незабвенным Густавом Хайнеманном. Речь, с которой Рау выступил в Берлине в 2000 году, так актуальна, как будто была написана в наши дни, в 2006 году. Ее заголовок: «Без страха и без грез: сообща жить в Германии». Эта речь посвящена проблеме недостаточной интеграции живущих среди нас более семи миллионов иностранцев и, в частности, тому, как они изменили наше общество. Имеет смысл, сказал Рау, поразмыслить над тем, что это за совместное проживание в нашей стране. И он заострил вопрос: что означает ставшее ныне популярным выражение «параллельное общество»? Противопоставление «мы здесь» и «эти тут», сказал он, невыносимо в демократическом обществе. И еще он добавил: если явные неонацисты могут говорить о «свободных национальных зонах», то это «сигнал тревоги для правового государства и демократии и повод устыдиться всем настоящим патриотам».

Федеральный президент Йоханнес Рау все годы своего президентского срока был для нас голосом совести. Ему всякий раз удавалось вырвать нас из ежедневной политической суеты. Никогда не переступая границ своих полномочий, он, тем не менее, постоянно имел четкую и ясную позицию даже в самых актуальных дебатах. И он очень многого добивался исключительно силой слова, а словом он умел распорядиться, как мало кто другой. Когда он скончался, менее чем через год после окончания президентских полномочий, все в нашей партии, как и многие вне нашей партии, понимали — мы потеряли выдающуюся личность в немецкой социал-демократии и большого человека в немецкой политике.

И, конечно же, Рудольф Шарпинг относится к людям, сыгравшим важную роль в том, что период моего канцлерства, а вместе с тем возвращение к власти немецких социал-демократов, не стало лишь эпизодическим явлением. На посту министра обороны он был незаменим всякий раз, когда надо было брать на себя ответственность за внешнюю политику и отстаивать нашу позицию перед союзниками в Косово. То, что удалось отстоять нашу линию и в охваченной сомнениями фракции СДПГ, и в коалиционном правительстве, стало возможным, в первую очередь, благодаря его деловому, очень рациональному поведению. Как пример назову и начатую им реформу бундесвера. Это было его решение — следовать по многим существенным направлениям программе, которую разработала специально назначенная комиссия под руководством бывшего федерального президента Рихарда фон Вайцзекера, но настаивать на своем несогласии по одному пункту — отмена всеобщей воинской повинности де-факто, как запрограммировала комиссия.

Я тоже противник отмены всеобщей воинской повинности и связанной с ней альтернативной службы. Бундесвер очень сильно интегрирован в общество, он всеми своими корнями связан с миром гражданских людей, и это в существенной мере благодаря всеобщему призыву.

Таким образом, Рудольф Шарпинг имел мою полную поддержку, когда в ходе острейших дебатов с представителями СвДП и с зелеными по вопросу о всеобщей воинской повинности не дал ввести себя в заблуждение. Мне, как и прежде, жаль, что он, последовав не лучшим советам, постепенно пришел в глазах общественности к тому имиджу, который перевесил его заслуги и его успешную работу на посту министра обороны. Мне пришлось преодолеть себя, чтобы с ним расстаться. Но только он сам мог изменить ситуацию, если бы своевременно начал действовать. И все-таки, что остается? Его деятельное участие в принятии важнейших решений, его ответственные поступки, когда надо было дать ответ на нападение террористов на США 11 сентября 2001 года, когда надо было вводить войска в Косово и в Афганистан и принять участие в военной акции Enduring Freedom — а для всего этого требовалось добиваться согласия бундестага.

Только на таком основании могло последовать наше «нет» войне в Ираке. Твердый отказ от участия в военной версии развития событий со стороны федерального правительства, канцлера и министра иностранных дел, несомненно, повлиял на исход федеральных выборов 2002 года. Наш внешнеполитический курс находил бесспорную поддержку у большинства жителей нашей страны. Во внутренней политике поддержка имелась, но не в таком масштабе. Об этом я уже написал и назвал причины. Конечно, большое значение имело и то, как мы преодолели последствия катастрофического наводнения на Эльбе и Одере: спокойно, решительно и с максимальной быстротой. Люди, затронутые катастрофой — об этом свидетельствуют данные всех исследований — были уверены, что они могут рассчитывать на свое правительство, если дело дойдет до крайности.

Два важных фактора — «нет» войне и энергичные действия при наводнении века — оказались решающими, и претенденты из лагеря консерваторов недооценили их важности. Наводнение нанесло нам ущерб порядка десяти миллиардов евро, не говоря уже о том, что на востоке эта беда постигла людей, которые только-только поверили, что теперь наконец они смогут вздохнуть спокойно, как вдруг они вновь оказались чуть ли не у разбитого корыта. Было совершенно необходимо дать пострадавшим ясный сигнал, что ответственные политики не бросят их в беде. Нам нельзя было никоим образом ввязываться в разговоры о том, кто потерпел миллиардные убытки. Отсюда и наше предложение профинансировать восстановление инфраструктуры — разрушенные жилые дома, размытые улицы, сорванные мосты и уничтоженные железнодорожные трассы — с переносом на один год запланированной нами второй стадии налоговой реформы. Так можно было избежать дополнительной новой задолженности Федерации. За неимением собственных идей, оппозиция с этим согласилась, хотя и не постеснялась заявить, что после выборов все это будет отменено.

Предположительно и комиссия Хартца способствовала реформированию рынка труда, во всяком случае она создала атмосферу, которая, по опросам последних месяцев перед выборами, постепенно менялась в пользу нашей коалиции. Петер Хартц предложил вполне завершенную концепцию из тринадцати основных пунктов, которая была представлена на рассмотрение комиссии, совершенно разнородной по своему составу. И у этой комиссии, названной потом его именем, концепция Хартца получила единогласный вотум доверия. Я знал Петера Хартца по его деятельности в концерне «Фольксваген». Во времена, когда я состоял в президиуме наблюдательного совета (1990–1998 гг.), по предложению тогдашнего председателя президиума концерна Фердинанда Пиеха к делу был привлечен Петер Хартц. И вскоре Хартц своими инновационными разработками по моделированию рабочего времени создал себе доброе имя далеко за пределами концерна.

Петер Хартц светился от оптимизма, когда в мае 2002 года он знакомил нас с результатами отчета комиссии. Он хотел привлечь к делу все общество в целом — так, чтобы безработица стала темой для размышлений каждого человека. Никому нельзя, подчеркивал он, от этой темы отмахиваться — дескать, это дело не мое и не я за это в ответе. Он называл это задачей для всех «профи нации», причем подразумевались не только политики, менеджеры, предприниматели и профсоюзные деятели. В тот же ряд он ставил ученых, педагогов, журналистов, людей искусства, служащих социальных учреждений, а также представителей объединений и инициативных групп безработных. Он хотел всех взбодрить и нацелить на прорыв. При этом Хартц требовал покончить с плаксивостью и преодолеть унылые настроения.

Некоторые сочли это неслыханной наглостью: он позволяет себе плыть против течения, высказываться против очевидной тенденции! Он был воплощением слегка американизированной уверенности и бодрости. Хартц излучал послание: поверьте же, наконец, в себя! Почему мы не восприняли это послание? Возможно, из-за того, что начиналась предвыборная борьба, с обычным напряжением и поляризацией политических сил, или из-за нехватки у нас собственной фантазии, чтобы воспользоваться этим посланием и сделать его популярным в предвыборной агитации? Хартц обладал практическим опытом, накопленным при успешной работе с коллективом на «Фольксвагене». Он знал: персонал предприятия, где уже видят перед собой красные цифры отрицательного баланса, можно мотивировать и нацелить так, что все сотрудники вместе с менеджментом, общими усилиями — даже при временном отказе от каких-то благ — сумеют поймать в паруса свежий ветер. Он надеялся и ожидал, что этот опыт удастся перенести на павшее духом политическое общество. Он настолько увлекся, что выступил с предсказанием: реакция на его тринадцать модулей станет такой, что количество безработных к 2005 году снизится с четырех миллионов до двух. Между тем, если проанализировать ситуацию с долговременной безработицей, которая, среди прочего, обусловлена тем, что мы имеем исполненный драматизма дефицит в сфере образования, профессионального обучения и переобучения, станет ясно — остроту этой структурной проблемы не сгладить даже самым изысканным модулем. Мы по сей день не решили эту чрезвычайно важную проблему, и год за годом наша система образования производит на свет десятки тысяч будущих безработных. Десять процентов школьников в каждом выпуске не могут осилить выпускные экзамены. Этот скандальный факт прячется в складках федерализма. Среди детей беженцев и иммигрантов количество тех, кто на пороге жизни расшибается о нашу школьную систему, составляет еще больше — вплоть до 40 процентов.

Нет, к проблеме безработицы надо подходить еще более всеохватно, чем это предлагалось в достойной всяческих похвал и отчасти реализованной в работе красно-зеленой коалиции концепции комиссии Хартца. Это и в самом деле может стать достойной задачей для всех «профи нации»: поразмыслить над причинами безработицы и над тем, как можно ее избежать в современном мире труда, который базируется на знаниях и делается все более наукоемким. При этом надо учитывать разные аспекты. Сюда относится и факт, что существуют «долговременные безработные», которые, по сути, уходят из трудовой жизни добровольно, как «преждевременные пенсионеры», или же бывают вытеснены в такое положение против своей воли. Необходима также и срочная комплексная проверка нашей системы школьного образования. Хорошо бы ответить на вопрос: как удается Финляндии год за годом оказываться победителем по результатам тестирования PISA[35]? красно-зеленое коалиционное правительство сделало как минимум одну попытку вывести школу на новый путь — взяв за правило школу продленного дня. На эти цели, для затравки, правительство выделило землям четыре миллиарда евро из федеральной кассы.

Но в этой связи необходимо еще одно: хотя бы допустить мысль о том, что рост цен — буквально наперегонки — в системе здравоохранения среди прочего связан, возможно, и с тем, что на свалку выбрасывается поколение людей, достигших пятидесятилетнего возраста. Врачебная практика превращается в своего рода пункты социального обеспечения для людей, ожидающих в длинных и все более длинных очередях, так как общество, очевидно, не может им предложить никакого осмысленного занятия. Всем известно, что невостребованность делает человека больным. Какое разбазаривание человеческих ресурсов, какое неуважение к опыту и мастерству! И это при том, что все знают: у нас, с одной стороны, слишком низкий процент рождаемости, а с другой стороны, активная старость у поколения наших дедушек и бабушек будет и дальше растягиваться на долгие годы, те самые годы, когда они могли бы делать для нас что-то полезное и благое.

22 сентября 2002 года пункты голосования, как обычно, закрылись в 18 часов и последовала напряженная ночь с волнениями по поводу трендов и предварительных подсчетов. Потеря и обретение правительственных полномочий менялись местами при каждом новом подсчете. Незабываемым останется выступление Эдмунда Штойбера, когда он уже предложил «раскупорить и разливать шампанское», чтобы выпить за предполагаемый успех ХДС. Но в итоге СДПГ вырвалась вперед, обойдя ХДС примерно на шесть тысяч голосов, и вновь оказалась сильнейшей партией. Зеленые набрали 8,6 процента, то есть почти на два процента больше, чем четыре года назад, в то время как мы потеряли 2,4 процента и имели окончательный результат 38,5 процента. Настроение в Доме Вилли Брандта на улице Штреземаннштрассе в берлинском районе Кройцберг кардинально менялось при каждом новом сообщении о результатах предварительных подсчетов. Около полуночи, с появлением Йошки Фишера, чей неиссякаемый оптимизм сопровождал и подбадривал меня на протяжении всех перипетий этой избирательной кампании, можно было уже не сомневаться — мы вновь получаем власть и ответственность за страну.

Когда мы затем вошли в большой зал на пятом этаже Дома Вилли Брандта, нас встретили вздохом облегчения. Среди гостей было много художников, публицистов, писателей — они были нашими соратниками и помогали добиться успеха. А для меня это стало важным свидетельством того, что за прошедшие годы нам удалось завязать диалог между культурой и политикой. Все министры культуры первого периода полномочий красно-зеленого коалиционного правительства — Михаэль Науманн, и Джулиан Нида-Рюмелин, и, позже, Кристина Вайс — внесли большой вклад в это общее дело. И еще я наслаждался своей тихой радостью по поводу того, что в новом здании Ведомства канцлера найдется место для проведения выставок современного искусства. Там теперь поставили большую скульптуру Маркуса Люпертца под названием «Философка». Эта обнаженная женщина, без ложного стыда и без всякого притворства, с очень земными формами, которые привели бы в восторг Рубенса, крепко стоит на своих ногах в холле при входе в здание. День за днем она упорно ждала моего появления на работе. Выражение ее лица преисполнено мягкости, дружелюбия и задумчивости, ее взгляд обращен в бескрайнюю даль — для меня это как призыв держать свои собственные глаза открытыми и пытаться увидеть, что там за горизонтом. Я приветствовал ее всякий раз, когда проходил мимо.

Глава VII. Европа — тихая мировая сила

Население земного шара продолжает расти, хотя и чуть медленнее, чем прежде. В общей сложности сейчас на земле проживает 6,6 миллиарда человек. Каждый год прибавляется 78 миллионов новых граждан планеты — это примерно равняется населению Германии. В минувшем столетии прирост составлял свыше 80 миллионов. Но суть проблемы — в неблагоприятном распределении темпов прироста: сильнее всего население растет там, где экономика в попытках справиться с растущим количеством жителей испытывает особые трудности. Так, население Эфиопии за последние пятьдесят лет увеличилось более чем вчетверо — с 18 до 73 миллионов человек, и, по оценкам ООН, за ближайшие пятьдесят лет общее количество жителей этой страны должно утроиться.

Быстрее всего, вопреки безудержному разгулу смертельного вируса СПИДа, растет население Африки. Впрочем, по абсолютным значениям с большим отрывом лидирует Азия. В Индии, примерно к середине нашего столетия, население достигнет 1,5 миллиарда, и по количеству жителей эта страна опередит Китай.

Около половины сегодняшних жителей земли моложе 26 лет. И это, как сказано в одном из исследований ООН, самое многочисленное поколение детей и молодежи за всю историю. Я здесь хочу лишь отметить, к каким последствиям ведет этот факт. Согласно данным ILO[36] в Женеве, с середины прошлого века количество людей трудоспособного возраста по всему миру удвоилось и, таким образом, превысило также подросшее общее число рабочих мест. Точнее говоря: по оценкам ILO, уже на сегодняшний день около миллиарда человек в работоспособном возрасте являются полностью или частично безработными. По оценкам Немецкого фонда мирового народонаселения, в ближайшие десять лет нужно дополнительно создать по всему миру 470 миллионов рабочих мест, чтобы уровень безработицы, и сейчас уже чрезвычайно высокий, не стал еще выше.

Даже эти несколько цифр со всей очевидностью показывают: в наше время уже практически не осталось достойных упоминания сфер политики, в которых можно найти эффективные решения, действуя только на внутригосударственном, национальном уровне. Я привел общедоступные данные, предоставляемые ООН и другими авторитетными организациями, главным образом для того, чтобы удостовериться: насколько наша европейская политика отвечает требованиям, диктуемым постоянным ростом народонаселения? Во всяком случае летние переговоры 2006 года о том, как достичь большей открытости в мировой торговле, провалились — это сигнализирует о неправильном курсе.

Промышленно развитые страны от Европы и до Америки, закрывающие свои рынки, и в первую очередь аграрный сектор, от проникновения продукции из стран третьего мира, крайне близоруки в своем протекционизме. Возьмем для примера хлопок. На его разведение в США предоставляются субвенции на общую сумму в 3,7 миллиарда долларов. Прямую и косвенную помощь получают около 25 тысяч фермеров юга, что позволяет искусственно удерживать низкие цены. Но на мировом рынке с такими ценами не могут конкурировать ни Египет, страна с переходной экономикой, ни государства Сахельской зоны[37], что отнюдь не обнадеживает подрастающие в этих странах поколения. Напротив, молодежь оказывается в положении стороннего наблюдателя и вынуждена взирать, как ее лишают перспектив на будущее. При такой политике неравенство и бедность станут только нарастать. Значит, и в будущем нас, на Западе, ожидает бесконечный приток голодных беженцев, прибывающих из-за моря. И вместо того чтобы дать людям шанс обустроить жизнь в их собственной стране, мы продолжим свои попытки полицейскими мерами совладать с наплывом беженцев. Безнадежность и бесперспективность — самая подходящая почва для процветания терроризма.

По разным подобным вопросам, будучи на посту канцлера, я беседовал со многими государственными деятелями, особенно из Африки. Например, с Нельсоном Манделой. Без сомнения, это один из ярчайших политиков XX века. Даже после ухода с президентского поста он по-прежнему интересовался важнейшими вопросами мировой политики, а затем сконцентрировался на борьбе со СПИДом в своей стране. Являясь и в этой области человеком гораздо более просвещенным, чем многие его коллеги по АНК, правящей партии в Южно-Африканской Республике, Мандела с присущим ему упорством собирает деньги для своего фонда, чтобы приблизиться к цели — победить пандемию.

Нельсон Мандела не только великий политик, это необыкновенный человек. Встречаясь с ним, я всегда отмечал его прекрасное расположение духа, его сердечность и поразительную жизнерадостность. И я частенько задумывался: как ему удается после 25 лет, проведенных в тюрьме, сохранять жизнеутверждающую позицию? Как он может не испытывать ненависти к режиму апартеида, который превратил в рабов все небелое население, а его почти четверть жизни продержал в заключении?

Табо Мбеки, преемник Манделы, с успехом продолжает его дело. Он, конечно, не столь харизматичен, как великий предшественник, тем не менее я считаю его одним из крупнейших политических деятелей Африки. Его слово имеет вес далеко за пределами континента — скажем, на совещаниях государств «Большой восьмерки». Мбеки чрезвычайно компетентен в вопросах экономики, а помимо того, он принадлежит к поколению политиков, перед которыми стоит наиважнейшая задача: изменить менталитет своего народа. Люди должны изживать революционные настроения и переходить к осознанию своей ответственности за все общество в целом.

Сегодня Мбеки — гарант того, что начатая при Манделе политика гражданского примирения будет продолжена. В то же время он вводит и новшества, например обязывая крупнейших предпринимателей своей страны уступать все большую долю ответственности на руководящих позициях представителям черного большинства Южной Африки.

Я часто общался и с уроженцем Ганы генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном. Этот кристальной чистоты человек является одним из наиболее выдающихся генеральных секретарей за всю историю существования ООН. Работать с ним — сплошное удовольствие. Будучи убежденным и боевитым демократом, Аннан, тем не менее, далек от фанатизма, с которым иногда действуют ревнители демократии, желающие экспортировать свои личные взгляды и убеждения в другие страны, ничуть не заботясь о том, что там существуют свои культурные и общественные традиции. Кофи Аннан воплощает собой все самое лучшее из Устава ООН, в котором проводится основная идея: разрешать возникающие по всему миру конфликты, насколько возможно, мирным путем. Личная чуткость Аннана в отношении малых и слабых государств проявляется в том, что, согласно своим убеждениям, он всегда ориентируется на соблюдение закона, на силу права, а не на право сильного. И в этом истоки его морального авторитета, против которого бессильны любые противники, в том числе поверхностные критиканы из США.

Все главы правительств стран третьего мира, с которыми я беседовал, возлагали большие надежды на просвещенную мировую политику европейцев. И в этой связи постоянно возникал вопрос: почему в современных европейских дебатах о тенденциях в мировом развитии так мало внимания уделяется проблеме роста мирового народонаселения, вопреки очевидному факту — произрастающим на этой почве конфликтам?

Я думаю, в значительной мере это объясняется тем, что наше сознание однобоко направлено на собственные демографические проблемы: ведь в промышленно развитых странах Запада происходит обратный процесс. Здесь количество жителей сокращается или, как в США, стало сокращаться с началом XXI века. Население Европы стареет — в Италии и Испании наиболее быстрыми темпами, а непосредственно за ними следует Германия.

Назначенная мною комиссия по вопросам иммиграции под руководством бывшего председателя бундестага Риты Зюссмут в 2001 году сообщала в своем докладе, что без притока иммигрантов население Германии при сохранении нынешнего уровня рождаемости к 2050 году сократится до 59 миллионов человек. По сравнению с нынешним днем это минус почти 23 миллиона. Даже если к 2050 году приток эмигрантов составит 15 миллионов человек, общее количество жителей Германии сократится до 75 миллионов и проблема старения общества все еще не будет разрешена.

Неимоверное количество приезжих, которое потребовалось бы для сохранения баланса между молодежью и стариками в Германии, само по себе демонстрирует, насколько нелепо предположение, что наши демографические проблемы можно решить с помощью массовой иммиграции. Как минимум два аргумента свидетельствуют об утопичности такой идеи. Во-первых, Германия существует не в безвоздушном пространстве. Германия постоянно и все более жестко конкурирует с другими промышленно развитыми странами, главным образом в Западной Европе, которым тоже хотелось бы, чтобы к ним приезжали наиболее образованные и владеющие местным языком иммигранты. В такой ситуации возникает реальная опасность, что бывшие колониальные державы могут вновь развязать торговлю людьми — в ущерб странам третьего мира. Мы могли бы «скупать» элиты, высококлассных специалистов, которые, между тем, очень нужны у себя на родине — для поиска путей выхода из бедности и из зависимого положения. И, во-вторых: если мы попытаемся посредством массовой иммиграции компенсировать падение рождаемости, то обременим свое собственное общество новой проблемой — как интегрировать такую массу чужестранцев? Наше общество к этому не готово. Даже при нынешнем, куда более скромном потоке приезжих, требуется большое напряжение сил, чтобы справиться с этой задачей. Мы нуждаемся в иммиграции, однако в соразмерных количествах, чтобы общество, подобное нашему, смогло ее «переварить».

Я выдвигал предложения по созданию такой регулируемой иммиграции. Чтобы оживить постоянно затухающую дискуссию о проблемах иммиграции в Германии, я, как уже упоминалось, объявил о введении так называемой грин-карты для специалистов в области информационных технологий. Я был уверен, что это поставит в затруднительное положение оппозицию, безнадежно запутавшуюся в своей реакционной иммиграционной политике. Впервые оппозиция не могла, делая ставку на людскую зависть и ненависть к иностранцам, выступить против интеграции приезжих в нашу социальную систему. Оппозиционеры оказались перед мощной фалангой противников: им противостояли политики, все просвещенное общество, и в первую очередь представители экономических кругов, остро нуждающиеся в притоке высококвалифицированных кадров.

Конечно, правила предоставления грин-карты были еще слишком бюрократизированы. Тем не менее так или иначе в Германию приехало более 17 тысяч специалистов, преимущественно из Восточной Европы и Индии. Но все же, из-за ограничительного характера грин-карты, а также вследствие кризиса на новых рынках, от которого более всего пострадали информационные технологии и технологии связи, количество привлеченных специалистов оказалось меньше, чем я ожидал. Одной из причин, без сомнения, стал тот факт, что для успеха в таких делах нужна репутация. Ни Германия, ни большинство других европейских стран до сих пор не сумели себе заработать необходимую репутацию — как по степени открытости общества, так и по духу интернационализма, в чем, по общему мнению, пока еще лидируют США.

Кроме того, в Соединенных Штатах гораздо лучше развита система предоставления стипендий. Если кто вознамерится в будущем заинтересовать работой в Европе ученых, скажем, из Индии или из Азиатского региона, то ему придется предоставить в их распоряжение такую систему школ и вузов, которая могла бы, не уступая лучшим университетам США, обходиться без платы за обучение. А если кому-то удастся существенно увеличить в наших вузах число студентов из стран второго и третьего мира и вдобавок по окончании обучения дать им возможность продолжить образование в Германии или как-то иначе привязать их к нашей стране еще на определенное время, то такой человек добьется результата, который в «ново-немецком» языке зовется «Win-Win» и означает: «победили оба», обе стороны оказались в выигрыше. И только такой результат станет фирменным знаком Европы, символом европейской позиции по этому вопросу.

По сути дела Европа должна предлагать — экономике, науке и культуре — не маскируемое материальными соблазнами «похищение» чужих элит, а возможности для обмена при многообразии взаимовыгодных предложений, чтобы люди могли в течение какого-то времени опробовать свои силы в ином культурном окружении, а затем, с новым опытом и новыми идеями, возвратиться на родину. Я убежден, что обмен и сотрудничество — именно тот ресурс, который, при всех связанных с его реализацией трудностях, позволит добиться гораздо большего, чем любой имперский жест.

Приведенный ряд цифр из разных регионов по всему земному шару в общем позволяет определить основные направления просвещенной европейской политики: внутренней и внешней, нацеленной на сохранение мира. Внутренняя политика должна ориентироваться на дальнейшее социальное выравнивание. В своей внешней политике просвещенная Европа должна серьезно заняться проблемами социальной разбалансированности, чтобы нашу планету не занесло, как машину на вираже. Собственно, ради этого необходимо совершенствовать и улучшать эффективность механизма под названием «Европа». Нам, европейцам, — раньше, чем кому-то может казаться, — предстоит самим уточнять: в каких областях международной политики от Европы потребуется взять на себя особую ответственность.

Однако ситуация осложняется наличием двух принципиально различных мнений о целях европейского единства. На одном полюсе, представленном в первую очередь Германией и Францией, действуют те, кто видит будущий Евросоюз непременно как союз политический. Политический союз полагает своей целью передачу основных государственных функций объединившихся стран — в сферах экономики и финансов, внутренней политики и права и, обязательно, во внешней политике и в обеспечении безопасности — на наднациональный, общеевропейский уровень. На противоположном полюсе представлен взгляд на Европу прежде всего как на общий рынок. Участникам общего рынка нужны лишь общие правила экономического регулирования, тогда как политические функции в значительной мере должны и в дальнейшем оставаться в ведении отдельных национальных государств. Этот подход характерен для Великобритании. Популярность этой идеи растет и среди восточноевропейских стран — членов ЕС: после крушения Варшавского договора они обрели суверенитет и им трудно решиться на передачу своих суверенных государственных прав на европейский уровень.

Британская политика в отношении Европы, на которую я возлагал большие надежды, очень меня разочаровала. И причиной тому в меньшей степени личные качества действующих политиков, но в значительной мере — особенности британского менталитета. Любому немецкому правительству следует иметь в виду, что в Британии все еще распространены и весьма устойчивы имперские взгляды. К тому же особые отношения между Британией и США мешают участию британцев в созидании общеевропейского будущего. Гораздо охотнее, чем другие страны, Великобритания готова предвосхищать намерения США и ставить их во главу своей европейской политики.

В самом начале своего канцлерства я полагал, что германо-французские отношения можно дополнить британской компонентой, создав своего рода треугольник. Это предположение было иллюзией. И в обозримом будущем от Великобритании не стоит ждать особой заинтересованности непосредственно в европейских процессах. Напротив: эта страна продолжит свои попытки утвердиться в роли посредника при трансатлантических отношениях — даже в ущерб объединению Европы.

Позиция Великобритании со всей очевидностью обозначилась в июне 2005 года, когда ее премьер-министр заблокировал европейское соглашение по планированию финансов на период с 2007 по 2013 год. Люксембуржец Жан-Клод Юнкер, великий европеец из маленькой страны, ценой колоссальных усилий разработал приемлемое для всех компромиссное решение, однако британцы его провалили.

Юнкер, без сомнения, один из интереснейших игроков в составе европейской сборной. Дольше всех проработав на посту премьер-министра в Европейском союзе, Юнкер сочетает компетентность в вопросах экономики с ответственностью перед обществом. В своем представлении о роли государства он исходит из того, что политика должна доминировать над чисто экономическими процессами. Но главное в нем — способность почувствовать, в чем состоят желания простых людей. Это делает его уникальной личностью в ряду довольно бесцветных христианских демократов Европы. Вот почему кандидатуру Юнкера постоянно выдвигают на ведущие европейские посты. И нет ничего удивительного в том, что мы все — и христианские демократы, и социал-демократы — упорно уговаривали его в 2004 году возглавить Европейскую комиссию. Но, к сожалению, безуспешно. Кандидатура Юнкера не вызвала бы никаких возражений, однако он, поблагодарив за доверие, решительно отказался.

Между прочим, процедура поиска нужной кандидатуры на пост еврокомиссара в 2004 году стала едва ли не самой необычной из всех, какие мне когда-либо приходилось наблюдать, и здесь мне хотелось бы совершить небольшой экскурс в прошлое. Христианские демократы и консерваторы имели большинство в Европейском совете, и было понятно, что они захотят видеть на посту председателя Еврокомиссии кого-то из своих. Поэтому я предварительно, за год до принятия решения, переговорил с Жаком Шираком. Он согласился вместе со мной продвигать немецкого кандидата. Зная, что это может быть только человек из рядов ХДС/ХСС, я попросил в конце лета 2003 года тогдашнего председателя правления Siemens AG Генриха фон Пирера устроить скромный ужин и пригласить в гости меня и Эдмунда Штойбера[38].

Встреча состоялась 10 октября 2003 года в частном доме семейства Пиреров, в Эрлангене. Мы были втроем. За добрым красным вином, которым фон Пирер, несмотря на свою франкскую бережливость, нас потчевал и которым Штойбер, вопреки своему официальному имиджу, не пренебрег, мы обсудили ситуацию. Я предложил Штойберу стать председателем Еврокомиссии и сказал, что Ширак согласен, а остальное не составит проблемы, если учесть консервативное большинство в Совете. Понимая, что Штойбер относится ко мне с недоверием, я — по договоренности с Жаком Шираком — порекомендовал ему лично переговорить с французским президентом и убедиться в серьезности нашего предложения.

В ноябре 2003 года Штойбер и я встретились у Ширака, который подтвердил, что предложение абсолютно серьезно, и еще раз повторил наши соображения по этому поводу. Мы оба настаивали, чтобы Штойбер принял решение как можно скорее, поскольку в случае его согласия надо было подготовить почву для беспрепятственного прохождения его кандидатуры.

Несколько месяцев я ничего не слышал об Эдмунде Штойбере, хотя он обещал в ближайшее время сообщить о своем решении. В начале марта 2004 года я позвонил ему в Мюнхен. Я сказал, что мне срочно нужен ответ — да или нет, чтобы не упустить ситуацию из-под контроля и быть во всеоружии при переговорах о кандидатуре на этот пост. И еще я добавил, что Жак Ширак тоже ждет и уже просил меня поторопить Штойбера с принятием окончательного решения.

Это было в пятницу, Штойбер пообещал дать ответ в понедельник, что и сделал. На сей раз в телефонной беседе он отказался от предложенного поста. Свой отказ он мотивировал главным образом ссылкой на то, что его партия ХСС без него чуть ли не пропадет. И, дескать, он, из чувства ответственности перед партией и перед всей Баварией, не может уехать в Брюссель.

Не мне судить, чего стоит ХСС без Штойбера, однако я сомневался в истинности его мотивов, хотя, возможно, он сам в это искренне верил. По моим впечатлениям, Штойбер не похож на этакого баварского льва, возомнившего, будто он способен перетасовать всю политику Германии. Мне кажется, он в глубине души человек осторожный, если не сказать пугливый, и страшится принять вызов, не будучи уверенным в победе. А уверенность в своей победе он чувствует только в Баварии — но не в Берлине, и уж тем более не в Брюсселе. Без привычных властных структур, без своей канцелярии, без поддержки своей фракции, имеющей большинство в баварском ландтаге, и своей народной партии ХСС, доминирующей в общественных структурах крупнейших регионов Баварии, он ощущает себя во власти непредсказуемых сил, брошенным на произвол судьбы. Именно это, и ничто иное, образует характерную смесь из завышенных личных амбиций и боязни риска. Председателем Европейской комиссии стал тогда консерватор из Португалии Жозе Мануэль Баррозу.

Кто сегодня прислушается к дискуссиям, возникающим среди интеллектуалов в Америке или в Европе, непременно отметит, что молодые американцы и европейская молодежь расходятся в своих представлениях об иерархии жизненных ценностей. То, что сегодня бездумно клеймят как «европейский антиамериканизм», с моей точки зрения, скорее свидетельствует о нарастании скепсиса во взглядах интеллектуалов, и не только европейских, на American way of life[39], на Великую Мечту американцев: мечту о счастье, понимаемом главным образом как преумножение индивидуального богатства.

Шестидесятые годы прошлого века в США и в Европе отмечены движениями протеста, но сколь различны были пути, по которым устремились эти движения! Да, в Европе начались беспорядки и взрывоопасные противостояния с использованием средств террора «Красными бригадами» в Италии или Греции и «Фракцией Красной армии» (РАФ) в Германии. Однако впоследствии идеи протеста породили здесь новые формы общественной жизни: экологическое движение превратилось в важный общественный фактор, с которым нельзя не считаться; толерантность и открытость по отношению к миру стали восприниматься как новые добродетели, впервые позволившие противопоставить американской мечте — «мечту европейскую».

Американский профессор Джереми Рифкин, создатель вашингтонского Foundation on Economic Trends[40], опубликовал книгу под названием «Европейская мечта». В этой книге он пишет, что европейский путь развития характеризует открытость общества, а это, если иметь в виду общий путь развития человечества, движение в более верном направлении, чем предлагаемое американцами, поскольку «в мире, где крепнут взаимосвязи и нарастает процесс глобализации», открытость общества обещает «помочь человечеству в обретении глобального сознания». Рифкин рисует контуры европейской мечты как систему взглядов, в которой «объединяющие, связующие отношения ценятся выше индивидуальной автономии, культурное многообразие — выше ассимиляции, качество жизни — выше накопления богатств, устойчивое развитие — выше безграничного наращивания материальных благ, проявление творческих игровых начал — выше постоянных забот и хлопот, универсальные права человека и права природы — выше прав собственности, а глобальное сотрудничество — выше, чем употребление власти одной из сторон».

Рифкин считает совершенно очевидным, что теперь европейцы перехватили лидерство и прокладывают путь в новые времена. Тому есть много причин, пишет он, но одно объяснение бросается в глаза: «Сама высокочтимая Американская Мечта, наш Идеал, бывший когда-то предметом зависти всего мира, сегодня ведет Америку в тупик. Ведь наша мечта заключается в том, чтобы каждый имел неограниченные возможности самостоятельно добиваться своего счастья, что, по-американски вообще, равнозначно обретению богатства». И далее Рифкин продолжает: «Американская Мечта чересчур сконцентрирована на материальном успехе отдельной личности и слишком пренебрегает общечеловеческим благом, чтобы иметь вес в современном мире, с его нарастающими рисками, с его многообразием и взаимной зависимостью. Это старая мечта, проникнутая духом первых поселенцев, и она давно уже не актуальна. А пока обращенная в прошлое Американская Мечта угасает, у нас на глазах зарождается новая Европейская Мечта».

Ну что ж, вероятно, у любого из жителей Европы найдется достаточно доводов, чтобы опровергнуть мнение о том, будто мы хотя бы приблизительно соответствуем этим идеалам. Тем не менее Рифкин отметил и нечто реальное, что способно привести к еще большему расхождению во взглядах между американцами и европейцами и увеличить дистанцию в европейско-американских отношениях. Вряд ли это можно назвать «антиамериканизмом». Напротив, само понятие «антиамериканизм» вводит в заблуждение, отвлекая от действительно важных вещей. В США не идет никаких достойных упоминания дискуссий о необходимости реформ, за исключением газеты «Нью-Йорк таймс», где во многих статьях все-таки выражается неудовольствие существующим положением дел. В связи с нарастающей конкуренцией на мировом энергетическом рынке, пора бы, как минимум, обсудить хоть один вопрос: каким образом США могут уменьшить свою зависимость от нефти?

Во всем, что связано с энергией и ее потреблением, США не являются образцом для подражания. «Пожиратели бензина» на улицах и «пожиратели электричества» в домашнем хозяйстве, недостаточно развитая сеть железных дорог, устаревшая инфраструктура с допотопной сетью междугороднего сообщения — все это вместе производит неблагоприятное впечатление.

Разница между США и Европой в восприятии и оценке мировых проблем — таких как потребление энергии, изменение климата, демографический взрыв и обусловленные им проблемы миграции — становится все заметнее. Существенно расходятся и наши взгляды на то, какие меры наиболее эффективны в борьбе с терроризмом. Неоконсерваторы — консультанты правительства Буша — не изменили своих убеждений, даже если за прошедшее время их тон по отношению к союзникам и стал более умеренным. А сейчас как никогда нужен интенсивный трансатлантический диалог о сути наших разногласий. Разработка концепции мировой внутренней политики, которая была бы способна сбалансировать разные силы на нашей планете, обещает успех только при взаимодействии с США. Но, к сожалению, в настоящее время Америка связана по рукам и ногам войной в Ираке. А между прочим, при таком положении дел и в Европе скудеют политические дискуссии об ответственности ЕС за происходящее в мире.

Я иногда спрашиваю себя: не беспомощность ли Вашингтона, оказавшегося в роли последней мировой державы, косвенным образом повлияла на нас, и мы стали чаще задумываться о наших собственных, европейских делах? Насколько я помню, мое личное отношение к Европе в прежние годы определялось скорее не мечтами, а скепсисом. Еще в начале своего канцлерства, выступая с речью в Саарбрюккене, я позволил себе заявить, что Брюссель больше не будет «прожигать наши деньги», намекая, что, мол, Германия — главный плательщик в Европе и существует реальная диспропорция между финансовым вкладом Германии в Евросоюз и обратным денежным потоком, непосредственной и очевидной отдачей. Но, хорошенько подумав обо всех экономических преимуществах, получаемых нашей страной, начинаешь понимать, что общий баланс — в нашу пользу. Почти во всех государствах — членах ЕС, и особенно в странах Восточной Европы, Германия держит первое место по товарообороту. Миллионы рабочих мест в нашей стране оказались бы под угрозой, если бы не расширение Европейского союза. И сегодня я сожалею о том своем высказывании: это был старый хлам, сохранившийся со времен антиевропейской полемики, и место ему — на свалке истории.

На раннем этапе своей политической карьеры в Нижней Саксонии я воспринимал Европу почти исключительно как набор мест, куда можно поехать, попутешествовать, чтобы лично познакомиться с другой культурой и с другим образом жизни. Европа казалась мне чем-то само собой разумеющимся, о чем и не нужно особо задумываться.

Но чем больше я углублялся в европейские дела, тем отчетливее сознавал: в европейской политике до сих пор ничего не решено окончательно и бесповоротно. Каждое новое поколение должно снова и снова, со всей аккуратностью и деликатностью разбираться с тем фактом, что идея примирения народов возникла в Европе лишь после Второй мировой войны, и лишь одновременно с этим нам удалось преодолеть дурман затхлого национализма.

Насколько сильно Европа страдала от собственного национализма, ярче всех описал Стефан Цвейг в своей книге «Вчерашний мир. Воспоминания европейца»: «Все бледные кони Апокалипсиса промчались через мою жизнь — революция и голод, обесценение денег и террор, эпидемии и эмиграция; у меня на глазах возникали и распространялись массовые идеологии — фашизм в Италии, национал-социализм в Германии, большевизм в России, и в первую очередь национализм — проклятая чума, отравившая своим ядом расцвет европейской культуры. Мне довелось стать бессильным и беззащитным свидетелем возврата человечества к казалось бы давно забытому варварству с его сознательной и запрограммированной догмой антигуманности. Нам на долю выпало вновь увидеть то, чего не бывало уже много столетий: войну без объявления войны, концентрационные лагеря, пытки, массовые грабежи и бомбардировки беззащитных городов — все те зверства, которых не знали последние пятьдесят поколений и которых, надеюсь, не узнают наши потомки».

На руинах цивилизации, вслед за описанными современником событиями, слой за слоем воздвигалась объединенная Европа. И чем глубже я погружался в европейскую политику, тем очевиднее становилось, что в Европе всегда сохранялась и сохраняется определенная сдержанность в отношении Германии, и полностью эту сдержанность не удалось преодолеть ни разу. Осознание этого факта пришло не вдруг, а постепенно. В конце концов я вынес такой урок: предвзятое отношение к нам, немцам, надо принять как данность, а вместе с тем нужно исходить из констатации факта — именно потому, что наша история такова, какова она есть, Германия обязана относиться к Европе с особой ответственностью. И ни один федеральный канцлер Германии не вправе игнорировать масштабы этой ответственности, тем более что Германия впервые в своей истории может радоваться очень удачному, даже счастливому стечению обстоятельств, позволяющему ей жить в мире со своими соседями, причем без границ — в прямом смысле слова.

Обращая свой взгляд назад, не стоит, однако, забывать и о будущем. В этом смысле вопрос о Европейской конституции гораздо менее важен для меня, чем идеи европейской модели общества. Я подхватил инициативу, первоначально исходившую от Тони Блэра, и активно настаивал на проведении дебатов по вопросу: существует ли третий путь — между капитализмом, где царят иллюзии, и не исполнившим своих обещаний социализмом?

Это и стало темой дискуссии о Modern Governance[41] на саммите 2–3 июня 2000 года в Берлине, куда я пригласил глав государств и правительств четырнадцати стран. В числе участников были: президент ЮАР Мбеки, президент Бразилии Кардозо, президент Аргентины де ла Руа, премьер-министр Израиля Барак, мои коллеги из Европы — Жоспен (Франция), Гутьеррес (Португалия), Амато (Италия), Перссон (Швеция), Симитис (Греция), Кок (Нидерланды) и президент США Билл Клинтон, который в 1999 году приглашал в Вашингтон более узкий круг глав правительств, представителей левоцентристских направлений. Этот раунд переговоров получил название: «Современное управление в XXI веке». Мы договорились проводить такие встречи ежегодно, каждый раз в новом месте. Подробно обсудив шансы, которые предоставляет глобализация, и риски, с ней связанные, мы утвердились во мнении, что рыночная экономика имеет будущее лишь в случае, если ее развитие будет сочетаться с ростом социальной ответственности. Все участники саммита были едины в том, что современное управление — это проведение такой политики, в которой стремление к росту экономики объединено со стремлением к полной занятости, социальной справедливости и защите окружающей среды. Развивающимся странам и странам с переходной экономикой, по нашему общему мнению, должна быть предоставлена возможность принимать равноправное участие во всемирном экономическом процессе.

Дебаты о поисках третьего пути очень привлекали меня, поскольку в них я видел новые импульсы к обоснованию новой общественно-политической модели Европы. Для меня это было актуально еще в 1999 году, когда мы с Тони Блэром работали над «документом Шрёдера/Блэра». Мы хотели нащупать промежуточную позицию, обеспечивающую равновесие между экономической эффективностью и социальной ответственностью. Последовавший позднее крах конституционного процесса в ЕС, по моему убеждению, связан с тем, что в дебатах о будущем Европы недостаточно учитывался именно этот аспект.

Интересный импульс нашей дискуссии в апреле 2002 года придал Лионель Жоспен. По моему приглашению он выступил во Французском соборе Берлина с речью, в которой предпринял попытку определить понятие «социальная Европа». Для него, как и для меня, Европа — не только «экономическая структура». Жоспен активно и настойчиво выступал за то, чтобы усилить и гармонизировать европейскую социальную политику. Он требовал конкретных шагов: введения европейских трудовых соглашений и карточек социального страхования. Идеи Жоспена очень хвалил известный философ Юрген Хабермас, отметив, в частности, что это была единственная речь, в которой не только говорилось о юридических формальностях, но и был поставлен конкретный вопрос: как мы хотим жить в Европе в недалеком будущем?

А через год, 31 мая 2003 года, Хабермас вместе с другими европейскими интеллектуалами сформулировал ответ на уже упоминавшееся письмо глав правительств восьми европейских стран, поддержавших иракскую политику американского президента. Хабермас, в паре со своим французским коллегой Жаком Деррида, опубликовал в газете «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» статью, где обосновывалось: почему теперь, после начала войны в Ираке, которая стала серьезным испытанием прочности европейского единства, наступил подходящий момент, чтобы заново определить роль Европы в мире. В статье излагается философское представление о Европе как о миролюбивой державе. Хабермас и Деррида пишут: «В своем воображении все мы видим картину мирной Европы, охотно сотрудничающей, открытой для других культур и способной к диалогу». Авторы считают это естественной реакцией на «воинственное прошлое»: ведь «все европейские нации были некогда втянуты в кровавые конфликты». После Второй мировой войны европейцы, проанализировав собственный исторический опыт, сделали вывод о необходимости развивать наднациональные формы кооперации и сотрудничества. Успешный опыт создания Европейского союза укрепил европейцев в их убежденности в том, что для усмирения государственной власти и на глобальном уровне требуются взаимные ограничения суверенной свободы действий разных государств.

Такая аргументация побудила откликнуться Генри Киссинджера, главного американского эксперта по трансатлантическим отношениям, который, однако, своими возражениями продемонстрировал и собственную неспособность к переменам. До сих пор часто цитируют его язвительную фразу, намекающую на отсутствие европейского единства — кому, дескать, позвонить, если он захочет скоординировать свои внешнеполитические действия с Европой: «Дайте мне единый номер телефона!»

После того как Германия и Франция отказались вступить в войну против Ирака, стало, во всяком случае, ясно одно — как консервативная Америка воспринимает самостоятельную Европу: никак. Киссинджер превзошел сам себя, обвиняя Германию в «антиамериканизме», или в том, что он, вопреки политическим реалиям, таковым считает, и резюмировал: «Возможно, таким способом и была в конечном итоге одержана победа на выборах (2002 года) в Германии: комбинируя пацифизм с национализмом — то левым, то правым — и рассуждая об особом немецком пути, что очень напоминает Германию времен кайзера Вильгельма. Но если Германия оскорбляет США, отвергает позицию Объединенных Наций и действует без согласования с другими европейскими государствами во имя какого-то «немецкого пути», то ей грозит изоляция и возврат к ситуации, которая сложилась в Европе накануне Первой мировой войны».

Михаэль Науманн, процитировав этого «изменившегося» Киссинджера в газете «Ди Цайт», назвал его высказывания «чуть ли не истерическим анализом, в котором для полноты картины не хватает лишь одного — имени Адольф Гитлер». Издатель «Ди Цайт» напомнил Соединенным Штатам, что именно Шрёдер признал необходимость отправки немецких солдат в Косово и, впоследствии, в Афганистан, чем и добился кардинальных изменений в парадигмах немецкой политики.

Хабермас и Деррида, в связи с неоконсервативной окраской дебатов в США, указывают: отличие сегодняшней Европы состоит в том, что она уже получила в XX веке урок тоталитарных режимов и урок холокоста — с преследованием и уничтожением евреев во всех покоренных нацистами европейских странах. Хабермас и Деррида обращают внимание читателей на тот факт, что именно самокритика при анализе собственного прошлого напоминает нам о необходимости морально-нравственных принципов в политике.

В этом, по-моему, и заключена суть. Отсюда ответ, который должна сформулировать сегодняшняя Европа в противовес необоснованным притязаниям США на роль последней мировой державы. Новая Европа не может и ни в коем случае не должна усваивать никаких имперских замашек. В манифесте Хабермаса и Деррида есть идеи, почти идентичные идеям Рифкина, которые тот сформулировал, описывая разницу между мечтами людей по ту и другую сторону Атлантического океана.

Но мечтам, как всегда, противостоит действительность. Действительность нужно менять, а мечты — лишь предвестники этих перемен. Оглядываясь назад, я вижу большую ошибку в том, что мы не обосновали или недостаточно обосновали свою модель европейского общества. Эта задача остается на повестке дня. На каждом европейском саммите нам следовало, не жалея сил, говорить о том, почему и с какой целью мы, шаг за шагом, хотим привести компоненты политики и права, разные в разных странах, к единому европейскому знаменателю. Не хватало нам, вероятно, и четкого осознания цели, ясного понимания, к чему мы хотим прийти в Европе и вместе с Европой.

К тому же я убежден, что процесс принятия общей конституции в странах — членах ЕС может обрести легитимность, когда Европа станет не просто регионом с процветающей торговлей, но и таким политическим пространством, на котором повсеместно соблюдаются права человека. Возьмем, для примера, право на образование и профессиональное обучение. Его нельзя отдавать на откуп рынку, потому что на рынке оно сразу же превратится в товар, который может купить только тот, кому по карману стоимость обучения. Социальное обеспечение тоже должно стать неотъемлемой частью общеевропейского правового канона: каждый должен быть уверенным в том, что, попав в ситуацию крайней нужды, он получит поддержку от общества. Недаром авторы немецкого основного закона написали о «неприкосновенности» человеческого достоинства. Все это, в сочетании с культурной и религиозной свободой, составляет мое представление о будущем Европы. Европа моей мечты четко ориентирована на проведение миролюбивой политики, обеспечивая мир внутри себя и во внешних направлениях, включая мир и согласие с природой.

Европа еще в начале пути. Каждый раз, увеличивая число стран — членов ЕС, Европа продвигается вперед, и в то же время ее отбрасывает назад. Расширение на восток — историческая задача Европейского сообщества. И это хороший пример, чтобы рассмотреть психологическую сторону процесса: как достигается единство в многообразии, то есть европейское будущее. Восточные европейцы своими освободительными движениями — «Солидарность» в Польше, а в бывшей Чехословакии движение, сплотившееся вокруг выдающейся личности Александра Дубчека, и после его подавления «Хартия 77» — по завершении эпохи железного занавеса внесли существенный вклад в общее дело. В этих странах многие, даже противоположно направленные политические течения объединились в своем противостоянии коммунистическим властям ради того, чтобы обрести независимость своих национальных государств. Но теперь, приняв решение вступить в Европейское сообщество, те же национальные государства должны вновь уступить значительную часть только что обретенных суверенных прав Европе, которая пока еще им чужда. Вполне вероятно, что многие чехи, поляки или словаки лишь после свершившегося факта принятия их в ЕС по-настоящему осознали: во что они, собственно, ввязались.

Шесть стран, составивших ядро ЕС, объединились в Европейское экономическое сообщество 25 мая 1957 года. Тогдашняя Федеративная Республика Германия, Франция, Италия, Бельгия, Нидерланды и Люксембург имели в своем распоряжении почти полвека, чтобы преодолеть националистические взгляды и устремления, которые вплоть до сегодняшнего дня являются главным препятствием на пути интеграции, ее углубления и расширения.

Процесс объединения европейских государств проходил до сих пор преимущественно под девизом: «Два шага вперед — шаг назад». Но все же иногда и по-другому. Именно таким образом удалось создать Европейский парламент и открыть границы. Кто сегодня путешествует по Евросоюзу, вряд ли заметит, что покинул одну страну и оказался в другой. Для молодых европейцев существовавшая некогда европейская теснота с ее раздробленностью на мелкие государства и с отнимавшими массу времени пограничными формальностями канули в Лету. В Евросоюзе достигнута договоренность об общем уровне правовых и ценностных канонов, за нарушение которых, после решений саммита ЕС в Ницце в 2000 году, грозит весьма ощутимое наказание. Работает Европейский суд, следящий за тем, чтобы государства — члены ЕС приводили свое законодательство в соответствие с руководящими принципами законодательства Евросоюза. А Европейская комиссия — своего рода прообраз европейского правительства — все чаще регулирует вопросы, остававшиеся прежде в компетенции национальных правительств. Свыше 50 процентов законов, вырабатываемых национальными парламентами, приведено за прошедшее время в соответствие с европейским правом, и эта тенденция нарастает.

Соединенные Штаты решили для себя: их глобальными конкурентами в будущем станут две страны — Китай и Индия, ну в этом смысле еще и Японию нельзя упускать из виду. А Европейский союз, с точки зрения американцев, не играет никакой роли. Между тем Евросоюз почти во всех отраслях экономики способен оттеснить США на второе место. Евросоюз — это 455 миллионов граждан, 7 процентов населения Земли. Общий рынок — крупнейший рынок современности, а европейцы являются мировыми лидерами по экспорту и импорту. Европейский рынок экспортирует больше, чем импортирует, а гарантом сохранения такого баланса может служить хотя бы экономика Германии, ориентированная на экспорт и постоянно возглавляющая список экспортеров. В противоположность тому торговый дефицит США чуть не каждый год достигает все новых «рекордных» показателей. И в этом скромном сопоставлении истинный потенциал Европейского союза отражен далеко не полностью.

Однако люди, живущие и работающие в странах ЕС, сами еще не поняли, каких успехов они добились. Этого не осознали даже экономические элиты, хотя они-то должны в таких вещах разбираться лучше всех. А причиной тому — отсутствие в Евросоюзе общественного мнения. Здесь сохраняется раздробленность: в каждом государстве своя общественная жизнь. Я думаю, это объясняется не одними лишь языковыми барьерами. Ведь и общие телевизионные каналы EuroNews и EuroSport, равно как германо-французский канал культуры Arte, пока еще в недостаточной степени смогли изменить ситуацию.

Таким образом, американская манера смотреть на Европу как на скопище средних и мелких национальных государств, вполне отвечает представлениям о себе многих европейцев: в Милане, в Гамбурге или в Стокгольме люди смотрят на Америку, словно карлики на великана. В воскресных выпусках газет то и дело задается вопрос: сможет ли Европа догнать Америку? И мало кто понимает, что в сфере экономики это давно уже произошло. А надо ли нам стремиться догнать Америку в военной сфере? Вот тут я совсем не уверен.

Впрочем, в своей политике Европа не может обойтись без собственных нормально функционирующих вооруженных сил. Я убежден, что, создав европейские силы быстрого реагирования и введя транспортную авиацию, Европа пошла по правильному пути. Это объединяющий путь. Тем самым мы, шаг за шагом, приближаем создание Европейского оборонительного союза. Однажды это намерение уже потерпело крах — из-за позиции Франции. Сегодня у нас имеются многонациональные войска: германо-французская бригада и германо-нидерландский корпус. Да и как иначе могут функционировать войска быстрого реагирования ЕС, если не под флагом командных структур — интегрированных или сменяющих друг друга — разных наций? Сегодня эта задача успешно решается в Македонии и в Косово. И, видимо, нынешней численностью в 50 тысяч человек дело не ограничится. Войскам европейских сил быстрого реагирования долго еще не придется жаловаться на нехватку работы — если судить по неразрешенным региональным конфликтам на юго-востоке Европы и в целом по потребностям Совета Безопасности ООН.

Сама эта перспектива показывает, как далеко мы ушли от прошлого. Но в памяти — в связи с упомянутыми датами — наше прошлое возникает вновь и вновь. Так, 6 июня 2004 года в Кане состоялись торжества по случаю шестидесятой годовщины высадки союзников в Нормандии. Затем последовало шестидесятилетие Варшавского восстания и, годом позже, торжества в Москве, где 8 и 9 мая 2005 года отмечалась шестидесятая годовщина окончания Второй мировой войны. На все эти мероприятия был приглашен федеральный канцлер Германии, и это еще одно проявление свершившегося чуда — примирения европейских народов.

Высадка союзников в Нормандии стала прологом к поражению нацистской Германии и к окончанию Второй мировой войны. И когда французский президент пригласил меня принять участие в памятных торжествах, я почувствовал, что теперь в самом деле послевоенный период закончен. Немецкому гостю действительно были рады. И даже ветеранские союзы стран — участниц войны, за исключением нескольких отдельных голосов, не выдвигали никаких возражений против моего присутствия на этих торжествах. Интересно, что и британская пресса в значительной мере обошлась без традиционных разворотов с антигерманскими материалами: значит, и они были вынуждены воспринимать мое присутствие как более или менее нормальный факт. Это стало настолько нормальным, насколько вообще это может быть в исторический момент подобного рода.

В своем выступлении в Кане я хотел особенно подчеркнуть: и речи не может быть о том, чтобы подвести черту под прошлым. Я долго обдумывал фразу, чтобы лучше выразить эту мысль, и сказал так: «Никто никогда не забудет ужасающую историю гитлеровского режима. Мое поколение выросло в тени прошлого: наша семья лишь четыре года назад отыскала могилу моего отца — солдата, погибшего в Румынии. Мне не довелось узнать своего отца». И все, кто слушал меня, знали, что я представляю не прежнюю сумрачную Германию, а страну, которая нашла в себе силы вернуться в цивилизованное сообщество народов.

Участие в памятных торжествах 1 августа 2004 года по случаю шестидесятилетия Варшавского восстания стало одним из самых волнующих, эмоционально насыщенных событий, которые мне довелось пережить за рубежом. Предвкушая поездку, я очень нервничал, и тому было несколько причин. Без сомнения, ни с одной из соседних стран у нас нет таких трудных, требующих особой чуткости отношений, как с Польшей. На протяжении последних столетий Польша слишком часто оказывалась игрушкой в руках великих держав — Германии и России: Польшу делили, уничтожали и порабощали. Отсюда — недоверчивость и настороженность Польши к обеим странам, а вместе с тем гипертрофированные национальные чувства в самосознании ее политических кругов. С другой стороны, в наших представлениях о Польше сохраняется очень много предрассудков. Многие немцы ничего не знают о своих польских соседях и об их жизни, хотя граница между нашими странами удалена от Берлина не более чем на 80 километров. Мне давно было ясно, что прорытую между нами траншею можно преодолеть, только если у Польши появится европейская перспектива: если эта гордая и великая нация, страна высокой культуры, возвратится в семью европейских народов. Поэтому с самого начала своего канцлерства в 1998 году я энергично поддерживал желание Польши вступить в Европейский союз.

Но в отличие от германо-французских, в германо-польских отношениях еще не достигнуто окончательное примирение. В этом направлении послевоенный период еще не закончился. Слишком глубокие следы оставлены в коллективной памяти у обоих народов. Неизмеримы страдания, причиненные нацистской Германией миллионам поляков. Изгнание из Польши миллионов немцев, превратившихся в беженцев, тоже до сих пор не забыто. Но при всем том память о Варшавском восстании для Польши имеет особое историческое значение: эта память священна.

Наше незнание польской истории, в частности, проявляется в том, что многие путают Варшавское восстание с другим не менее известным героическим восстанием в варшавском гетто 1943 года. И, наверное, это тоже можно понять — кто же из нас не помнит коленопреклоненного Вилли Брандта, его знаменитый жест покаяния в 1970 году перед памятником, посвященным восстанию в гетто! Но Варшавское восстание — это восстание 20 августа 1944 года, день, когда поляки поднялись на борьбу с немецкими оккупантами. Несколько недель восставшим удавалось удерживать под своим контролем крупные городские районы. Затем немецкие войска с чрезвычайной жестокостью подавили восстание. Сотни тысяч гражданских лиц были убиты, а город почти полностью уничтожен. Польская столица за время войны, оккупации и холокоста потеряла более половины жителей. Поэтому меня глубоко тронул сам факт приглашения федерального канцлера Германии принять участие в памятных торжествах по случаю шестидесятилетней годовщины этого события. Для меня это было большой честью.

Однако за несколько недель до этого памятного дня старые раны Польши открылись вновь. Виной тому стали безответственные требования, прозвучавшие из Германии. Союзы изгнанных[42] потребовали от Польши возвратить им утраченную собственность и выплатить компенсацию. Параллельно прошли акции обскурантистской организации под названием «Прусская опека». Эта организация, созданная и поддерживаемая функционерами из Союзов изгнанных, подала иски о возмещении ущерба за утраченные в Польше земли. Берлинский Союз изгнанных намеревался основать общенациональный Центр против изгнаний, и эти планы поддерживала часть немецкой оппозиции. В Варшаве все это, мягко говоря, вызвало немалое раздражение. И если в Германии эту тему воспринимали как второстепенную, то в Польше возродились старые страхи и опасения. В польском парламенте начались дебаты: не следует ли предъявить Германии свои требования о выплате репараций за ущерб, нанесенный Второй мировой войной?

В накалившейся атмосфере трудно было даже представить, какая встреча ожидает меня, главу германского правительства, в Варшаве. Конечно, по части протокола все должно было пройти корректно, но как прореагируют жители Варшавы на мой приезд и выступление на памятных торжествах? Встреча с ветеранами Варшавского восстания тоже входила в программу. Ясно было одно: предстоял такой официальный визит, каких у меня еще не бывало.

Я основательно готовился к выступлению в Варшаве, обсуждал свою будущую речь с разными людьми, в частности с Гюнтером Грассом, уроженцем Данцига[43], и с бывшим федеральным президентом Рихардом фон Вайцзеккером — большим другом Польши и блестящим знатоком этой страны. Я прочитал книгу Нормана Дэвиса «В сердце Европы», в которой замечательно рассказывается об истории Польши. Размышляя над судьбой этой страны, пишет он, «приходишь к мысли о глубочайших тайнах истории и смерти… Если Польша действительно была уничтожена, то как она смогла возродиться? Если Польша возродилась, тогда должно существовать нечто, пережившее ее физическое уничтожение».

Для поляков их национальная самоидентификация теснейшим образом связана с долгой и мучительной освободительной борьбой. На этом историческом фоне и следует воспринимать стремление Польши к международному признанию, ее особую иерархию ценностей и то, что со стороны своего соседа, Германии, она ждет проявлений чуткости. И все эти ожидания сконцентрировались на моем участии в праздновании памятного дня 1 августа 2004 года.

Сегодня, как только я вспомню те дни, перед глазами со всей отчетливостью встают польские старики — мужчины и женщины. Шестьдесят лет назад они были детьми и подростками. Безоружные или плохо вооруженные, они поднялись против страшного врага. Чтобы остаться незамеченными в условиях города, они ползали по канализационным трубам. У них на глазах умирали товарищи, друзья и родные. Я их никогда не забуду. И, разговаривая с ними, я не чувствовал к себе как к представителю Германии враждебности.

На кладбище в варшавском районе Воля — там нашли свой последний покой десятки тысяч жертв — мне вручили памятную медаль. Какой-то ветеран неожиданно направился ко мне, и я совершенно не представлял, что случится дальше. Подойдя, он дрожащими руками протянул мне медаль, а я был так тронут, что не мог не прижать его к груди.

В Музее Варшавского восстания меня принял тогдашний бургомистр Варшавы, а ныне президент Польши Лех Качиньский, в то время уже известный своими националистическими и антигерманскими настроениями. Однако со мной он был вежливым и приветливым. Затем наш кортеж направился к памятнику восставшим в центре города. Кругом было полно народа: казалось, весь город вышел на улицы. Из окна автомобиля я вглядывался в серьезные лица людей. Меня поразило, как много молодежи участвует в памятных торжествах. Когда мы выходили из машин, над людским морем вокруг памятника висела напряженная тишина. Лишь пару раз прозвучали свистки. Время близилось к пяти — к моменту, когда шестьдесят лет назад началось восстание. В 17.00 зазвонили колокола всех варшавских церквей — в память о жертвах.

Вслед за тем президент Александр Квасьневский и представитель Союза ветеранов провели меня по восстановленному Старому городу. Мы протискивались через толпы людей, и я испытал огромное облегчение, обнаружив, что молодые и старые поляки кивают мне, приветственно машут, аплодируют и пожимают мне руки. В тот же миг все мои опасения развеялись. С нами был заместитель председателя Союза польских ветеранов, девяностолетний Эдмунд Барановский. За время краткой прогулки он рассказал мне о своем прошлом — и будущем: оказалось, что его внучка замужем за немцем.

Официальная часть памятных мероприятий состоялась вечером. Несколько тысяч ветеранов и членов их семей длинными рядами сидели на стульях перед импозантной сценой, по краям ее стояли большие чаши — в них пылал огонь. Я должен был выступать после президента Квасьневского и перед госсекретарем США Пауэллом. Но сразу же после речи Квасьневского на экране появились потрясающие кадры кинохроники, запечатлевшие вид разрушенного города и сцены восстания. Демонстрация фильма завершилась финальным кадром: мертвый ребенок, лет восьми-девяти. Больше я уже ничего не видел и не знаю, был ли то мальчик или девочка, расстрелянный или забитый — из глаз у меня полились слезы.

В своей речи я подчеркнул, что воспоминания о пережитых страданиях должны объединить нас, а не разделить вновь. Поэтому ныне нет и не должно быть места для реституционных претензий из Германии. Я высказался и против планов создания в Берлине Центра против изгнаний, но поддержал предложение президентов Польши и Германии по созданию общей Европейской сети. Я сказал, что Польша и Германия сегодня призваны расширять партнерство, чтобы в будущем оно переросло в союз. Это лучшее, что мы могли бы сделать в память героев и жертв Варшавского восстания.

С заключительной речью на торжественном вечере памяти выступил бывший польский министр иностранных дел Владислав Бартошевский. когда-то он тоже был участником Варшавского восстания. В своей речи он меня поблагодарил. Поздно вечером, оставшись в одиночестве в своем гостиничном номере, я наконец смог расслабиться. Напряжение этого трудного дня, с его сгустком переживаний, ушло. Но я был доволен: по первому впечатлению, мне удалось — с учетом всей нашей общей истории — достойно представить свою страну.

Кан, Варшава, Москва — три события, еще раз наглядно продемонстрировавшие, сколь трудный и долгий путь предстоит нам пройти, прежде чем все руины будут расчищены и снесены, чтобы можно было возвести фундамент, достаточно прочный для интегрированной Европы. Без рецидивов и кризисов в таких делах не обойтись. Нельзя ожидать, что у разных народов осознание общей цели будет нарастать равномерно и плавно и двигатель европейской «машины» можно будет запускать слаженно. Наш мотор то натужно стучит, то дает перебои — он редко работает ровно.

Например, во Франции все еще сохранилась убежденность, что страна принадлежит к державам, чьими усилиями движется мир. Во Франции имеет приоритет все, что касается собственной нации. Великие французские европейцы питали надежду как минимум преодолеть эту привязанность к престижу нации и побудить французов хотя бы признать общеевропейские интересы. Пока это удалось лишь отчасти. Впрочем, французы, даже те, кто придерживается позиций франко-центризма, теперь понимают, что прежнюю великую Францию, одну из самых могущественных и влиятельных мировых держав, уже невозможно восстановить ни в культурном, ни в экономическом плане. Для поддержания национального величия Франции перед лицом США или бурно развивающихся Индии и Китая — о России я скажу позже — остается единственная перспектива: объединенная Европа. А здесь с неизбежностью надо иметь дело с Германией. Кто претендует на достижение и сохранение политического лидерства в Европе, не может пройти мимо Германии.

Германия развивалась совершенно иначе. После Второй мировой войны немцы распростились со всякого рода стремлением к господству. Сначала, по всей вероятности, это был процесс вынужденный, но со временем сформировалась и собственная осознанная решимость. Мы разобрались со своими внутренними установками и считаем себя как немцами, так и европейцами. Европа — составная часть нашей идентичности.

Меня всегда интересовало столь различное отношение народов к себе и к своей принадлежности. В этом смысле французская позиция не так уж статична — она меняется. И с особой отчетливостью это наблюдалось на саммите ЕС в Ницце в декабре 2000 года. Накануне расширения Евросоюза, в который предстояло принять страны Восточной Европы, необходимо было продумать, как нам сформировать будущие руководящие структуры. Увеличение до 25 числа государств — членов ЕС потребовало важных реформ, чтобы новая Европа осталась дееспособной.

Еще в преддверии саммита высказывалось мнение, что пора отказаться от прежнего принципа единогласного принятия решений. Надо было разработать новую процедуру, чтобы решения принимались большинством населения Европы, а для этого следовало определить, какое количество голосов должна иметь каждая страна — в зависимости от численности ее населения.

Вот на этом вопросе саммит забуксовал, так что дело едва не закончилось полной неудачей. Как выяснилось, Франция и другие участники саммита до сих пор еще не уяснили, что Германия после объединения стала самой большой по численности населения европейской страной: здесь живет на 15 миллионов человек больше, чем во Франции. В 2000 году люди еще не могли отнестись к этому факту адекватно — момент не назрел.

В ходе подготовки к саммиту на пресс-конференции в Мадриде Жак Ширак обозначил позицию Франции так: «Я не сторонник того, чтобы Германия получила преимущество по числу голосов. Мы вели с Германией много войн, и при этом погибло множество французов, пока два человека — де Голль и Аденауэр — не решили, что так больше продолжаться не может. И был заключен пакт — между двумя равноправными».

В Ницце шли очень трудные переговоры, они затягивались до глубокой ночи, но все-таки мы нашли компромиссное решение. Это был мучительный процесс, осложненный соображениями престижа. Состав переговорщиков многократно менялся, всякий раз пытаясь нащупать компромисс, а роль посредника в основном играла Бельгия. В конце концов мы сошлись на том, что Германия, Франция, Англия и Италия будут иметь в Европейском совете равное число голосов. Франция пошла на уступку Германии, приняв следующее условие: решение может считаться принятым, если за него проголосует не просто определенное большинство, а большинство, которое представляет не менее 62 процентов населения ЕС. Очень сложный компромисс, однако он позволил Германии — в соответствии с фактической численностью ее населения — соблюдать свои интересы.

Переговоры в Ницце в значительной мере определялись старым мышлением. Но вместе с тем этот саммит дал импульс к созданию проекта Европейской конституции. В октябре 2004 года проект конституции наконец со всей торжественностью был подписан, а в проекте вопрос о голосовании разрешается без искусственного распределения голосов — так называемым двойным большинством. Иначе говоря: если за принятие какого-то предложения голосует 55 процентов стран, представляющих минимум 65 процентов населения ЕС, то это считается квалифицированным большинством.

За прошедшее время — от саммита в Ницце и до решения о голосовании двойным большинством — Жак Ширак изменил свою прежнюю, слишком зависимую от прошлого позицию. В дискуссиях с главами государств Евросоюза он теперь вновь и вновь повторял: вы должны понимать, что германский канцлер не может запросто отмахнуться от 15 миллионов немцев, делая вид, будто население его страны осталось таким же, как до объединения Германии.

Подобное изменение во взглядах в конечном счете обусловлено принятием важного факта: Европа как политическая единица способна нормально функционировать только при взаимной поддержке Германии и Франции. И, как показывает первая неудача с ратификацией конституции, этот проект не нашел понимания вовсе не из-за того, как в нем определялось квалифицированное большинство. Скорее всего, данному проекту не хватает четкого описания самой сути Европы — союза государств, выступающих за социальное равенство и справедливость. Задаваясь вопросом, кто же в первую очередь привлек мой интерес к германо-французским отношениям, я вспоминаю Брижит Созей. Она работала главным переводчиком у французских президентов: от Помпиду — до Миттерана. Вплоть до смерти Миттерана Брижит была его доверенным лицом и советчицей. В 1993 году она вместе с Рудольфом фон Тадденом, теперь уже вышедшим на пенсию профессором новой истории в Геттингене, основала в Генсхагене Берлинско-Бранденбургский институт германо-французского сотрудничества в Европе. Этот институт стал своего рода мозговым центром, где в непринужденной атмосфере велись и по сей день ведутся свободные дискуссии об особенностях двух наших стран и о будущем Европы.

Весной 1998 года мне позвонил Рудольф фон Тадден, мой хороший знакомый еще с геттингенских времен, и спросил, как бы нам встретиться, чтобы он представил мне Брижит Созей. За всю свою жизнь я нечасто встречал столь умных и красноречивых женщин. Брижит была увлечена великой идеей: в падении Берлинской стены она усматривала уникальный шанс для всей Европы — ей уже тогда было ясно, что процесс объединения возможен только в том случае, если его станут продвигать и Германия, и Франция.

Представительница просвещенной французской буржуазии, Брижит Созей долгое время жила и работала в Германии и по собственному опыту знала национальные черты характера и особенности наших народов. Она хорошо понимала, какие недоразумения возникают в отношениях между нашими странами и чем это грозит. Своей главной задачей Брижит считала предотвращение этих недоразумений, установление лучшего взаимопонимания и доверия между нашими народами. Итак, наше знакомство состоялось в самый разгар моей избирательной кампании 1998 года.

Я не мог не поддаться ее шарму — сочетанию ума с благородством и фундаментальной образованностью. Ее аргументы и точность анализа были очень убедительны. И вот в один прекрасный солнечный день мая 1998 года мы с Брижит, сидя на террасе ганноверского замка Ляйнешлосс, замыслили следующее: если исход выборов решится в мою пользу, то советником федерального канцлера Германии по вопросам германофранцузских отношений станет француженка Созей. Надо признать, это действительно было нечто новенькое, ошеломившее политические элиты как в Германии, так и во Франции. Однако все так и произошло — в полном соответствии с нашим замыслом.

За годы совместной работы я многому у нее научился. Не связанная обязательствами с каким-то определенным ведомством, Брижит могла дистанцироваться от повседневной текучки в политической жизни и заниматься комплексными вопросами. Она действовала, как проводник через границу. Имея крепкие связи в немецком и во французском обществе, она очень способствовала развенчанию наших обоюдных предрассудков: во Франции — по отношению к красно-зеленому немецкому правительству, и уж во всяком случае ко мне как к федеральному канцлеру, и в Германии то же самое — разумеется, в обратном направлении.

Брижит Созей скончалась после тяжелой и продолжительной болезни в ноябре 2003 года в возрасте 55 лет. Для меня ее смерть — очень болезненная утрата.

Другим моим «проводником через границу» был журналист Райнхард Хессе. От него я узнал много важного об исламском мире. Из-за тяжелой болезни его жизнь тоже оборвалась слишком рано. С Хессе я познакомился, когда был еще лидером оппозиции в ландтаге Нижней Саксонии, а впоследствии вместе с ним я написал обе свои книги: «Экзамен на аттестат зрелости» (1993 г.) и «И если мы свою страну улучшаем…»[44] (1998 г.).

Когда в 1998 году мы одержали победу на парламентских выборах, Хессе с готовностью отказался на время от журналистики и поддержал меня своими знаниями, и прежде всего писательским талантом.

Это был просвещенный человек левых убеждений с большим и разнообразным международным опытом. Он владел английским, французским и арабским как родным языком, у него были друзья во всем мире, он жил в Каире, в Бейруте, в Берлине, и женат он был на ливанке. Хессе, как и Брижит, держался на дистанции от рутинной работы в правительстве. У него возникали замечательные идеи, и благодаря своему опыту он умел внести свежий и оригинальный взгляд. Его перу принадлежали проекты важных речей и текстов, которые имели принципиальное значение и помогали мне выйти за рамки сегодняшнего дня. Место его последнего упокоения — берлинское «Кладбище Доротеи». На его могильном камне написано: «Он постоянно нас удивлял». Да, таким он и был. И его смерть я воспринял как уход очень близкого человека.

Один из труднейших вопросов европейской политики за время моего канцлерства был связан с началом переговоров о приеме в ЕС Турции. Я хорошо понимал, что это чревато внутриполитическими проблемами. ХДС/ХСС — за редкими исключениями, к числу которых в их фракции прежде всего относился Фолькер Рюе, — развернули свою политику в отношении Турции в обратном направлении. Более шестнадцати лет правительство Коля придерживалось, во всяком случае формально, решений Европейского союза, вновь и вновь подтверждавших, что Турция отвечает критериям членства в ЕС, а переговоры о ее приеме должны начаться, как только эта страна будет соответствовать «копенгагенским критериям». Но теперь, в оппозиции, все это перестало быть важным для ХДС/ХСС, поскольку анти-турецкая политика сулила большую выгоду во внутренних делах. Мне было ясно, что я со своей поддержкой стремления Турции стать членом ЕС в нашем обществе примкну к меньшинству. Так оно и вышло — согласно опросам общественного мнения. Тем не менее я считал, что европейская политика Германии должна быть последовательной, и решительно поддерживал Турцию, выбравшую для себя европейский путь развития.

Я и сейчас убежден, что Турция играет важную роль — в Европе и для Европы. Отстаивая свое мнение, я опирался на данные доклада независимой Комиссии по Турции. Возглавлял ее Марти Ахтисаари, бывший президент Финляндии, там же работал и Курт Биденкопф.

Этот доклад был представлен в сентябре 2004 года, но, к сожалению, почти не вызвал отклика у немецкой общественности.

Со всей определенностью в нем дается ответ на вопрос, является ли Турция европейской страной: «Что касается европейских референций Турции, ее следует рассматривать как евразийскую страну, чья история и культура тесно связаны с Европой, страну с сильной европейской ориентацией и призванную быть в Европе, что на протяжении десятилетий признается европейскими правительствами. В этом Турция коренным образом отличается от других соседей Европы, как в Северной Африке, так и на Среднем Востоке. Поэтому ее принятие в Европейский союз не должно с неизбежностью служить моделью для отношений ЕС с другими соседями. Принципиальные возражения против включения Турции в процесс европейской интеграции следовало выдвигать в 1959 году, когда она впервые обратилась с этим вопросом к Европе, или в 1987 году, когда она обратилась повторно, или в 1999 году, прежде чем Турция получила статус кандидата. Ни одно правительство не может утверждать, будто эти решения, включая заключительные выводы Европейского совета в Копенгагене в 2002 году, принимались при недостаточном знании всех обстоятельств в полном объеме».

Важно, чтобы обещания политиков выполнялись, но еще более важно стратегическое значение вступления Турции в Европейский союз. Уникальное геополитическое положение Турции — на стыке между Азией и Европой, обеспечение с ее помощью энергетической безопасности, ее политический, экономический и военный потенциал — все это представляет большой интерес для Евросоюза. А помимо этого, укоренившись в составе Евросоюза, Турция сможет играть очень важную роль в развитии отношений между Европой и исламским миром.

С другой стороны, для Турции вступление в ЕС стало бы окончательным подтверждением того, что страна поступила правильно, избрав западный путь развития. Это дало бы гарантию, что процесс трансформации прежнего турецкого общества в современную демократию уже необратим. Крушение на этом пути означало бы не просто упущенные шансы для обеих сторон. Это может обернуться серьезным кризисом в Турции — в ее самоидентификации — и повлечь за собой дестабилизацию политической ситуации непосредственно у наших границ.

В связи с тем, что в странах Евросоюза высказываются опасения, Комиссия по Турции в своем докладе рассматривает и другую проблему — не возрастут ли с присоединением Турции миграционные потоки? Эти страхи расцениваются в докладе как необоснованные на том основании, что свободное передвижение рабочей силы будет введено по истечении длительного переходного периода, и правительства еще долгие годы после вступления Турции в ЕС сохранят ситуацию под контролем. Кроме того, опыт предыдущих этапов расширения ЕС свидетельствует о том, что иммиграция из Турции будет происходить в относительно скромных объемах. И это в то время, когда население многих европейских стран стареет, обуславливая дефицит рабочей силы, что делает иммиграцию важной предпосылкой для поддержания действующей социальной системы.

Комиссия завершает доклад предостережением: «Поскольку готовность Турции к вступлению в ЕС за прошедшие десятилетия неоднократно и при разных обстоятельствах подтверждалась, эта страна имеет все основания ожидать, что после выполнения ею необходимых условий, в Европе ей скажут: добро пожаловать! Поэтому независимая Комиссия по Турции совершенно убеждена, что Европейский союз обязан в этом вопросе относиться к Турции со всем положенным уважением, со всей честностью и деликатностью».

Я добавлю: все это в равной степени относится и к сложной проблеме Кипра. С 1974 года остров разделен на две части: южную часть — Республику Кипр, где говорят на греческом языке, и северную — турецкоязычную, с 1983 года называющую себя Турецкой республикой Северный Кипр. Северная часть Кипра не получила международно-правового признания и находится в политической и экономической изоляции. Южную же часть не признает Турция, она препятствует движению судов и самолетов Республики Кипр в их воздушное пространство и территориальные воды. Чтобы прекратить этот конфликт и добиться воссоединения острова Кипр, Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан в 2002 году предложил свой план, предусматривающий создание на острове конфедерации из двух государств. В 2004 году референдум, проведенный на греческом юге Кипра, отклонил план Аннана, в то время как голосование на турецком севере одобрило этот план большинством голосов. Положительный исход голосования в северной части Кипра не в последнюю очередь объясняется позитивным влиянием правительства Турции под руководством премьер-министра Эрдогана.

Относиться к Турции со всей честностью — значит прежде всего признать: проблема Кипра в целом сохраняется лишь потому, что его южная часть отказалась от воссоединения. Следствием референдума стало то, что Республику Кипр в мае 2004 года приняли в ЕС, а северную часть острова, вопреки положительному исходу голосования, не приняли. Основная ошибка состоит в том, что положительное решение о вступлении Кипра в ЕС, принятое еще в 1997 году, не было увязано с условием предварительного воссоединения острова. И эту ошибку уже не исправить, так что Северный Кипр все еще остается в изоляции. И это, конечно, не лучший пример европейской интеграции, поскольку турецкоязычные киприоты оказались де-факто наказанными Евросоюзом — за их готовность к примирению и воссоединению. И напротив: южная часть острова, Республика Кипр, сделавшись официальным членом ЕС, получила возможность блокировать вступление Турции, поскольку для приема новых стран необходим единогласный вотум, согласие всех членов Евросоюза.

При таких обстоятельствах честность по отношению к Турции должна соблюдаться в ходе дальнейших переговоров о ее вступлении в ЕС, которые тесно увязаны с проблемой Кипра. При этом нельзя ссылаться только на решения Европейского совета от 17 декабря 2004 года, когда была определена дата начала переговоров — 3 октября 2005 года. Необходимо еще раз вспомнить, как и в каком контексте принималось это решение.

Каковы же были исходные позиции на том заседании Европейского совета? Нидерланды, председательствовавшие в Совете, поспешили выдвинуть политически невыполнимое требование: Турция, дескать, должна до начала переговоров о ее приеме в ЕС признать Республику Кипр. Это неприемлемое условие для Турции, особенно если учесть, как прошел референдум по плану Аннана и к чему это привело. Для любого турецкого правительства это означало бы политическую смерть, и, естественно, Эрдоган решительно отказался от уступок по этому вопросу — подобных требований не выдвигал на переговорах даже президент Кипра Пападопулос. Затем в центре внимания оказался вопрос о подписании дополнительного протокола к соглашению о распространении таможенного союза между Турцией и Евросоюзом на новых членов ЕС, включая Республику Кипр, заключенному в Анкаре. При этом премьер-министр Турции Эрдоган снова и снова указывал, что подписание таможенного протокола не будет означать международно-правового признания Турцией Республики Кипр.

Позиции Эрдогана в ходе этих переговоров, без сомнения, укрепились. Пападопулос долго настаивал на том, чтобы протокол был не только подписан, но ратифицирован и введен в действие до начала переговоров с Турцией о ее вступлении в ЕС. Заседание Европейского совета несколько раз прерывалось. Наконец Шираку, Блэру и мне удалось убедить обе стороны, что факта подписания дополнительного протокола будет достаточно для начала переговоров о вступлении Турции в ЕС, то есть формального признания Республики Кипр не требуется, а ратификация может произойти и позже.

Вопрос о том, как поступить с находящейся в изоляции северной, турецкоговорящей частью Кипра, не играл никакой роли в дискуссиях Европейского совета. Однако на переговорах между Шираком, Блэром, мною и Эрдоганом именно этой теме уделялось большое внимание. Все мы знали, что 26 апреля 2004 года — то есть до вступления Республики Кипр в ЕС 1 мая — министры иностранных дел согласились создать рамочные условия для прямой торговли между Европейским союзом и северной частью Кипра и предоставить этой части острова финансовую помощь в размере более 250 миллионов евро. Но Эрдоган считал, что прекратить изоляцию Северного Кипра важнее, чем получить деньги из Брюсселя, потому что экономика сможет встать на ноги, только если эта часть острова будет постепенно интегрироваться в европейский внутренний рынок, получив свободный доступ к товарам и развивая туризм.

В начале 2006 года правительство Турции разработало так называемый План десяти пунктов, в котором предлагается установить взаимообусловленность[45]: ратификацию и введение в действие протокола, с одной стороны, и прекращение изоляции северной части Кипра — с другой. Возможно, с формальной точки зрения, в рассматриваемых решениях Евросоюза нет правовых оснований для установления взаимообусловленности. Однако Турция, без сомнения, имеет моральное право требовать, чтобы Евросоюз позаботился о прекращении изоляции Северного Кипра. Если же из-за упомянутых взаимных условий в переговорах о вступлении Турции в ЕС возникнут трудности, то Евросоюз во всех своих действиях непременно должен учитывать этот совокупный контекст. Затягивание, а тем более отмену переговоров ни в каком случае нельзя объяснить ссылками на декабрьские дискуссии 2004 года.

Я знаю, что к концу этого многотрудного процесса — его продолжительность пока невозможно определить, но, тем не менее, он тоже когда-то закончится — свое согласие на вступление Турции должна будет дать каждая страна сообщества. Чтобы убедить всех и каждого, Турции предстоит большая работа над собственной идентификацией — в европейском направлении. Но при этом и европейцы, исходя из собственных интересов и ради укрепления мирных перспектив, должны поддерживать Турцию, вместо того чтобы в бурных дискуссиях разбрасывать камни на ее пути. Нельзя игнорировать и тот факт, что отрицательное отношение к Европейской конституции во Франции объясняется, в частности, и турецкой тематикой: здесь, во Франции, вступление Турции в ЕС рассматривают как потенциальную опасность для собственных рабочих мест и уровня заработной платы.

И в этой связи мои самые большие комплименты Жаку Шираку. Прекрасно понимая, что это отнюдь не поможет ему на референдуме по Конституции ЕС, он, тем не менее, открыто поддержал позицию Германии в отношении Турции. И это еще раз доказывает, что в европейской политике Франции происходят важные изменения.

Таким образом, в деле расширения и углубления связей внутри Евросоюза достигнуты значительные успехи. Важную роль в общем процессе сыграл саммит ЕС в марте 1999 года, прошедший в Берлине под председательством Германии. красно-зеленая коалиция в тот момент только что пришла к власти, нам нужно было начинать реформу аграрной сферы, прояснять финансовые перспективы и вопросы структурной политики. Мы храбро сражались и, как мне кажется, весьма убедительно опровергли мнение тех, кто считал, будто новое, неопытное в европейских делах немецкое правительство можно с легкостью переиграть за столом переговоров. Берлинский саммит стал исходной точкой для начала описанных выше постепенных изменений в европейской сельскохозяйственной политике с целью ее переориентации на качество и сбережение природных ресурсов.

Затем следует отметить копенгагенский саммит в декабре 2002 года: на нем было принято решение о процедуре приема десяти новых членов ЕС. Тогда дело чуть не кончилось отказом для Польши — если бы не заступничество Германии, поддержавшей своего восточного соседа. Нужные компромиссы, включая и довольно существенные материальные уступки, были найдены благодаря аргументам немецкой стороны. В конечном счете усилия нашей делегации содействовали успеху саммита в Копенгагене, а вместе с тем и своевременному расширению Евросоюза, в который разом вошли десять восточноевропейских стран. Именно мы пошли навстречу пожеланиям делегации Польши под руководством ее тогдашнего премьер-министра Лешека Миллера и взяли на себя значительное финансовое бремя. Сегодня в Польше об этом факте предпочитают не вспоминать. И я не думаю, что нынешнее польское правительство своими антинемецкими, антироссийскими и антиевропейскими выпадами действует в интересах собственной страны: как в среднесрочной, так и в долговременной перспективе.

Официальной датой вступления новых членов в ЕС было назначено 1 мая 2004 года. Текст согласительного документа отражает всю палитру страхов и опасений, запечатлевшихся в коллективном сознании жителей этих стран в результате накопленного исторического опыта. Приведу лишь один пример: в течение переходного периода сроком в 7 лет, а для Польши даже в 12 лет, государства Центральной и Восточной Европы могут по-прежнему самостоятельно регулировать, и тем самым пресекать, приобретение земель гражданами других государств содружества. Я уверен, что Польша не станет использовать в полной мере все 12 лет, поскольку за этим особым соглашением стоит страх перед распродажей земель, и главным образом сельскохозяйственных угодий, богатым предпринимателям из других стран ЕС, а подобные страхи окажутся беспочвенными в Европе без границ.

С не меньшими трудностями принимались и другие решения — в аграрной сфере или в вопросе о свободном перемещении рабочей силы, в которых нужно было подстраховать другую сторону: прежние члены ЕС боялись возможного усиления конкуренции в борьбе за рабочие места. Здесь опять-таки был предусмотрен семилетний срок, по истечении которого право граждан ЕС жить и работать в другом государстве ЕС будет распространено и на новых членов сообщества. По вопросу субвенций для сельского хозяйства нам удалось договориться о постепенном, пошаговом вовлечении вступающих в ЕС стран в общую систему предоставления непосредственной помощи. В течение 10 лет прямые дотации крестьянам должны быть повышены с начальных 25 процентов от норм, принятых в ЕС, до полного стопроцентного уровня. Кстати отмечу: при перераспределении помощи сельским районам в ЕС удалось сделать так, что Польша получила начальную ставку в 55 процентов от европейской нормы. Польский премьер-министр Миллер в беседах со мной подчеркивал, как важен для него этот пункт. Он в тот момент оказался под сильным давлением крестьянской партии, своего партнера по правительственной коалиции, и на предстоявшем в 2003 году референдуме о вступлении Польши в ЕС хотел заручиться поддержкой сельского населения, настроенного весьма скептически. Чтобы из-за этого пункта не сорвалось историческое расширение ЕС на Восток, я был готов принять определенные обязательства в поддержку предложения Миллера, хотя при этом возрастала нагрузка и на другие старые европейские государства. В первую очередь надо было получить согласие Франции на такой компромисс. А в ходе дальнейших дискуссий по этому пункту вклад Германии был тем более необходимым: ведь у наших соседей на Западе преобладало мнение, будто экономическую выгоду от расширения ЕС первым делом получит Германия.

Большое значение имел также «Саммит по вопросам занятости», состоявшийся в марте 2000 года в Лиссабоне, и последовавшая через год конференция на ту же тему в Стокгольме. На них были заложены основы развития Европы — с целью превращения ее в наиболее конкурентоспособное экономическое пространство мира. Участники каждого последующего европейского саммита должны ценить эти успехи.

Европейское развитие надежно, оно выгодно всем государствам Евросоюза. Будь то Испания или Португалия, Ирландия или Греция — во всех этих странах не было бы сейчас столь благоприятной социально-экономической ситуации, если бы не Евросоюз. Уже сегодня Европа занимает ведущие позиции в мире, хотя ее потенциал далеко еще не исчерпан. Европейский путь развития — это история успеха. Он служит примером того, что в общем экономическом пространстве можно преодолеть национальные предрассудки и даже сознательно пренебречь национальными суверенными правами. Это путь к миру.

Общая миссия Германии и Франции — приблизиться к «Европейской Мечте», к мечте о Европе как тихой мировой силе. Все последние годы Франция и Германия вместе настаивали на усилении социальной составляющей — исходя из разных исторических традиций, но основываясь на общих ценностях. Они в равной мере разделяют представление о роли государства, которое не воспринимает как противоречие индивидуализм и солидарность. Началом интеграционных процессов в Европе стало германо-французское примирение. Без дружбы между нашими странами Европа не сможет прийти к процветанию. Внимательно присмотревшись к истории европейского единства, замечаешь: любые крупномасштабные европейские задачи удавалось решить лишь в тех случаях, когда Германия и Франция выступали единым фронтом. И на решающей стадии в расширении Евросоюза, при историческом преодолении раскола на нашем континенте, главные импульсы исходили от двух наших стран.

В Европе, где идет процесс интеграции, вот уже полвека царит мир — как данность. Европейская мечта, о которой говорит американец Рифкин, еще не стала реальностью. Но это реальная версия дальнейшего развития событий.

Глава VIII. Мужество ради перемен

Мне вспоминаются времена, когда среди ночи я вскакивал, словно вырвавшись из тяжелых беспокойных сновидений, и смотрел на светящийся циферблат будильника. И снова видел перед собой магический треугольник: большая стрелка стоит на двенадцати, маленькая — на трех. Терзаемый бессонницей в Ведомстве канцлера. Там на восьмом этаже у меня была маленькая спальня с ванной комнатой. Книжная стенка и дверь отделяли ее от представительской столовой с роскошным видом на берлинский район Тиргартен. Сюда, к обеденному столу, я мог чин чином пригласить зарубежных гостей с сопровождающими лицами. Спальня находилась прямо над рабочим кабинетом, который был этажом ниже, и соединялась с ним узкой лестницей.

Я перебрался сюда из Дома гостей федерального правительства на Пюклерштрассе в районе Далем. Несколько месяцев после переезда правительства из Бонна в Берлин я арендовал там жилье: по высокой цене, хотя в квартире я только ночевал. Порой по утрам чуть не целый час тратил на дорогу, чтобы — при берлинском весьма оживленном движении — добраться до места работы во временном здании Ведомства канцлера, бывшем Госсовете ГДР. Переезд в новое здание Ведомства канцлера, напротив Рейхстага, в мае 2001 года позволил мне покончить со статусом квартиранта и поселиться в описанных маленьких апартаментах. Моя жена — она родом из Мюнхена — с самого начала нашей семейной жизни чувствовала себя в Ганновере как дома, поэтому о переселении семейства в Берлин мы никогда всерьез и не думали.

Обычно у меня не было проблем со сном, я хорошо спал и просыпался бодрым и отдохнувшим. Однако за годы работы в правительстве ситуация, когда я лишался сна, возникала трижды. Косово и Афганистан — тогда принимались решения об отправке молодых солдат навстречу неизвестной судьбе. Передо мной вновь и вновь вставал вопрос: что, если они погибнут? Какие оправдания здесь можно найти? Чрезвычайные ситуации, когда ты сознаешь, что надо брать на себя ответственность за жизнь или смерть людей, это тяжкий груз, великая ноша на высоком государственном посту.

Еще раз я мучился от бессонницы совсем по другому поводу: потерпев 22 мая 2005 года сокрушительное поражение на земельных выборах в Северном Рейне — Вестфалии, мы с Францем Мюнтеферингом решили объявить о проведении досрочных парламентских выборов. И терзался я от неизвестности: удастся ли нам провести выборы или этому воспрепятствуют соображения конституционно-правового характера? Решающее слово оставалось за федеральным президентом и Федеральным конституционным судом.

На стадии ожидания я почувствовал себя «обесточенным», словно шахматист при отложенной на неизвестный срок партии. Это было невыносимо, и я сделался невыносим. Задним числом я прошу прощения у всех, кому тогда приходилось меня терпеть. Бессонными ночами у себя на восьмом этаже я заново переживал все семь лет своего канцлерства. Снова и снова спорил со всеми, кто возражал мне, иногда меня охватывали сомнения — особенно в связи со словами Йошки Фишера: а действительно ли эти выборы необходимы и неизбежны? Мнение Йошки было для меня очень важным. За прошедшие семь лет чего только нам с ним вместе не пришлось пережить — от Косова до Ирака. Все это время он был надежным партнером, и, если он не мог примириться с каким-то решением, мне не хотелось ему возражать. Новые выборы как раз и стали таким случаем.

Йошка Фишер, а ему я заранее рассказал о своем намерении, выдвинул два аргумента не в его пользу. Во-первых, его беспокоила вынужденная пауза: между объявлением о том, что мы готовы пойти на досрочные выборы, и вынесением по этому вопросу окончательного решения Конституционного суда может пройти несколько месяцев. Во-вторых, Фишер считал, что улучшение экономической ситуации, ожидаемое в 2006 году, создаст более благоприятные условия для нашей избирательной кампании. Оба аргумента были достаточно серьезными, но в конечном итоге они меня не убедили. Тем не менее я тоже постоянно задавался вопросом: нет ли какой-то альтернативы?

Мы получили катастрофические результаты на выборах в Северном Рейне — Вестфалии. Двумя месяцами ранее на севере случилась еще более неприятная история с премьер-министром земли Шлезвиг-Гольштейн Хайде Симонис: 17 марта 2005 года в ландтаге Киля голосование по ее кандидатуре было провалено, причем засаду, в которую она попала, у всех на глазах ей устроил некий «партизан» из собственных рядов. После четвертого проигранного переголосования ее отставка была неминуемой. В результате всех этих событий красно-зеленая коалиция, по данным опросов общественного мнения, резко теряла доверие избирателей. А детонатором взрыва, вызвавшего стремительное падение удовлетворенности людей тем, как работает правительственная коалиция, стало известие о количестве безработных в стране: оно превысило 5 миллионов. 5 миллионов и 37 тысяч безработных было зарегистрировано в январе 2005 года. Эта цифра в значительной мере стала результатом нового статистического подхода — в статистике по безработице впервые учитывались работоспособные люди, получающие социалку, то есть к числу тех, кто получает пособие по безработице, приплюсовали всех, кто получает социальные пособия. Впрочем, это, конечно, не ослабляет силы воздействия столь огромной цифры. И естественно, оппозиция этим воспользовалась — на заключительном этапе выборов в Шлезвиг-Гольштейне и на последовавших через три месяца выборах в Северном Рейне — Вестфалии. Так и увяли наши очень благоприятные перспективы на севере страны. Провалы на выборах обескуражили партию, что явно чувствовалось. Передо мной встал вопрос: как долго я могу рассчитывать на поддержку собственной партией моей политики реформ и программы Agenda‑2010? Я хотел, чтобы люди проголосовали за эту политику. Только тогда можно было бы снова завоевывать и укреплять их доверие. Единственный путь лежал через досрочные выборы.

Этот период стал одним из труднейших во всей моей политической карьере. Невыносимо долго тянулись дни и недели, пока, наконец, не настал подходящий момент, чтобы поставить в бундестаге вопрос о доверии и перевыборах. Для себя я решил однозначно и окончательно: я должен продолжить начатую политику. Программа реформ Agenda‑2010 определяла курс, отказ от которого был невозможным для меня лично и означал бы катастрофу для СДПГ. Если бы значительная часть партии или парламентской фракции начала на меня давить, вынуждая изменить курс, то моя отставка стала бы неизбежной. Вот такое сложилось положение — в моем понимании. И поэтому своей идеей о досрочных выборах я поделился с Францем Мюнтеферингом[46].

Мы с ним долго беседовали, обсуждая ситуацию после провала на выборах в Шлезвиг-Гольштейне, и в конце концов я сказал: «Если ты совершенно уверен, что большинство нашей собственной фракции в любой момент — до окончания срока правления в 2006 году — поддержит политику реформ, то новые выборы нам не нужны. Но если ты этого не гарантируешь, мы непременно должны запустить перевыборы. Это единственный шанс избежать вынужденной отставки со всеми негативными последствиями для будущего СДПГ».

События этих дней, словно кадры из фильма, вновь и вновь пробегали перед моими глазами, когда я бессонными ночами бродил по спальне, по столовой и выходил на террасу, где подолгу стоял и смотрел на ночной Берлин. Я смотрел на Рейхстаг и на Колокол Свободы — символы смены эпох. Новое время дало новый шанс столь низко павшей в эпоху нацизма Германии прийти наконец туда, где и есть наше место: в сообщество просвещенных демократических стран.

И снова я вынужден был признать, как признаю и сейчас: наши надежды, возникшие после падения «железного занавеса», были иллюзорными — как и все наши радужные ожидания в связи с наступлением XXI века. Наверное, этот век предъявит высокие требования, в первую очередь к здравомыслию демократических сил, к их миролюбию и к умению находить нужный баланс между разнонаправленными устремлениями. Выравнивание социальных контрастов, готовность к ликвидации неравенства должны проявиться в глобальных масштабах — чего прежде никогда не бывало. Сохраняющаяся гегемония западных индустриальных государств должна уйти в прошлое. Другие страны уже подтянулись и становятся конкурентами Запада на мировых рынках. Вся наша политика по реформированию и модернизации есть реакция на этот глобальный вызов. Такие мысли теснились у меня в голове, пока я стоял на террасе восьмого этажа в новом здании берлинского Ведомства канцлера и глядел на безлюдные улицы города. Здесь, на этой сцене и в этих декорациях, происходили исторические события, когда страна и ее люди в самом страшном спектакле Истории, отгородившись от остального мира, вдруг превратились в ужасных разрушителей, разрушая одновременно и самих себя.

Затем я опять вспоминал воскресный день выборов в Северном Рейне — Вестфалии. Мы с Францем Мюнтеферингом договорились, что в зависимости от полученных результатов и будем решать, куда нам плыть. В полдень 22 мая 2005 года мы встретились у меня в кабинете в Ведомстве канцлера и приготовились к худшему. Но данные, полученные в конце дня, оказались шокирующими. Результат — катастрофа для СДПГ и достаточно убедительная победа ХДС, причем оппозиция одержала победу в федеральной земле, которая испокон веков была красной. ХДС получил 44,8 процента голосов, СДПГ набрала всего 37,1 процента, «Союз‑90/Зеленые» получил проходные 6,2 процента голосов, и с тем же результатом 6,2 процента в ландтаг прошла СвДП.

Франц подготовил два альтернативных варианта дальнейших действий. Первый — реорганизация кабинета. Второй — досрочные выборы. Глядя в ночное берлинское небо, я вспоминал заключительную часть нашего диалога. Я: «Франц, а может, у нас получится? Тогда новые выборы не нужны. Я все-таки в первую очередь думаю о партии. Обо мне сейчас надо думать в последнюю очередь. Я уж как-нибудь переживу». И он отвечает: «Я ни в чем не уверен». Таков исторический факт — мы вместе решили, что сделаем ставку на досрочные выборы.

Альтернативный вариант, с вполне вероятным политическим крахом из-за несогласия с собственной партией и вынужденной отставкой, оба мы, Франц и я, сочли неприемлемым. Это наверняка не улучшило бы ситуацию — для СДПГ. Итак, досрочные выборы. К такому политическому решению мы пришли в результате серии проигранных земельных выборов, о чем Франц Мюнтеферинг, согласно нашей договоренности, и объявил прессе вечером 22 мая. А затем и я выступил на пресс-конференции в Ведомстве канцлера с кратким комментарием, поскольку должен был подчеркнуть: хотя это решение и является совместным, ответственность за него несу я.

Последовавший за этим событием период я буду помнить всю жизнь. Даже сама продолжительность процедуры, на что мне указывал Фишер, оказалась большой проблемой — значительно более неприятной, чем я тогда мог позволить себе признаться. На протяжении восьми недель я был пленником своего собственного решения, дальнейшая судьба которого зависела теперь от других людей. Нельзя было проводить выборы перед летними каникулами и отпусками. Мы должны были точно уложиться в сроки, предписываемые статьей 39 основного закона, чтобы назначить выборы на 18 сентября. Согласно статье 39 в случае роспуска бундестага перевыборы должны состояться в течение шестидесяти дней. Произведя обратный отсчет от 18 сентября, получаем 21 июля. Это день, когда сообщить о своем решении должен федеральный президент. На принятие решения президент, в соответствии со статьей 68 основного закона, имеет в своем распоряжении двадцать один день. Отсюда следовало, что вопрос о доверии правительству я должен поставить 1 июля.

Чтобы сорвать проведение досрочных выборов, в игру был вовлечен и Федеральный конституционный суд в Карлсруэ как высшая инстанция. Двое депутатов бундестага — один из фракции зеленых, другая из фракции СДПГ — обратились в КС с жалобой. Они хотели обжаловать решение федерального президента о роспуске бундестага из опасения, что постановка вопроса о доверии может привести к ущемлению свободного и открытого парламентского волеизъявления, поскольку критически настроенные депутаты под угрозой самороспуска парламента будут вынуждены соблюдать принцип партийной дисциплины и голосовать солидарно, даже вопреки собственному мнению. Такими были аргументы этих депутатов. Конституционный суд ответил самым ясным и недвусмысленным образом. В его постановлении говорится, что «Основной закон требует обеспечить дееспособность правительства. Дееспособность заключается не только в том, что канцлер, согласно своей политической воле, определяет основные направления политики и несет за это ответственность, но также и в том, что для этого он должен быть уверен, что за ним стоит большинство депутатов германского бундестага. Располагает ли канцлер надежным парламентским большинством, со стороны можно судить лишь отчасти. В условиях парламентской и политической деятельности может случиться, что от общественности будет иной раз скрываться информация о том, как развиваются отношения федерального канцлера и парламентских фракций, являющихся проводниками его политики».

И далее в обосновании решения Конституционного суда сказано: «В соответствии со статьей 68 основного закона не является противозаконным, если канцлер, которому несогласие парламента грозит неудачей лишь на следующих выборах, ставит вопрос о доверии, нацеленный на роспуск парламента. Ибо дееспособность утрачивается и в том случае, если канцлер вынужден, во избежание открытого отказа в поддержке со стороны бундестага, отойти от важных содержательных моментов в своей политической концепции и проводить другую политику».

Это было далеко идущее решение: оно явно усилило позиции федерального канцлера в действующей конституционной системе. Теперь канцлеру было предоставлено право поставить вопрос о доверии преднамеренно, то есть, целенаправленно стремясь к роспуску бундестага, если он сомневается в том, что получит достаточное парламентское большинство в поддержку своей политики.

Таким образом, конституционные судьи использовали почти такую же аргументацию, как и их предшественники в 1983 году. Тогда Конституционный суд санкционировал действия Гельмута Коля, который годом раньше совершил тот же обходной маневр, чтобы добиться досрочных выборов и избежать вынужденной отставки с поста федерального канцлера. Можно не сомневаться, что о последнем вердикте Конституционного суда еще будут написаны интересные докторские диссертации по юриспруденции.

Во всяком случае сегодняшнее состояние Конституции нельзя считать удовлетворительным. Мне представляется важным сделать так, чтобы бундестаг имел возможность конституционным путем принимать решение о самороспуске — разумеется, следует предусмотреть все возможные гарантии от злоупотреблений — вместо того чтобы вынужденно прибегать к рискованным обходным путям, которые допускает нынешний текст Конституции. Через эту процедуру пришлось пройти Вилли Брандту в 1972 году, Гельмуту Колю — десятью годами позже, а теперь и мне. От всего этого остается неприятный осадок.

С узкой террасы восьмого этажа, где я подолгу стоял и раздумывал, открывается вид сверху на крыши Берлина и на Рейхстаг. За ним Бранденбургские ворота, рядом — Мемориал убитым по всей Европе евреям, и неподалеку, достаточно пройти всего пару шагов через Бранденбургские ворота и метров сто вниз по улице 17 июня, — памятник Красной Армии. Само это перечисление показывает, как много может рассказать Берлин. Приехав в Берлин, люди встречаются с историей, с окаменевшей Историей — подобного не увидишь ни в одном другом городе Германии. Тот, кто здесь не научится историческому мышлению, не научится этому нигде. Двигаясь вдоль террасы, я обходил весь фасад «стиральной машины», как прозвали берлинцы эту четырехгранную колоду — Ведомство канцлера. Здание включено в городскую перспективу, берущую начало от нового главного вокзала Берлина. Когда здесь еще шла стройка, я, надев рабочую каску и резиновые сапоги, бродил по стройплощадке, подыскивая подходящее место для скульптуры «Берлин» работы Эдуардо Чиллида. Ее подарил новому Берлину и штаб-квартире правительства один бесконечно любезный меценат. Устремленная ввысь стальная конструкция, символизирующая Берлин — разделенный и вновь срастающийся, сегодня украшает площадку перед Ведомством канцлера. Теперь она стала новым фирменным знаком, эмблемой для телевизионщиков, какой в былые времена была скульптура Генри Мура (она все еще стоит перед старым зданием Ведомства канцлера в Бонне), служившая общеизвестным символом правительственной информации или репортажа: «Место действия — Бонн».

Теперь главным местом событий стал Берлин. После семи лет работы на ответственном правительственном посту я подвожу итог. Я отчитываюсь, в первую очередь перед самим собой, и задаюсь вопросом: что было правильно, что ошибочно? Что явилось причиной наших провалов на выборах? Как получилось, что мы не обрели достаточного количества союзников, которые поддержали бы нас в стремлении расставить вехи на пути Германии в будущее так, чтобы наши сограждане могли, шаг за шагом, подготовиться к переменам и соответственно настроиться на них? «Союз ради работы» провел девять собраний, прежде чем стало ясно, что попытка сплотить предпринимателей и профсоюзы вызывает раздражение обеих сторон. Для Германии не годилось то, что с успехом применяется в Нидерландах и отчасти в Скандинавии, где люди охотно прибегают к посредничеству государства, чтобы улучшить взаимопонимание и достичь эффективной кооперации между работодателями и наемными работниками. В Германии, и особенно в накалившейся атмосфере после выборов 2002 года, не могло быть и речи об общности интересов. Главные игроки ушли с поля, как только почувствовали, что мы начинаем серьезные, затрагивающие глубинные интересы реформы. Никто не стремился к дискуссиям по существу, а о консолидации общества ради решения насущных задач можно было забыть. Работодатели и представители наемных работников считали себя противниками, двумя противостоящими командами; едины они были лишь в своем неприятии реформ и слаженно разворачивали пушки против любых начинаний правительства. Одни сочли наши действия чересчур радикальными, другие — недостаточными. И покатилась словесная гонка вооружений. Наши слова и поступки немедленно объявлялись «ложью» и «обманом». У каждого воюющего лагеря имелись свои «агенты влияния» в СМИ, они, словно мощные динамики, усиливали громкость. А оппозиция выступала главным свидетелем обвинения — с обеих сторон.

Без сомнения, мы должны признать свою долю вины в таком развитии событий в период, когда мы управляли страной, и извлечь из этого все возможные уроки — о чем я тоже размышлял в те долгие недели, когда решался вопрос о досрочных выборах. Второй срок правления красно-зеленой коалиции начался не лучшим образом: мы споткнулись на старте, сразу после выборов, и поспешили вперед, недостаточно проанализировав их результаты. Мы выиграли, обойдя ХДС/ХСС всего на пару тысяч голосов, и опять показали себя сильнейшей партией. Но положение было почти патовым, во всяком случае выиграли мы с минимальным перевесом.

Консервативные властные элиты Германии не считали столь мизерный перевес в нашу пользу своим проигрышем. Они знали, что победа возможна, и хотели сделать ее фактом реальности. Поэтому мы должны были более основательно подготовиться к грядущим столкновениям, и уж во всяком случае нельзя было «подставляться», давать слабину. И наверно, мне следовало прислушаться к добрым советам — после крайне тяжелого предвыборного марафона взять отпуск и набраться сил. Итак, после выборов все сошлось воедино: усталость действующих лиц и заминка на старте, в самом начале нового срока работы правительства.

В коалиционных переговорах с зелеными был принят без должного обсуждения так называемый Перечень сокращений Ганса Айхеля, министра финансов. Этот перечень сокращаемых субвенций и налоговых привилегий разрабатывали чиновники министерства финансов, далекие от мыслей о том, какой политической силой обладают подобные документы. Документу не хватало одного: четкого определения цели предпринимаемых мер. «Правительство сокращает субвенции и налоговые привилегии ради социальной справедливости» — вот что должно было ясно следовать из этого текста. Но нам это сделать не удалось.

В ноябре наш новый кабинет министров должен был принять предложенный Айхелем Перечень, включавший 41 пункт, а среди широкой общественности бумагу уже прозвали «перечнем ядов». Газеты предавали анафеме все предлагаемые сокращения поблажек предприятиям и предпринимателям — как скрытое повышение налогов, которое, дескать, повредит конъюнктуре, а потому является недальновидным и невыполнимым. Так наша попытка сократить субвенции потерпела неудачу еще до начала обсуждения.

Накануне этих событий в конфиденциальных беседах с Йошкой Фишером мы договорились, что нам надо быть убедительными, надо разрабатывать знаковую политику, чтобы в сознании наших избирателей и среди политических деятелей она воспринималась как более или менее справедливая. Было очевидно, что два важных фактора общественной жизни — старение общества и глобализация экономики — потребуют неизбежных изменений. Поэтому Айхель получил задание составить перечень гарантированных субвенций, но так, чтобы было ясно: нагрузку должны нести все, а не только те, у кого нет ни больших состояний, ни больших доходов. Предложения Айхеля, в частности, предусматривали: существенное уменьшение субсидий владельцам частных домов, сокращение на 2/3 не облагаемой налогом части доходов по вкладам, применение полной ставки налога на добавленную стоимость при оплате водопроводной воды и кормов для животных, введение налога на авиационное топливо, минимальное налогообложение инвестиционных кампаний и сокращение налоговых льгот на спонсорские отчисления, представительские расходы и подарки. Концептуально здесь было два недостатка: бюрократический стиль и обилие пунктов, иной раз даже по самым мелким изменениям. И действительно, в общем не создавалось впечатления, что авторы всерьез потрудились над справедливым распределением налогового бремени. Я не заметил этих слабостей Перечня вовремя и в дальнейшем вынужден был расхлебывать все последствия от эффекта, произведенного в обществе этим превратно истолкованным «сборником рабочих материалов».

Дебаты окончательно вышли из-под контроля, когда нашим противникам удалось — о чем оппозиция трубила каждый день — представить Перечень как замаскированное повышение налогов. Некоторые пункты в самом деле были недостаточно продуманы, а кое-что министерству финансов пришлось исключить — под давлением общественности. В такой атмосфере все подряд становилось поводом, чтобы отказать правительству в умении действовать обдуманно, причем возникали и совершенно курьезные обвинения. Что именно так рассердило политолога и профессора из Берлина Арнульфа Баринга, известно лишь ему самому, но пункт Перечня, в котором в целом предлагалось отменить налог на доходы от ценных бумаг и сделок с недвижимостью, он посчитал достаточным основанием для призыва к «восстанию граждан», которое должно положить конец «налоговому разбою». Баринг призвал народ на баррикады и на короткое время сделался звездой бульварной прессы. «Ситуация созрела для восстания!» — кричал он в те горячие дни поздней осени 2002 года, утверждая, что в воздухе пахнет «массовым бойкотом налогов» и даже «бунтом возмущенных людей». До такого накала страстей дело все-таки не дошло, однако Баринг в своих усилиях опорочить любое начинание правительства был не одинок.

Оппозиция попыталась использовать негативные настроения и создала «Комитет по расследованию лжи», чтобы подогреть атмосферу в обществе и ослабить правительственную коалицию. Впрочем, оппозиционные партии не подумали, что подобная агитация непременно обернется против них самих. Публика начала обвинять в неспособности компетентно решать проблемы не только федеральное правительство, но и всех политиков вообще. Я думаю, подобная оценка политики и ее возможностей вскоре станет серьезной проблемой. Недоверие — к политике вообще — может усилиться и будет продолжаться дольше, чем нам сейчас кажется.

В создавшейся ситуации не было большой неожиданностью, что мы с треском провалились на важных выборах в ландтаг Гессена и в Нижней Саксонии в феврале 2003 года. Стараясь всеми силами помочь делу в ходе гессенской избирательной кампании, я все-таки не был внутренне убежден, что здесь нам удастся победить ХДС. Но вот исполненного драматизма поражения в Нижней Саксонии я никак не ожидал. Конечно, я знал, что сейчас невозможно повторить мой собственный результат, полученный на выборах 1998 года, но, тем не менее, учитывая популярность Зигмара Габриэля, премьер-министра от СДПГ, я надеялся на более удачный исход. Негативные настроения избирателей в Берлине — ответственность за это целиком лежит на мне — и ошибки, допущенные в ходе предвыборной борьбы в Нижней Саксонии, лишили нас победы на выборах.

По завершении коалиционных переговоров накануне Рождества 2002 года мы с Франк-Вальтером Штайнмайером, возглавлявшим Ведомство канцлера, самым придирчивым образом проанализировали положение. Было ясно, что с одним лишь коалиционным соглашением в качестве программы действий до конца срока новых полномочий нам не продержаться. И мы пришли к единому мнению: настало время для разработки программы реформ, которая по охвату должна значительно превосходить наш коалиционный договор. Я попросил Штайнмайера составить примерный план такой программы. В основе проекта: сохранение принципов социального государства — при полностью изменившихся общественных и всемирно-экономических условиях; необходимость структурных реформ в здравоохранении, в пенсионном обеспечении и на рынке труда; повышение личной ответственности каждого — чтобы предотвратить сокращение социальных пособий и рост пенсионных взносов. Экономическая эффективность в системе социального обеспечения, сокращение субвенций и снижение налогов должны способствовать достижению главной цели: форсированному развитию экономики и высвобождению средств на государственное инвестирование в будущем. Конечно, некоторые детали программы просочились и стали известны общественности. Впрочем, мало кто обратил внимание на мощный потенциал этих идей, поскольку и партия, и фракция, и вся немецкая общественность в тот момент были заняты дискуссией об угрозе возможной войны в Ираке. Таким образом, мы могли без лишнего шума продолжить свою работу.

Франц Мюнтеферинг и Вольфганг Клемент были в курсе дела, и, конечно, я обсуждал наши намерения с Йошкой Фишером. Все высказывались одобрительно. Так родилась программа Agenda‑2010, правда, тогда она еще не имела этого названия. Новой программой мы занимались по вечерам, и всякий раз в ходе дискуссии я сталкивался с мыслью, что преодоление внешнеполитических кризисов тесно связано с тем, насколько страна сильна внутренне. Я не утверждаю, что наша позиция по иракскому вопросу и проект программы стали двумя частями общей продуманной стратегии. Однако мы все более отчетливо сознавали, что суверенитет во внешней политике и экономический потенциал Германии теснейшим образом связаны. Именно развитие внешнеполитической ситуации подсказало мне, что наша страна может со всей ответственностью играть важную роль в мировой политике только на базе мощной и единой Европы. А независимость во внешней политике и в обеспечении собственной безопасности возможна только при повышении нашего экономического потенциала и проведении более динамичной экономической и социальной политики.

Взаимосвязь между внутренней и внешней политикой, между экономической и социальной мощью, с одной стороны, и ролью Германии в Европе и в мире — с другой, проявляется, на мой взгляд, всегда и во всем. Поэтому мы должны быть готовыми к переменам внутри своего общества, чтобы быть достойными той ответственной роли, которую Германия должна играть в Европе и ради Европы. Отсюда мой вывод о необходимости начать коренные реформы. Поскольку социальная система ФРГ практически не менялась в течение пятидесяти лет, модернизация нашего социального государства — при сохранении его сущностной основы — стала насущной и неизбежной. Мы остро нуждались в радикальных обновлениях.

Об этой взаимозависимости и о вытекающей отсюда необходимости реформ я неоднократно говорил в своих выступлениях. Поэтому мнение, частенько звучавшее в те дни в нашем обществе и в рядах СДПГ, что политическая подоплека программы Agenda‑2010, дескать, не очень понятна и недостаточно разъяснена, лишено оснований. Кто хотел слышать, тот услышал. А кто не услышал, тот просто не хотел.

Конспект правительственного заявления о новой программе реформ, с которым я выступил 14 марта 2003 года, был подготовлен в узком кругу. Окончательную редакцию я сделал сам. Чтобы усилить эффект неожиданности для оппозиции, из текста, разосланного несколькими днями ранее, были изъяты некоторые важные фрагменты — эти дополнения я сделал устно, когда выступал в бундестаге. До последнего момента у программы не было подходящего названия. И вот, когда в выходные дни накануне выступления я обсуждал предстоящее в бундестаге со своей женой, она предложила заголовок: «Agenda‑2010». Очень важно, что в название включалась дата — 2010 год, которая четко указывала — к этому сроку заявленные мероприятия полностью проявят свою эффективность. И, похоже, я в своих планах был прав: сегодняшнее правительство уже пожинает первые плоды. Мои соавторы и сотрудники поначалу сочли название слишком техническим, искусственным. Однако это латинское слово во многих европейских языках имеет похожие варианты, да и сама его необычность показалась мне интересной, поэтому я решил его использовать. С тех пор во многих странах оно приобрело новый смысл и стало синонимом способности Германии к реформированию.

Agenda‑2010 отличается широким радиусом действия. Многим это стало понятным лишь после того, как программу передали на рассмотрение в правительство и в бундестаг. Здесь мне хотелось бы еще раз напомнить о важнейших мероприятиях, включенных в эту программу.

1. Реформирование рынка труда с целью вовлечь в активную трудовую деятельность больше людей

Соотношение между государственной ответственностью и личной инициативой граждан должно быть сбалансировано по-новому и надежно. Финансируемые на основе налогов социальные выплаты надо не распылять, а концентрировать, и получать эти выплаты должны те, кто действительно в них нуждается. Ведь у нас частенько бывает, что работающий — за вычетом налогов — имеет доход, лишь в незначительной мере превышающий тот, что получает неработающий в виде пособия по безработице или социального пособия. Эту несправедливость следует устранить. Мы хотим, чтобы люди активнее включались в работу и стремились обеспечить себе достаток своими силами. Именно этой цели должно служить объединение систем по выплате социальных пособий и пособий по безработице. Все нуждающиеся в помощи трудоспособные люди, которые по истечении двенадцати месяцев (и по истечении восемнадцати месяцев для достигших возраста старше 55 лет) больше не имеют права на получение пособия по безработице, должны получать «пособие по безработице II», причем в том же месте, в кассе того же учреждения. Мы хотим прекратить постоянные перемещения долговременных безработных между отделами по вопросам труда и ведомством социального обеспечения. Новое «пособие по безработице II» по величине выплачиваемой суммы и по продолжительности должно рассчитываться по-новому: не в зависимости от собственных взносов или от суммы последнего заработка, а в соответствии с реальной потребностью конкретного получателя и лиц, находящихся у него на обеспечении. Как правило, его размер должен быть на уровне социального пособия. «Пособие по безработице II» финансируется из средств налогоплательщиков. Поэтому общество вправе рассчитывать, что человек, получающий помощь, будет активно искать работу. Таким образом, взаимная помощь и взаимная требовательность идут рука об руку. Безработный должен принимать любое предложение, если речь идет о приемлемой работе, которая не противоречит закону или моральным нормам. Кто отказывается от предложенной приемлемой работы, должен быть готов к сокращению пособия. Получающие помощь должны сами сделать все, чтобы как можно скорее прекратить свою зависимость от государственной поддержки. Тот, кого поддерживают налогоплательщики, должен стремиться, насколько возможно, уменьшить бремя, возложенное на общество. Это также означает, что на свое содержание надо в первую очередь использовать любые личные доходы и личное имущество.

2. Упрощение принципа гарантии от необоснованного увольнения без потери правовой субстанции

Гарантия от необоснованного увольнения — важное социальное и культурное достижение, однако и здесь требуются некоторые изменения, особенно для малых предприятий. Необходимо преодолеть психологический барьер, который возникает у предпринимателя, когда ему требуются новые сотрудники. Для этого предлагается, чтобы количество тех, кого принимают на работу на ограниченный срок, а также тех, кто выполняет отдельные договорные работы по совместительству, то есть не покидая основного места работы, не достигало установленных предельных величин — в этом случае на таких сотрудников не должна распространяться гарантия от необоснованного увольнения. Предусматривается также ввести гибкое регулирование увольнений, вызванных производственной необходимостью, с тем чтобы предприниматель мог поступать не только исходя из ныне действующих социально обусловленных правил отбора, а и имел возможность оставить на предприятии тех, кто лучше работает.

3. Тарифное право

Право наемных работников участвовать в принятии решений остается неприкосновенным. Тарифные соглашения отмене не подлежат. Однако в тарифных договорах необходимо предусмотреть больше опций, то есть на базе действующего тарифного законодательства ввести достаточное количество оговорок, предусматривающих различные случаи. От договаривающихся сторон ожидается, что они самостоятельно достигнут согласия по тарифам, что во многих отраслях уже и происходит. Если этого не происходит, следует обращаться к посредничеству законодателей.

4. Профессиональное обучение

От всех создающих рабочие места в сфере экономики требуется выполнять обязательство перед обществом — каждый, кто хочет и может учиться, должен учиться, то есть должен получить доступ к обучению на производстве. Если это обязательство не выполняется, следует законодательно ввести регулируемое целевое взимание средств на профессиональное обучение.

5. Модернизация положений и правил в ремесленном производстве с целью облегчить создание новых предприятий и упростить правила перехода предприятий к новому владельцу

Требование сдачи экзамена на мастерство и наличия подтверждающего квалификацию «сертификата мастера» остается без изменений в наиболее важных отраслях ремесленного производства. Однако во многих отраслях опытные ремесленники, не имеющие «сертификата мастера», также получат право открыть собственное дело. Теперь владелец или глава ремесленного производства не будет обязан сам иметь «сертификат мастера» — достаточно, чтобы таким сертификатом, подтверждающим уровень мастерства, обладал один из сотрудников, занятых у него на производстве.

6. Реформа системы здравоохранения в целях достижения более разумного баланса между доходами и расходами

Вследствие демографических изменений, обусловленных старением общества, расходы в сфере здравоохранения постоянно растут. Для получения необходимых средств вынужденно увеличиваются дополнительные отчисления с заработной платы, что препятствует созданию новых рабочих мест. Реформа предусматривает следующие первоочередные шаги:

— Изменение сложившегося порядка, при котором условия заключения договоров между объединениями медиков и больничными кассами жестко определены и носят монопольный характер: больничные кассы должны иметь право заключать отдельные соглашения с врачами, что призвано способствовать конкуренции между врачами.

— Переработка общего каталога медицинских услуг с целью устранения некоторых пунктов: необходимо заново определить, что относится к сфере действия закона о страховании на случай болезни, а что не относится.

— Страховые выплаты в случае болезни должны финансироваться не на паритетной с работодателем основе, а исключительно за счет взносов страхуемых лиц.

— Введение сбора за посещение практикующего врача — 10 евро в квартал.

— Повышение доли, оплачиваемой пациентом, при приобретении медикаментов по рецепту, выписанному врачом.

7. Для обеспечения экономического роста налоговая и инвестиционная политика государства должна создавать стимулы, в число которых входит:

— снижение минимальной налоговой ставки до 15, а максимальной — до 42 процентов. Это означает, что общая сумма налоговых послаблений составит на 1 января 2004 года около 7 миллиардов евро и на 1 января 2005 года — 18 миллиардов.

— Введение компенсационного налога на процентный доход по ценным бумагам, чтобы освободить от налогообложения возврат денег, вложенных за границей.

— Введение налога на прибыль от реализации.

— Мобилизация через Кредитный банк реконструкции инвестиционных средств в объеме 15 миллиардов евро: 7 миллиардов евро на инвестиции в коммунальное хозяйство и 8 миллиардов евро на санацию жилья в частном секторе.

— Коренная реформа муниципальных финансов путем обновления промыслового налога[47].

— Освобождение муниципальных учреждений от выплаты социальных пособий трудоспособным лицам.

Таковы в основных чертах важнейшие пункты программы реформ Agenda‑2010. Я предполагал, что программу будут критиковать по каким-то отдельным деталям, но не думал, что она вызовет бурю. Первыми, как и следовало ожидать, подали голос работодатели. Федеральное объединение союзов немецких предпринимателей заявило, что направление, дескать, выбрано верно, но запланированных реформ недостаточно. Центральный союз немецких ремесленников отверг всю программу в целом. Высказали свое мнение и ученые, специалисты по экономике: они посетовали, что программе не хватает широты, глубины и продуманности.

И тут настала очередь профсоюзов. Председатель Объединения немецких профсоюзов (ОНП) Михаэль Зоммер потребовал внести в документ «ясные коррективы». Профсоюзы грозили начать широкомасштабную кампанию против нашей политики — и даже порвать все связи с СДПГ. На это я ответил, что детали можно обсудить, но общее направление реформ останется неизменным. Таким образом мы оказались у последней черты. Свою кампанию протеста против Agenda‑2010 организовали члены фракции СДПГ в бундестаге. Они разместили в Интернете воззвание под лозунгом «Партия — это мы!» и объявили, что будут три месяца собирать подписи в свою поддержку. Цель акции: провести голосование среди членов СДПГ по предложенной программе реформ.

Франц Мюнтеферинг сразу же понял: эта акция может привести к взрыву. Мы посоветовались и решили, что необходимо перейти в наступление — созвать внеочередной съезд СДПГ. А предварительно было необходимо совместно с министрами по соответствующим отраслям самым активным образом пропагандировать заложенные в Agenda‑2010 идеи и убеждать партийцев и всех друзей нашей партии в необходимости реформ. Для этого следовало провести региональные партийные конференции. Мы хорошо сознавали, что речь в сущности идет о том, удержит ли наша партия власть, или нет. Итак, четыре региональные конференции были назначены: на 28 апреля в Бонне, на 5 мая в Нюрнберге, на 7 мая в Гамбурге и на 21 мая в Потсдаме. Мюнтеферинг параллельно давал руководящие указания президиуму СДПГ — на съезде 1 июня президиум должен был позаботиться о поддержке программы реформ — и работал над проектом постановления съезда. Он хотел добиться безупречного соблюдения процедуры и, пойдя навстречу желанию партийцев, детально обсудить программу на съезде. Помимо всего прочего это выбивало почву из-под ног у тех, кто проводил свою акцию, собирая подписи.

Одновременно разворачивалась обещанная кампания профсоюзов, которую возглавили профсоюз IG Metall и профсоюз работников сферы обслуживания Ver.di. Профсоюзные лидеры IG Metall потребовали лишить меня права присутствовать 1 мая на главном митинге в честь Дня труда, однако Михаэль Зоммер — пока еще — их не поддержал. Я получил приглашение на главное праздничное мероприятие в Гессенском парке, в музейном поселке Ной-Аншпах. Накануне было заявлено о проведении массовых акций протеста, и моя личная охрана из Федерального управления уголовной полиции советовала отказаться от участия в митинге, но об этом не могло быть и речи. Ни в коем случае я не желал уклоняться от прямой конфронтации с критиками — я желал встречи, чтобы открыто высказать свои аргументы. А профсоюзы хотели, чтобы этот Первомай стал началом «жаркого месяца мая» — с демонстрациями протеста против политики правительства. В Ной-Аншпахе собрались три тысячи человек, митинг прошел в обычных рамках — «концерты художественного свиста» в мою честь впечатления на меня не произвели. Единственное, что по-настоящему меня задело, так это плакат на одной из манифестаций — на нем я был назван «бандитом, опасным для общества». Неприятно, когда переходят на личности.

В мае противостояние обострилось, причем атаки носили личный характер. Члены парламентской фракции настаивали на отставке Вольфганга Клемента: дескать, с такими политическими идеями ему нечего делать в красно-зеленом федеральном правительстве. От меня, «большого Дзампано»[48], требовали кардинально изменить курс. Членам фракции вторили профсоюзы. Клаус Визехюгель, председатель IG-BAU, говорил, что теперь, как в покере, все зависит от того, у кого нервы окажутся крепче — у канцлера или у профсоюзов. Он открыто призывал левое крыло СДПГ отклонить проект Agenda‑2010 в парламенте и тем самым косвенно способствовать падению канцлера: «Канцлер в своей игре сделал очень высокую ставку, а тут всякое может случиться, бывает и проигрыш. Но тогда он сам виноват». Программу реформ он назвал «циничной» и даже усмотрел в ней покушение на человеческое достоинство. А председатель IG‑Metall Юрген Петерс и вовсе охарактеризовал программу как «дерьмо». От запланированной встречи с СДПГ профсоюзные лидеры незадолго до назначенной даты отказались.

Все свои силы профсоюзы сконцентрировали на том, чтобы усилить противодействие программе Agenda‑2010. Так, 24 мая 2003 года в четырнадцати городах Германии готовилась крупная акция протеста — мощная демонстрация силы под лозунгом: «Реформы — да. Ухудшение соцобеспечения — спасибо, нет!». Профсоюзные лидеры рассчитывали, что в демонстрациях примет участие 300 тысяч человек. На деле же собралось всего около 90 тысяч — для общественной организации, представляющей миллионы трудящихся, это провал.

Тем временем начались региональные конференции СДПГ, которых мы все ожидали с большим волнением. Я не жалел сил на дискуссии с участниками конференций и ни один вопрос не оставлял без ответа. Вечерние заседания иногда продолжались дольше обычных для этого формата трех часов. Члены кабинета министров, возглавляющие соответствующие министерства, охотно участвовали в конференциях и со всем энтузиазмом помогали нам агитировать участников за программу реформ. В конечном итоге наши общие старания оправдались: на всех четырех партийных конференциях Agenda‑2010 получила поддержку.

Затем наступило 1 июня — день партийного съезда. Надо отдать должное Францу Мюнтеферингу и его команде — съезд был подготовлен великолепно. У президиума партии был готов проект постановления под заголовком «ИННОВАЦИИ, РОСТ, РАБОТА, НАСТОЙЧИВОСТЬ», в котором, в общем и целом, одобрялась Agenda‑2010. Чтобы заручиться поддержкой левого крыла партии, мы пошли навстречу их пожеланию и включили в программу пункт о том, что крупные частные состояния должны в большей мере привлекаться к финансированию проектов, осуществляемых во благо всего общества. Я выступал почти час, старательно разъясняя и обосновывая свою программу. И снова, как уже неоднократно случалось, в нужный момент мне на помощь пришел Эрхард Эпплер. Он был активным сторонником реформ и сумел — как своим вдохновенным выступлением, так и признанным авторитетом своей личности — переломить настроение в зале. В конце концов, программу реформ поддержали 90 процентов из 520 собравшихся в берлинском отеле «Эстрел» делегатов съезда.

А затем последовала конкретная законотворческая работа под давлением времени. Необходимо было быстро, пункт за пунктом, проработать всю программу Agenda‑2010 и, воспользовавшись большинством, провести ее через бундестаг с тем, чтобы 1 января 2004 года закон о реформах мог вступить в силу. Мы все понимали, что бундесрат, в котором большинство имеет ХДС, непременно отклонит законопроекты и их отправят в согласительную комиссию. И все-таки для меня было крайне важным, чтобы при голосовании в германском бундестаге закон о реформах получил поддержку большинства голосов нашей коалиции. Итак, наступило 17 октября — ответственный день. При поименном голосовании требовалось несколько раз получить коалиционное большинство, в частности по основным реформам рынка труда: например, по вопросу об объединении систем по выплате социальных пособий и пособий по безработице или об урегулировании положений о трактовке понятия «предложение приемлемой работы». Некоторые депутаты от СДПГ почти до самого конца процедуры не могли решить, будут они голосовать «за» или «против» того или иного законопроекта. Но все-таки мы получили большинство! И во многом это заслуга Франца Мюнтеферинга, чья настойчивость и неисчерпаемая энергия позволили убедить их в нашей правоте.

Как мы и предполагали, бундесрат отклонил законопроекты, и была созвана согласительная комиссия. Впрочем, этот раунд члены комиссии стремились побыстрее завершить: все хотели найти компромиссные решения и принять законы до наступления рождественских каникул. В ночь с 14 на 15 декабря компромисс был достигнут в основном по всем темам: по реформированию федерального ведомства труда (Хартц III), объединению пособий по безработице и социальных пособий (Хартц IV[49]), по последней стадии налоговой реформы, тарифному праву, сокращению субвенций (дотаций на приобретение или строительство собственного жилья и компенсаций расходов на проезд к месту работы), по закону о ремесленном производстве и по реформе муниципальных финансов. Однако выработать единое мнение тридцати двум членам согласительной комиссии (шестнадцать представителей земель и шестнадцать депутатов парламента) под руководством бургомистра Бремена Хеннинга Шерфа оказалось не так-то легко — всю ночь раз за разом нам приходилось призывать на помощь так называемую группу слонов.

«Слонов» было девять: помимо меня — председатели ХДС, ХСС и СвДП, вице-канцлер Йошка Фишер, глава фракции СДПГ в бундестаге Франц Мюнтеферинг и премьер-министры трех земель. Я был рад, что согласия все-таки удавалось достигать, несмотря на то что все-таки нам пришлось проглотить и несколько горьких пилюль. Так, под давлением ХДС и ХСС нижнюю ставку налога установили не в 15 процентов, а в 16, и верхнюю не в 42, а в 45 процентов. Таким образом налоговые послабления были уменьшены наполовину. Кроме того, опять-таки под давлением ХДС/ХСС, не удалось единообразно решить вопрос о распределении обязанностей между отделами по вопросам труда и муниципальными органами при выдаче «пособия по безработице II», что совсем запутало схему. Предполагалось урегулировать это позднее, по ходу дела, однако трехлетний опыт последовавшей практической работы доказал, что это было большой ошибкой.

Источником тайной радости стал для меня результат, полученный в ходе переговоров по одному из важных пунктов: даже профсоюзы, как выяснилось, при определенных обстоятельствах можно расшевелить. ХДС/ХСС хотели специальным законом зафиксировать оговорки в тарифном праве, с тем чтобы облегчить достижение соглашений при заключении тарифных договоров на предприятиях. Но Юрген Петерс (лидер профсоюза IG‑Metall) и Мартин Каннегиссер (президент союза предпринимателей Gesamtmetall), испугавшись вмешательства сверху, вдруг очнулись, объединились и предложили собственную стратегию. Они не желали, чтобы законодатели лишили их свободы действий, и заявили, что сами позаботятся о том, чтобы в тарифных соглашениях было обеспечено больше возможностей для компромисса. Кстати, именно этого я и добивался, когда в «Союзе ради работы» предлагал им конструктивное взаимодействие, однако в одиночку мне это не удалось — и вот пожалуйста: противники по тарифным баталиям сами взялись за ум! И наконец 19 декабря выработанный согласительной комиссией компромисс был сначала утвержден бундесратом, а затем и принят большинством голосов в германском бундестаге. Реформы, предусмотренные программой Agenda‑2010, как и планировалось, могли вступить в силу 1 января 2004 года.

Год 2003‑й выдался крайне нервным и выматывающим. Он потребовал полной отдачи не только от меня, но и от всех моих соратников по работе в правительстве, во фракции и в Ведомстве канцлера. Вопреки всем препятствиям мы сумели убедить своих противников и, использовав политическое большинство, придать запланированным мероприятиям силу закона. В этом отношении я располагал всеми основаниями для радости. Но вместе с тем большую озабоченность вызывали мысли о том, как сложится год грядущий. Нельзя было предсказать, насколько упорными окажутся наши былые критики: ведь коренные изменения не всегда приводят к быстрым и позитивным результатам — чтобы эффективность мероприятий столь огромных масштабов начала проявляться, требуется время. Я полностью отдавал себе в этом отчет. Встречая Новый год, задавался я и вопросом: надолго ли хватит терпения у моих сторонников?

Первые признаки нестабильности были заметны еще в ноябре 2003 года — на очередном партийном съезде СДПГ в Бохуме. Этот съезд — а на нем, между прочим, Ганс-Йохен Фогель выступил с поздравлением в связи с сорокалетием моего членства в СДПГ и сказал в мой адрес много хороших слов — был весьма показательным: во многих отношениях он нес на себе отпечаток борьбы вокруг программы Agenda‑2010. И разногласия оставили свой след. Правда, тогда мои противники не отважились открыто восстать против председателя партии и федерального канцлера: результат голосования по моей кандидатуре — около 80 процентов голосов — можно, с учетом предшествовавших споров, считать хорошим. Но вот Вольфганг Клемент, мой заместитель, занимающий самый ответственный для проведения предстоящих реформ министерский пост[50], получил только 56,7 процента голосов. А Олаф Шольц, генеральный секретарь партии и мое доверенное лицо, был буквально наказан за лояльность к моей политике и ко мне лично — за него проголосовало 52,6 процента участников съезда. Это явно свидетельствовало о том, что немалая часть социал-демократов еще не готова сплотиться и обеспечить надежную поддержку политике реформ.

Я все отчетливее сознавал, что для работы по двум направлениям моих сил не хватит: необходимо было обеспечить решительную и наступательную политику реформ и в правительстве, и в партии. Большинство партийных лидеров, ведущих функционеров СДПГ, вероятно, могли бы — пусть даже против своей воли — следовать за федеральным канцлером, чтобы не вынуждать его отказаться от занимаемого поста. Но, не будучи внутренне убеждены в правильности избранной политики, они не могли стать ее искренними сторонниками и поэтому не проявляли готовности быть ее проводниками в обществе. Да, в связях с общественностью проблема была налицо. Видные члены СДПГ, прежде всего из Гессена, Нижней Саксонии, Саара, и главным образом отъявленные крикуны, остававшиеся в меньшинстве в нашей собственной парламентской фракции, дискредитировали в глазах общественности программу Agenda‑2010, называя ее «антисоциальной», а их заявления жадно подхватывались влиятельными средствами массовой информации. из-за этого убедить людей, что Agenda‑2010 — проект с большим будущим, что он обеспечит возможность сохранить саму субстанцию социального государства, было невозможно. И разумеется, подобная ситуация создавала неуверенность среди избирателей, даже среди тех, кто всегда сознательно голосовал за социал-демократов.

Избиратель рассуждает просто: если уж внутри самой партии есть сомнения и далеко не все социал-демократы убеждены в правильности политики реформ — а реформы, между прочим, сопряжены с определенными трудностями для населения, — то с какой стати им, избирателям, поддерживать такую политику? Кроме того, стратегия весьма заметной части левого крыла СДПГ была направлена на создание ситуации, при которой реально могла возникнуть новая партия левых. Я понимал, что разлад между мною и частью СДПГ можно преодолеть, только если удастся улучшить взаимопонимание между партийным руководством и ведущими функционерами. Чтобы наладить отношения, требовалось создать более близкую эмоциональную атмосферу. Но тогда возникла бы новая трудность: меняя стиль работы и стиль общения, нельзя допускать изменений в содержательной части политики — по той простой объективной причине, что в противном случае теряются основания для доверия федеральному канцлеру.

Чтобы сконцентрировать силы на руководстве правительством, я должен был отказаться от руководства партией. По моему глубочайшему убеждению, в партии был лишь один человек, обладающий личным авторитетом, достаточной стойкостью и лояльностью — Франц Мюнтеферинг. В моем первом кабинете Мюнтеферинг занимал пост министра транспорта, строительства и жилья, а в конце 1999 года — после ухода Лафонтена — он вернулся к партийному руководству в качестве генерального секретаря. С началом второго срока нашего пребывания у власти он стал председателем парламентской фракции СДПГ. В январе 2004 года я посвятил Мюнтеферинга в свой план: передать ему руководство партией. Мое предложение он встретил чуть ли не с испугом, во всяком случае ответил он решительным отказом. Он считал, что тем самым начнется мой постепенный отход от дел и позиция главы правительства на важной стадии проведения реформ будет ослаблена. Конечно, такой аргумент произвел на меня впечатление. Я вновь погрузился в сомнения, тем более что мне нравилось быть председателем партии. Если учесть мою биографию, то упреки в том, что мне, дескать, не хватает эмоциональной связи с партией, которые часто раздавались в нашем обществе, совершенно безосновательны.

За все годы работы в партии и ради партии я никогда не испытывал трудностей в общении с ее рядовыми членами, хотя, пожалуй, возникали проблемы с группой функционеров, путавших твердость в политике и косность в мышлении. Стараясь придать новый импульс развитию СДПГ, я время от времени совершал перестановки в ее руководстве. Но все-таки от своего плана в отношении Франца Мюнтеферинга я не отказался. В этом вопросе я упорствовал, поскольку был убежден: только так можно положить конец безответственным действиям некоторых руководителей земельных и окружных партийных организаций. И в конце концов Франц позволил себя уговорить.

6 февраля 2004 года эта новость должна была быть обнародована. Накануне вечером ко мне в Ведомство канцлера пришел Вольфганг Клемент. Мы с ним долго разговаривали наедине, обсудили вопросы трудового законодательства и общее положение дел. Однако о нашей с Францем договоренности я не сказал ни слова. Странная это была ситуация, я чувствовал себя не в своей тарелке: мы с Францем условились, что своих заместителей по партийному руководствуя проинформирую непосредственно перед официальным заявлением, а нарушить данное обещание я не мог. Впоследствии Вольфганга это очень обидело — и я его понимаю. Но если бы я поделился с ним, то мне пришлось бы поставить в известность и других заместителей, и тогда уж нам точно грозила бы утечка информации. Эффектом неожиданности рисковать было нельзя, и, не желая того, я обидел Вольфганга.

Прежде чем проинформировать своих замов, я переговорил с двумя самыми уважаемыми людьми в СДПГ: с Гансом-Йохеном Фогелем и с Эрхардом Эпплером. Они оба были настроены скептически, однако, приняв во внимание мои аргументы, сказали, что готовы поддержать мою позицию. Это значительно облегчило задачу мне и Францу, и мы пошли на решительный шаг.

О нашем решении мы вместе объявили на пресс-конференции в Берлине. Общественность была потрясена — включая и журналистов, которые всегда обо всем информированы лучше всех. Конечно, удалось это исключительно потому, что о нашей с Францем договоренности не стало известно заранее — еще один пример его лояльности и того, что он достоин всяческого доверия. В глазах журналистов я нарушил непреложный закон власти, а именно: раз уж добрался до власти — не отдавай ее никому. Но, вопреки всем неписаным правилам, в последующие месяцы выяснилось, что, отказавшись от власти в партии, я выиграл, получив гораздо больше свободы действий на поприще федерального канцлера. И возможно это стало лишь благодаря тому, что мы с Францем оба, при полном взаимном доверии, отдавали себе отчет в том, что перед нами стоят совершенно различные задачи. Мы неизменно поддерживали и дополняли друг друга. За всю мою жизнь в политике мне никогда и ни с кем не удавалось установить таких близких, доверительных отношений.

В процессе агитации за политику реформ подтвердился один очень важный принцип: если двое мыслят одинаково, высказываются одинаково и делают одно и то же, это вовсе не означает, что они получат одинаковые результаты — только потому, что каждого из них воспринимают по-разному. Этот эффект отчетливо проявился при наших с Францем попытках объяснить членам партии, и особенно ее функционерам, программу Agenda‑2010. Председатель партии Франц Мюнтеферинг лучше, чем федеральный канцлер Герхард Шрёдер, справлялся с этой задачей — Франц не был связан с работой в правительстве, и поэтому в его отношении было меньше предубеждений.

Распрощаться с постом председателя СДПГ мне будет нелегко — все острее я это чувствовал с приближением 21 марта, дня партийного съезда, когда Франца должны были избрать моим преемником на посту председателя. Выступая на съезде, я еще раз подчеркнул необходимость последовательного продолжения курса реформ, поскольку курс признан правильным, а реформы неизбежными. Заканчивая свою речь, я оторвался от лежащего передо мной конспекта. В этот миг плотное кольцо фотографов вокруг моей жены, сидевшей, как обычно, рядом с Гансом-Йохеном Фогелем, разомкнулось, и я мог хорошо ее видеть. В это мгновение я осознал: вот что важнее всего в моей жизни и вот на кого я могу полагаться. Поэтому я сказал: «Я горжусь тем, что мне было доверено стать председателем этой большой, старейшей демократической партии Германии. Но задачи, поставленные перед федеральным канцлером, который должен проводить социал-демократическую политику не только в Германии, но и в Европе, и за ее пределами, требуют всех человеческих сил — конечно, с опорой на тех, кого я люблю и кто любит меня».

Смена председателя партии создала тот фундамент, который позволил мне удержать взятый на реформы Agenda‑2010 курс. Я не сомневаюсь, что после сокрушительных поражений СДПГ на нескольких муниципальных выборах в июне, а особенно на европейских выборах, когда СДПГ показала катастрофический результат, набрав всего 21,5 процента голосов, в наших рядах снова разразились бы дебаты по персональным вопросам. И тогда у меня не осталось бы иного выхода, кроме как уступить давлению левых и отказаться от председательства в партии. Но подобный вынужденный шаг стал бы — по определению — концом моего канцлерства. Оглядываясь назад, можно сказать: год 2004‑й был, наверное, самым трудным за все время моей правительственной деятельности. Но этот период был поучительным. Я понял, что для реформирования государства нужно не только провозгласить о начале реформ и придать им силу закона, но — еще более важно! — на стадии их претворения в жизнь следует очень твердо, вопреки сопротивлению в партиях, в союзах и в обществе, стоять на своем.

В 2004 году критике частенько подвергался официальный представитель моего правительства Бела Анда — за сбои в связях с общественностью. Мне много раз приходилось защищать его перед руководящими органами СДПГ, когда те дезавуировали действия Федерального ведомства печати. Я и сегодня считаю эти упреки несправедливыми. Проблемы в связях с общественностью произрастали совсем на другой почве: множество противоречащих друг другу высказываний шло из министерств, фракций, партий, зачастую журналистам передавали проекты и черновики документов, не дошедших даже до уровня министерств, а журналисты, с места в карьер, превращали все это в политические сенсации. Анда имел массу поводов для обид и раздражения, но он не терял самообладания, постоянно держал себя в руках и трудился, словно Сизиф, пытаясь наладить согласованность действий между представителями министерств, фракций и партий. Непростая задача в накаленной обстановке 2004 года. Во всяком случае ему удалось превратить Федеральное ведомство печати в современное учреждение услуг связи и информационный центр «быстрого реагирования». Для Анды «картинка» была важна в такой же степени, как и слово. Поэтому он уделял особое внимание фотожурналистам, а вместе с тем и региональной прессе, представителям которой зачастую бывает нелегко пробиться в столице, конкурируя с так называемыми золотыми перьями. Однако никакие усилия представителя правительства не будут оценены, если его работа перечеркивается разноголосицей из собственных рядов.

В том самом 2004 году я получил очень важный для себя урок в политике реформ. До тех пор пока реформы остаются абстракцией, готовность людей к ним чрезвычайно высока: при опросах значительное большинство населения постоянно утверждает, что страна нуждается в реформах. Но как только граждане сталкиваются с последствиями лично, их согласие превращается в категорическое несогласие. Наглядно это проявилось в начале 2004 года, когда в ходе реформы здравоохранения был введен сбор за посещение практикующих врачей — 10 евро в квартал. В январе и феврале реакция общественности, а заодно и реакция прессы, была прямо-таки истерической. Сегодня этот инструмент реформы воспринимается как нечто само собой разумеющееся, и уже появились ожидаемые результаты: пациенты стали более взвешенно и ответственно относиться к посещениям врача, внося тем самым свой вклад в уменьшение расходов на здравоохранение.

Другое, не менее важное для меня наблюдение заключается в том, что существуют неизбежные разрывы во времени между довольно болезненным началом реформ и их положительным эффектом, который обнаруживается гораздо позднее. Однако политическая жизнь в Германии протекает без учета подобных закономерностей: политик обязан оправдывать свои действия быстрыми результатами — иначе ему грозит скорая расправа избирателей. Хотя и это наказание также растянуто во времени: сначала на муниципальных выборах, затем на выборах в ландтаги по всем шестнадцати федеральным землям. Вот в такой провал во времени, когда проходило множество региональных выборов, и рухнула моя политика в 2004 году. Я очень болезненно переживал эти тяжкие поражения, которые вместе со мной вынуждена была терпеть СДПГ. Особенно горько мне было вовсе не из-за уничижительных комментариев, которые каждую неделю после очередных проигранных выборов расточались в адрес моей программы, а потому, что я понимал: вот сейчас, в это самое время, многие уважаемые и достойные социал-демократические политики муниципального уровня теряют свои посты, невзирая на то, сколько важного и полезного эти люди сделали для своих городов и поселков.

И тем не менее по избранному пути надо было идти вперед. Если бы в тот момент я сдался, свернул реформы или ушел в отставку с поста федерального канцлера, то это принесло бы куда больше вреда — и не только СДПГ. Способность партии управлять страной была бы поставлена под сомнение, и доверие людей к социал-демократам было бы утеряно на долгие десятилетия. Но самое главное: это имело бы разрушительные последствия для будущего нашей страны. Политика реформ на годы вперед оказалась бы дискредитированной — а вместе с ней и сама возможность коренных изменений в нашем социальном государстве.

Пытаясь воспользоваться низким рейтингом СДПГ в опросах общественного мнения, некоторые профсоюзные лидеры систематически добивались моего падения. Председатель IG Metall Юрген Петерс и председатель Ver.di Франк Бзирске теперь уже не ограничивались требованиями внести отдельные изменения в Agenda‑2010, теперь они хотели провалить программу реформ целиком и соответственно сместить меня с поста канцлера. Конечно, я понимаю, что СДПГ и профсоюзы стоят на разных исходных позициях: одно дело — политическая партия, обязанная заботиться об общем благе, даже вопреки интересам мощных объединений, и совсем другое — профсоюзы, которые должны представлять интересы тех, кто нанимается на работу.

И все же социал-демократов и профсоюзы объединяют общие цели и идеалы, восходящие к истории рабочего движения. Те и другие всегда выступали за улучшение условий жизни и осуществление основных жизненных ценностей: свободы, солидарности, справедливости. Именно в таком духе я старался сотрудничать с профсоюзами. Хорошие отношения связывали меня с Дитером Шульте — он был председателем ОНП до 2002 года. Я ценил его за надежность и добросовестность. Плодотворно складывалось сотрудничество и с большинством председателей отраслевых профсоюзов. Свою роль они видят в том, чтобы конструктивно участвовать в решении социальных задач, они понимают, что на стыке эпох, в обществе, которое постоянно изменяется, профсоюзы могут существовать только как активно действующий созидающий фактор. Это тем более верно, поскольку в Германии уровень членства в профсоюзах серьезно понизился, а в тарифных соглашениях обнаруживается все больше дыр.

Стратегическая линия на обострение конфронтации проявилась в действиях профсоюзов в начале апреля 2004 года на манифестации в Берлине, в День акций против сокращения социальных завоеваний, когда председатель ОНП Михаэль Зоммер упрекнул меня в проведении «асоциальной политики». Меня впервые не пригласили на Первомай, на традиционные майские митинги и демонстрации ОНП. Это был сознательный выпад против социал-демократического федерального канцлера. Параллельно два крупных профсоюза IG Metall и Ver.di предоставили свои инфраструктуры для создания и становления новой левой группировки под названием «Избирательная инициатива «Труд и социальная справедливость». Юрген Петерс, через два дня после европейских выборов, открыто провозгласил на заседании совета IG Metall: «Мы призваны воспрепятствовать тому, чтобы люди замыкались в своей частной жизни, мы должны преобразовать эту тенденцию в активные политические выступления за труд и социальную справедливость. Короче говоря, от нас требуется создать широкое гражданское движение, которое вынудит социал-демократов образумиться». Профсоюз IG Metall начал на предприятиях кампанию по сбору подписей против политики реформ федерального правительства. А в начале августа при поддержке ПДС и части профсоюзов начались демонстрации против реформирования рынка труда. Организаторы назвали их «понедельничными демонстрациями» и утверждали, что они продолжают традицию протестного движения в бывшей ГДР. На самом деле это была дерзкая попытка поживиться за чужой счет, поскольку в 1989 году речь шла о свободе и демократии, тогда как в 2004‑м выдвигались только материальные требования.

Напор и масштабы протестной волны были поразительными — и для меня тоже. Я видел опасность: нам грозила радикализация политической жизни. Особенно угрожающе выглядели предстоящие сентябрьские выборы в земельные ландтаги в Бранденбурге и в Саксонии. Именно в Саксонии националисты из НДП пытались нажить себе политический капитал, используя яростную силу протеста против «Хартц IV»[51]. Чувствовалось, что словесный радикализм может обернуться реальными насильственными действиями. Я сам уже ощутил это на себе во время визита в Виттенберг 24 августа. К мероприятиям по случаю введения в строй новой станции на скоростной железной дороге ПДС приурочила свою заявленную по всем правилам демонстрацию. На открытии станции я не заметил никаких демонстрантов, но когда мы покинули здание вокзала и вышли на улицу, все они были тут как тут. В меня полетели яйца и, как мне рассказывали потом, вперемешку с камнями. Хотя ситуация и была угрожающей, я не боялся пострадать физически, однако так же, как и тремя месяцами раньше — когда на меня напали в Мангейме, где проходило одно из мероприятий СДПГ, — я почувствовал, что порог допустимого, морально-этические нормы, удерживающие людей от физической агрессии в адрес политиков, явно снижаются. Впрочем, лично у меня столь яростные атаки — словесные или телесные — вызывают обратную реакцию. С этого момента я был исполнен решимости еще более рьяно продолжать свое дело. Я хотел продемонстрировать обществу, что оскорбления действием меня не впечатляют. Особенно хотелось показать это на востоке Германии. Вечером 24 августа я должен был выступать на открытии избирательной кампании саксонского отделения СДПГ в Лейпциге. Об отмене этой поездки не могло быть и речи. Ну что ж, и на этом мероприятии были помехи — не только со стороны левых, но, главное, и правых экстремистов.

Через три дня меня ожидали в Финстервальде, где в рамках бранденбургской избирательной кампании проходил фестиваль песни. Сразу после инцидента в Виттенберге мне позвонил Маттиас Платцек, чтобы узнать: не передумал ли я ехать к ним в Финстервальде. Он был готов сопровождать меня на фестиваль, но если я, дескать, не поеду, то он поймет и отнесется к моему решению со всем уважением. Мы договорились поехать на фестиваль вместе. Вопреки ожиданиям, этот визит прошел без всяких помех. Маттиас Платцек еще раз заверил меня, что в ходе избирательной кампании в земельный ландтаг он намерен решительно и убежденно защищать политику реформ федерального правительства.

Я очень уважаю этого человека — в частности за то, как он действовал во время той предвыборной борьбы. Он мужественно отстаивал программу Agenda‑2010: на всех мероприятиях он был вынужден преодолевать очень жесткое сопротивление и противостоять всевозможным нападкам. Маттиас Платцек, по моему мнению, один из талантливейших людей в СДПГ. И я был чрезвычайно огорчен, когда ему вскоре пришлось отказаться от партийного руководства. Но здоровье дороже всего, и каждый отнесется к этому с пониманием.

Результаты сентябрьских выборов не были хорошими для СДПГ, однако они свидетельствовали о стабилизации. В Саксонии нам удалось нарушить абсолютное большинство ХДС и в качестве «младшего партнера» войти в черно-красную коалицию. Однако НПД в Саксонии сумела набрать ужасающие 9,2 процента: семена, посеянные в ходе бурных протестов, дали свои всходы. В Бранденбурге Маттиас Платцек сумел вывести СДПГ из, казалось бы, совершенно бесперспективной ситуации на первое место. А вот в Сааре социал-демократы потерпели отчаянное поражение, получив всего 30,8 процента голосов — явная расплата за то, как вела избирательную кампанию земельная организация СДПГ, выступая против политики реформ федерального правительства. На муниципальных выборах в Северном Рейне — Вестфалии провалился ХДС, уступив социал-демократам несколько важных постов обербургомистров. Осенью волна протестов по всей Германии пошла на спад. «Понедельничные демонстрации» постепенно утратили свое значение. Объединенные профсоюзы прекратили кампанию, направленную против политики реформ, и попытались найти новые темы для переговоров с правительством. Опросы общественного мнения показывали, что рейтинг СДПГ опять пошел вверх. Если судить о настроениях в обществе по показателям политического барометра, то в начале 2004 года ХДС имел 52 процента, а СДПГ — всего 23. В октябре ХДС скатился до 38 процентов, а СДПГ, так или иначе, карабкалась вверх и набрала уже 33 процента.

Развитие событий в 2004 году подтвердило, что стойкость приносит свои плоды. Ситуацию замечательно проиллюстрировал легендарный карикатурист Хорст Хайцингер, опубликовавший в журнале «Бунте» следующий рисунок: я тащу тяжеленный гроб, продырявленный ножами и копьями, за мной наблюдают два гражданина, и один из них говорит: «Со временем я все больше начинаю его уважать».

Наши усилия по реализации реформ в 2003 и 2004 году привели страну в движение. Но все конфликты и столкновения внезапно отодвинулись на задний план, представ в совершенно ином масштабе перед лицом ужаснейшего события.

В декабре 2004 года в Юго-Восточной Азии произошла апокалипсическая катастрофа: вызванная подводным землетрясением волна цунами опустошила огромные пространства суши, унеся с собой в царство мертвых более 220 тысяч человек и лишив крова 1,7 миллиона. На второй день рождественских праздников масштаб катастрофы еще трудно было оценить. Сначала сообщали о полутора тысячах жертв, но затем, с каждым часом, это число возрастало до невероятных величин. Министр иностранных дел Йошка Фишер мгновенно отреагировал на ситуацию и организовал у себя в министерстве кризисный штаб. Я в тот день находился с семьей в Баварии, в Тагмерсхайме — на родине моей жены. Фишер и мои сотрудники в офисе постоянно информировали меня о положении дел. Очень быстро удалось установить, что от этой катастрофы пострадали тысячи немцев: сотни немецких туристов в Таиланде и Шри-Ланке числились пропавшими без вести, множество людей ждали эвакуации из кризисных районов. Я тотчас же прервал свой отпуск и вернулся в Берлин, чтобы принять участие в работе кризисного штаба. Вместе с Фишером и Хайдемари Вичорек-Цойль, министром по делам экономического сотрудничества и развития[52], мы обсуждали первоочередные меры по оказанию помощи пострадавшим. Для лечения раненых на место трагедии был отправлен специализированный самолет бундесвера, так называемый летающий лазарет. Самолеты бундесвера и чартерные борта были задействованы для эвакуации на родину немецких туристов. Специалисты Федерального криминального ведомства, служб технической помощи и министерства иностранных дел отправились в район бедствия, чтобы выяснить судьбу пропавших без вести немцев и оказать помощь при опознании погибших. Кроме того, мы приняли решение в экстренном порядке выделить гуманитарную помощь на сумму 20 миллионов евро, а бундесвер предоставил пострадавшим от стихии странам полевые госпитали и установки для очистки питьевой воды.

В те дни между Рождеством и Новым годом картины неизмеримого горя, которые цунами навлек на миллионы людей, не выходили у меня из головы. И мне стало ясно, что кроме экстренных мер нужна также перспективная концепция среднесрочной и долгосрочной помощи. Мы не имели права бросить в беде миллионы людей, среди которых было множество детей, ставших по вине катастрофы сиротами. Понадобятся годы, чтобы восстановить то, что цунами уничтожило за несколько секунд. В своем новогоднем обращении я призвал граждан нашей страны — объединяясь, завязывая долгосрочные и надежные партнерские связи: от города — к городу, от деревни — к деревне, от школы — к школе — помогать пострадавшим от цунами восстанавливать нормальную жизнь. Вскоре для этой цели была создана «Партнерская инициатива помощи жертвам цунами». По моей просьбе Кристина Рау, супруга президента Йоханнеса Рау, возглавила эту работу в качестве чрезвычайного уполномоченного. «Инициатива» взялась за дело с большим успехом: за короткое время для реализации проектов восстановления разрушенных районов удалось установить свыше трехсот партнерских связей между муниципалитетами, предприятиями, школами и различными союзами.

На протяжении нескольких недель катастрофа и ее ужасающие последствия на рубеже старого и нового года стали главной темой в средствах массовой информации. Опасения же некоторых критиков реформы по поводу того, как пройдет введение «пособия по безработице II» и будет ли новая система нормально функционировать, напротив, отодвинулись на задний план. И вдруг случилось то, чего мы в душе опасались: несмотря на то, что нюрнбергское Федеральное агентство по труду все время отвергало предположения о том, что при суммировании статистических данных по социальным пособиям и пособиям по безработице возможно значительное увеличение общего показателя количества безработных, именно это и произошло. В январе новый статистический метод выявил наличие свыше пяти миллионов безработных — шокирующее по своему воздействию на общество число! Казалось, было опровергнуто все, чего мы хотели достичь, проводя политику реформ. Эта пугающая цифра, словно удар молнии, поразила избирателей на заключительном этапе проходивших в тот момент выборов в ландтаг Шлезвиг-Гольштейна. Начался обвал, который уже невозможно было остановить. Этот этап завершился поражением СДПГ 22 мая на выборах в ландтаг в Северном Рейне — Вестфалии и последовавшим за ним решением добиваться проведения досрочных выборов.

Сегодня, оглядываясь назад, на второй период деятельности нашего правительства, я вижу себя в окружении соратников — и внутри правительства, и вне его. Я, как и прежде, считаю, что поколение, пришедшее после движения 68‑го года, хотя и несколько припозднилось с тем, чтобы взять на себя ответственность за страну, тем не менее оказалось достойным своей исторической миссии и, в общих чертах, хорошо себя проявило. Среди зеленых это был, в первую очередь, Йошка Фишер, который, несомненно, способствовал стабильности в красно-зеленой коалиции. Юрген Триттин, как ни труден порой он бывал в общении, также сыграл важную роль. Всякий раз в случае необходимости на него можно было положиться. Он всегда держал слово. Наше сотрудничество, опробованное еще в Нижней Саксонии, в целом складывалось плодотворно, даже если после словесных эскапад время от времени приходилось выяснять отношения. Его отличные деловые качества на посту министра по охране окружающей среды не вызывали сомнений. Он обычно был лучше информирован, чем все те, кто с ним сталкивался по тому или иному вопросу — в правительстве или во фракции. Юрген знал свое дело и управлял своим министерством твердой рукой. Он — профи в политике, и что особенно ценно: он умел с непоколебимой лояльностью относиться к данному составу правительства, историческую миссию которого осознавал в полной мере.

И, конечно, что стало бы с нашей коалицией без Йошки Фишера! Он — выдающаяся личность и во фракции, и в партии зеленых. Его острый ум не нуждается в рекомендациях, он прекрасно знает цену власти и умеет употребить власть, никогда ею не злоупотребляя. Власть для него была инструментом реализации того, что он считал правильным — как по сути, так и с политической точки зрения. Насколько это возможно на посту канцлера, я старался не создавать впечатления, что, мол, внешняя политика делается или хотя бы замышляется в Ведомстве канцлера. Это была исключительно сфера Фишера. А в тех сферах внешней и даже внутренней политики, за которые отвечал я, он был мне прекрасным советчиком. На заседаниях Совета Европейского союза мы работали в полной гармонии. От нас вряд ли могла ускользнуть какая-то хитрость или уловка европейских коллег, и если было нужно, мы обращали внимание друг друга на такие вещи. На европейских саммитах мы всегда сидели рядом и были, в лучшем смысле этого слова, симпатичны друг другу.

Министром здравоохранения от зеленых — до Ренаты Кюнаст — была Андреа Фишер. Но со временем выяснилось, что идея отдать младшему партнеру по коалиции ведомство, в компетенцию которого входит бесконечно зависимая от различных могущественных влияний фармацевтическая промышленность, была неудачной. Андреа Фишер просто не обладала той пробивной силой, которая здесь была совершенно необходима. Эта умная и энергичная женщина на посту министра приложила массу усилий, чтобы улучшить политику здравоохранения. Надеюсь, симпатия, которую я испытывал к ней, была взаимной. Я всегда ценил ее доклады на заседаниях коалиционного комитета: она, не задерживаясь на второстепенных вещах, выделяла главное и четко и ясно говорила по существу дела.

Реорганизация министерств здравоохранения и сельского хозяйства привела к тому, что и министру сельского хозяйства Карл-Хайнцу Функе — а он еще в моем кабинете в Нижней Саксонии занимал такую же должность — пришлось покинуть свой пост. Я знаю, ему это было нелегко. Карл-Хайнц — агроном по профессии, образованный, глубоко религиозный человек, с чувством юмора и очень дружелюбный. К таким людям прикипаешь всей душой.

Его сменила Рената Кюнаст, ставшая министром сельского хозяйства и защиты прав потребителей от партии зеленых. Типичная горожанка, уроженка Берлина, она была воплощением новых взглядов и подходов. Она кардинально изменила всю аграрную политику, выдвинула новые приоритеты и расставила новые вехи, пользуясь при этом моей полной поддержкой. Рената Кюнаст — очень компетентный профессионал. Сдержанная в личном общении, она обладала гибким умом и добивалась успеха. С ее приходом в нашей стране началось приоритетное развитие экологически чистого сельскохозяйственного производства. В первое время я опасался, что в Европейском сообществе, аграрная политика которого все еще оставалась вполне традиционной, у нее могут возникнуть трудности. И особенно меня волновала позиция Франции: французский президент — большой знаток в этой области, он сам когда-то был министром по аграрным вопросам. Но, как ни удивительно, они прекрасно сотрудничали. Ренате и ее французскому коллеге всегда удавалось достичь разумного компромисса. Сегодня реформирование аграрной политики на европейском уровне идет полным ходом — и это во многом благодаря усилиям Ренаты Кюнаст. И прежде всего ее заслуга в том, что доходы фермеров более не зависят от количества производимой продукции. Если сегодня еще можно наблюдать во всех странах — членах ЕС скептическое отношение к идее европейского единства, то в значительной мере это объясняется достопамятным скандалом с «молочными реками» и «масляными горами»: мы все наблюдали по телевидению, как уничтожается продовольствие — излишки сельскохозяйственного производства. Я надеюсь, что этот ошибочный путь развития перекрыт навсегда, а новый путь — к повышению качества европейской продукции — поможет внедрить в сознание народов европейскую идею.

Одной из самых значительных фигур в кабинете был, конечно, Отто Шили. Человек, мнение о котором невозможно составить с первого взгляда. Его напускная, всячески подчеркиваемая суровость была только маской — за ней скрывалась чрезвычайно чувствительная душа. Выходец из буржуазии, получивший фундаментальное образование, тонкий ценитель классической музыки, литературы, начитанный, как никто другой, и любящий музицировать. Его день рождения — 20 июля[53] — судьбоносная дата в противостоянии немцев диктатуре Гитлера. Мне всегда это казалось символичным. Я вижу в этой дате своего рода знак судьбы: именно в такой день должен был родиться этот несгибаемый, самостоятельно мыслящий человек и убежденный демократ. Великий гражданин. Потомственный юрист, адвокат, он участвовал в процессах против членов РАФ («Фракция красной армии») и черпал свое вдохновение в стремлении защищать правосудие: в правовом государстве не может быть места для мести и нельзя допускать безрассудных страстей в попытках добиться реванша — даже над террористами. Позднее Шили стал одним из основателей партии зеленых, и это столь же важная часть его политической биографии, как и смена политической партии — его переход в СДПГ в 1989 году. Между Отто и мной возникло не просто хорошее сотрудничество: мы стали и остаемся друзьями.

Если бы Шили не было, его стоило бы выдумать[54]. Где-то в глубинах своего сознания он держит шпаргалку на все случаи жизни: центральным и главным гражданским правом является право на безопасность. И государство обязано гарантировать безопасность именно тем своим гражданам, кто не может ее купить. Отто всегда твердо стоял на том, что в правовом государстве не должно быть разного уровня безопасности для граждан. Богатые могут за деньги обеспечить себе безопасную жизнь, а остальным надо обеспечить уверенность в том, что они могут полагаться на государство. Авторитет Отто Шили всегда был неоспоримым: его воспринимали как гаранта общественной безопасности даже те, кто именно в этой сфере не ждал слишком многого от красно-зеленой коалиции. Своими резкими высказываниями — кому-то они могут казаться чересчур ядовитыми — Отто периодически вносил оживление в дебаты. Известный пример: фраза «Кто хочет смерти, может ее получить», брошенная им в ходе дискуссии о том, как государство должно поступать с террористами «Аль-Каиды». Какой это вызвало переполох! На некоторых людей из коалиции, и особенно из рядов своих бывших однопартийцев, он действовал как красная тряпка на быка, вызывая на уровне рефлексов взрыв ярости. Тем не менее ему всегда удавалось найти верный путь, сохраняя баланс между гражданскими свободами и безопасностью граждан.

В значительной мере благодаря усилиям Шили нам удалось принять новое иммиграционное законодательство, которое, без сомнения, еще нуждается в усовершенствовании. Но тогда, при неблагоприятной расстановке сил, для нас было важным — вопреки большинству ХДС/ХСС в бундесрате — преодолеть нерешительность консерваторов и наконец протолкнуть такой закон, который хотя бы отчасти соответствовал современному положению дел. Ведь игнорирование, даже запрет на признание факта, что Германия превратилась в страну, принимающую самое большое количество иммигрантов во всей Европе, стало главной причиной того, что мы годами не удосуживались содействовать интеграции в наше общество новых граждан. Шили оказался между двух огней: с одной стороны, он должен был склонять к компромиссу руководство земель, где главенствует ХДС/ХСС, а с другой — убеждать нашу коалицию в том, что лучше делать маленькие шаги в нужном направлении, чем совсем ничего не делать. Однако в своей готовности к компромиссам ему нельзя было заходить слишком далеко, иначе он вызвал бы недовольство нашего большинства в бундестаге. И с этой деликатной задачей он блестяще справился. В сознании большинства граждан Шили остался человеком, который сумел доказать, что свобода и безопасность — две вполне совместимые вещи. Разумеется, такие, как он, — не самые удобные партнеры, и временами Шили бывал очень крут. Но если хочешь работать с неординарными людьми, то умей с ними правильно обращаться. Лично я от общения с ним получал только удовольствие.

С самого начала Шили был в кабинете министров центральным игроком команды. Честно говоря, в 2002 году, по окончании нашего первого срока полномочий, он хотел уйти. Ему как раз исполнилось семьдесят, и он хотел пожить со своей семьей. Тогда я завел долгий разговор с Линдой, его женой, и раз за разом твердил: «Он нам очень нужен, отдай его нам — еще на четыре года!» Они оба хорошо знали тяжесть этой ноши. При сложившейся ситуации как внутри страны, так и за ее пределами, человеку, занимающему пост министра внутренних дел, приходится постоянно жертвовать своей личной жизнью.

Вспоминаются мне и соратники былых времен, например Оскар Негт, чье имя известно еще по студенческому движению 1968 года. Профессор социологии в Ганновере — нежная душа при восточно-прусском упрямстве. Он часто был мне разумным советчиком, всегда к месту, когда на исходе сил меня подводила «дыхалка» и я был расположен принять добрый совет. Он был из тех, кто уже давно задался вопросом: отвечает ли требованиям времени наша образовательная система? Оскар Негт стал одним из основателей реформаторской школы «Глокзеешуле» в Ганновере, где во главу угла было поставлено свободное обучение и умение действовать в социуме. При наборе в эту школу и сейчас нет отбоя от желающих: заявлений о приеме здесь вдвое больше, чем количество мест, которым располагает школа.

Позднее, будучи уже премьер-министром в Ганновере, я познакомился с Вернером Мюллером. Он пришел к нам из энергетики. Это был менеджер с исключительным политическим чутьем — редкое явление. В своих кругах он слыл социал-демократом, хотя никогда не был членом СДПГ.

Мюллер — изысканный оригинал в мире большого бизнеса. Его особенность заключается именно в том, что он понимает: необходим определенный баланс, своего рода равновесие между извечным стремлением предпринимателя к рентабельности и его ответственностью перед обществом. Еще в Нижней Саксонии он был моим главным советчиком по вопросам энергетической политики. Именно тогда мы предприняли две первые и, к сожалению, безуспешные попытки реализовать проект «Уход от ядерной энергетики». В конце концов нам это удалось, и добились мы этого вместе — когда он уже стал федеральным министром экономики, а я федеральным канцлером. Если бы не Мюллер, с его советами, его терпением и настойчивостью, с его талантом переговорщика, не было бы компромисса по атомной энергетике. И я всегда мог вполне полагаться на его лояльность — и в правительственной работе, и вне ее. Это друг.

Но все-таки для меня, как и для многих, оказалось большой неожиданностью, когда он с таким блеском проявил себя в бундестаге. Во время дебатов Вернер Мюллер в своей невозмутимой манере блистал остроумными шутками и суховатым юмором — кто мог бы надеяться на столь внезапный прогресс в развитии парламентской культуры! Преемником Мюллера на посту министра экономики стал Вольфганг Клемент.

Подбирая кандидатов на подобные ключевые посты, глава правительства обычно оказывается перед дилеммой, кого предпочесть: человека с удобным характером, без острых углов — как те камни, которые хорошо обточила и обкатала бурная речка, — или уверенного в себе своенравного умника? Я всегда делал выбор в пользу последних. Конечно, при этом приходилось сотрудничать с людьми, которые время от времени могли сильно меня рассердить. Например, когда прежде, чем я считал нужным, публично сообщалось о некоторых решениях. Или когда в газетах или по телевидению — и, как нарочно, в конце рабочей недели! — вдруг появлялись такие интервью, которые одним махом ставили крест на редком и столь желанном воскресном отдыхе.

Но Вольфганг Клемент был верным соратником. Он бесконечно много сделал ради того, чтобы претворить в жизнь программу Agenda‑2010, разъясняя ее смысл и стараясь всеми силами укоренить ее в общественном сознании. Все необходимые изменения на рынке труда, поставленные на повестку дня, Клемент воспринимал как свое личное дело. Но в любом случае пост министра не обеспечивает возможностей для преодоления противодействия бундесрата, как было, например, в процессе обсуждения закона по реформе Хартца, когда Клемент столкнулся с разного рода бюрократическими проволочками — которых в принципе быть не должно.

Клемент был хорошим министром экономики, у нас с ним сложились близкие рабочие отношения при взаимной лояльности. Этот пост достался ему в трудные времена. После выборов в бундестаг 2002 года почти не оставалось шансов, что мне удастся его убедить сменить пост премьер-министра в Северном Рейне — Вестфалии, где он чувствовал себя как дома, на министерский портфель в Берлине — пусть даже на «суперминистерский«. Честно говоря, я не очень рассчитывал, что Вольфганг Клемент примет мое предложение. Мы долго обсуждали: какие функции должны войти в компетенцию его министерства? И оба сошлись на том, что такое структурное изменение, как объединение министерства экономики с министерством труда, вполне приемлемо. Разумеется, только при условии, если между партнерами по коалиции есть согласие по данному вопросу. Для большой правительственной коалиции подобное суперминистерство, так или иначе, конструкция неподходящая.

Ни разу я не пожалел и о том, что на пост министра финансов поставил Ганса Айхеля, когда его не переизбрали на гессенских выборах. Он стал преемником Оскара Лафонтена и работал с нами сначала в Бонне, а потом и в Берлине. Обладая большим опытом работы на муниципальном уровне, вскоре и на земельном уровне он стал очень компетентным премьер-министром. Айхель обладал замечательной способностью: в парламенте, перед общественностью или в ходе телевизионных дебатов он умел разъяснять самые сложные и запутанные вещи. Министерство финансов, которое он получил под свое начало, весьма своеобразное ведомство, живущее какой-то особой внутренней жизнью. У себя на письменном столе Айхель поставил копилки в виде свинок. Это символизировало главную цель его финансовой политики — экономить: он хотел остановить рост долгов — целой горы долгов, оставленных нам в наследство правительством Коля, — и начать процесс выплаты по ним. В среднесрочной перспективе он рассчитывал более или менее сбалансировать бюджет. Когда же индексы мировой конъюнктуры пошли вниз, вместе с ними понизился и спрос на нашем внутреннем рынке. Оживления на рынке труда, которое смогло бы разгрузить социальную кассу, не случилось. И вот тут стало ясно: в данных обстоятельствах его цель была нереалистичной.

Должность Айхеля была трудной во всех отношениях. Если бы унаследованное им ведомство не столь рьяно придерживалось фискальной традиции, то ему, вероятно, было бы легче поставить вопрос о приемлемости принятых в Маастрихте и подписанных правительством Коля соглашений: утвержденный ЕС критерий — предельный дефицит бюджета в 3 процента от ВВП — не обладал должной гибкостью и сдерживал внутренний рост. Попытки оздоровления бюджета и понижение налоговой ставки с целью оживить экономическую конъюнктуру вызвали «приступ чахотки» в больных государственных финансах, так что нам пришлось временно отказаться от неукоснительной консолидации бюджета. Тем самым была запрограммирована известная коллизия с маастрихтскими критериями. Признаюсь, Айхель тогда оказался в незавидном положении: вместо того чтобы выступить в самостоятельной роли «оздоровителя госбюджета», он вынужденно возвратился в конвой кабинета министров.

Но я хочу оставаться честным. По прошествии времени начинаешь отчетливее сознавать и собственные ошибки.

Я слишком поздно заметил, что оппозиция, ежедневно утверждая, что социал-демократы, мол, как известно, не умеют обращаться с деньгами, произвела соответствующее впечатление на публику. Мы попали в коммуникационную ловушку: заявляя во всеуслышание о том, что оздоровим бюджет, оказались в ситуации, когда по объективным причинам эту задачу выполнить было невозможно. С каждым публично высказанным беспокойством по поводу «синих писем»[55] из Брюсселя барометр общественных настроений падал все ниже, а тучи сгущались все больше. Но выполнив условия Брюсселя, мы оказались бы перед необходимостью урезать бюджет, что вызвало бы взрыв негодования, который мы вряд ли смогли бы выдержать. Да и с точки зрения политической конъюнктуры это был бы неверный шаг. Очевидно, нам следовало своевременно поставить вопрос о пересмотре Маастрихтских соглашений: чтобы в них был предусмотрен механизм на тот случаи, если в стране наступает нечто вроде стадии ослабления экономики, — подобно тому, как в национальных государствах работает закон о стабилизационном фонде. Это позволило бы нам сберечь силы.

За дефицит бюджета, как и за многие прочие «минусы», пришлось отвечать министерству финансов. «Перечень ядов», возникший, когда нам едва-едва удалось одержать победу на выборах, стал ошибкой на старте. Конечно, и в этом случае ответственность за неудачную в политическом отношении акцию, безусловно, лежит на мне как главе правительства. После тяжелейшей предвыборной борьбы я был обязан, несмотря ни на что, собраться с силами и энергично включиться в работу. Если бы я уделил документу должное внимание, мы с Гансом Айхелем, предварительно обсудив все детали, конечно, договорились бы о правильной расстановке акцентов в перечне по сокращению субвенций. Это было серьезное упущение. И не в последнюю очередь из-за моего недосмотра мы так эффектно, на глазах у всего общества, споткнулись на первой ступеньке лестничного марша.

Политическим тяжеловесом был и остается Петер Штрук. Как истинный уроженец Нижней Саксонии, он гордится своим происхождением и вообще, как принято говорить на немецком севере, «сделан из настоящей муки и зерна». Он большой профи и универсал, способный решать разнообразные задачи. После отставки Рудольфа Шарпинга я предложил ему возглавить министерство обороны — в трудное время летом 2002 года он показался мне самым подходящим человеком. И действительно, Штрук превосходно справился с делом. Его очень уважали солдаты и высоко ценили коллеги — как надежного, всегда готового к сотрудничеству партнера по работе. Хотя он и занимал этот пост только три года, нельзя не признать, что Петер Штрук принадлежит к числу самых выдающихся министров обороны Германии. Сейчас, руководя фракцией СДПГ в бундестаге, он демонстрирует стиль, напоминающий одновременно Венера и Брандта. Он предоставляет достаточный простор для дискуссий, всех выслушивает и отдает должное чужим мнениям, если считает их убедительными, и у него есть мужество, чтобы принимать собственные решения — иногда вопреки любому сопротивлению. Проявляя уважение к другим, Петер Штрук требует такого же уважения к себе и к своей политике. Некоторых смущает его порой вызывающий тон. Для меня это не было помехой — хотя и мне иной раз от него доставалось. Но мне нравятся люди, предпочитающие открытую схватку, прямую критику и внятную речь, поскольку сам я поступаю так же. И в этом мы со Штруком очень похожи: оба можем устроить разнос, но и сами умеем держать удар. Я любил с ним работать.

Окидывая мысленным взором кабинет министров, я, конечно, не могу не остановиться на Хайдемари Вичорек-Цойль. Она прекрасно работает на посту министра экономического сотрудничества и развития. В теперешней большой коалиции она — ветеран: с 1998 года она руководит своим ведомством, пользуясь полным признанием среди специалистов и являясь одним из самых уважаемых министров развития на международном уровне. Высоко ценят ее работу и в неправительственных организациях. Внутри кабинета министров она всегда была безупречно дисциплинированной, и в отношении ее личной лояльности у меня никогда не было повода для недовольства. Хайдемари была и остается политически мыслящим человеком — и непреклонным, если речь идет о деле, которое она считает особенно важным. При этом ей чужды разного рода абстракции: политику она воспринимает как последовательность конкретных задач, которые надо правильно решить и исполнить, а рассуждения «на тему и по поводу» она отметает. Если же решение принято, даже вопреки ее мнению, Хайдемари с абсолютной лояльностью будет участвовать в его исполнении. Шляпу прочь перед этой женщиной!

Дело, с большим энтузиазмом начатое в нашем первом кабинете министров Кристиной Бергман[56], успешно продолжила Рената Шмидт. Ей удалось втолковать представителям экономических кругов, что семейная политика на предприятиях — вовсе не «бабские нежности», как она выражалась. Со всей самокритичностью должен признать, что и мне тоже понадобилось время, чтобы правильно оценить общественно-политическое значение семейной политики. За последние десятилетия Германия из страны, изобилующей детьми, превратилась в республику, где детей слишком мало. Не спорю: решение обзаводиться детьми или нет — дело глубоко личное и семейное. Но в масштабах страны, если в течение сорока лет будет рождаться слишком мало детей, то это самым существенным образом повлияет на наше общее будущее. Именно поэтому, несмотря на истощение финансов, мы значительно увеличили материальную помощь семьям, имеющим детей. По величине денежных пособий Германия теперь намного обгоняет другие европейские страны. Однако этот шаг практически никак не отразился на рождаемости. И постепенно — главным образом в беседах с Ренатой Шмидт — я понял, что родителям нужно помогать не только деньгами. Требовалось улучшить всю инфраструктуру детских учреждений, чтобы матери и, конечно, отцы могли сочетать свою семейную жизнь с работой по профессии — ведь у нас никогда еще не было поколения столь высокообразованных и квалифицированных женщин. Я считаю подобную ситуацию несправедливой: женщине наносится глубокая личная обида, если она, вопреки своему желанию, не может работать из-за того, что у нас нет приемлемой системы детских учреждений. С другой стороны, это прямое расточительство экономических ресурсов. Наши предприятия уже через несколько лет столкнутся с проблемой нехватки руководящих и высококвалифицированных кадров, а эти образованные женщины, сидящие дома с детьми, и являются теми самыми кадрами. И они непременно будут востребованы.

Чтобы улучшить ситуацию, мы запустили программу по созданию школ продленного дня, выделив на это 4 миллиарда евро. Кроме того, благодаря реформам «Хартц IV» в муниципалитетах освободились средства, которые они смогли направить на развитие структур по уходу за маленькими детьми в возрасте до трех лет. Но этих мер, разумеется, недостаточно, поскольку семейная политика — это задача всего общества. Заслугой Ренаты Шмидт стало то, что она смогла достучаться не только до тех, кто занят в экономике, но и до благотворительных организаций, профсоюзов, церквей — и повсюду к этой проблеме пробудился общественный интерес. В рамках программы Ренаты Шмидт «Альянс — за семью» было создано свыше 140 местных объединений, считающих своим делом способствовать улучшению ситуации, предоставляя возможности для ухода и присмотра за детьми.

Я многому научился у Ренаты Шмидт и считаю, что сотрудничество с ней было благотворным. Рената — ее обаяние, приятная манера общения и человеческая теплота, которую она излучала даже с экрана телевизора, была настоящей находкой для политической деятельности.

Уллу Шмидт мне пришлось уговаривать, чтобы она согласилась взять на себя сферу здравоохранения. Зато она с невероятной энергией ввязалась в труднейшую борьбу против мощных структур в индустрии здоровья и до сих пор не сложила оружия. Какую бы критику ни выдвигали в связи с отдельными предложениями ее министерства по реформированию сферы здравоохранения, никто не может отрицать: Улла Шмидт смело и решительно начала наступление на угнездившуюся в нашем здравоохранении систему по уничтожению денег. Этот механизм, обильно смазываемый со всех сторон, она старается отладить таким образом, чтобы приспособить его к нашим финансовым возможностям, не допуская разделения медицины на высший и низший классы. Человек, не желающий капитулировать перед сложностью всего комплекса таких проблем, должен обладать выдержкой и уверенностью в себе. И умением держать удар — ведь Улла постоянно должна быть готова к тому, что те или иные «группы по интересам» могут ее освистать. Она прекрасно знает, что следует изменить. Система должна стать более прозрачной, ее необходимо переориентировать на рыночные отношения, а всех ее участников замотивировать так, чтобы они оказывали содействие нововведениям. Что помогает Улле Шмидт, так это, наверно, врожденный, неистощимый «рейнский» оптимизм — она остается оптимисткой даже тогда, когда другие давно бы уже отступились.

Чтобы отдать должное всем, кто работал в правительстве на первых или на вторых ролях, на посту министра или заместителя министра, мне пришлось бы перечислить длинный ряд имен. Например, выросшая в ГДР Кристина Бергман, министр по делам семьи в моем первом кабинете, остроумная, исполненная сердечности и доброжелательности, просто находка — в деловом и человеческом отношении. Или Эдельгард Бульман[57], которую часто недооценивали — но, тем не менее, она проделала огромную работу в сфере фундаментальной науки и научных исследований. Под ее эгидой были расставлены путевые вехи модернизации исследовательского сектора. Или Манфред Штольпе. На посту министра транспорта он запустил развитие инфраструктуры в новых землях. Поистине перед ним стояла нелегкая задача: достаточно вспомнить, как вводилась плата за проезд тяжелых грузовиков по автобанам. Да, он был трудолюбив, терпелив и вынослив, закален всеми ветрами, которые не могли его свалить. Манфред Штольпе всегда стремился к уравновешенности и гармонии, своими шутливыми или отвлекающими репликами он частенько предотвращал закипание страстей в жарких спорах за столом кабинета министров. И конечно, Бригитта Цюприс, которая пришла к нам со стороны: она сменила работу в Федеральном конституционном суде на госканцелярию в Ганновере. Юрист высокого уровня, очень цельная натура, она умела добиваться своего. Бригитта была, пожалуй, слишком сдержанной в публичных выступлениях, но всегда точной и актуальной, и всегда — в курсе дела.

И, конечно же, мне по-прежнему очень близки те, кто был в моем непосредственном окружении, кто организовывал мой рабочий день. Например, Франк-Вальтер Штайнмайер. Он следил, чтобы на моем столе было убрано, приводя в порядок горы папок и документов, он устранял неприятные сюрпризы и делал заготовки по вопросам, которые мне предстояло обсуждать. Ну а без Зигрид Крампитц просто невозможно представить мой рабочий день. Ее интеллект, ее политическое чутье и умение разбираться в людях и, конечно же, ее абсолютная надежность — все это создавало особую атмосферу на шестом и седьмом этажах. Наверху были Франк и я, в приемной — верная душа, Марианна Дуден, работавшая еще с Гельмутом Шмидтом, а этажом ниже в своем угловом кабинете сидела Зигрид Крампитц, как правило — при открытых дверях, так что вход был открытым для всех.

Еще в Ганновере Франк Штайнмайер стал шефом государственной канцелярии, и его карьерный взлет был молниеносным. При этом все те, кого он стремительно обошел, единодушно сходились во мнении: ясно, он же лучше всех! Никогда и ни одного обиженного конкурента и даже ни тени зависти. В Ганновере он начинал референтом по СМИ. Бригитта Цюприс — она тогда была референтом по конституционному праву, а позже возглавила отдел — порекомендовала его мне. Он вошел в мой кабинет, излучая уверенность в себе, но без примеси высокомерия, и с первого взгляда между нами установился отличный контакт. Что бы ему ни поручали, он делал это превосходно. Поэтому его продвижение по службе было запрограммированным, само собой разумеющимся: вскоре из каморки под крышей он переехал на первый этаж, в кабинет, предназначенный для шефа госканцелярии. Зигрид Крампитц тогда руководила моим личным секретариатом. У них обоих установилось прекрасное взаимопонимание с Уве-Карстеном Хайе, спикером правительства, а он еще в Нижней Саксонии был в нашей команде. Из Ганновера этот квартет впоследствии перебрался вместе со мной — через Бонн — в Берлин. Постоянство сотрудников, составлявших мое непосредственное рабочее окружение, стало для меня опорой и своего рода защитой: близкие, хорошо знакомые люди, кому я мог доверять и на кого всегда можно было положиться.

За семь лет работы на посту канцлера я вряд ли припомню хоть один спокойный период, когда возникла бы пауза и можно было расслабиться и перевести дух. Внутри коалиции вечно надо было что-то «утрясать» и о чем-то договариваться: что ни лето — так непременно какой-то «спектакль». Внешнеполитические события — Косово и Македония, кошмар 11 сентября 2001 года, интервенция в Афганистан и иракская операция Enduring Freedom — требовали полной концентрации сил и внимания. Резкие перепады внутриполитической атмосферы, чуть не на каждых земельных выборах сотрясавшие основы государственной власти, тоже держали в напряжении федеральное правительство. В таких условиях особенно важно чувствовать, что в ближнем окружении есть надежные высокопрофессиональные соратники, — а они удивительным образом даже не подавали вида, что и им нелегко справляться со стрессом в это перенасыщенное политическими событиями время.

И вот наступило 1 июля 2005 года. Мы коротко обсудили, как мне лучше добраться до Рейхстага. В нормальной обстановке я дошел бы туда из Ведомства канцлера пешком, как обычно и делал, когда заседал парламент. Но в то утро повсюду дежурили десятки телевизионных бригад: на каждом квадратном метре правительственного квартала журналистов теснилось больше, чем во всех прочих представляющих интерес местах на земле. И я предпочел преодолеть этот краткий путь в машине. Впоследствии, работая над этой книгой, я перечитал текст своего выступления 1 июля 2005 года перед бундестагом, в котором обосновывал принятое решение: поставить на голосование вопрос о доверии правительству. В тот день, когда от парламента требовалось при наличии конструктивного вотума недоверия решиться на самороспуск, начался и мой личный путь к новым, досрочным выборам. Перечитывая свою речь, я вновь и вновь думаю о том, на какой тонкой грани балансирует конституционно-правовая аргументация. Но в ней говорится также и о сути дела, о причинах, обусловивших необходимость столь трудного парламентского мероприятия. Я процитирую шесть абзацев:

«С момента принятия программы Agenda‑2010 СДПГ теряла голоса избирателей на земельных выборах и на выборах в Европарламент — а во многих случаях лишилась участия в земельных правительствах. Это высокая плата за то, чтобы в стране проводились реформы.

Тот факт, что нам пришлось заплатить столь высокую цену — напоследок и в Северном Рейне — Вестфалии, вызвал бурные дебаты в моей партии и во фракции. Нечто подобное случилось и с нашими партнерами по коалиции.

В том, что касается существующего соотношения сил, я должен учитывать и влияние этих событий на сотрудничество между бундестагом и бундесратом. Ситуация в бундесрате — не просто вопрос большинства, но в первую очередь это вопрос позиции, о чем красноречиво свидетельствует число протестов, поступивших после завершения согласительной процедуры.

За текущий период деятельности правительства бундесрат своим большинством в 29 случаях опротестовывал соответствующий закон. Это, дамы и господа, почти равняется сумме всех прежних случаев опротестования за все двенадцать периодов деятельности разных правительств начиная с 1949 и по 1994 год.

Очевидно, что для большинства членов бундесрата в таких вопросах, как, например, налоговая политика или сокращение субвенций, главным становится не поиск содержательного компромисса и не ответственность за государственную политику, а партийная, одержимая жаждой власти политика, которая ставится превыше интересов страны.

Я не могу ожидать ни от правительства, ни от правительственных фракций, чтобы они постоянно шли на уступки, будучи при этом уверенными, что большинство бундесрата не откажется от своей деструктивной позиции блокады. Только такая правительственная политика, заново узаконенная ясным и актуальным решением избирателей, приведет большинство бундесрата к переосмыслению своей позиции или даже к изменениям в составе этого большинства в краткосрочной перспективе».

Таким образом, речь шла о том, чтобы снять остроту разрушительного государственно-политического кризиса, грозившего затронуть фундамент демократии. Пусть цитата из моего выступления станет тому свидетельством. В проведении новых досрочных выборов я видел единственный выход. И в ходе предвыборной борьбы предоставлялась возможность прояснить, что поставлено на карту.

Я сделал первый шаг навстречу новым выборам и был исполнен решимости бороться изо всех сил. Это был мой долг перед партией и, в первую очередь, моя задача как главы правительства, а свои обязательства я всегда воспринимал с ответственностью.

Глава IX. Россия — глобальный игрок

Достаточно теплый день накануне окончательного ухода лета: Берлин 25 сентября 2001 года. Перед Рейхстагом столпотворение фотографов, телевизионщиков и просто зевак, выстроившихся стеной, за ними — в строгом порядке — черные лимузины. В зале пленарных заседаний Рейхстага парламентские фракции в полном составе. Напряжение вызвано личностью докладчика, именно он привлекает к себе всеобщее внимание. Исторический момент для членов парламента — гость из-за рубежа предлагает Германии всестороннее сотрудничество. Он говорит, что, по его мнению, единая Европа является гарантом окончательного искоренения язвы национализма.

Выступает Владимир Владимирович Путин — президент Российской Федерации. Свою речь он начинает по-русски, сердечным обращением к Германии, к которой Россия «всегда питала особые чувства». Путин называет Германию важным центром европейской культуры, культуры, в развитие которой немалый вклад внесла и Россия: «культура никогда не знала границ. Она всегда была общим достоянием и объединяла народы». И поэтому он позволит себе «смелость» продолжить свою речь «на языке Гёте, Шиллера и Канта — на немецком языке».

Порой мне хочется отослать речь Путина перед германским бундестагом тому или иному немецкому комментатору, рассуждающему в той или иной немецкой газете о германо-российских отношениях, с настоятельной просьбой еще раз прочесть этот текст перед тем, как писать очередную статью. Ведь в этой речи сказано обо всем, что война и послевоенный период, железный занавес и раздел Европы оставили в коллективном сознании европейских народов. И видимо, нам еще долго придется сталкиваться с предрассудками и рефлекторными реакциями, глубоко запечатленными в людской памяти со времен той ушедшей эпохи, сдерживающими и замедляющими столь необходимое нам установление новых глубоких связей: политических, экономических и культурных.

Россия. Именно о ней, сразу после одержанной мной победы на выборах в сентябре 1998 года, мы говорили на одной из встреч с Биллом Клинтоном. Этому соседу Германии в то время грозила реальная опасность: в безудержном вихре дезорганизации и разграбления, социального и экономического кризиса страна могла опуститься на дно пропасти. Мы обсуждали внутриполитическую ситуацию в больной империи, которая, чтобы выйти из порочного круга, срочно нуждалась в помощи. В той беседе я узнал Билла Клинтона с неожиданной стороны: он с большим знанием дела размышлял о европейской истории и не скрывал своей озабоченности тем, какую угрозу миру на планете может представлять разрушающаяся и неуверенная в себе Россия.

Вместе с тем Клинтон понимал, что менталитет российской элиты, воспитанной в рамках социалистической командной экономики, вряд ли позволит воспользоваться советами американских «спецов» рыночной экономики. А американцам, по его словам, не хватает чуткости и деликатности, и потому их попытки помочь проваливаются самым жалким образом. Он стал меня убеждать в том, что в качестве фундамента для более тесного сотрудничества необходимо использовать и развивать особые отношения между Германией и Россией. Мол, даже по психологическим причинам Россия охотнее примет необходимую помощь, включая и материальную, если ей ее предложит Германия. Когда мы заговорили о ядерных арсеналах России, Клинтон сказал, что в этом он не видит военной угрозы. Однако активная политика в отношении России должна быть тщательно продумана в контексте преодоления разобщенности в Европе и укрепления ее безопасности, а для этого нужно прежде всего позаботиться об экономическом оздоровлении России. И в этом он надеется на деятельное участие Германии.

Приводя мне эти аргументы, Клинтон ломился в открытую дверь. Я был и сейчас убежден, что поддержание стабильного миропорядка на нашем континенте невозможно без всеобъемлющего взаимопонимания с Россией. И именно это послание содержала в себе речь Путина, с которой он выступил 25 сентября 2001 года в Берлине. Мне кажется, этот посыл тем более важен, что четко обозначенная в нем общность являлась ответом на недавно пережитый удар — террористические атаки 11 сентября на Нью-Йорк и Вашингтон, ставшие символом смены эпох во всем мире. Уточняя свою мысль о нашей фундаментальной общности, Путин сказал, что никто не ставит под сомнение важность особых отношений Европы с Соединенными Штатами, однако он убежден: Европа сможет надолго укрепить репутацию мощного и самостоятельного центра мировой политики, если объединит свои людские, территориальные и природные ресурсы с экономическим, культурным и оборонным потенциалом России. В этом месте протокол бундестага зафиксировал аплодисменты. Аплодисментами сопровождались и последовавшие слова Путина о том, что первые шаги в этом направлении с обеих сторон уже сделаны, и теперь настало время подумать: что следует предпринять, чтобы единая и безопасная Европа стала предвестником единого и безопасного мира.

Я беседовал с Путиным несчетное число раз и до этой речи, и после нее и хорошо знаю, насколько напряженно он размышляет над тем, как можно организовать российско-европейские отношения, чтобы они развивались и крепли в обоих направлениях. Его представление о будущем своей страны совершенно очевидно: он хочет восстановить значимость России. И это, будучи дополнено его христианскими убеждениями — а отношение президента России к православию в своей стране я считаю исключительно серьезным, — означает одно: Путин мыслит по-европейски. Иными словами, Путин видит миссию России как неотъемлемой части Европы, пусть и с азиатской компонентой, что он прекрасно сознает, но в культурном плане, по складу чувств и эмоций, по восприятию жизни и по отношению к жизненным ценностям Россия является именно частью Европы.

Эта установка проявилась в позиции Путина по вопросу о войне в Ираке: в его решительном — совместно с Францией и Германией — «нет» этой войне. Это был важный внешнеполитический шаг, который позволял учитывать и европейские обстоятельства, когда речь шла об оценке опасной политической ситуации в мировом масштабе. И я совершенно уверен: в критический момент именно согласованные с Россией германо-французские действия придали вес и значимость нашему отказу поддержать недостаточно продуманное и, в конечном счете, легкомысленное решение США. И только благодаря согласию России нашу позицию вообще удалось отстоять — вопреки громкой пропагандистской шумихе по ту сторону океана.

Осуждение иракской войны не прибавило Путину друзей в Вашингтоне и, возможно, предопределило голосование США в июле 2006 года против членства России в ВТО — мощной, охватывающей всю планету торговой организации, чьей главной целью является разработка и либерализация правил в сфере международных торгово-экономических отношений. И я уверен, что если бы вопрос о принятии России в клуб семи важнейших экономически развитых государств («Большая семерка») решался сегодня, Россию ждала бы точно такая же блокада, как при вступлении в ВТО. Но в свое время, благодаря усилиям Германии, «Большая семерка» превратилась в «Большую восьмерку», в клуб восьми государств — включая Россию.

Впрочем, вопрос о том, в каком направлении должна и может развиваться организация под названием «Большая восьмерка», остается открытым. Если членам клуба удастся в разумной полемике преодолеть собственный эгоцентризм крупных европейских держав, то она может стать интересным инструментом всемирной внутренней политики. В частности, пора уже задуматься о приеме в «восьмерку» Китая, чья экономика вышла на четвертое место в мире, и Индии.

На встрече «Большой восьмерки» в июле 2006 года, проходившей под председательством России в Петербурге, было как минимум достигнуто предварительное согласие в стремлении не допустить ядерного вооружения Ирана. Свое воздействие это оказало и на Совет Безопасности ООН. То же касается резолюции ООН об урегулировании военной ситуации в Ливане в августе 2006 года — и здесь Россия продемонстрировала заинтересованность в единой с Западом позиции. На мой взгляд, такие действия снова и снова свидетельствуют о явном стремлении Путина интегрировать себя и свою страну в сообщество стран с западной системой ценностей.

Совместные действия, скажем, по иранской теме, позволяют надеяться на общность позиций в будущем. Конечно, важнейшим органом по разработке и принятию решения по ближневосточному конфликту, которое позволит установить мир и безопасность в этой горячей точке, остается Совет Безопасности, однако интенсивное сотрудничество между Европой и Россией может способствовать этому процессу. Россия традиционно поддерживает тесные контакты с такими странами, как Сирия или Иран, а без их содействия невозможно представить себе прекращение конфронтации или хотя бы ее смягчение.

Вместе с Россией Германия способна сыграть важную роль в процессе урегулирования этого конфликта. Наша страна пользуется доверием и Израиля, и арабского мира. А это должно стать весомым вкладом Европы, когда наконец удастся выйти на новую, более мягкую стадию в отношениях между противоборствующими сторонами. Перемирие может стать устойчивым, только если на стадии перемирия достигается минимальный уровень доверия, и лишь тогда можно приступать к действиям по обеспечению мира. Выработка доверия между сторонами конфликта — вот преддверие любого прогресса в его урегулировании. А начинать всегда приходится с нуля.

Европа и Россия в таких делах способны принести больше пользы, чем США, которые — здесь и сейчас — никакой конструктивной роли сыграть не могут. Фактическое крушение американской внешней политики после 11 сентября выражается именно в том, что многие исламские государства ощущают себя жертвами этой самой политики, которую с очевидным безрассудством провозгласила всемирная коалиция по борьбе с террором. С тех пор все военные действия, предпринятые Соединенными Штатами, лишь разжигали конфликт, вместо того чтобы ослабить его. К сожалению, США не годятся на роль гаранта сохранения перемирия в Ливане именно потому, что у ливанцев нет оснований им доверять.

Чем дольше Ближний Восток остается пороховой бочкой, взрыв которой угрожает нам как соседнему региону колоссальным ущербом, тем труднее становится оценивать: как повлияет столь продолжительный конфликт на общий потенциал террористической активности и какие процессы нас ждут в мировой экономике. Уже сейчас с ростом цен на нефть повышается стоимость энергоносителей, что в значительной мере препятствует экономическому росту, особенно в странах с переходным типом экономики. Тем правильнее поступает Европа, включая Россию в европейскую перспективу и меняя в среднесрочной перспективе стратегическое партнерство на привилегированное. Россия — важнейший поставщик энергоресурсов в Европу, и, насколько я знаю из бесед с президентом Путиным, она намерена таковым оставаться. Следовательно, Россия не преминет рассеять любые опасения в том, что на почве поставок может возникнуть непредсказуемая зависимость.

Такую позицию России нужно поддерживать и обеспечивать. В интересах Европы следует открыть России как крупнейшему энергопроизводителю доступ на внутренний энергетический рынок — точно так же, как Россия привлекает к участию в разработке своих газовых и нефтяных месторождений европейские энергетические концерны. Иными словами, необходимо открыто поставить вопрос: не разрешить ли российским производителям заключать сделки непосредственно с конечными потребителями? Не предоставить ли им право приобретать пакеты акций немецких городских энергопроизводящих предприятий или энергетических концернов? Сомневающиеся пусть вспомнят о том, что открытость наших рынков будет также способствовать и установлению более тесных связей европейской экономики с быстро растущей — от четырех до шести процентов ежегодно — российской экономикой.

Таковы основные мотивы, побудившие меня после ухода с поста канцлера возглавить Наблюдательный совет Северо-Европейской газопроводной компании (СЕГ). Это совместная немецко-российская корпорация, в которую входят акционерное общество «Газпром» — крупнейшее в мире предприятие по добыче природного газа — и два немецких предприятия E.ON и BASF. Когда в ноябре 2005 года председатель правления Газпрома попросил меня занять эту должность, я сначала отказался. Не из-за существа дела, а потому что не хотел связывать себя профессиональными обязательствами. Затем в декабре позвонил президент Путин и убедил меня, учитывая важность этого европейского энергетического проекта, встать в его главе[58]. Вообще-то участие в немецко-российском проекте должно бы восприниматься немецкой общественностью как обычное и нормальное дело: так же, как, например, участие в немецко-французском или немецко-американском. Однако реакция на мое решение была прямо противоположной. Общественная дискуссия превзошла все, что может присниться в кошмарных снах. Возмутительны главным образом ложные утверждения, которые я был вынужден опровергать: нелепые домыслы о том, будто в период своего канцлерства я поддержал идею строительства газопровода, руководствуясь сугубо личными интересами, ложны по сути и к тому же задевают мою честь и достоинство. Поддерживая проект строительства трубопровода по дну Балтийского моря, я действовал исключительно в интересах нашей страны и Европы. Именно потому, будучи канцлером, я стал сторонником этого проекта. Невозможно утолить энергетический голод в Европе, не привлекая богатейших сырьевых запасов России. Банальные слова, прописная истина, но, тем не менее, это так.

Стремление Москвы иметь ясную европейскую перспективу выгодно Европе, и мы должны идти ей навстречу, преобразуя свои шаги в новые экономические и культурные связи. Если дальновидный российский президент прикладывает все силы, чтобы представляющие обоюдный интерес связи стали неразрывными, то наша задача — принять такие предложения.

Российские космонавты вместе со своими коллегами из США и Германии работают на Международной космической станции (МКС). А это, между прочим, свидетельствует о высоком уровне научно-исследовательских достижений России, внесшей существенный вклад в данный международный проект. Не следует также недооценивать и ракетную технику, и ядерный потенциал России. Лично я делаю из этого вывод: вместо того чтобы тешить себя фантазиями об изоляции, которые по-прежнему витают в консервативных кругах, было бы гораздо разумнее принимать всерьез интересы собственной безопасности России. И более того, если приглядеться внимательно, то можно увидеть то, о чем на Западе мало кто имеет представление: какие внутриполитические трудности преодолела Россия, отпустив из зоны своего влияния страны-сателлиты в Восточной Европе и советские Прибалтийские республики и наблюдая, как эти страны интегрировались в союзническую систему Запада и торопились в Евросоюз, куда и были с успехом приняты. Великое достижение России в том, что она не только не позволила сбить себя с толку и разобидеться, а со всей энергией начала выстраивать собственную европейскую перспективу. И впредь, как и прежде, российские, американские и европейские астронавты будут работать бок о бок, реализуя ценнейшие научные проекты. В космосе много опасностей, но чтобы защитить свою жизнь, на МКС можно надеть скафандр. На Земле, к сожалению, нет скафандров для защиты от глупости и политической недальновидности.

Германия и Европа должны осознать свои собственные интересы. А в их интересах — членство России в ВТО и дальнейшее укрепление в этой стране типа мышления, основанного на принципах рыночной экономики, что может привести к появлению общих взглядов на экономику, а затем и к общим ценностям.

Владимир Путин мыслит в том же направлении. А он лучше всех аналитиков, с той или иной долей критики наблюдающих за процессом внутренней стабилизации в России, знает, насколько далеко его страна — по состоянию гражданского общества и его институтов, по менталитету многих граждан — от среднеевропейских стандартов, к которым мы с немалым трудом продвигались на протяжении полувека. И все же, с тех пор как Путин принял на себя политическую ответственность за судьбу России, иностранные инвесторы больше не должны платить организованным криминальным группировкам «откупные» за безопасность своих капиталовложений. На посту президента Путин начал восстанавливать государственные структуры и впервые создал своего рода правовые гарантии для граждан, инвесторов и предпринимателей. И в этом его поистине историческая заслуга.

С другой стороны, разве должен удивлять тот факт, что при проведении коренных преобразований случаются ошибки, тем более если претворять их в жизнь отчасти должны те же организации, которые прежде, при советском режиме, служили опорой властного аппарата. В истории России нет примера и образца того, к чему стремится Путин. При царизме страна была абсолютистским государством, а использовать как опыт демократии те несколько месяцев 1917 года, в которые буржуазное правительство оказалось у власти, невозможно. Краткий, как взмах ресниц, миг свободного взлета культуры и искусства в истории, оставивший после себя в качестве свидетельств потрясающие произведения живописи, скульптуры, архитектуры. А после пришел Ленин, за ним — Сталин, утопивший дух свободы в диктатуре страха.

Возможно, когда-нибудь русский народ смог бы и сам освободиться от власти тирана, если бы не пресловутый пакт, подписанный между Гитлером и Сталиным, за которым последовало нападение гитлеровской Германии на Россию. Мировая война стала единственной в своем роде бойней именно здесь, в России: согласно оценкам, мировая война унесла жизни 60 миллионов человек, из которых 27 миллионов принес в жертву Советский Союз. С тех пор как закончилась эта война, прошло более шестидесяти лет. Менее двух десятилетий отделяют нас от крушения Советского Союза, которое сделало возможным построение новой единой Европы. Без феномена гласности и без отказа российской стороны от своих военных завоеваний в Восточной Европе было бы невозможным объединение Германии. А теперь — вслед за развалом державшегося долгие десятилетия режима и хаоса переходного периода при Борисе Ельцине — на наших глазах начинается возрождение России.

Сколь бесконечно много труда и времени требуется, чтобы вывести страну на новый курс, демонстрирует ход событий в нашей собственной стране после того, как исчезло государство ГДР: подобные преобразования занимают как минимум срок жизни одного поколения. Чтобы уйти от командной экономики, нужно долго и тщательно устанавливать баланс между разнонаправленными, резко противоположными культурными и общественными устоями. И еще — нужно много денег. И люди не меняются столь же быстро, как политические условия. Все это требует времени, большого терпения и основательности. Вот какой подвиг — и совершенно в иных масштабах, чем это было в Германии — предстоит теперь совершить России.

И еще об одном нам следовало бы подумать у себя на все еще богатом Западе: как много сломанных судеб и перечеркнутых биографий породила эта смена курса, сколько людей в России задаются вопросом: неужели их идеалы и вправду оказались фальшивкой, неужели своим идеализмом они всего лишь служили дурным делам и помогали выжить преступному режиму? Какая нагрузка на психику! Какие психологические трудности испытывает общество при столь взрывоподобных изменениях, и как трудно найти верный путь, чтобы облегчить и уменьшить эту нагрузку. Вот какой урок придется изучить русскому народу — впрочем, такой же урок мы смогли извлечь из опыта объединения двух немецких государств.

Германия и Европа должны конструктивно поддерживать этот внутренний российский процесс, шаг за шагом создавая нормальную атмосферу сотрудничества. Я настаиваю: только так — без всяких условий и оговорок. Я хочу предотвратить любую возможность возрождения старых мифов, предрассудков и затхлых идеологий. В частности, опасность состоит в том, что наблюдаемый сейчас в Польше крен вправо, к национализму, совершенно неуправляем, а от этого могут пострадать немецко-российские отношения. И для Европы это было бы губительным.

Мы должны преодолеть весьма распространенное представление о России как о медведе, который якобы только и ждет, чтобы кого-то съесть. В действительности все ровно наоборот: в России растет осознание того, что реально выполнять свою роль мировой державы наравне с США она сможет лишь в том случае, если одновременно найдет путь к широкому партнерству с Европой. То же самое относится и к Европе.

В этой связи необходимо работать над тем, чтобы снизить накал эмоций в Прибалтике и в Польше. Членство в Европейском союзе и в НАТО должно сформировать у населения этих стран сознание того, что об интересах собственной безопасности следует печься не по ту сторону Атлантики, а по эту, у себя в Европе. Страхи по поводу слишком тесного сближения России и Германии — неизбежное следствие общеевропейской многострадальной истории, и я могу их понять, однако в XXI веке они совершенно безосновательны. Тот, кто страшится стратегического партнерства между Берлином и Москвой, недопонимает собственных коренных интересов: Германия как важная составная часть интегрированной Европы должна быть заинтересована в модернизации России — по причинам как экономического, так и социального характера.

Аналогична и настолько же велика заинтересованность России в том, чтобы ее воспринимали как часть Европы. Президент Путин в берлинской речи прямо сказал, что России на пути построения демократического общества и создания рыночной экономики придется преодолеть «много препятствий и барьеров». «Но если отрешиться от объективных проблем, — продолжил он, — и, говоря честно и откровенно, от проявлений некоторой неловкости, то можно увидеть, как бьется могучее, живое сердце России. И это сердце открыто для подлинного сотрудничества и партнерства».

Перед нами был честный человек, его искренний тон внушал доверие, его глубокие чувства передавались слушателям. Когда он закончил выступление, парламентарии поднялись с мест, долгими аплодисментами выражая свою взволнованность речью российского президента. Жаль, что такие чувства и такие исторические моменты нельзя законсервировать. В будущем нам еще предстоят рецидивы: возврат к старым привычным суждениям, к мнениям, место которых в музейных хранилищах. И поэтому нам нужно чаще встречаться лицом к лицу, чаще слышать публичные выступления, которые вновь и вновь убеждают нас в том, что и для России, и для интегрированной Европы перспектива исторического развития — в укреплении партнерства, основанного на общих интересах.

Этой цели могут служить разные поводы и символические даты, как, например, уже упомянутое приглашение российского президента немецкому федеральному канцлеру присутствовать на торжествах в Москве по случаю шестидесятой годовщины окончания Второй мировой войны. Разумеется, это было почетное приглашение, столь же почетное, как и годом раньше приглашение французского президента Жака Ширака на празднование шестидесятилетия высадки союзников в Нормандии или приглашение в Польшу на шестидесятилетнюю годовщину Варшавского восстания. Если я не ошибся во всем и полностью, то и здесь и там приглашающая сторона хотела продемонстрировать, что демократическая объединенная Германия пользуется доверием прежних противников по войне. А как же иначе мы могли вместе отметить окончание послевоенного периода!

Моя жена Дорис и я отправились на два дня — 8 и 9 мая 2005 года — в российскую столицу. Нас ожидала предельно насыщенная программа. На немецком солдатском кладбище под Москвой я возложил венок к мемориалу. В скорбном шествии я вновь испытал неизмеримое чувство горечи от сознания того, что вина за эту войну лежит на нацистской Германии. Мы молча шли вдоль длинных рядов могил, и по надписям на могильных крестах я видел, как молоды были солдаты, отдавшие свою жизнь за преступный гитлеровский режим. К их числу принадлежал и мой отец. С ним вместе, согласно подсчетам ведомства по изучению военной истории, погибли 5,3 миллиона немецких солдат. А в бывшем Советском Союзе людям пришлось оплакивать как минимум 27 миллионов погибших.

Подсчитывая цифры, никому и ничем не поможешь. И ответственность за то, чтобы подобное никогда не повторилось, не станет меньше, если ее разделить на всех нас. Послевоенные поколения не несут вины за случившееся, но их обязанность помнить о прошлом и оплачивать долги по счетам нашей истории. И мы, немцы, ответственны не только перед Польшей и другими европейскими странами, мы особо ответственны именно перед Россией — это обусловлено нашей историей. Поэтому, невзирая на все прочие интересы, мы должны выстраивать наши отношения с Россией с осознанием этого факта.

Вместе со своей женой я ходил от могилы к могиле по кладбищу и чувствовал, что меня бьет озноб. Здесь — молодежь Германии, которую послали на смерть. Это кладбище — лишь одно из многих ужасающих свидетельств того, сколь велика бывает сила соблазна, исходящая от некоторых идей, и в какое великое зло можно обратить идеалистическое воодушевление людей.

Позднее в московском «Президент-отеле» состоялась встреча немецких и российских ветеранов, мужчин и женщин, которые некогда находились по обе стороны фронта и воевали друг против друга. В этот исторический день меня сопровождали человек десять немецких ветеранов, служивших на Восточном фронте. Их пригласил Райнхард Фюрер, президент Народного союза Германии по уходу за немецкими военными захоронениями.

Оказавшись лицом к лицу с этими очень пожилыми людьми, я не мог избавиться от нахлынувшего чувства умиления и робости. За длинными столами — иногда с помощью переводчика, а иногда и без всяких посредников — между бывшими солдатами на почве общих воспоминаний возникала поразительная близость. Русские и немцы сидели вместе — объединила их особая связь: опыт жизни и смерти, скорбь по погибшим и то, что они — выжили. Для ненависти уже не было места. А участие в этой встрече российского президента воспринималось всеми присутствующими как особенно важный символический знак.

И на официальном обеде с представителями бывших военных союзников, и на встрече с ветеранами, и позже, во время парада, перед множеством съехавшихся со всего мира гостей российский президент неизменно затрагивал тему примирения с Германией. Это ощущалось даже в том, насколько деликатно было продумано размещение гостей на параде. На Красной площади, на почетной трибуне перед мавзолеем Ленина, в первом ряду сидели американский президент Буш и госпожа Буш, рядом Путин и его жена, по правую руку от него Жак Ширак, а рядом с французским президентом — немецкий канцлер с женой. Отсутствовал Тони Блэр — он, если мне не изменяет память, в те дни оставался в Лондоне и занимался срочным формированием правительства. Таким образом, Германии, бывшему военному противнику, было отведено место в первом ряду — среди бывших держав-победительниц. Идея примирения нашла свое выражение в самой наглядной форме.

А затем на площади состоялся необычный военный парад. Мимо почетной трибуны на старых автомобилях времен Второй мировой войны проехали 2700 российских ветеранов — а по-русски «фронтовиков». Вслед за машинами прошли 7 тысяч молодых солдат, одетых в форму военной поры. За ними — небольшое подразделение современных военных. Над всем этим царила совершенно мирная атмосфера. Путин произнес краткую речь, в которой снова коснулся той же темы: он назвал этот день «ярким примером исторического примирения с Германией».

Перед лицом нашей общей истории примирение с Польшей и Россией я всегда воспринимал как своего рода чудо. В процесс примирения внесли свою лепту и мой предшественник на посту канцлера Гельмут Коль, и первый российский президент Борис Ельцин. Но первую брешь в стене непримиримой враждебности пробил, конечно же, Вилли Брандт, плоды прозорливой внешней политики которого мы все, и особенно после знаменательного поворота в 1989 году, завершившегося, по логике событий, объединением Германии, пожинаем и по сей день. Я убежден, что тема примирения глубоко трогает и волнует и русский, и немецкий народ.

Это впечатление возникло у меня еще в середине 70‑х годов, когда я впервые побывал в Москве и на Украине в составе делегации молодых социалистов, возглавляемой тогдашним заместителем председателя нашего федерального союза Клаусом Уве Беннетером. На Украине мы посетили Киев и промышленный город Запорожье. Вспоминаю, как русский старик водил нас по гидроэлектростанции, одному из памятных мест Второй мировой — или, как говорят в России, «Великой Отечественной войны». Во время экскурсии этот старый человек рассказал, что здесь в бою, защищая плотину от немцев, которые хотели ее взорвать, погиб его сын. Немецкие войска, видимо, тогда уже отступали и взорвать плотину им не удалось. И вот нам, молодым немцам, которые сейчас стояли перед ним, он серьезно сказал: «Вы должны позаботиться о том, чтобы подобное больше никогда не могло повториться». В словах этого русского старика в потрепанном костюме не было ни тени упрека, ни ненависти. Ничего подобного! Напротив, он рассказывал о том, что знает и о другой Германии, не имеющей отношения к нападению немецких фашистов на Советский Союз, — о Германии хороших людей. Его слова и его понимание немецкой культуры глубоко взволновали всех нас, кто, внимательно слушая, стоял на самой верхушке плотины.

Нелепо предъявлять России чрезмерные требования в отношении темпов ее демократического развития или происходящих внутри страны политических изменений, а также оценивать жизнь страны исключительно через призму чеченского конфликта. Именно эту скользкую тему я вновь и вновь затрагивал в своих частых дискуссиях с Путиным. В России, несомненно, идет внутриполитическая конфронтация с исламским фундаментализмом. Вместе с тем российские военные зачастую обнаруживают недостаток политического чутья и неоправданно жесткими мерами обостряют конфронтацию. Это было и остается проблемой, хотя после того как мировая общественность узнала об издевательствах американских GI's[59] над гражданским населением в Ираке и о пытках в тюрьме Абу-Грейб, критика действий Российской армии в Чечне заметно поутихла. В обоих конфликтах есть общая составляющая — их религиозный характер. Однако в Ираке вирус религиозного фанатизма активизировался лишь после того, как США и их союзники по коалиции принесли в страну войну. В Чечне он с самого начала был одной из важнейших причин конфликта.

Тем не менее Чеченская Республика является составной частью внутриполитического ландшафта общего развития России, частью в процессе, которому еще далеко до стабильности. Как на Ближнем Востоке — в Ираке, так и в Чечне конфликт подогревают и поддерживают деньгами фундаменталисты из исламского мира. Финансовые потоки, за которыми следуют потоки оружия, текут в кризисные районы из некоторых нефтедобывающих арабских государств. Только тогда, когда эта поддержка прекратится, конфликт в Чечне можно будет окончательно завершить, приняв политическое решение, и решение это может быть найдено только внутри Российской Федерации. В этом-то и состоит разница: Россия должна потушить давно разгоревшийся внутриполитический пожар в Чечне, на своей территории, в то время как другая великая держава сама создала кровавый конфликт в Ираке.

Владимир Путин, как я уже упоминал, религиозный человек, он глубоко ощущает свою связь с Русской Православной Церковью. Я не раз имел возможность наблюдать его в приватной обстановке. В резиденции президента одно из хозяйственных строений перестроено и превращено в часовню. А в летней резиденции по его распоряжению из старых материалов построена деревянная церковь. Он охотно и с гордостью показывает ее гостям. Мне довелось побывать вместе с ним в Загорском монастыре[60], и там я лишний раз убедился, что отношение Путина к церкви не обусловлено чисто тактическими соображениями. Это часть его личности, его внутреннего мира, и было бы ошибкой не принимать это всерьез. Я полагаю, что не в последнюю очередь этим отношением к церкви определяется его политика партнерства с Европой, с ее христианской культурой. Однако ему не пришло бы на ум, будто его политика продиктована свыше и проистекает из его личного общения с Богом. Религиозные чувства и убеждения для Путина очень важны, но это — сфера его частной жизни.

Предшественник Джорджа У. Буша, обратив свой взгляд на Россию, задумался о том, какова ее роль в Европе. To, что Билл Клинтон в своем стремлении поставить на ноги больного великана рассчитывал в первую очередь на Германию, свидетельствует о его уме и мудрости. И несмотря на стратегическое партнерство с Россией, у нас остаются и развиваются хорошие отношения с США, являющиеся важной составной частью фундамента, на котором строится немецкая и европейская политика. Это разные, не влияющие друг на друга направления, но нам необходимо правильно их совмещать.

Внешнеполитические интересы Европы требуют достаточной меры самостоятельности, позволяющей принимать собственные взвешенные и рациональные решения. Американцам надо бы лучше понимать мотивы, которые определяют отношения немцев и европейцев с Россией, а европейцам пора целенаправленно привлекать США к участию в процессах демократизации в России. Но при этом следует убедить американцев в том, что самое важное — не предпринимать ничего, что могло бы ослабить достигнутую Путиным внутреннюю стабильность страны. Экономика России растет, производство товаров потребления будет развиваться, и в среднесрочной перспективе этот сегмент уравновесит нынешнюю ситуацию, при которой Россия находится в роли поставщика сырья и экспортера нефти и газа. Эти процессы должны стабилизироваться. Соответствующие шаги можно предпринять в 2007 году, когда истекает срок действия соглашения о партнерстве и кооперации между Европейским союзом и Россией. Предстоящие переговоры должны быть нацелены на заключение такого соглашения, которое будет являться базой для всеобъемлющего регулирования наших отношений в течение следующих десяти лет. Наш главный посыл должен состоять в том, что Россию в Европе ждут. Ей говорят: «Добро пожаловать!» Прогресс в наших отношениях должен быть виден на всех уровнях. А конкретно нам надо стремиться к созданию зон свободной торговли, к энергетическому партнерству и к безвизовому сообщению. Европе следовало бы также попытаться наладить более тесное взаимодействие с Россией в вопросах обеспечения безопасности и обороны. Начать можно с гражданской сферы и со всего, что касается оказания экстренной помощи при катастрофах и стихийных бедствиях. Такого рода взаимодействие можно расширять и путем военной кооперации, например проводя совместные мероприятия по поддержанию мира в других странах.

Германия занимает лидирующие позиции на российском рынке, который для нас, мягко говоря, не менее важен, чем китайский. И все, что с экономической точки зрения мы считаем желательным в направлении Китая, должно относиться и к России. Уже сейчас, в общем и целом, можно говорить о налаженном экономическом сотрудничестве между Германией и Россией. В этой связи я хочу подчеркнуть чрезвычайно важную роль Клауса Мангольда на посту председателя Восточного комитета немецкой экономики. Эта организация содействует экспорту товаров немецких компаний и вносит большой вклад в развитие стабильных торговых отношений между Востоком и Западом, принося пользу обеим сторонам. Энергия Мангольда, его потрясающая способность налаживать самые широкие связи в Восточной Европе помогает устранять любые недоразумения, укрепляя фундамент нашего стратегического партнерства с Россией. Уже в 2000 году товарооборот между Германией и Россией достиг рекордного для того времени показателя в 41,5 миллиарда марок. Путин в своем выступлении 25 сентября 2001 года в бундестаге упомянул эту сумму и указал на то, что Германия является главным экономическим партнером России, ее важнейшим кредитором и ключевым собеседником по внешнеполитическим вопросам.

Существует российско-германский форум «Петербургский диалог», задача которого — укреплять структуры гражданского общества в России и содействовать их развитию. В рамках сотрудничества многие города и значительное число университетов поддерживают обмен студентами и своими представителями. Кроме того, идет и молодежный обмен, который, будем надеяться, приведет к созданию германо-российской молодежной организации по примеру германо-французского молодежного проекта. Так что кое-какие позитивные продвижения уже налицо. Кстати, это справедливо и в отношении культурного обмена на базе старых, традиционных связей. Путин был прав, говоря в своем выступлении перед немецким парламентом, что в отношениях между Россией и Германией «культура никогда не знала границ». На практике эта мысль может быть реализована в вопросе о трофейных произведениях искусства. И здесь достойна внимания инициатива, с которой выступил первый федеральный министр культуры Михаэль Науманн: независимо от споров о правах владения обеспечить обеим сторонам свободный доступ к культурным ценностям. Реализация этой инициативы может стать пусть и небольшой, но очень значимой частью культурного обмена, столь необходимого, если мы хотим, чтобы Россию и Европу воспринимали как единый в своем многообразии континент мира и благосостояния.

Глава X. Выборы

«Сейчас самое время для выборов в Германии!» Или: «Столь блистательное завершение чемпионата мира по футболу — вот подходящий момент для старта избирательной кампании: красно-зеленым наверняка была бы дарована победа»[61]. Подобные замечания — порой колкие, а иногда и вполне дружелюбные — часто слышались летом 2006 года. Могу держать пари: в головах некоторых уважаемых в Федеративной Республике редакторов яркими молниями сверкали аналогичные мысли и лишь затем, с легким сожалением, отправлялись на должное место — под общий заголовок «Далее следуют». В моей партии тоже было немало людей, которые с унынием констатировали сие совпадение, и уж точно они были среди зеленых, многие из которых охотно предпочли бы обойтись без досрочных выборов.

Такие высказывания ничуть не действовали мне на нервы и тем более не заставили меня усомниться в правильности принятого в 2005 году решения о проведении новых выборов. Глядя в прошлое, легче оценить реальность и проанализировать сложившееся положение. Серия поражений, одно за другим, на прошедших земельных выборах, утрата поддержки в рядах собственной партии и специально подогреваемое неприятие гражданами нашей политики реформ — все это вместе подвигло меня к требованию о проведении досрочных парламентских выборов. Я продолжаю настаивать: это было необходимое государственно-политическое решение. Слишком важные вещи были поставлены на кон. После тяжелого поражения в Руре и Рейне и при наличии сплоченного большинства ведомых ХДС/ХСС земель в бундесрате для моего правительства и для меня как главы правительства не оставалось возможности нормально выполнять свои обязанности. Мы действительно были связаны по рукам и ногам.

Что стали бы писать в прессе о красно-зеленых, если бы после катастрофы в Дюссельдорфе мы последовали совету некоторых товарищей по партии: отсидеться и не высовываться? Конечно, предположения — штука сомнительная, однако и их можно обсуждать. Думаю, в оценках нашей деятельности журналисты слились бы в едином хоре, главный мотив которого прозвучал через три недели после моего официального объявления о проведении досрочных выборов.

5 июня 2005 года влиятельная воскресная газета под эффектным заголовком «красно-зеленые слишком глупы для самоубийства» написала: «Коалиция не мертва и не жива — у нас правительство зомби, его невероятное оживление смотрится, словно фильм ужасов: всерьез воспринимать нельзя, но все равно жутковато». В то время оценка обозревателя явно была ошибочной. Однако в последующие пятнадцать месяцев положение правительственной коалиции уже не сильно отличалось бы от картины, нарисованной автором статьи. Другими словами: я не верю, что мы могли продержаться до следующих выборов, еще почти полтора года, не рухнув в глазах общественности на самое дно пропасти — а подняться после такого крушения едва ли возможно.

Не хочу пускаться в рассуждения о том, что стало бы с нашей страной в этот предполагаемый период, но реальную ситуацию напомнить следует. В общественном мнении, а точнее в мнениях, публикуемых газетами, сформировалось категоричное требование: в интересах государства правительство должно посторониться и освободить дорогу новым выборам. В любом ухудшении конъюнктуры или биржевых индексов, так же как и в стагнации на рынке труда был один виноватый — действующее федеральное правительство. И виновного незамедлительно ставили к позорному столбу. Под слаженный гул барабанов прессы оппозиционные партии и симпатизирующие ХДС/ХСС и СвДП экономические союзы оказывали на коалицию мощное давление. Угроза создания левой партии и вероятность оттока в нее наших кадров была для СДПГ и зеленых еще одним камнем на шее. Не исключаю, что в какой-то момент мы в самом деле стали бы выглядеть, как «правительство зомби».

И возможно, взяв курс на досрочные выборы в условиях нараставшего государственного кризиса, мы все же избрали не худшее из зол. Кризис власти с большой долей вероятности мог привести к эрозии всей нашей демократической системы — когда теряется доверие к политикам, к их способности принимать верные решения. Уже на протяжении многих лет политики все громче бранятся друг с другом, как будто они живут своей отдельной жизнью, а это явно способствует ослаблению нашей политической системы, которая зиждется на участии в политике всего общества.

Если такое положение вещей, такой тон и такое презрение к основам демократии будет и впредь сохраняться, то в опасности окажется фундамент, на котором мы все стоим. Короче: в вынужденной ситуации, когда испытания на разрыв следуют одно за другим, вряд ли можно рассчитывать на особую стойкость правительственных фракций.

Решение, принятое в мае 2005 года, с государственной точки зрения не имело альтернативы и было необходимым условием для сохранения СДПГ. Ни одним шагом мы не нарушили Конституцию. Действующая Конституция не допускает никакого иного пути к досрочным выборам, кроме как через так называемый преднамеренный вопрос о доверии. Не следует также забывать, что я, даже будучи главой правительства, не смог бы провести это решение в одиночку: решение принимается совокупно тремя конституционными ветвями власти — федеральным президентом, федеральным канцлером и бундестагом. Все жалобы по поводу этого решения были отклонены Конституционным судом. По моему мнению, отсутствие у парламента возможностей для самороспуска является существенным недостатком нашей конституционной системы. Надеюсь, что нынешний бундестаг устранит этот недостаток, чтобы в будущем подобные кризисы разрешались не так, как это делается в наши дни.

Нет, меня не гложут сомнения, когда я встречаюсь с людьми, желающими объяснить, что в мае 2005 года я действовал слишком поспешно, а вот годом позже имел бы реальный шанс выиграть выборы и остаться на капитанском мостике правительственного корабля. Подобные замечания были бы вполне оправданны, если бы я цеплялся за свой пост — в таком случае стоило бы рискнуть и поставить на карту дееспособность государства. Но и сегодня я считаю, что решение в пользу досрочных выборов отвечало интересам государства, демократии и стабильности общественной жизни Германии.

Когда предписанные Конституцией процедуры завершились и путь к новым выборам был открыт, я впервые вздохнул свободно. Наконец можно было начать предвыборную борьбу, что давало нам шанс покончить с умонастроениями последних недель. С самого начала я понимал, что ход нашей избирательной кампании будет сильно зависеть от действующих в ней лиц. Кроме того, было ясно, что наша первоочередная задача — вывести собственную партию из состояния уныния и одновременно развеять слухи о том, будто новые выборы нужны только мне: якобы чтобы инсценировать свое грандиозное прощание.

Колоссальное значение для решения этой задачи имел чрезвычайный партийный съезд 31 августа в Берлине. Я тщательно продумывал свою речь: мне хотелось воодушевить всех присутствующих на борьбу, а для этого следовало снабдить делегатов и членов партии самой убедительной аргументацией для предстоящих словесных дуэлей. Фокус состоял в том, чтобы представить реформу рынка труда, за которую мы пока только и делали, что оправдывались, в ее истинном свете: не как слабое место в программе реформ, а как ее сильную сторону.

Я хорошо понимал, что нападки прессы и так называемые понедельничные демонстрации отзываются болью в сердцах членов партии и делегатов съезда. Многие партийцы не успели разобраться в том, каким образом должна действовать новая система, объединяющая пособие по безработице (пособие по безработице II) и социальное пособие, и какова ее цель. Съезд давал мне возможность еще раз рассказать непосредственно делегатам, какими мотивами продиктована необходимость реформ. Наконец, в ходе предвыборной борьбы наши противники, ХДС/ХСС и СвДП, должны будут выложить карты на стол и предъявить свой развернутый план. Что они там предлагают по «социально ориентированной рыночной экономике», как они собираются взаимодействовать с профсоюзами и сохранить их поддержку по всем вопросам — от тарифных соглашений и до защиты от увольнений?

Ведь как только выяснится, что в программе ХДС/ХСС, чьей движущей силой стали «свободные демократы», предусмотрено упразднение социальной составляющей рынка, вся агитация ПДС и профсоюзов, обвиняющих нас в «покушениях на социальные достижения», в «прохладном отношении к социальным требованиям» и в несправедливости, будет иметь совершенно иной эффект — в сравнении с тем, которого они добивались в предыдущие месяцы. ХДС/ХСС могли сколько угодно ругать нашу социальную политику — но лишь до тех пор, пока они сами, препятствуя своим большинством в бундесрате нашим законодательным инициативам, оставались в оппозиции и не несли перед обществом никакой ответственности. Ради того чтобы провести наш пакет реформ через парламентские препоны, мы мирились с потерями из-за их же ужесточающих поправок и соглашались на компромиссы по важным позициям. Так случилось с «пенсиями Ристера», то же самое повторилось с реформой рынка труда. Теперь наконец эту тактику можно будет похоронить — предвыборная борьба вынудит ХДС/ХСС открыто заявить о своих намерениях и сообщить публично: каким курсом они намерены повести страну? А их курс вел в другую республику.

Суть политической программы ХДС/ХСС и ее последствия для всего общества раньше или позже станут ясны избирателям. Так и получилось: публика — медленно, но верно — разобралась в ситуации, и это стало поворотным моментом в избирательной кампании. В первую очередь сама кандидатка в канцлеры[62], а вместе с ней Пауль Кирххоф[63] и Эдмунд Штойбер[64] способствовали этому процессу. После каждого публичного высказывания наших противников об их собственной программе раздражение людей по поводу правительственных реформ утихало и смягчалось — у избирателей появилась возможность сравнивать и соотносить. С каждым новым выступлением трех матадоров и «христианских» земельных премьер-министров преимущество ХДС/ХСС сокращалось — а в конце августа, когда проходил партсъезд, по данным опросов, оно еще было настолько существенным, что позволяло нашим противникам рассчитывать чуть ли не на абсолютное большинство в бундестаге.

И еще одно важное обстоятельство: начиная с выборов 2002 года, на которых мы одержали победу с минимальным отрывом, рейтинг СДПГ, согласно опросам общественного мнения, снижался до тех пор, пока не оказался чуть выше 25-процентной планки; по общему мнению, представленному в средствах массовой информации, падение правительственной коалиции было неизбежным — конец красно-зеленых воспринимался как дело решенное и даже казался чуть ли не свершившимся фактом. Поэтому очевидно, что пресса все более фокусировала внимание на предполагаемых победителях, а впоследствии занялась исключительно ими. Итак, многие уже считали само собой разумеющимся то, что еще только должно было проясниться на предстоящих выборах.

Вот в какой атмосфере начинался предвыборный съезд СДПГ. Партия была деморализована, сбита с толку, люди не верили в собственные силы, общее настроение — хуже некуда. И эту ситуацию следовало перебороть. Значение съезда переоценить было невозможно — на повестке дня стояла жизненно важная задача: придать бойцам мужества, воодушевить их и перейти от обороны к наступлению.

Кстати, на съезде впервые был устроен разнос поразительным рассуждениям профессора Гейдельбергского университета Пауля Кирххофа. Неприятие вызывала отнюдь не его личность сама по себе, как он до сих пор считает, а его чисто технократический подход к политике, ставший символом другой республики и другой общественной модели — именно этот подход он демонстрировал чуть ли не ежедневно, в каждом своем высказывании. Кирххоф, ставший в ХДС/ХСС своего рода гуру по вопросам налоговой политики, 31 августа 2005 года превратился, благодаря краткому газетному сообщению, в настоящий тормоз на пути «объединенных христиан» к абсолютному большинству голосов на выборах. Ведь именно в словах Кирххофа ярче всего обнаруживался образ мыслей, временно — и главным образом вследствие увлечения христианских демократов неолиберальными идеями свободных демократов — возобладавший в ХДС под влиянием Союза работодателей.

Утром, в день открытия партийного съезда, я прочел сообщение новостного агентства DPA. И мгновенно понял — это, как говорится, подарок небес. Выступая перед делегатами в конференц-зале отеля «Эстрель», я прочел затаившей дыхание аудитории следующее: «Парламентская фракция ХДС/ХСС подвергла резкой критике расчетные данные Пауля Кирххофа по разработанной им налоговой модели. Во вторник, в интервью газете «Нойе Прессе» в Пассау, Кирххоф сказал, что секретарша с годовым окладом в 40 тысяч евро будет, согласно его модели, платить годовой налог в 4 тысячи евро. Однако вице-председатель фракции ХДС/ХСС Михаэль Майстер произвел собственные подсчеты и заявил в среду, что, согласно модели Кирххофа, незамужняя секретарша будет платить не 4 тысячи, а 6750 евро в год. Сотрудник Кирххофа в штаб-квартире ХДС прокомментировал это несоответствие так: в модели учитывается не конкретная, замужняя или незамужняя, секретарша, а расчетная величина, «усредненная секретарша». При расчетах по этой модели использовалось базовое предположение, что секретарша имеет 1,3 ребенка и на определенный процент замужем. И если проводить расчет таким способом, то получится среднее налоговое обременение в 4 тысячи евро в год».

Съезд взорвался оглушительным хохотом, а у ХДС в этот миг появилась проблема, ниспосланная нам, словно манна небесная. Охотно признаю: я часто и с удовольствием говорил об этом публично. Не стану сейчас повторять свои едкие замечания, которыми я прокомментировал эту новость на съезде. Я проделывал это на каждом мероприятии в ходе избирательной кампании — мои слушатели были бы разочарованы, если бы не услышали это из первых уст. Так профессор из Гейдельберга вместе с Эдмундом Штойбером, предсказавшим своей соратнице — председателю большой братской партии даже цифру, с которой она, дескать, победит на выборах — «как минимум 42 процента», — стали моими главными помощниками в предвыборной борьбе.

Я абсолютно уверен, что мне удалось поднять дух делегатов партийного съезда и других членов СДПГ. И что особенно важно: все увидели — я лично настроен самым решительным образом. О том же свидетельствовала и речь председателя партии Франца Мюнтеферинга. Мы оба продемонстрировали, что полностью уверены в правильности принятого решения — путем новых выборов вырваться из ловушки, в которую мы угодили со своей политикой реформ.

Каким бы успешным ни стал берлинский чрезвычайный съезд, надо сказать, что еще до него, вступая в предвыборный марафон, я испытывал смешанные чувства. Поэтому я попросил наш штаб до начала массовых мероприятий, первое из которых было назначено на 13 августа в моем родном Ганновере, запланировать несколько менее масштабных встреч с избирателями. Мне хотелось проверить, какой будет реакция на подготовленную мной предвыборную речь, почувствовать атмосферу массовой аудитории.

Я провел пять встреч, устроенных СДПГ без особой шумихи — просто для «разогрева». Тем не менее уже на этих собраниях резонанс был огромным. Залы и площади были переполнены. Хорошо помню собрание в баварском Кёшинге: большой зал был набит битком, а еще не менее тысячи желающих, которые не смогли протиснуться внутрь, толпились у входа. Всю неделю я чувствовал, что настроение избирателей не совсем таково, каким его хотели представить институты по изучению общественного мнения, по-прежнему выставлявшие нам рейтинговую оценку 26–28 процентов. В любом случае первые же выступления получили такой живой отклик, что на все последующие недели избирательной кампании это стало для меня мощнейшей мотивацией для борьбы.

Для меня предвыборная борьба — самое интересное время в жизни политика. Я участвовал во множестве избирательных кампаний, выступал на сотнях городских площадей, пожимал тысячи рук, раздавал бессчетное количество автографов. Конечно, главное дело политика — формирование и реализация своей политики, принятие решений, но это все, скажем так: долг и обязанность. А есть еще «произвольная программа»! Предвыборный марафон доставляет мне истинное удовольствие — здесь и непосредственные встречи с избирателями, и агитация, и борьба за голоса, и обмен аргументами. Принимать политические решения могут и технократы, знать обо всем лучше всех умеют и журналисты, но вести избирательную кампанию — это могут, умеют и должны уметь именно политики. Для предвыборной борьбы, как и для политики в целом, характерно правило: «Если тебе слишком жарко на кухне, не рвись в повара».

За семь недель — до дня выборов 18 сентября — я провел самый необычный предвыборный марафон в своей жизни. Я дошел до предела своих физических возможностей. В стольких мероприятиях, а их было более ста, в рамках одной кампании я еще никогда не участвовал. Но никогда прежде не испытывал я и такой радости. Федеральный секретарь СДПГ Кайо Вассерхёвель и его команда блестяще организовали кампанию, в условиях жесточайшего цейтнота они проявили невероятное воодушевление и такую волю к победе, что это само по себе придавало сил и вдохновляло меня на борьбу.

После выступления в Ганновере перед десятью тысячами участников митинга, которым я открыл свою официальную предвыборную кампанию, я отправился в Дрезден. Это был первый пункт назначения в Восточной Германии. Годом раньше здесь яростно атаковали новые законы о рынке труда. С особым лицемерием тогда действовал премьер-министр Саксонии Мильбрадт: он публично заявлял, что, дескать, подумывает, а не принять ли ему участие в «понедельничных демонстрациях»? И свое обещание он выполнял, словно забыв, как сам же, заседая вместе с другими премьер-министрами от его партии в бундесрате, вносил в наш законопроект ужесточающие поправки и уж во всяком случае проголосовал за его принятие.

Чтобы узнать, с каким настроением меня ждут в Дрездене, я почти целый час до начала митинга бродил по городу. Какая атмосфера царит здесь, на Востоке? Что, если площадь будет пустой? И не придется ли нам столкнуться с организованным противостоянием политических противников — возможно, даже в масштабах протестного движения 2004 года?.. Я смотрел на Театральную площадь, где к тому времени собралось не более тысячи человек, и чувствовал горькое разочарование: похоже, оправдывались мои самые пессимистические предположения. Но, к счастью, я ошибся — с каждой минутой народу на площади становилось все больше.

Когда мы начали митинг, я не верил своим глазам! Полиция тем временем произвела свой подсчет — пришло около восьми тысяч человек. Больше, чем в 2002 году, а тогда посещаемость считалась хорошей. Такой приток людей и такой интерес к моим выступлениям придавали бодрости и сил. А я в этом нуждался, и не только для того, чтобы лучше осознать свою собственную роль в этой избирательной кампании, но и чтобы за оставшиеся недели — а я не отказывался ни от одного дополнительного выступления — не выдохнуться, не растратить запал, необходимый, чтобы «зажигать» и увлекать за собой. Дрезденский митинг стал «зажигательным» событием. На нем я впервые почувствовал настоящее внимание и дружелюбие публики, которые сопровождали меня затем на протяжении всего марафона. Я мотался по всей стране, и везде — даже там, где на муниципальных или земельных выборах нас «прокатили», — площади были полны людей.

Обычно это были большие, по-настоящему массовые митинги, часто на них присутствовало более десяти тысяч человек, и повсюду я сталкивался с позицией: ну-ну, послушаем, наконец, что-то из первых уст. Посмотрим, чего он сам хочет? Что он, собственно, имеет нам сообщить?.. И всякий раз я понимал: тем, кто стоит перед тобой, необходимо рассказать обо всем, что сейчас происходит, чтобы они смогли сориентироваться, и ты можешь убедить их в своей правоте, если сумеешь разъяснить свою политику. Везде меня готовы были выслушать, и это при том, что я не оставлял никаких сомнений: я — безусловный сторонник политики реформ Agenda‑2010. Временами сам факт, что после всей той суматохи вокруг нашей программы меня встречают с таким дружелюбием, вызывал у меня полнейшее недоумение.

Только обстановка предвыборной борьбы открывает возможность без каких-либо ограничений свободно сказать обо всем, что думаешь, встретиться с избирателями и очень многих убедить в том, что я выступаю за новую, диктуемую требованиями нового века, но — абсолютно! — социал-демократическую политику. В ходе избирательной кампании удалось наверстать многое из того, что было упущено за три года нашего второго, сокращенного, периода пребывания у власти. Эта книга, надеюсь, также поможет пролить свет на причины именно такого развития событий. И повторяю: я не могу и не хочу оспаривать, что важную роль во всем этом сыграли мои собственные ошибки.

Избирательная кампания в бундестаг 2005 года продемонстрировала очень значимый факт: несмотря на все современные электронные средства коммуникации, главным было и остается непосредственное общение с избирателями. И дело здесь даже не в обмене аргументами или в дебатах, которые — почти как на митинге — можно послушать по радио или посмотреть по телевизору. Предвыборная борьба на улицах и площадях имеет свой собственный смысл и свое назначение, которого не заменят плакаты и выступления на телеэкране: здесь важны впечатления, которые публика получает от живого контакта с главными действующими политическими лицами. И чем больше во всем этом элементов шоу, постановочных эффектов, тем меньше непосредственности и тем труднее добиваться убедительности.

Вспоминая эту избирательную кампанию — и отвлекшись от того, насколько незначительными поначалу казались наши шансы на успех — не обойдем вниманием тот факт, что партии переживают общий для всех кризис. И важнейшей проблемой становится старение политических лиц. Приток молодых в партии идет слишком медленно, а в связи с имеющейся демографической ситуацией особо не приходится ожидать, что в перспективе он возрастет. Но все же демографический фактор не должен затмевать то обстоятельство, что сегодня молодых людей, в отличие от времен моей юности, не слишком привлекает политика как таковая. Их заинтересованность в политической жизни, как правило, носит лишь временный и стихийный характер. Чтобы привлечь молодежь к демократическим партиям и пробудить у нее интерес к личному участию в политике, требуется обновление внутрипартийной жизни и придание ей гораздо большей открытости. Гуманному и демократическому, а значит, плюралистическому обществу нужны люди, готовые принять участие в общем деле. Партии работают над формированием воли и волеизъявления, а это не просто абстракция. Демократии необходимо участие всего общества, но именно этот фактор сейчас драматическим образом сокращается.

Меня то и дело спрашивают: как привлечь молодое поколение в политику? Ответ должны дать сами представители нового поколения. Конечно, мы, люди старшего возраста, и особенно те, кто активно занимается политикой, обязаны подавать им пример. Если молодые люди не отвечают на вызов времени, если они не чувствуют собственной ответственности за свое будущее, это не может остаться без последствий для их собственной жизни. Наш долг — вразумительно им это растолковать и, когда нас попросят, дать совет. И чтобы не быть превратно понятым, я добавлю: воспитание ответственного отношения к своему будущему — задача не только политики и политиков. Решение этой задачи зависит не в последнюю очередь от средств массовой информации — в той мере, в какой они сами определяют свой вклад в политическую культуру страны, и теми методами и способами, какие они сами считают правильными.

В день выборов 18 сентября 2005 года, после всех треволнений завершившейся избирательной кампании, я был очень спокоен. На победу я не рассчитывал, но чувствовал, что результат должен быть достойным. Страхи, мучившие меня перед началом предвыборного марафона — когда казалось, что моя партия может и в самом деле скатиться к предсказанным 25 процентам, — давно улетучились. Внутренне я был готов к тому, что собранных голосов не хватит ни для создания красно-зеленого, ни черно-желтого коалиционного правительства. Но я не ожидал столь катастрофических результатов ХДС/ХСС. Поэтому я предполагал, что по результатам выборов безальтернативным вариантом станет большая правительственная коалиция, а союзные партии ХДС/ХСС будут претендовать на руководство в большой коалиции. Но это были претензии, порожденные слабостью, а не силой.

Вечером, когда к нам, в Дом Вилли Брандта, начали поступать первые предварительные результаты, я впал в состояние эйфории, к которой примешивалось чувство глубокого удовлетворения — и оно стало разрядкой после нервного напряжения, в котором я пребывал с мая месяца. Меня уже все списали со счетов — как вдруг показалось, что опять все возможно. Патовая ситуация. Вот этого никто не ожидал.

Между прочим, эйфория охватила не только меня. Она распространилась по всем помещениям в Доме Вилли Брандта, где мы проводили ночь после выборов. Когда я участвовал в телевизионном обзоре «АРД» и «ЦДФ», уже было ясно, что дело идет к созданию большой правительственной коалиции. Я считал важным немедленно и однозначно заявить, что формирование правительства будет невозможно без СДПГ или вопреки СДПГ. Я хотел, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений: ХДС/ХСС вступят в предполагаемую коалицию как проигравшая сторона, и это должно отразиться в коалиционных соглашениях по правительственной программе. СДПГ — столь же сильная, как ХДС и ХСС, вместе взятые, — вступает в переговорный процесс как равноправный партнер с полным осознанием своих прав. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы у ХДС и ХСС возникало впечатление, будто они — «прирожденные государственники, партия власти», а социал-демократы, дескать, должны быть рады тому, что им позволили «поручить».

В последующие дни эйфория развеялась. Но осталось чувство глубокой удовлетворенности. Результаты выборов предопределили создание большой правительственной коалиции. Все прочие конфигурации были бы слишком нестабильны — вне зависимости от того, что СвДП немедленно заявила о своем уходе в оппозицию. Мы, социал-демократы, выиграли, но не победили. А консерваторам, если вспомнить прогнозы аналитиков, надо было еще пережить последствия своего фиаско, которое можно объяснить только несогласием избирателей с их предвыборной программой.

По просьбе Франца Мюнтеферинга я принял участие в коалиционных переговорах. Было ясно, что до тех пор, пока не обсудят все вопросы содержательного характера и не будет согласовано распределение сфер ответственности, я должен настаивать на своем праве возглавить большую коалицию. И в этом мне очень помог Штойбер — своими притязаниями на пост министра экономики и на особую роль в новом правительстве, в ответ на которые наша сторона могла настаивать на своем, продвигаясь по остальным важным направлениям. Требования Штойбера «аукались» в других наиболее существенных пунктах соглашения — таким образом, СДПГ могла пункт за пунктом ставить свою «гербовую печать» на принимаемую правительственную программу. И чем больше Штойбер стремился к полноте власти, тем меньше возможностей оставалось у ХДС/ХСС, чтобы выторговать у СДПГ какие-то уступки по вопросам содержательного характера. А чем дольше и упорнее я настаивал на том, чтобы возглавить правительство, тем выше становилась цена, которой консерваторы готовы были расплатиться за мой отказ.

В итоге была согласована умеренная социал-демократическая программа. В общем и целом такой программой — с незначительной перестановкой акцентов — могло бы руководствоваться и красно-зеленое федеральное правительство. Вот только реализовать ее оно бы не смогло, поскольку соотношение голосов в бундесрате не предоставило бы красно-зеленым такой возможности. Тем самым была определена ближайшая основная задача СДПГ: защищать и последовательно реализовывать на практике курс реформ по программе Agenda‑2010.

Тот факт, что СДПГ уже третий срок подряд играет решающую роль в правительстве и в составе коалиции определяет политику государства, дарит мне чувство удовлетворенности. Значит, все-таки наступила эра социал-демократии, начало которой мы положили в 1998 году. Все это стало возможным потому, что мы не побоялись разработать и поставить на повестку дня[65] проект реформ, необходимых нашей стране, чтобы с уверенностью смотреть в будущее.

Эпилог. Что в остатке

Вспоминая семь лет своего канцлерства, я отнюдь не стремился к бухгалтерской точности. Я писал лишь о том, что считаю важным и что поныне остается предметом моих размышлений. И еще: мне хотелось сделать эту книгу полезной, чтобы в будущем можно было использовать предложенные нами варианты решений тех или иных проблем, а также избежать тех трудностей, с которыми нам пришлось столкнуться. Эрхард Эпплер в своей личной классификации определил меня как political animal[66] — мне нравится это определение. По-моему, оно точное. И будучи таковым, я, естественно, намерен и впредь держать в поле зрения политические события.

Рискуя удариться в патетику, все-таки скажу: будучи канцлером, я всегда действовал, руководствуясь понятиями чести и совести. И сегодня мне приятно получать приглашения со всего мира приехать и поделиться своим опытом. Но тем не менее я прекрасно отдаю себе отчет, что многое из того, что стояло тогда на повестке дня, осталось недоработанным, да и невозможно было разрешить все вопросы — к тому же с запасом на будущее. Нужно понимать, что «доработка» и «последующее улучшение» не должны восприниматься как снисходительное порицание — это просто необходимость, вызванная быстро меняющейся действительностью. И поэтому очень многие из наших начинаний за семь лет моего пребывания на посту канцлера будут, наверное, нуждаться в «доработке» и «улучшениях».

Теперь я больше времени могу уделять своей семье — шустрой и уже не маленькой, с которой любовно управляется моя жена Дорис. У нас трое детей: Грегор — ему только исполнился годик, Виктория — на шестом году жизни и Клара — пятнадцати лет. Не могу представить свою жизнь без этих четырех человек. Когда мы занимались удочерением Виктории и усыновлением Грегора, ни для меня, ни для моей жены не имело решающего значения, кто их родители и в какой стране они родились. И по сей день это так. Однако мне кажется символичным, что родина обоих малышей — Россия, а Клара, появившаяся на свет в Нью-Йорке, имеет американский паспорт. Подбирая фотографии для этой книги, я вновь рассматривал снимок могилы отца, и вдруг мне в глаза бросилась дата его рождения. В тот же день, только почти на сто лет позже, родился наш Грегор! Не могу сказать точно, что так сильно меня взволновало, когда я обнаружил это случайное совпадение дат — я ведь даже познакомиться со своим отцом не успел. Тем не менее я почему-то уверен: он был бы рад, что у него и у его внука день рождения в один и тот же день.

Мысли о моих детях приносят мне радость. И каждый день я радуюсь жизни, потому что у нас есть они. И все же мы с Дорис, как, вероятно, почти все родители, обеспокоены судьбой планеты, на которой растут наши дети. Когда они станут взрослыми, будет ли у них возможность жить в мире? Любая новостная картинка из Израиля или из палестинских районов, из Ирака или из Ирана свидетельствует о неразрешенных проблемах. Человеческие жертвы во имя религиозного фанатизма, растущее безразличие к насилию и бесчеловечности — вся информационная пища, которую мы ежедневно потребляем, влияет и на детскую психику. Никто не в силах оградить детей от этого. И как мне объяснить Кларе, что же там происходит? Что ответить, если она меня спросит: почему беженцы из Африки в поисках лучшей жизни пускаются в путь через море, рискуя утонуть или погибнуть от жажды на корабле?

Будущее наших детей зависит от того, не расползется ли террор, словно страшная эпидемия, по всему миру. К сожалению, многое из того, что мы сейчас наблюдаем на мировой политической арене, лишь умножает причины для роста террористической активности. Фанатики-искусители без труда рекрутируют молодежь, готовую умереть, совершая теракт. И пока политические, социальные и экономические условия образуют питательную среду для процветания терроризма, недостатка в отчаянных молодых людях не будет. Европа как тихая мировая сила может и должна признать своей политической миссией последовательную работу над тем, чтобы целые регионы не лишились жизненных основ.

Нельзя игнорировать мировые проблемы — такие как нехватка воды, необходимость удовлетворять растущие потребности в энергии, борьба с пандемиями вроде ВИЧ-инфекции или уже начавшееся бегство из бедствующих регионов. Эти проблемы легко мутируют и завтра с быстротой молнии станут поводом для войны. Чтобы лишить фанатизм и терроризм их питательной среды, мы обязаны заботиться о социальной, материальной и культурной безопасности во всем мире. Борьба с терроризмом будет долгой. Выиграть эту схватку можно только в том случае, если люди познают успех в своей собственной жизни, если они на себе почувствуют, что отказ от насилия приносит больше плодов, если на своем опыте убедятся, что возвращение в международное сообщество позволяет обрести большую свободу и безопасность, более высокое благосостояние и лучшие возможности для развития.

Сохранение естественных основ жизни, равно как и социальные вопросы, должны стать средоточием всех политических усилий. Эту задачу нельзя оставлять на усмотрение политических меньшинств. Социальные вопросы в наших сообществах можно будет решить лишь в том случае, если удастся разобраться с экологическими проблемами во всем мире. А это, в свою очередь, зависит от того, найдем ли мы удовлетворительный ответ на вопрос: как должна функционировать энергетика будущего?

Все громче звучат голоса любителей простых решений. Там, где в спорах о современной энергетической политике не хватает воли или силы, ищут простой выход — в возрождении ядерной энергетики. С моей точки зрения, это неверный путь. Атомная энергетика не способна внести большой вклад в решение энергетических проблем нашего мира. Использование столь мощной технологии чревато большими неприятностями, вроде тех, которые мы вновь пережили совсем недавно, и, как показывает пример Швеции, не только в странах с недостатком опыта в обращении с подобными технологиями. Кроме того, ядерные отходы способны на тысячелетия загрязнить природу и обременить жизнь человека. Так что социал-демократы правильно поступают, придерживаясь совместно принятого решения о прекращении использования ядерной энергетики. Мы должны и в дальнейшем направлять поток инвестиций в развитие альтернативной энергетики. «Биомасса», «солнечная энергия» и «энергия ветра», «энергосберегающие технологии» — не звонкие слова, маркирующие путь решения проблемы. Это растущие глобальные рынки будущего.

Мы должны без каких-либо колебаний продолжать начатую в Германии в последние годы и ориентированную на будущее аграрную политику. Большинство нашего общества по праву заинтересовано в здоровом питании, производимом из биологически чистых продуктов. Важность питания для здоровья людей, и особенно для физического развития детей, бесспорна. Болезни, приобретенные из-за неправильного питания, уже сейчас обходятся в 70 миллиардов евро в год. А тот факт, что сегодня в обществе вполне сформировалось доверие к нашей системе производства биологически чистых продуктов, приносит пользу и сознательным потребителям, и крестьянским хозяйствам.

И еще один важный момент, который я постоянно подчеркиваю, выступая перед международной аудиторией: необходима либерализация аграрной сферы во всем мире с тем, чтобы развивающиеся страны получили, наконец, возможность предлагать на наших рынках свои продукты по ценам, покрывающим расходы на их производство. Европа, не говоря уже про США, должна в этом вопросе немножко подвинуться. Мы обязаны активно содействовать тому, чтобы все страны были вовлечены в экономические отношения на честной и справедливой основе. Наша задача — не допустить, чтобы мир распадался на два лагеря: выигрывающих на глобализации и проигрывающих из-за нее.

Наш долг перед собственными детьми состоит также в том, чтобы обеспечить им все возможности для получения образования, необходимого, чтобы выстоять в мире, где реализация личных целей все сильнее зависит от знаний. Доступ к образованию и качество наших предложений в данной сфере — это вопрос справедливости в XXI веке. Шанс на получение образования — это шанс на лучшую жизнь, и добавлю: я удостоверился в этом на собственном опыте. Образование дает ключ к рынку труда и общественному признанию. Этот ключ открывает двери на пути к развитию индивидуальных способностей и талантов, а помимо того, и к сознательной, ответственной жизни в обществе. Образование дает возможность не только приобщиться к благосостоянию, но и участвовать в принятии решений, направляющих жизнь общества. Получая образование, человек приобретает духовные ценности и важные ориентиры в стремительно меняющемся экономическом, социальном и культурном пространстве. Поэтому мы должны поощрять и поддерживать всех детей, независимо от происхождения и финансовых возможностей их родителей. Наша национальная задача — создать наилучшие условия для образования и науки. После реформы федеральной системы в этой сфере была усилена роль земель. Я считаю, что было бы лучше оставить в компетенции федерального правительства более широкие полномочия, скажем, для определения национальных образовательных стандартов, их распространения и контроля. Так, например, для того чтобы по всей Германии были открыты школы продленного дня, понадобилась инициатива федерального правительства. По решению красно-зеленой коалиции федерация помогает землям в разработке новой системы школ продленного дня, предлагая новые возможности для получения образования и меняя политический курс в сфере обучения. В одиночку земли это сделать не в состоянии. Теперь федеральные земли должны будут доказать, что они способны — о результатах мы сможем судить по оценкам ближайшего тестирования PISA — решать столь ответственные задачи в сфере образования.

За семь лет работы возглавляемого мною правительства самой конфликтной темой, несомненно, была внешняя политика, а именно: роль Германии как страны, действующей самостоятельно, продуманно и ответственно. По сути речь шла об относительной независимости от США. При этом на всех стадиях развития событий члены красно-зеленой коалиции строго придерживались единого мнения и единой линии: никоим образом не оказывать негативного влияния на веру в наши общие ценности и дружеские отношения. В Европе мы, вместе с Францией, стали двигателем интеграции и мостом между Западной и Восточной Европой. Во внеевропейском пространстве мы выстраивали стратегическое партнерство с Россией и Китаем, отдавая должное и все более значимым связям со странами Персидского залива. Таким был круг задач, которым, помимо уже описанной европейской политики, я уделял особое внимание. Выбор этих приоритетов не только соответствовал растущему политическому весу Германии, но и отвечал ее внешнеэкономическим интересам. При всей убежденности в важности трансатлантических отношений, я всегда в полной мере сознавал, что буду противостоять любым попыткам, в том числе и американским, ущемить экономические интересы Германии. Характерной особенностью американской внешней политики является использование — ради собственных экономических интересов — любых средств политического давления на конкурентов, в том числе и на своих союзников. Противостояние такому давлению я считаю прямой задачей канцлера Федеративной Республики Германии.

Особую ответственность мы несем за регион Ближнего Востока. Выступать за право Израиля на существование — моральный и политический долг Германии. Мое правительство и министр иностранных дел всегда действовали в полном соответствии с этой константой. Важное место в немецкой политике занимает и постоянное улучшение и расширение особых отношений с арабским миром, а именно: со странами Персидского залива и с Саудовской Аравией. Диверсификация их экономики, то есть преодоление ее односторонней направленности на нефть и газ, открывает колоссальные возможности для мощной немецкой промышленности, производящей основные средства производства, а также служит делу экономической и политической стабилизации в этих странах. Таковы причины, по которым я предпринял немало усилий, чтобы установить особые отношения со странами Персидского залива. Мне бы хотелось и впредь видеть продолжение этой линии во внешней политике, поскольку арабскому миру нельзя навязать демократический путь развития извне, и тем более силой. Этот процесс может развиваться исключительно изнутри. Некоторые признаки такого развития в странах Персидского залива внушают надежду, и эти явления нужно поддерживать.

На мой взгляд, почетной целью Европы является выработка внешней политики, которая стала бы альтернативой малоэффективной внешней политике США — в том виде, как ее формулирует и проводит нынешнее американское правительство. Конечно, я не исключаю, что сбудутся надежды многих знатоков Америки, ожидающих, что настроения в США скоро изменятся и американцы внесут-таки конструктивный вклад в развитие мирных стратегий во всем мире. И в нашем «нет» иракской войне никогда не было антиамериканского привкуса. Перед нами просто стоял вопрос: будем ли мы ввязываться в войну, смысл которой нам совершенно не ясен, а последствия, по нашим оценкам, не решат проблему, а только обострят ее? А как сочетался бы иной ответ на этот вопрос с клятвой, которую приносит каждый канцлер: защищать немецкий народ от угроз и не причинить вреда? Ведь, при всем сожалении, сейчас можно констатировать, что на практике наши худшие опасения в отношении этой войны подтвердились.

Нельзя допускать, чтобы Германия лишилась той, весьма относительной, независимости во внешней политике, которой нам удалось добиться. Верность Нибелунгов здесь никому не нужна. И мой ответ созвучен ответу Европы — в том смысле, в каком его сформулировала в мае 2003 года группа европейских интеллектуалов во главе с Юргеном Хабермасом: можно надеяться, что после иракской войны начнется «возрождение Европы». Я тоже ставлю на Европу и надеюсь, что она и впредь будет поддерживать в памяти своих народов исторический опыт, накопленный за два века после крушения Священной Римской империи германской нации. Только интеграция позволит Европе пережить новый подъем и вступить в новую эру собственного процветания. Обаяние европейского единства в многообразии может стать магической формулой для устранения горячих точек и очагов конфликта, как на Ближнем Востоке, так и на дальнем Юге.

Таковыми были главные вызовы времени в период с 1998 по 2005 год и ответы, которые дало на них возглавляемое мною федеральное правительство. Мы приступили к обновлению страны — внутри и во внешних направлениях. За эти семь лет Германия изменилась. Наша страна теперь лучше готова к будущему. Реформы, проводимые по программе Agenda‑2010, позволили расширить узкие места и улучшить функционирование всей государственной системы. Мы в значительной мере изменили настроения в обществе: оно стало более восприимчивым к актуальным требованиям времени. Благодаря ответственным, глубоко продуманным действиям во внешней политике и в политике по обеспечению безопасности мы дали новое определение роли Германии в мире. Да, не все начатое нам удалось довести до конца. Но нам стали понятны задачи и цели нашей следующей повестки дня — Agenda‑2020. В процессе глобального развития на передний план выходят новые ключевые моменты: на мой взгляд, главным вызовом ближайшего будущего станут две проблемы — сохранение естественных основ жизни и преодоление глобального падения уровня благосостояния. Я не вижу в нашей стране никакой другой партии, кроме Социал-демократической партии Германии, которая была бы в силах справиться с этими задачами. Новый проект Agenda‑2020 должен показать, в чем состоит принципиальное отличие нашей программы от остальных, и, по-моему, наши идеи будут привлекательны для молодежи. Ведь речь идет о самом важном для молодых людей: о мирной будущей жизни на нашей общей планете, где возможности кем-то стать, что-то иметь и свободно высказываться должны быть справедливо распределены. Речь идет о создании нового мира, который для всех ныне живущих и следующих поколений должен быть той родиной, где хочется жить.

Примечания

1

Речь идет о жителях Западного Берлина, которые оказались, как на острове, внутри ГДР и подвергались блокаде, пока в 1961 году вокруг Западного Берлина не была построена стена. Вопрос о связи Западного Берлина с ФРГ был решен созданием постоянно действующего воздушного моста. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Фахверковый — с каркасом, вынесенным наружу.

3

Хорст Малер был активистом террористической организации левоэкстремистского толка под названием RAF: Rote-Armee-Fraktion.

4

Рудольф Шарпинг был тогда председателем СДПГ.

5

Так жители Западной Германии неофициально именовали свою страну.

6

По первому «пакту солидарности» с января 1995 года в Германии была введена «надбавка солидарности» в размере 7,5 процента к налогу на заработную плату, подоходному налогу и к налогу на доходы юридических лиц. От уплаты надбавки были освобождены граждане с низкими доходами.

7

Крысолов — персонаж из старинной легенды: когда город Гаммельн наводнили крысы, явился незнакомец и спас город — играя на волшебной свирели, он вывел из города крыс, но жители Гаммельна отказались ему платить, и он, под звуки той же свирели, увел за собой детей.

8

Deutsche Aktien‑Index — показатель биржевого курса акций.

9

Партия демократического социализма — правопреемник СЕПГ, которой фактически принадлежала власть в ГДР.

10

Оскар Лафонтен был в то время председателем СДПГ.

11

Имеются в виду традиционные в Германии письма из школы, «отчеты о неуспеваемости», которые директор посылает родителям неуспевающих учеников.

12

Электроэнергетический и горно-промышленный концерн в ФРГ.

13

Casus belli (лат.) — формальный повод к войне.

14

Вальтер Ристер — министр труда и социального обеспечения Германии.

15

Генрих Брюнинг — один из лидеров католической партии центра в конце 1920‑х годов, в 1930–1932 годах был рейхсканцлером, в 1934 году, после прихода к власти нацистов, он эмигрировал в США.

16

Divide et impera (лат.) — разделяй и властвуй.

17

Ultima Ratio (лат.) — юридический термин, означающий «последнее средство воздействия».

18

Enduring Freedom (англ.) — свобода навеки.

19

Bonn Agreement (англ.) — Боннское соглашение.

20

ISAF (англ.) — Международные войска поддержки безопасности (в Афганистане).

21

Black knights (англ.) — черные рыцари.

22

Ad hoc (лат.) — юридический термин: «на данный случай».

23

Regime change (англ.) — смена режима.

24

«Against ALL Enemies» (англ.) — «Против всех врагов».

25

Mission accomplished (англ.) — миссия завершена.

26

Французское блюдо «картофель фри» (жареная картошка ломтиками), называемое в Америке «французским фри», предложили переименовать во «фри свободы».

27

Business as usual (англ.) — здесь: все идет своим чередом.

28

Agenda (лат.) — дела, подлежащие исполнению; повестка дня.

29

Международная ежегодная выставка средств связи и информации.

30

Юрген Рюттгерс был министром образования и науки и, говоря о том, что будущее зависит от образования, он называл себя «министром будущего».

31

E.ON — международная энергетическая компания.

32

RWE, EnBW, HEW — немецкие энергетические компании земель Северный Рейн — Вестфалия, Баден-Вюртемберг и Гамбург.

33

GAU — этим сокращением в современной Германии называют максимально прогнозируемую аварию на АЭС.

34

Федеральный закон о поощрении обучения регулирует в ФРГ порядок выплаты стипендий и ссуд учащимся.

35

Аббревиатура PISA расшифровывается как Programme for International Student Assessment (Программа международной оценки учащихся). Ее цель — определить умение компетентно применять школьные знания в повседневной жизни. Проводится один раз в три года среди 15-летних учащихся из разных стран.

36

International Labor Organisation (англ.) — Международная организация труда.

37

Сахельский пояс Африки — страны, чья территория включает пустыню Сахару.

38

Эдмунд Штойбер — премьер-министр Баварии и председатель ХСС, которая действует только в Баварии, где не действует ХДС. Обе партии считают себя народными, а своим электоратом — всех христиан: католиков и лютеран-протестантов. В бундестаге они объединены в одну фракцию.

39

American way of Life (англ.) — американский образ жизни.

40

Foundation on Economic Trends (англ.) — Фонд изучения экономических тенденций.

41

Modern Governance (англ.) — современное управление.

42

По окончании Второй мировой войны из Польши изгнали всех этнических немцев, а их собственность национализировали. Оказавшиеся на территории Западной Германии немцы получили статус беженцев и создали свои организации: Союзы изгнанных.

43

Так этот город называют немцы — исторически он принадлежал то Германии, то Польше — теперь это польский Гданьск.

44

В оригинале название книги «Und weil wir unser Land verbessern…» является реминисценцией и отсылает читателя к знаменитому стихотворению Бертольда Брехта под названием «Песня Единого рабочего фронта», где каждая строфа начинается словами «Und weil…»

45

Взаимообусловленность (дипломат.) — взаимосвязь нескольких договорных отношений.

46

Франц Мюнтеферинг тогда возглавлял фракцию СДПГ в бундестаге.

47

Сущность данного налога — сбор с предприятий в пользу местных органов власти для финансирования дополнительных затрат на содержание муниципальных коммунальных служб, на территории которых расположено предприятие — плательщик налога. Ставки промыслового налога устанавливаются местными органами власти.

48

После выхода на экраны фильма Ф. Феллини «Дорога» фамилия одного из героев — Дзампано часто употребляется в Германии как символ кукловода, который дергает своих марионеток за ниточки, и шире — для обозначения человека, отвратительного в своей властной жестокости.

49

Тема борьбы с безработицей в общественном мнении Германии оказалась тесно связанной с Петером Хартцем и «комиссией Хартца». Эти разделы программы для краткости все называют его именем, хотя, судя по материалам данной книги, в работе над реформой Хартц лично не участвовал. О П. Хартце см. главу IV.

50

Вольфганг Клемент занимал пост министра экономики и труда.

51

«Хартц IV» — согласно реформам, объединение пособия по безработице и социального пособия (см. прим. выше).

52

В ФРГ еще в 1961 году (впервые в Европе) было создано федеральное министерство, занимающееся исключительно сотрудничеством с развивающимися странами и оказанием им помощи.

53

20 июля 1944 года участник заговора высших армейских офицеров нацистского рейха фон Штауффенберг совершил покушение на Гитлера.

54

Аллюзия на вольтеровское: «Если бы Бога не было, его стоило бы выдумать».

55

«Синие письма» — письма, сообщающие о недовольстве начальства по тому или иному поводу, а в среде военных — уведомление об отставке с занимаемой должности (см. также ссылку к главе II на с. 90).

56

Кристина Бергман занимала пост федерального министра по делам семьи, престарелых, женщин и молодежи.

57

Эдельгард Бульман занимала пост федерального министра образования и научных исследований.

58

Официально о назначении Герхарда Шрёдера председателем совета акционеров Северо-Европейского газопровода (СЕГ) было объявлено на пресс-конференции в Москве 30 марта 2006 года.

59

GI (Government issue) (англ.) — буквально: казенный; жарг.: американский солдат.

60

Имеется в виду Свято-Троицкая Сергиева лавра.

61

Проиграв полуфинал, немцы выиграли у португальцев в матче за третье место и получили бронзовые медали — это вызвало в стране сильный ажиотаж.

62

Имеется в виду Ангела Меркель.

63

Ученый, специалист по налоговой политике.

64

Председатель ХСС, премьер-министр Баварии.

65

В авторском тексте использовано слово agenda (лат.) — повестка дня.

66

Political animal (англ.) — политический зверь.

Content

Герхард Шрёдер
Решения. Моя жизнь в политике

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Глава I. Из Бекстена в Ганновер

Глава II. В русле истории

Глава III. «…И однако же — все иначе»

Глава IV. 11 сентября 2001 года и его последствия

Глава V. Мужество ради мира

Глава VI. Прорыв: первый период деятельности правительства

Глава VII. Европа — тихая мировая сила

Глава VIII. Мужество ради перемен

Глава IX. Россия — глобальный игрок

Глава X. Выборы

Эпилог. Что в остатке

Примечания