Оксана Николаевна Обухова

Флаг, барабан и паровоз

Закон «Влюбляются всегда не в тех» в случае с Синицыной работал безотказно. Причем без особенной разницы к предмету: Линка умудрялась одинаково увлечься и анемичным очкариком Толиком с могучими познаниями в поэзии Бродского, и бородатым беззубым байкером Потапом в пропотевших джинсах. Могла проявить интерес к унылому соседу в растянутых трениках, зато с загадочной тоской в глазах.

По мнению Евдокии Землероевой, всех Линкиных бойфрендов роднило емкое понятие – лузер, но подруга с ней не соглашалась. Ведь назови кто байкера Потапа неудачником, без выбитых зубов опять не обошлось бы. Скажи кто Толику Инюхину, что он маленько отстает по части мужеской доблести, то разговор затянется на полные сутки и не вариант, что победа останется за оппонентом – Толик тип занудный, энциклопедический, свое умеет доказать и взять измором.

Короче, Синицына и Землероева правы каждая по-своему. Евдокия для себя постановила, что у подруги чрезмерно развит материнский инстинкт, и с нравоучениями не встревала: Ангелина Владимировна девушка сознательная, образованная, тараканы в ее голове не застревают, а медленно выходят самотеком.

И посему, когда запропавшая на несколько дней Синицына заявилась к Дусе в гости с глазами горящими, как два раздутых вольным ветром уголька, Евдокия приготовилась к рассказу о новом таракане Толике-Потапе…

Ошиблась. Синицына повстречала заезжего бизнесмена и тусила с ним три дня в лучших традициях столичного полусвета. Словом, жгла.

Удачно.

Детальное повествование о феерически скорострельном романе с питерцем Сережей затянулось почти на три часа – по одному на день. Землероева, не пропуская ни слова, успела за это время сварить кофе, пробежаться салфеткой по запылившимся поверхностям квартиры, погладить кухонные шторы, заказать пиццу и даже мусор вынести.

Ждала подвоха. Больно уж хорош Сережа получался по рассказам Линки. Учитывая прежние обстоятельства, подвох должен обязательно найтись. Ежели все прежние романы Линки рассматривать в геометрической прогрессии, этот бойфренд мог оказаться и вовсе брачным аферистом. Уж слишком нереально обаятелен и ловок! Богат, красив, шикарен – относительные мерила, у каждого выработан свой стандарт, и доказательства в виде фоток на мобильнике особенного впечатления на Евдокию не произвели. Пестовать такого обормота по-матерински вроде бы ненужно, и где тут, спрашивается, соприкосновение взаимных интересов?.. Линку ж хлебом не корми, дай кого-нибудь выкормить, пригреть и окрылить!

Издержки профессии, мысленно укорила себя Землероева. Три года сыщицкого ремесла наложили отпечаток, Дуся привыкла расчленять объект на составляющие, искать подспудные течения, мотивы, грязное белье. Общение с Паршиным (бывшим ментом) также оставило свой трафаретный оттиск.

А за подругу надо попросту порадоваться!

Влюбилась? Хорошо. Мужик приличный встретился.

Не прослеживается логика прежних отношений?

Совсем отлично! Сколько ж можно жилеткой для мужских истерик вкалывать.

Землероева отключила логику, достала бутылку вишневого ликера, накапала по рюмкам и предложила тост:

– За все хорошее, подруга. Держи удачу крепко!

– Согласна, – отпив, кивнула Линка. – Но дело в следующем. Сегодня к Сереже приезжает партнер по бизнесу, нужна поддержка. Пара. Сходишь с нами в ресторан?

Евдокия повела плечом:

– Да я как бы…

– Ты как бы по Паршину сохнешь, – пригвоздила Ангелина. – Может, хватит, а? Сходи в кабак, развейся, клин клином, так сказать…

На этом месте повествование стоит несколько притормозить. В случае с Синицыной еще одна узаконенная поговорка о бревне в собственном глазу и соринке в чужом работала на сто процентов: в проблемах ближних Линка разбиралась лучше, чем в своих, так как срабатывал эффект – со стороны виднее. И потому к советам от наперсницы Синицыной Дуся прислушивалась. Тем более что в данном случае Ангелина Владимирова била в тот самый глаз, где лежала острая соринка: по своему напарнику-патрону Землероева реально сохла.

– Ты, Дуся, в отпуск отправлена. Насильственно.

И это верно. И еще более прискорбно. Послезавтра к Паршину прилетают из Америки бывшая жена и дочь, патрон к их встрече три месяца готовился. Самому Олегу штатники почему-то отказывали во въездной визе, он дочь семь лет не видел. А Евдокия чуть умом не тронулась, подозревая, будто Паршин нацелился на решительный (последний) разговор с бывшей. И там как карта ляжет – вдруг они помирятся?! Вдруг ради дочери решат…

Дуся запрещала себе думать и накручивать. Бывшая мадам Паршина вроде бы неплохо в штатах устроилась – небедный муж, хороший дом…

Но ностальгия. Но родня. Ребенок! Которого папаша Паршин обожает!

– Полосатую рубашку надо погладить, – почти не слушая увещевания Синицыной, пробормотала Дуся.

Тоскливо оглядела привередливо обставленную чистенькую гостиную и в который раз подумала: «И для кого все это?.. Двадцать пять лет, ни мужа, ни детей, ни любовника… Работа, слежка, бабки заколачиваю как стахановец! Даже кота завести не могу. Пару суток просижу в засаде, приду домой, а кот с тоски повесился на дверце холодильника. Попугая, что ли, завести?.. Не. Он крикливый».

Дуся решительно встала с дивана.

Все. Решено. Полосатая рубашка с отложным воротником, легкий дамский галстук и новый, ненадеванный жилет из тонкой джинсовой ткани сегодня выйдут в свет. Черные обтягивающие слаксы тоже будут в тему.

* * *

Дуся ничего не могла поделать с трафаретными сыщицкими мозгами. Мозги не отключались. Резали, работали, искали. Причем безжалостно, так как Сергей и вправду был хорош: румяный развеселый блондин-крепыш с замашками купца-гуляки. Он встретил девушек у ресторанного крыльца, предложил им руку, последовательно помогая каждой выбраться из такси, галантно и весело чмокнул Дусино запястье, будучи представленным. Одет неброско, но с понятием и дорого. Часы потянут на приличную машину.

Евдокия откровенно запуталась. Она четко осознавала: Линка, мягко выражаясь, девушка на любителя, к лощеным девицам не принадлежит, так как считает интеллект первичным фактором приязни. Чуть полновата. Кое-кто обзывает Ангелину слишком умной. Евдокия признавала, что подруга умеет быть резковатой, едкой. Способна отхлестать словами как вожжами.

В присутствии Сергея от интеллектуальной ядовитости Синицыной не осталось и следа. Линка хохотала над тривиальными мужскими шутками и играла глазами, как завзятая кокетка.

Куда что подевалось? Синицына вела себя столь нетипично, что трафаретный Дусин ум включился на полную рабочую мощность – искал и расчленял.

Бутылка отличного шампанского и искрометное обаяние питерского бизнесмена положение почти поправили. В достойном ресторане с европейской кухней негромко играла музыка, Евдокия расслабилась и начала получать удовольствие от общества ловкого и умного мужчины, от созерцания раскрасневшейся, дивно похорошевшей подруги. Все было уже хорошо, вопросы растворились между пузырьками брюта…

Но тут пришел он.

И сердце Дуси стало ощутимым и большим, забилось в подреберье огромным опасно-оранжевым баскетбольным мячом. Ей показалось, чувствуется даже его шершавость!

Вначале опытная сыщица чисто автоматически отметила, как сосредоточились и слились в одну точку взгляды посетительниц: женские взоры дружно принялись сходиться к входной двери и метрдотелю. Не меняя положения спины, Евдокия слегка повернула голову…

И в первый момент ее накрыло инфернальное наваждение: по ресторанному залу стремительно шагал оживший Че Гевара. Полы длиннополого пиджака развевались черными крыльями, небольшой берет чуть набок примостился на густых темных волосах, присутствовала и узнаваемая легкая небритость.

Нельзя сказать, чтобы внешность молодого мужчины полностью соответствовала кальке Че – лицо дубля было более изящной, даже претенциозной лепки. Похожесть была скорее имиджевой.

И еще – внутренней. По залу шел мужчина-лидер. Мужчина, чувствовавший за собой и в себе силу. Наповал разящую! Женщины провожали «Че Гевару» взглядами, скрытыми и явными. Рядом с Дусей тихонько выдохнула Линка: «Твою ма-а-ать…»

Негромкие слова Синицыной Сережа, к счастью, не расслышал, поскольку в тот момент уже отвернулся, здороваясь с другом. Но факт – в первые минуты знакомства девушек с приятелем поведение пассии вдруг изменилось, он все-таки отметил: безостановочно болтливая Синицына внезапно начала сбиваться с мысли, оробела и смотрела на Антона искоса, из-под ресниц.

Во времена студенчества Евдокии Землероевой подобные ситуации развивались разно. Ухажеры поглупее надувались-обижались-пыжились, более умные брали на себя беседу и поворачивали ее в наиболее выгодное (изведанное) русло, уничтожая писаных красавцев духовным превосходством.

Сережа повел себя нестандартно. Он, казалось, наслаждался впечатлением, которое произвел его приятель. Вольготно откинувшись на резную спинку дубового стула и пряча тонкую усмешку, питерский бизнесмен наблюдал, как тушуется и мямлит его недавно ретивая девушка.

Потом резко оставил любование. И повел себя по второму сценарию: взял на себя бразды (духовной) беседы и одновременно позволил другу закусить говяжьим стейком.

Где-то через семь минут реального времени Синицына уже хохотала над свежим анекдотом (умно преподнесенным как реальный случай) и смотрела на Сережу прежними глазами – навзрыд влюбленно.

Но благо что во всех питейных учреждениях у девочек есть место, где можно пошушукаться. И хорошо, Сережа не услышал, как час спустя подкрашивающая губы перед зеркалом в уборной Линка адресно высказалась:

– Улетный типаж.

– Хочешь, поменяемся? – безынициативно предложила Дуся, преданная патрону Паршину до последней душевной судороги.

Синицына пожамкала губами, разгоняя помаду. Взбила шевелюру на затылке и помотала головой:

– Не. Не мой размерчик. Рублю сук по себе.

– Это ты о Сереже, что ли? – слегка оторопела Дуся. Час назад она считала, что Линка, мягко выражаясь, замахнулась. Сережа таких Линок на завтрак кушает не запивая! По совести сказать, Евдокия уже исподволь готовила развернутую утешительную речь в стиле «что поделать, Лина, все мужики козлы, зато останутся воспоминания – козел попался на загляденье и совсем не таракан».

Ангелина встретилась в зеркале глазами с отображением подруги. И усмехнулась.

– Это тебя, Дуся, тянет на опасных. Мне б чего попроще. Так, чтобы меньше плакать, чтоб ударили, да не слишком больно. – Синицына тягуче поглядела на сыщицу. Тут же хмыкнула, убирая тоску из глаз, и заговорщицки подмигнула подружке: – Запала на Антоху? Не жалеешь уже, что вторую пару нам составила?

Вопрос. Умение Синицыной определиться и найти корешок чужой проблемы почти не удивило Дусю. Сыщица и сама чувствовала, что от Антона за версту разит тревожной возбуждающей опасностью. Его присутствие вздергивало нервы, как легкий разряд тока! Но думала, что показалось: сработал сыщицкий стереотип – кое-что в Антоне ей показалось рисовкой и чрезмерностью. Четко выбранный типаж, модель поведения, молчаливая расслабленная основательность, что у иных порой скрывает неглубокий ум. Сбивало лишь одно: в шкуре латиноамериканского пассионария питерец чувствовал себя так привычно и естественно, что появлялась мысль – а он такой. Такой и есть без всяческого наигрыша. Игры в нем: длиннополый пиджак и беретка в стиле Че. Издевка, шутка умного мужчины. Суть под беретом-пиджаком доподлинная, истинная, такую суть под имиджевыми штучками не спрячешь, ее и за издевкой разглядишь.

А опасность… Опасность здесь своеобразная, для слабого пола.

«Может быть, Антон – пикапер? – в какой-то момент подумала Евдокия. – Насобачился с томным видом бабенок охмурять?»

Как бы там ни было, но проверить все же стоит. Обкатать задачку на профессионалах.

Дуся дождалась, когда подвыпившая Линка объявила: «Хочу танцевать!» – и предложила для плясок поездку в один из самых пафосных клубов Москвы.

На название модного дансинга верно отреагировала только абориген Синицына. Поглядела на Землероеву многозначительно и задрала вверх левую бровь. Во взгляде читался вопрос: «На фига, Дусенция? Поехали куда попроще…»

Традиционно осторожное «попроще» здесь не катит, мысленно усмехнулась сыщица, поскольку клуб выбирала с расчетом. И дело вовсе не в ценах заведения, бывших даже не заоблачными, а совсем космическими, целью Дуси стали парни, обитающие на фейсконтроле. Псы. Церберы. Рентген. Пару раз Евдокии приходилось проникать в тот клуб по работе, и если бы охраной заведения не руководил старинный приятель Паршина, сыщицу не пропустили бы дальше нижней ступени крыльца. Опытные церберы отсеивали мелкотравчатый контингент еще на подходе. Однажды Евдокия видела, как секьюрити не пропустили в клуб разодетую парочку в лабутенах и ролексах. Тогда, проскользнув в закрытую для той парочки дверь, Дуся мельком поинтересовалась у охранника:

– Почему вы их не пропустили? Знаете, кто такие?

– Не, – четко ответил широкоплечий цербер.

– Тогда почему? Выглядят ребята прилично.

– Паренек проблемный, – почти не разжимая губ и не глядя на сыщицу, объяснил профессиональный рентген.

И Дуся поверила ему на слово, поскольку Паршин еще раньше аттестовал ребятишек в черных пиджаках как лучших столичных специалистов фейсконтроля. В «ночник», куда стекались медийные персоны, зевак и проблемных товарищей не допускали.

Так что если уж на ком-то и проверять Антона, то в первую очередь на этих профи, коренные зубы стерших на отсеивании потенциально опасных господ. Если питерец пройдет сквозь них в «ночник», тревожные флюиды, идущие от нового знакомого, можно признать несущественными. Бесхозных альфонсов и брачных аферистов в активном поиске секьюрити высчитывают – пинком под зад с крыльца спускают.

Уже сидя в такси рядом с целующейся Синицыной, Евдокия немного покопалась в себе и положа руку на сердце призналась: поездка в космическое заведение имеет еще одну цель. Вторым дном проглядывала коварная и мстительная подоплека. По сути дела, чисто женская интрига.

Евдокия никак не могла разобраться, приглянулась ли она «латиноамериканцу»? Тот не ухаживал. Поддерживал беседу, слушал новых знакомых внимательно, а не елозил взглядом по соседним столикам с девицами, шампанского вовремя подливал…

Но по большому счету – не ухаживал же! Не обольщал. Не старался увлечь. Сидел спокойно, словно сфинкс, почти не пил, почти не ел…

И это напрягало. Землероева терпеть не выносила загадочных заскоков, считая эти выверты оружием из арсенала томных девочек.

А даже наигранное равнодушие, признаться, досадно. Тем более что равнодушие стояло под большим вопросом и напрягало ум и нерв. Евдокия понимала, что испытает мстительное удовольствие, когда увидит, как Антона не пропустят церберы. Довольно зримо представила: вот она небрежно достает телефончик и, мурлыча: «Минуточку, я сейчас решу проблемку», звонит охранному шефу «ночника», после чего перед компанией распахиваются двери…

Смешно. Детский сад. Решение вопроса, кто главный в песочнице.

Бабская мстя.

Но о Паршине Дуся не вспоминала уже рекордных четыре часа.

В «ночник» Антон прошел как острая булавка в марлю. На крыльце, правда, один из охранников дернул ножкой, как бы раздумывая, не преградить ли путь, но это была реакция фотографической памяти секьюрити на новый персонаж, не более того. Землероеву рентген не видел, сыщица упряталась за широкой спиной Линкиного ухажера, и посему проверка вышла чистой. Хотя и с неожиданным результатом – телефончик не понадобился, крутое выступление спланировано зря.

Досадно. И все более загадочно.

Уже в дансинге Антон предупредил, что шустрых танцев он не исполняет, но музыку в принципе выносит. Даже громобойную. Линка с Сережей моментально слились с подпрыгивающей толпой. Дуся тоже пошла попкой покрутить…

А дальше было Танго. Именно с заглавной буквы.

Кто заказал такой медляк, понять, конечно, невозможно. Но при первых же звуках осовремененного электронными тамтамами Танго, Евдокия ощутила на талии мужскую ладонь.

Антон повел ее в танце, как гондольер гондолу, как старый искуситель юную нимфетку, клонил, как ветер стебелек, удерживал, ласкал… Дуся чувствовала себя одновременно гибкой коброй и покорной мышкой, дикой кошкой и завивающимся плющом… Агрессором и жертвой.

Караул, что творил в танце этот тип! Землероева подумала, что продлись Танго еще немного, и она упадет в обморок от переизбытка тактильно-эротических импульсов!

Но самовольно прекратить эту эстетическую пытку?..

Увольте. Ни за что!

После танца пара не распалась. Если убрать эстетику и выразиться приземленно, Землероева прилипла к Че как банный лист к потной заднице и танцевала, прижимаясь, уже и быстрые танцы…

Понимала, что погибла и пропала. Плашмя рухнула с гондолы и утонула в эротических волнах.

Когда Антон прошептал на ухо долгожданный вопрос: «Ну что?.. К тебе или ко мне?» – сипло хрюкнула: «Ко мне».

Если бы на следующий день кто-нибудь догадался спросить прожженную сыщицу, помнит ли она марку автомобиля, на котором ехала домой, то Дуся не ответила бы даже какого цвета было то такси.

Ночной секс-марафон вымел из башки все мысли.

Голова гудела от приятнейшей усталости, тупила, мысли вязли и болтались на уровне «такого не бывает, все это не со мной»… Поздним-поздним утром Евдокия еле доплелась до кухни на подгибающихся ногах и активировала кофемашину. Села на табурет перед окном и, глядя на верхушки деревьев в пышной майской зелени, тихо прошептала:

– Паршин, ау?

Никаких эмоциональных откликов. Фамилия любимого мужчины не вызвала привычного томления. Сегодня Землероева должна была грызть ногти, представляя, как Олег носится по магазинам, затовариваясь свежими продуктами для завтрашней встречи с женой и дочерью…

Но поехала кататься на катере, нанятом двумя питерцами для прогулки по водохранилищу, и битый час шушукалась-хихикала с Синицыной, валяясь в купальнике на носу яхты и поглядывая на кокпит, где за бликами солнечного света на стекле виднелся силуэт Антона.

…Капитан наемного катера своевременно пришвартовал судно к небольшому пирсу у полянки, где смуглый паренек уже дожаривал на мангале шашлык и накрывал столик под тентом. Компания шумно вышла на берег, расселась по пластиковым креслам…

Немного шампанского. Немного икры. Дивной мягкости и сочности шашлык из нескольких сортов мяса…

Землероева блаженствовала. И понимала Линку, влюбившуюся с разгона и разбега, несущуюся на всех парах, как паровоз с опытным и щедрым кочегаром, подбрасывающим в топку уголь-катер-шампанское-икру… Внимание. Заботу. Пейзажи.

Слегка поев и выпив, Евдокия задремала в кресле. Антон укрыл ее легким пледом, ласково убрал со щеки девушки щекочущую прядь волос.

«Такого не бывает. Я в сказке. Я в релаксе».

Проснулась Евдокия от телефонного звонка. Рингтон был в точности как у ее мобильника, щурясь от солнечного света, Дуся начала озираться, разыскивая сумочку с сотовым…

Но звонок был для Сергея. Отлепившись от подремывающей на соседнем лежаке Ангелины, питерец дотянулся до оставшегося на столе аппарата, прошептал: «Алло» – и долго слушал абонента. Хмурился. Задавал суровые односложные вопросы.

Закончив разговор, поднялся и, уведя в сторонку Антона, переговаривался с ним минут пять. О чем-то спорил.

Евдокия поглядывала на подругу. Видела, как встревоженно вытягивается ее лицо.

Едва мужчины вернулись к шатру, спросила:

– Какие-то проблемы?

Сергей согнал со лба хмурые складки и отмахнулся:

– Так, ерунда. – Потом длинно и пристально посмотрел на Ангелину, с деланой веселостью потер руками и произнес: – А что, девчонки, не поменять ли нам планы и маршрут, а? Линочка, ты как? Согласна? Согласна, проказница, навестить медвежий угол и примерить на себя рай в шалашике?!

Сережа представлялся. Делал шутливо страшными глаза, пугал Синицыну медведями.

Но Линка, по правде говоря, испугалась совсем обратного. Побоялась, что сказка окончена, бизнесменов призвали деловые трубы и денежные знамена, а она… опять одна и в тараканах!

Ну уж дудки. Хрен с ними с медведями. Синицына решительно встала с лежака, расправила плечи и произнесла:

– Куда едем? В Питер?

Сергей печально улыбнулся.

– Увы, моя шалунья. У нас проблемка в регионе, ее надо порешать… Вы, девчонки, там позагораете, поплаваете, нас в отеле подождете… Обещаю незабываемый отдых! – Сергей клятвенно приложил ладони к груди. – Сегодня ночью сядем в два СВ, забьем купе шампанским… Завтра утром будем на месте. Какие-нибудь отдельные пожелания есть?

У Синицыной наметилось одно желание – не расставаться.

К Евдокии подошел Антон, взял ее ладонь, приложил к губам и прошептал:

– Я не хочу с тобой прощаться. Поехали. Мы с Серегой быстро порешаем дела, потом, если захочешь, вернемся сюда.

От пристального взгляда карих глаз у Евдокии побежали по спине мурашки и пересохло горло.

– Да, – прошелестела сыщица. – Куда мы едем?

– В Н-ск.

Только что горячая ладонь Евдокии вмиг заледенела. Сказка закончилась, едва Антон произнес название города.

Город Н-ск для сыщицы закрыт. Навечно.

О том, что она никуда не едет, Дуся отважилась сказать Синицыной только по телефону. Вечером.

– Ты не можешь меня так подставить, Землероева! – стенала Линка в трубку.

– Я тебя не подставляю. Ты можешь ехать, я – нет.

– Никогда не думала, что ты можешь быть такой упрямой стервой!

Дуся выдержала паузу.

– Лин, не говори того, о чем позже пожалеешь.

– Да пошла ты к черту, Землероева! Я уезжаю с Сергеем!

Евдокия тихо выговорила:

– Лин, у меня есть серьезные причины, чтобы отказаться.

– Паршин позвонил, да?! Предложил с женой и дочкой погулять, поесть мороженого?!

– А если и так?

– Дура! Так и просидишь на берегу до седых волос, пока все зубы не выпадут!

– Своеобразно ты меня уговариваешь, подруга, – хмыкнула сыщица.

– Да пошла ты к черту… Уговаривать тебя… Линка отключила связь.

Но через час снова начала звонить. Потом пошли молитвенные эсэмэски…

Один раз позвонил Антон, но Евдокия не ответила.

Решила резать по-живому, пока совсем не приросла.

Полночи плакала.

* * *

На шестой день после отъезда Синицыной в Н-ск к Евдокии пришла мама Лины тетя Вера. С порога задала вопрос:

– Дусенька, у тебя есть известия от Ангелины?

– Да, конечно, проходите, тетя Вера…

Девушки дружили с детства, учились в одном классе, сидели за одной партой. В семье доцентов Синицыных к Дусе относились как к родной.

Вера Анатольевна, тиская в кулачке платок, прошла в гостиную, села на краешек дивана и снизу вверх поглядела на растерянную, еще чуть заспанную Дусю, застывшую столбом посередине комнаты. В ввалившихся, обведенных черными кругами бессонницы глазах гостьи стоял вопрос. Плескалась надежда.

– Когда она тебе в последний раз звонила? – спросила Вера Анатольевна.

– Да, собственно… когда? – сама себя спросила Дуся. – На следующий день после отъезда. Сказала, что устроилась шикарно, просила к ней приехать.

– А после?! Потом Синицына тебе еще раз звонила?!

– Нет. Эсэмэски присылала. Много. Разговаривая, мы ругаться начинали.

– Когда пришла последняя эсэмэска?

Евдокия видела, что тетя Вера на грани срыва, говорит сквозь стиснутое горло.

– Кажется… три дня назад.

– Дай мне твой телефон.

В категоричном тоне проклюнулся преподаватель одного из лучших столичных вузов. Вера Анатольевна безапелляционно протянула раскрытую ладонь, куда был моментально вложен землероевский мобильник.

Уже вручив на автомате строгому доценту личный телефон, Дуся начала судорожно припоминать, а не написала ли Синицына чего-нибудь крамольного? Сиречь – интимного.

Но тете Вере на постельные интрижки дочери наплевать и растереть. Прочитав все сообщения на телефоне, кандидат наук даже бровью не дернула, встретившись там с эпитетами «упрямая коза», «предательница чертова» и кое-чем похлеще: в посланиях ее воспитанная дочь перемежала отчеты о шикарном отдыхе с мольбами, упреками и руганью. Надо думать, развлекалась, пока Сережа производственные терки тер, от нечего делать елозила пальчиком по телефону.

А кому еще звонить? Подруга-то одна. И та предательница.

Вера Анатольевна закончила перлюстрацию дочерних тайн. Некоторое время, сжимая Дусин телефон в руках, смотрела в одну точку перед собой. Потом заговорила. Глухо, вымученно:

– Вчера был день рождения тети Шуры. Юбилей. Ангелина ее даже телеграммой не поздравила. Ты можешь себе представить такое, Евдокия?

Вера Анатольевна подняла на сыщицу сухо горящие глаза. Землероева серьезно подумала над вопросом, нахмурилась и покачала головой.

Александра Яковлевна, тетя Шура, – предводительница могучего преподавательского клана семьи Синицыных. Ангелина обожала тетку! На ее день рождения собиралось шумное веселое сообщество друзей-затейников. Пиршество превращали чуть ли не в костюмированное представление. Причем всегда тематическое. Как-то нестареющие душой ветераны-учителя все как один надели пионерские галстуки, и тосты превратились в пионерские речевки. В прошлом году был вечер романсов, и тосты уже пели. В позапрошлом отдали дань японским хокку и танка, изощрялись в стихоплетении…

Эти незабываемые вечера Ангелина и приглашаемая на застолья Евдокия ждали целый год! Готовились, писали спичи.

– А послезавтра, – добивала тетя Вера, – у Лины собеседование. Я все связи подняла, чтоб его устроить, Ангелина мечтала там работать! – Вера Анатольевна неожиданно всхлипнула: – Ты понимаешь, что происходит, Евдокия?

– Она влюбилась, – тихо выговорила Дуся.

– Влюбилась?! – взвилась с дивана гостья. – Да ради бога! Но позвонить-то можно!

Вера Анатольевна вырвала из кармана жакета свой мобильный телефон и воткнула его в руку Евдокии:

– На! Посмотри, что написала эта девчонка!

Дуся нашла последнее сообщение от подруги. Прочитала: «Мамуля, не волнуйся. Я уезжаю в глухомань, где не будет связи. Адью. Я счастлива, мамуля!» И ни слова поздравлений тете Шуре. А это уже наводило и попахивало.

– Она не могла забыть о юбилее, – причитала тетя Вера. – Не упомянула собеседование… – Кандидат наук округлила глаза, воткнула взгляд в растерянные Дусины очи и прошептала: – А что, если последнее сообщение отсылала не она? Евдокия… вот ты сыщица… скажи, я правильно беспокоюсь? Мог кто-то телефоном Ангелины воспользоваться? Вдруг с ней что-то нехорошее случилось?..

И Дусе сделалось тоскливо-тоскливо, в предчувствии заныло сердце.

И это – у нее. Что уж говорить о материнском сердце!

– Тетечка Верочка, вы успокойтесь, – захлопотала Дуся. – Выпейте водички, сядьте. Мы сейчас обо всем поговорим, все обсудим… Я видела приятеля Ангелины, он приличный человек. А Линка влюблена как ненормальная…

Увещевая обеспокоенную мать, Дуся потянула ее за руку к дивану, но тетя Вера резко вырвала ладонь и, встав лицом к лицу с подругой дочери, сказала:

– Евдокия, я не буду разговоры разговаривать и переливать из пустого в порожнее. Я пришла к тебе по делу, с просьбой. Ты не могла бы съездить в Н-ск и привезти домой упрямую девчонку?

– А если она не поедет? Лина не чемодан, а влюбленная девушка.

– Она глупая девушка, – пригвоздила доцент образованную дщерь. – Но я не настаиваю. Не поедет, бог с ней. Ты только разыщи ее, пожалуйста. – Вера Анатольевна плаксиво покривилась: – Съезди к моей девочке, проверь, пожалуйста, все ли у нее в порядке.

– Но она же не оставила координат, телефон не отвечает, написала только – «глухомань»…

– Но ты же сыщица! – воскликнув, перебила тетя Вера. – Если хочешь, я оплачу твою работу! Билет куплю…

– С ума сошли, – устало буркнула Землероева. Но не ответила согласием.

– Дусенька, – чуть ли не по-старушечьи запричитала гордая и строгая преподавательница, – ну куда, к кому мне еще идти? В полицию? Да там отправят к лешему. Дочь загуляла и еще предупредила, что будет вне зоны доступа. К кому мне еще идти, раз лучшая подруга дочери – частный детектив!

– Теть Вер, а может быть, мы рано паникуем? Линка действительно предупредила…

– А день рождения Шуры?! А собеседование?! А то, что у отца больное сердце?! – истерически выкрикивала накрутившая себя до истерики Вера Анатольевна. – Нет, нет и нет! Лина никогда так не поступала!

– Тетя Вера, выпейте воды. Успокойтесь. Я по еду в Н-ск. Точнее, полечу. Так будет быстрее.

Евдокия включила компьютер и на глазах Веры Анатольевны забронировала авиабилет на ближайший рейс до Н-ска.

– Все. Сегодня вечером я буду на месте. Сразу отзвонюсь. Ни о чем не переживайте, мне кажется, мы зря волнуемся.

– Нет, Евдокия, нет. Я сердцем чую, все непросто.

Евдокия закрыла за тетей Верой дверь. Некоторое время, тупо глядя вниз, постояла в прихожей. Потом достала из рабочей сумочки пакетик для улик и пошла в спальню.

Там тоже постояла. Но уже не заторможенно, а думая и глядя на длинную тумбу под телевизором.

На тумбе стояла антикварная серебряная шкатулка.

Фаберже. На крышке вензель дома Романовых. Если крышку приоткрыть, зазвучит «Венский вальс».

По сути дела, подобную «безделицу» надо бы в сейфе хранить, а не в спальне напоказ. Но Дуся не устраивала дома многолюдных вечеринок – времени на это не было, девушка работала. В гости к ней заходили только родственники, Паршин и Синицына…

Антон. Евдокия видела, как он крутил в руках шкатулку. Стоял полуголый в одних брюках и, наклоняя голову набок, разглядывал изящную вещицу.

Евдокия запаковала шкатулку в пакет с запайкой на концах. Вернулась в гостиную и разыскала в памяти мобильного телефона номер следователя Димы Павлова. Этот приятель Олега когда-то пытался за Дусей ухаживать, но вовремя дал задний ход и оставил девушку в друзьях. А главным было то, что к Евдокии Землероевой следователь относился куда как серьезно. Приходилось вместе поработать.

Дуся встала у окна и, глядя на зеленые шевелящиеся верхушки деревьев, тут же накрывших воспоминаниями о том утре, сказала отозвавшемуся Павлову:

– Дим, привет, чем занят?

– Над писаниной дохну, – сумрачно доложил следователь.

– Совсем подох или приехать можно? С просьбой.

– Куда же без нее? – вздохнул Дима. – Разве ж ты просто так о простых пахарях вспомнишь…

– Так я приеду?

– Валяй. Только пожрать чего-нибудь захвати. Пропуск я тебе закажу.

– Спасибо, буду через час.

* * *

Евдокия шмякнула пакет с провизией на письменный стол Павлова. И пока голодный молодой следак копошился в упаковках общепита, достала из сумочки пакетик со шкатулкой. Поставила ее под нос приятеля.

Следователь поглядел на шкатулочку, нажал оттопыренным от пирожка мизинцем на целлофан, разглядел под ним романовский вензель.

– Ого. Музей ограбила?

– Нет. Это моя шкатулка. Подарок.

– Да ладно! – чавкнул Павлов. – И кто ж у нас так антиквариат раздаривает?

– С трех раз догадайся.

Следователь задумчиво жевнул. Кивнул:

– Мирон? Александр Сергеевич?

– Угу.

– Тогда заслуженно, – вздохнул Павлов. Серьезно поглядел на Евдокию: – Слушаю внимательно.

Дуся уместилась на единственном стульчике небольшого личного кабинета Павлова. Заговорила:

– Дим, с этой шкатулки надо снять отпечатки пальцев. Там есть мои, они в вашей базе. Вторые – мужские. Работа срочная. Плачу по тройному тарифу.

Павлов глядел на шкатулку, задумчиво барабанил пальцами по столу. Пирог жевал.

– Шкатулка твоя… Отпечатки мужские… – Дима поднял глаза на посетительницу: – Паршин в курсе? Знает?

– Нет. И мне хотелось бы, чтобы так и не узнал.

– Поня-а-атно, – протяжно, раздувая щеки, сказал следак. – А я-то думал, что у вас…

Дима не закончил многозначительную фразу. Взъерошил волосы, уткнул задумчивый взгляд в угловой сейф и откинулся на спинку офисного кресла. Жевать забросил.

Дуся знала, что так будет. Опытный работник сыска моментально сведет воедино концы секретной просьбы и сделает грамотный вывод. В какой-то момент Евдокия хотела даже соврать, что помогает подруге, но посчитала увертки пошлостью. Умный Дима когда-то ушел в сторону, заметив, что ему не светит – место в сердце Дуси занято Олегом. А благородным друзьям не врут.

– Дим, «у нас» сейчас жена с дочерью из Америки приехали, – негромко выговорила Евдокия. – Не надо Паршина тревожить. Сделаешь, как я прошу? Мне правда-правда срочно-срочно нужно.

Павлов молча взял двумя пальцами спаянные кончики пакета. Переложил его в верхний ящик стола.

– Сделаю, – буркнул. – Но не раньше вечера. А то и завтра.

– Дим! Мне срочно надо. Пробей мне мужика по вашим базам!

– А ты уверена, что он там есть? – поднял брови следователь.

– Фифти-фифти. – Процент вероятности Землероева существенно понизила. Встала со стула, положила на стол конвертик с «пряниками» для эксперта. Дима конверт тут же в выдвижной ящик смахнул. – Я не прощаюсь, жду звонка.

– Угу.

Выходя за дверь, Дуся чувствовала себя паршивее некуда. Реноме хорошей девочки загублено напрочь!

Евдокия вышла из здания Следственного комитета. Села в свою машину и долго глядела перед собой, в последний раз решая вопрос: стоит или нет привлекать кого-то еще к поездке в Н-ск? И этот вопрос реально стоял пятьдесят на пятьдесят.

Хороший друг – шпион (диверсант, нелегал?) на пенсии Николай Васильевич Шаповалов – в прошлом году сказал Землероевой: «В Н-ск, Дуся, ни ногой. Желательно пожизненно». И просьба эта не пустое предупреждение. В прошлом году хитроумный психопат сделал Евдокию наследницей опасной тайны. За пять минут до смерти Модест изящно отомстил девушке, которая его вычислила и практически приговорила. Подставил Модест Дусю жестко.

И потому Землероева молчала на следствии как проклятая. Понимала, что есть тайны, убивающие вернее автоматной очереди. В Москве ее прикрывали Паршин, друг Шаповалов и задолжавший сыщице криминальный авторитет Миронов. Москва для энских – чужая территория, здесь Мирон играет на своем поле. Но если Дуся самолично выедет в Н-ск, предъявлять Мирону энским будет уже нечего. Его «сестренка» сама поехала. Никто на вожжах не тянул. Попала на чужую территорию, играй по правилам принимающей стороны.

Дуся ударила кулаком по рулю. Черт, черт, черт! Что ж делать-то?!

Звонить Миронову и Шаповалову, говорить, что у нее подруга в Н-ске запропала и нужно ехать?!

Они сначала поорут маленько. Потом Александр Сергеевич выделит «сестренке» бодигардов, Николай Васильевич и сам поедет спину прикрывать…

Но Дуся помнила, чем закончились переговоры Александра свет Сергеевича с энскими ворами: Евдокия угодила в заложницы, едва живой осталась. (Благодаря личной шустрости и чистому везению.) И если москвичи вновь ерепениться начнут, а Линка запропала исключительно по любви и глупости… Неудобно выйдет.

Так что Мирона отметаем на пока. Совсем не отставляем, такая крыша и косяк прикроет. Но все же рано тревогу поднимать.

Дуся нашла в записной книжке телефона номер Шаповалова. Долго смотрела на высветившиеся цифры…

У Николая Васильевича в провинциальном городе друзья. Причем не абы кто – династия в больших погонах. Два брата Муромцевых: Максим Ильич – начальник городского УВД, Евгений Ильич руководит таможней огромного речного порта, величина немаленькая.

Кто тронет Дусю при таких знакомствах?

По разумению – никто.

Но в том году воры еще как тронули.

Вспомнив кое-что из прошлогодних событий, Евдокия поежилась и решительно нажала кнопку вызова. Большего специалиста по разрешению ситуаций самого широкого профиля Дуся еще не встречала. Поможет и делом, и советом, и знакомствами… Васильевич на пенсии скучает, слетает в Н-ск, друзей там навестит. Купить еще один авиабилет в бизнес-класс не проблема.

Евдокия уже так живо представила, как путешествует вместе с отставным шпионом в приятнейшей и трезвомыслящей компании, что растерялась, услышав в трубке голос его жены Инессы Сигизмундовны.

– Здравствуй, Дусенька, – негромко прошелестела Шаповалова.

– А… это… Здравствуйте! Инесса Сигизмундовна, как у вас дела? Где Николай Васильевич?

– Николай Васильевич несколько занят, – чинно произнесла Сигизмундовна и, понизив голос, добавила: – Ему делают укол. Гриппуем мы.

Интонация пожилой дамы так четко обрисовала картину – больной шпион, лежа на постели, ждет иголку в ягодицу, – что Евдокия растерялась еще больше.

– А это… передавайте ему привет. Я позже перезвоню.

– У тебя какое-то дело к Николаю Васильевичу, Дусенька?

– Нет, нет. Я просто хотела узнать, как у вас дела.

В трубке послышался отдаленный женский голос, кажется, это медсестра о чем-то спрашивала хозяйку дома. Разговор закончили короткими «до встречи».

Дуся выключила телефон и понуро опустила плечи.

Ну вот и все. Шпион болеет. Его шибко нервный и авторитетный зять Александр Сергеевич Миронов пока не в тему. Придется действовать одной.

* * *

В прилетном зале энского аэропорта стояла липкая жара. Евдокия не сдавала вещи в багаж, так как налегке приехала, на одной ноге – туда-обратно. Хотя и чувствовала, что не выйдет.

Поправив сползающую с плеча ручку объемной дорожной сумки, Дуся достала телефон и, чуть отворачиваясь от навязчивого таксиста, повела разговор с дочерью таможенника Евгения Ильича:

– Привет, Милена. Как дела?

– Привет. Нормально, – по порядку отчиталась немного удивленная звонком девушка.

Если брать с прошлого года, то Милена и Евдокия перезванивались трижды, когда таможенная дочь в столицу приезжала. Девушки встретились в ресторане, пообедали, потом на пляски сходили. На следующий день Милена поблагодарила за экскурсию и больше ни гу-гу. Она – студентка и по уши в зачетах, Дуся по это же место в работе.

– Милен, я тут в ваших краях буду, – сказала Евдокия, – ничего, если в гости загляну?

– Приезжай, конечно.

– Как ваши? Как отец, как все?

– В порядке. Сегодня суббота, дядя Максим с тетей Аллой в гости приехали… Привет им передать?

Именно в расчете на традиционные субботние посиделки Муромцев Евдокия и вылетела в Н-ск самолетом, а не поехала поездом. Предупреждать не стала. Хотела свалиться снегом на головы, по выражению лиц угадать, насколько ей здесь рады и будет ли поддержка.

Нет, можно, конечно, было позвонить еще днем и попросить Муромцевых не сообщать о ее приезде Шаповалову. Мол, болеет дорогой Васильевич, не тревожьте его попусту. Но Евдокия не хотела нагнетать к ситуации лишнюю волну. Дело могло выеденного яйца не стоить.

Но объявиться Муромцам стоило. Как-никак господа серьезные, Н-ск их вотчина. Помочь московской гостье с розыском подруги для них раз плюнуть.

Дуся закончила разговор. Кивнула поджидавшему ее таксисту и назвала адрес: бывшие обкомовские дачи, местная Рублевка, где выстроил семейное гнездо еще зачинатель династии Илья Владимирович Муромцев, когда-то руководивший областной ФСБ.

Именно его убийцу в прошлом году и вычислила Евдокия Землероева.

Убийца оказался – родственником.

Реакция на появление московской сыщицы получилась неоднозначной. Вроде бы все Муромцевы рады. Хозяйка Елизавета Викторовна метнулась гостевую комнату готовить. Дусю усадили в большой беседке за накрытый стол, предложили полную тарелку шашлыка и прочей снеди, вина прохладного налили. Потчевали, о житье-бытье расспрашивали. Прошлогодняя Снежная королева, жена таможенника Тереза, лучилась искренней приязнью. Жена старшего брата адвокатесса Алла посматривала на сыщицу с веселым интересом.

Но взгляд ее супруга Максима Ильича все больше тяжелел. Переглядываясь с младшим братом, начальник городского УВД прослушал облегченную версию пропажи Дусиной подруги и пообещал подключить к розыску толкового подчиненного. Потом ненавязчиво выпроводил из комнаты молодежь – племянников и дочь, сказал, вздохнув:

– Парень, которого я тебе дам в помощь, будет везде с тобой ходить. Договорились?

– Хорошо. А почему? – прикинулась овцой Землероева. Она ж на следствии эту роль до боли в скулах обкатала! Так зубы стискивала и язык за ними фиксировала, что лицо постоянно ныло.

– В нехорошее ты время приехала, девочка, – вздохнул начальник местных полицейских и повторил, закидывая ногу на ногу: – В нехорошее.

Дуся, подняв брови, изобразила непонимание, и Максим Ильич развернул ответ:

– По городу слушок прошел, будто после Модеста большая деньга осталась. А ты была последней, с кем он разговаривал. Портовики и воры по-тихой на ушах стоят, мильоны ищут.

Занятно, чуть нахмурилась москвичка. Влияние в городе надвое делили две группировки: почти отошедшие от криминала пролетарские, что держат речной порт, и полноценные урки-воропаевцы. И теперь они все, получается, модестовские миллионы ищут?

Ловко. Попахивает дымовой завесой.

Евдокия слышала, что компромат на городского смотрящего Воропаева так нигде и не объявился. Но он имелся, и Евдокия это знала как никто другой: Модест даже вкратце обрисовал ей, чем конкретно обладает.

И получается, что, разыскивая запись одного интересного разговора, старый вор не удержал эти розыски в тайне и пустил слушок, что ищет деньги?

Пожалуй, так. Поскольку это умный и единственно оправдывающий поиски ход. Расчет на жадность. Казимирович шесть лет неправедно копил средства на долгое безбедное житье в заграницах. Сумма, пожалуй, оглушительная скопилась!

Но ситуацию в данном разрезе Евдокия как-то не рассматривала.

А зря. Большие деньги – это весомые проблемы. Положение значительно ухудшилось. Значительно и многократно – умножилось на миллионы!

Из Н-ска надо когти рвать. Хватать Синицыну за шиворот – и вон, пока две москвички в случайной машине не взорвались. Информацию ведь выбивают, а после перепроверяют и делают при этом больно. Следы вместе с опухшими допрашиваемыми лицами потом уничтожают.

Ох-х-х, Дуся почувствовала, как заледенели ноги в босоножках. Ну знала же, что приезжать сюда нельзя! Но все-таки приперлась.

«А куда б ты делась-то? – вспомнив о подруге, сработавшей приманкой, вздохнула сыщица. – Если бы Линке начали пальцы ломать перед телефоном и дали мне послушать… Примчалась бы как миленькая! Линка из-за меня попалась. А подобные проблемы дистанционно не решаются».

Но и сейчас не вариант, что обойдется без членовредительства. Если Синицыну разочек треснут по интеллигентной физии, Дуся выложит все как на духу, даже понимая, что после этого им обеим полные кранты. Поскольку те кранты безболезненными выйдут.

«Заявиться завтра к Воропаеву, прикинуться доверчивой на слухи и сказать, что попытаюсь разыскать для него заначку Модеста? А о компромате, мол, ни сном ни духом… Но ищейка я талантливая, и нюх у меня лучше всего на деньги включается… Типа могу содействовать за небольшую мзду…»

Нет. Не прокатит. Старый вор знаком с аналитическими способностями Евдокии Землероевой и прекрасно знает, что сыщица на деньги не ведется. Работать будет только под угрозой и страхом за подругу.

А Миронов с Шаповаловым здесь вряд ли помогут. Энские ищут свои деньги. Тут полностью их правда, москвичей некультурно попросят выйти вон.

И получается, решать все надо полюбовно. Но как?

Муромцы… Полиция прикроет?

Тогда с ворами вообще не договориться!

Засада. Жесть. Куда ни кинь, везде клин. И деньги отдавать нельзя, поскольку миллионы идут бонусом к тайне смотрящего – одно без другого не пляшет, и ваньку валять долго не позволят – всерьез взялись, загонят в угол рано или поздно. Но самое паршивое предположение: если Линку умыкнули не по приказу Воропаева, то деньги Модеста придется отдавать третьим лицам, а к ним намертво пристегнут компромат.

Ох, голова кругом! Теперь понятно, что достанут хоть бы и в Москве. Если слух прошел в широкие массы трудолюбивых и охочих до чужих денег урок, то рано или поздно в группку собьется наиболее отмороженный контингент кладоискателей и рванет в столицу. Где этот же контингент плюнет на Мирона с высоты Останкинской башни и запытает его «сестричку» Дусю Землероеву в глухом подвале посреди Первопрестольной.

Так что, возможно, вовремя приехала. Проблему надо разрешать на месте, срочно. И лучший вариант пока вилять хвостом и милой деткой притворяться. С кондачка и сразу резать не начнут, Евдокия Землероева – гостья Муромцев, а здесь и их территория.

Полуоформленные логические цепочки проскочили в Дусиной голове в одно мгновение. Евдокия ласково поглядела на начальника местного ГУВД. Ильич, только что уверенный, что задумчивую гостью страх пробирает до костей (умна поскольку), удивленно присобрал нижнюю губу.

– Какие-то интересные мысли по вопросу появились?

– Вы о деньгах, что ли? – мяукнула Дуся.

– Ну. О них.

«Счас. Разбежалась последний козырь полицейским отдавать! Я за них синицынскую жизнь куплю! При целых пальцах».

– Ну что вы, Максим Ильич… Откуда? Модест ваш родственник, жил в этом доме. – Евдокия повела рукой, как бы очерчивая полукругом прилегающий к беседке кусок угодий Муромцевых: миниатюрный парк, отутюженные газонокосилками полянки, плиточные дорожки, пару гномиков, строивших рожицы из пушистой клумбы. – Вам здесь и карты в руки.

Притворяться перед Муромцами полноценной овцой бесполезно в принципе. Династия силовиков уже столкнулась с беспримерным лицедейством московской гостьи, так что по второму разу нечего и стараться. Евдокия выбрала иную схему установки порядка отношений: «Вы знаете, что я из себя представляю. Принимайте мою игру, не принимайте… Я не особенно ее и скрываю, поскольку тоже отдаю вам должное. Но как вы потом в глаза Шаповалова посмотрите, случись чего?»

К спинке стула, где сидел Максим Ильич, подошла его супруга Алла, положила руки на плечи мужа и чуть наклонилась.

– Ну что ты к девочке пристал? – Адвокатесса отправила Землероевой испытывающий взгляд с прищуром. Потом неожиданно подмигнула, как бы говоря: понимаю, одобряю, сама бы так себя вела. – Дуся с дороги, устала…

На столе перед Евдокией запиликал мобильный телефон, на дисплее высветилось имя Димы Павлова. Девушка взяла трубку и быстро в нее выпалила:

– Перезвоню. – Поднимаясь со стула, сказала Муромцам: – Простите. Мне надо ответить, это важно.

Отойдя за пышный куст сирени, Евдокия испытала приступ дежавю. В прошлом году за этим же кустом она тайком от Шаповалова разговаривала с Олегом. Сейчас опять стоит и говорит с Москвой… Только сирень немного выбивается из прежних декораций – еще не отцвела, благоухает белыми кистями.

– Значит так, – сразу приступил к отчету следователь, и от его угрюмого тона у Дуси заскребли по ребрам холодные коготки дурного предчувствия. – Пиши.

– Запомню.

– На шкатулке пальчики Антона Ивановича Семенова. Кликуха Крученый. Рецидивист. Первый раз по малолетке чалился, второй раз прижали за вымогательство с отягчающими. – Павлов докладывал сухо, как неродной. – У энских на него талмуд в пяти томах. В том году прижать пытались – вывернулся. Специалист по дамочкам. – На этом месте в голосе Димы промелькнула досада, припорошенная жалостью. – Внебрачный сын энского смотрящего Воропаева Ивана Ивановича…

Дуся слушала друга и чувствовала, что шатается. Нет, безусловно, она нечто подобное и подозревала! Но сын смотрящего… Крученый… Это слишком. В прошлом году воришка Нифася говорил о сыне Воропая с придыханием: «Если не закроют – далеко пойдет. Бабы от Антохи просто млеют».

И вот теперь замлела Землероева.

Дура! Столичная лохушка! Овца безмозглая! Ведь селезенкой чуяла неладное, но прыгнула в постель!

О господи, как стыдно… Как же паршиво-то… Развели, словно засидевшуюся в девках нимфоманку!.. И ловко-то как. Антоша показал весь арсенал убойного любовника, на следующий же день позвал в Н-ск, пока детка сексом не пресытилась и думает: «С Антошей всегда так или это было премьерное выступление?»

Дуся почувствовала, как запылали щеки, вспомнила о рыданиях в первую ночь после отъезда Антона… Нет! Антон остался в прошлом, в воспоминаниях, теперь есть только Крученый. Рецидивист и рэкетир. Специалист по дамочкам.

«Ур-р-р-рою гада!!! Найду и ур-р-рою!!!»

– Дусь, ты меня слушаешь?

– Да, – хрипло каркнула в трубку Землероева.

– Я как бы все. – Не убирая из голоса толику сочувствия, Павлов продолжил: – Ты бы, подруга, держалась от него подальше.

– Спасибо за совет, – мертвенно выговорила сыщица.

– Я серьезно.

– Я тоже. Ты и представить не можешь, Дима, как ты мне помог.

Павлов поднял существенный пласт проблемы, и теперь сыщица была уверена, что Ангелину умыкнули по приказу Воропая. Или, по меньшей мере, это были его люди. Воры, а не пролетарские-портовики и не третьи (шибко отмороженные) лица из кладоискателей.

И также Дусе показалось, что она догадывается, в каком месте могут держать Линку. В этом месте нет сотовой связи, там сплошь воропаевские места с кучей родственников в каждой окрестной деревне. Сережа не соврал про медведей, глухая там сторонка. Берлога. Воропаевская лежка.

Евдокия попрощалась с другом и осталась стоять в кустах. Поскольку Павлов не только высветил за пропажей Синицыной воропаевские уши, но и добавил Дусе геморроя: в прошлом году сыщица узнала от Нифаси, что адвокатом, вытащившим сына смотрящего из СИЗО, была Алла Муромцева. И этот факт существенно рассорил Аллу с мужем. Подчиненные Максима Ильича с большим трудом обеспечили Крученому временное содержание на государственных хлебах, а Аллочка подследственного отмазала. Умело развалила дело.

На первый взгляд работа адвоката в том и заключается. Но это лишь на первый взгляд. Теперь Землероева доподлинно знала, как действует на женщин энский гастролер. Убойно. До печенок.

Дуся сквозь ветки сирени посмотрела на адвокатессу, шутливо водящую пальчиками за ухом мужа…

Красивая, холеная шатенка. Статусная дамочка. Мог гражданин Семенов эту даму охмурить?

Да как два пальца об асфальт! Возраст – на излете! Последняя лебединая песня, да и опасность будоражит, добавляет возбуждения…

Евдокия внезапно представила парочку, слившуюся в диком, подстегнутом экстримом сексе, и невольно скрипнула зубами.

Черт, черт! Это наваждение в ней навсегда застряло и будет повторяться?! Или… схлынет к завтрашнему утру?.. Ночной сон дай бог притупит остроту…

Господи, какая мука! Тут о деле надо думать, а не голых теток представлять. Ведь главное тут что? Главное здесь – если Аллочка состоит в любовной связи с гражданином Семеновым, то наверняка боится потерять молодого любовника и делает ему подарки: приехавшую сыщицу преподнесет на блюдечке с каемочкой и ленточкой атласной перевяжет! Сиречь стукнет о появлении в Н-ске Дуси Землероевой. Поскольку, как и весь город, знает об интересе воропаевских к персоне.

Евдокия стремительно наметила план мероприятий. Еще полчаса назад она была уверена, что останется на ночевку у Муромцевых. Собиралась отдохнуть и выспаться, а завтра со свежими силами браться за розыски Синицыной. Теперь, подумывая о том, что знает, где находится подруга, внезапно очутилась в цейтноте.

Если получится вытащить Синицыну наскоком, пока Аллочка (предположительно) не сообщила о приезде сыщицы (предположительно) любовнику, то ситуация значительно облегчится: воропаевские потеряют рычаг давления и не смогут диктовать условия. Так что действовать надо в срочном темпе! В деревне, где (опять-таки предположительно), держат Линку, нет мобильной связи, то есть о возникновении в городе Дуси туда надо сообщать курьером…

А тут уж кто быстрее. Люди, что приглядывают за беспечно влюбленной москвичкой, успеют подготовиться, или Дуся исхитрится умыкнуть Синицыну хотя бы и обманом. Евдокия была практически уверена, что Линку никто в плену не держит. Зачем? Ей голову любовью заморочили, она останется в «берлоге» добровольно и без особенных хлопот.

Так. Время половина восьмого. Еще примерно полтора часа будет совсем светло. Надо успеть до темноты доехать до глухой полузаброшенной деревни и выдернуть оттуда Линку.

Евдокия приладила на лицо чуть виноватую мину и пошла к беседке. На Аллу Муромцеву старалась не смотреть, боялась поджечь взглядом.

– Тут, знаете ли, какое дело… – не присаживаясь за стол, заговорила сыщица. – Мне один местный приятель позвонил, предложил встретиться…

– Но ты вернешься?! – перебивая, воскликнула Елизавета Викторовна, только что приготовившая Дусе гостевую комнату.

Евдокия невразумительно повела плечом: – Не знаю. Как получится.

Максим Ильич свел брови к переносице.

– А позволь спросить, с кем ты собираешься встречаться?

Евдокия улыбнулась, как председатель совета дружины на пионерском слете – лучисто и открыто, помотала головой:

– Вам лучше этого не знать, Максим Ильич.

– Понятно, – буркнул городской начальник. Именно на подобную догадливость москвичка и рассчитывала. В прошлый раз, когда в провинцию Мирон нагрянул, Александру Сергеевичу дали подвязки: вывели на пролетарских. А конкретно на одного из двух главарей группировки портовиков – обаятельнейшего Константина Павловича Митрохина, в определенных кругах известного как Семинарист.

Тогда Мирон и Дуся в основном контачили с портовиками, так как с воропаевцами Саша грызню устроил. И если Алла сообщит о приезде сыщицы, то пусть воропаевские Семинариста и пасут. Ждут Евдокию там, поскольку перехватить ее на выезде с местной Рублевки уже никак не успевают.

Цейтнот, цейтнот, у всех цейтнот. И пока из-под Дусиных копыт побольше пыли вылетает, есть вариант успеть оторваться – за пылевой завесой проскочить.

– Надеюсь, ты нам отзвонишься, – хмуро разглядывая улыбчивую пионерку, утвердительно проговорил начальник полиции. – Невзирая на время, еще сегодня.

– Конечно, Максим Ильич, – кивнула Землероева. – Я не буду доставлять вам лишнего беспокойства.

– Телефон не отключай, – буркнул таможенник Евгений.

– Обязательно. – Дуся поглядела на Елизавету Викторовну: – Простите за напрасные хлопоты, сегодня я заночую в городе.

Огибая стол так, чтобы прочие остались к ней спиной, сыщица выразительно мазнула взглядом по жене таможенника и быстро спустилась с невысокого крыльца беседки.

Тереза догнала Дусю уже на лестнице, ведущей к гостевым апартаментам дома, куда девушка направилась за своей сумкой. Остановилась на три ступени ниже и, опираясь о перила, поглядела снизу вверх на Евдокию. Догадливо поинтересовалась:

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Да. Если машину дашь, сильно выручишь.

– Не вопрос. Сейчас доверенность напишу.

– А GPS-навигатор там есть? Я ваш город плохо знаю.

– И GPS, и спутниковая сигнализация. Еще какая-нибудь просьба будет?

– Да. Положи, пожалуйста, в бардачок машины бутылку хорошего крепкого пойла.

Подретушированные брови распрекрасной таможенной жены удивленно встали в форму домика.

* * *

Проехав КПП чиновничьего поселка, Евдокия нашла в телефоне один из местных номеров, нажала на вызов, и в трубке почти сразу раздался удивленный голос.

– Евдокия… ты, что ли? Привет! – ответил не поверивший глазам молодой воришка, когда на телефоне определилось имя вызывающего абонента.

– Я, Нифася. Привет. Ты где?

– Ну-у-у… В Н-ске, конечно!

– Можешь через полчаса быть на выезде с трассы от губернаторского поселка? У автобусной остановки.

– Могу… Не понял. Ты в Н-ске, что ли?!

– Да, – закладывая крутой вираж, подтвердила Землероева. – Как быстро можешь приехать?

– Минут через двадцать буду.

– Могу я попросить тебя никому не говорить о том, что я в городе?

– Ну типа да, – все еще удивляясь возникновению сыщицы, ответил паренек.

– Тогда жду.

Дуся отключила связь, хмуро бросила трубку на пассажирское кресло шикарной машины таможенной жены – Тереза ездила на миниатюрном алом кроссовере «Мерседес-Бенц ГЛА» – и утопила педаль газа в пол. Ехала и думала, насколько верно она сделала, доверившись Нифасе.

Нифася – воропаевец. Он шибко уважает Иваныча за приверженность старым воровским традициям. Батей величает.

Но Дусе парень обязан жизнью. Прошлым летом Землероева здесь круто выступила, должников заимела хоть пруд из них пруди. На машине одной из этих должниц сейчас, кстати, и ехала, второй покажет ей дорогу по глухим воропаевским местам…

Но вот сообщит ли Нифася бате о встрече с Евдокией?

Кабы знать… Зимой парнишка приезжал в Москву, уговаривал Дусю поехать в Н-ск на празднование его двадцатипятилетия. Мол, пацаны просили познакомить с сыщицей, которая столько дел в Н-ске наворотила. Земля слухами полнится, а девушку мало кто в глаза видел.

Но Евдокия отказалась. При одном упоминании Н-ска у сыщицы появлялся в животе ледяной комок, а в сердце заводились мыши. Приехать же на день рождения воропаевца – совсем немыслимо! Евдокия тогда, помнится, даже осторожно поинтересовалась: а не с подачи ли бати-смотрящего Нифася ее в гости зазывает?

Парень ответил невразумительно. Засмущался. Понять, хотел ли он похвастаться знакомством со столичной сыщицей перед друзьями, или умный совет получил, Евдокия так и не смогла. Ехать отказалась наотрез. Отправила поздравительную телеграмму.

И что теперь выберет Нифася – долг перед спасшей его девушкой или придержится воровской солидарности (конкретно бате), станет ясно довольно скоро.

Если парень начнет опаздывать, Евдокия ждать не будет. Если приедет с кем-то, сыщица из машины не выйдет, а сразу развернет колеса и обратно к Муромцам направится. Появится один – Дуся посадит его рядом и тут же рванет к трассе, ведущей на северо-восток от города, и на хорошей машине либо оторвется, либо слежку засечет.

И позвонить кому-то Нифасе уже не позволит. Спасенный парень в драку за телефон не полезет, уж в этом-то сыщица была уверена.

* * *

При виде Евдокии воропаевец разродился сокращенным выражением «ни фига себе», давшим когда-то ему прозвище:

– Ни фа се! Дуська! Вправду ты!

Евдокия уже увидела, что парень приехал один на БМВ среднего возраста. Вышла из машины и позволила себя облапить. Сама пошлепала высокого костистого парня по спине:

– Привет, привет. Давай садись в мою машину – и поехали, нет времени.

Нифася поставил свой автомобиль на сигнализацию, уселся в таможенный «мерс» и провел рукой по изящным линиям приборного щитка:

– Нормальная лайба. – Улыбнулся. – Откуда?

– Тереза Муромцева одолжила, – не стала лукавить Землероева, так как не любила культивировать бессмысленную таинственность. В городе неплохо поставлено сарафанное радио, а номера у кроссовера приметные, блатные.

– О, – поднял брови воропаевец.

И замолчал. Судя по насупленным бровям, принялся ворочать мозгом. Прикладывать хвост к носу, стараться разгадать, а не вписался ли он в какую-то стремную тему? Точнее, не вписала ли его туда москвичка. Она здесь накосячит и уедет, а ему здесь оставаться, жить и разгребать лопатой оставшееся дерьмо… В прошлом году Нифася был шестеркой даже не козырной, сейчас, судя по неплохой машине, приподнялся. Так что не хотелось бы слетать под плинтус…

Вид насупившегося воришки насмешил. Евдокия фыркнула:

– Не дрейфь, дружище! Я своих не подставляю.

Нифася поглядел на дорогу, ведущую от города. Поерзал.

– Мы куда?

– По местам боевой славы, – хмыкнула сыщица. – Дорогу до деревни, где тебя ранили, уточнишь?

– А на фига нам туда на ночь глядя тащиться? – поежившись, все еще чуть хмуро и настороженно спросил воришка.

– Да есть интерес, – вильнула Землероева. – Проводишь, компанию составишь?

– Да я типа уже еду…

Факт не вызывающий сомнения. И, по большому гамбургскому счету, Евдокия понимала, что парня она все же подставляет. Возможно, что нехило. Вопрос лишь в том, просил ли Воропаев Нифасю докладывать обо всех контактах с московской сыщицей? Задать его вслух в принципе можно. Но не сейчас, когда парень так напряжен и подозрителен, а позже, ненавязчиво.

Или напротив – в лоб. Глаза в глаза.

Дуся глянула в зеркало заднего вида: за ними вдалеке лишь одна фура неторопливо ехала. Субботний вечер, трасса полупустая, любой хвост за километр виден.

Евдокия негромко выдохнула и покосилась на непривычно молчаливого Нифасю. «Интересно, о поисках модестовской заначки он знает? Или информация пока гуляет только в высших воровских и полицейских эшелонах?»

– Нифась, не дуйся, – ткнув воришку локтем в бок, попросила сыщица. – Открой бардачок, там есть бутылка виски, хлебни за встречу. А то как-то неудобно, едешь как неродной, будто я тебя в плен взяла…

Через десять минут, зажав коленями слегка отпитую бутылку, пацан уже благожелательно взирал на окрестности и болтал обо всем на свете. По обычаю маленько хвастал. «Бэху» свою расписывал, словно она болид «Формулы-1»:

– Пацаны так вовремя мне лайбу подогнали! Я только-только бабосы подкопил, только-только начал к «мерину» приглядываться… Но против моей «бэхи» «мерин» не попрет, я ее знаешь как отладил!

Тут взгляд воришки опустился на гламурную торпеду таможенной жены, Нифася сразу как-то заскучал и завздыхал.

– Нифась, а как у бати дела? Здоров?

Осторожно построенный вопрос сыщицы отчего-то вызвал подозрение.

– А ты чё спрашиваешь? – напрягся воропаевец. – Знаешь что-то или…

– Да откуда же мне знать? – правдиво удивилась Землероева. – Спросила просто. Я ж с Иван Иванычем знакома… О ком еще мне тебя спрашивать?

– Ну да, ну да, – заерзал на сиденье парень, едва бутыль не уронил. – Болеет батя. Вроде. – Посмотрел на сыщицу, не отвлекавшуюся от дороги. – Но как-то странно… Вроде как…

– Что – вроде?

– Да непонятно! – Нифася сел прямо, уставился вперед. Подумал. – А, – махнул рукой, – все равно узнаешь. Говорят, батя на покой решил уйти, смотрящим Конника поставить.

– Да ладно! – Неожиданное известие в самом деле поразило Дусю. – Конника? Портовика?

– Дак он один у нас в законе кроме бати, – уныло напомнил уркаган. – Кроме Василия Никитича, город брать некому… Он у нас один в авторитете, сходка только его по всем раскладам ставить должна…

Вот это номер. Пролетарские имеют относительно чистый промысел в порту, воры за этот жирный кусок с ними издавна сражаются! И вдруг… Воропаев добровольно отдает свой пост одному из пролетарских?..

Что в мире делается! Вот думаешь, все знаешь – что может быть, что невозможно в принципе, – и вдруг Монтекки и Капулетти зарывают топор войны, курят трубку мира и меняются домами. Нет повести загадочней на свете.

Хотя… Топор пока не зарыт. Топор как раз висит над Воропаем, пока модестовский компромат не найден.

А это значит… сдают у Иваныча нервы. Смотрящий на пределе и на взводе, раз чудить начал. Устал ждать: всплывет секрет или не всплывет? Решил пост сдать, отчалить от греха куда подальше. А напоследок кинуть кость врагам и рты заткнуть.

Ну не совесть же в самом деле у вора проснулась! Замазанные авторитеты и проворовавшиеся чиновники добровольно в отставку не уходят! Финт под лозунгом «Повинную голову меч не сечет» в среде чинуш и урок понимания не вызывает.

«Ох, как все страшнее и страшнее-то… Ох, закрутился карамболь… И все на мою голову», – вцепившись в руль, подумала Землероева. Неожиданное известие о предстоящей отставке Воропаева подействовало так, что Евдокия, собиравшаяся исподволь навести разговор на сына смотрящего, позабыла обо всем. Ехала, тиская руль потными ладошками, и прокачивала варианты предстоящего свидания с Синицыной. Линку надо увозить из Н-ска хоть в мешке!

Самой, вероятно, придется оставаться.

И тут уже как карта ляжет: может быть, придется просить помощи у Миронова. Решать с ворами «полюбовные» вопросы получается лучше, когда за твоей спиной стоят серьезные люди. Причем желательно не из полиции.

Погруженная в тяжелые мысли Евдокия не заметила, как быстро на отличной машине проскочила внушительный отрезок до поворота на проселочную дорогу. Под руководством штурмана Нифаси проехала пару деревень и свернула на ухабистую грунтовку, ведущую к полузаброшенной лесной деревеньке. Покосилась на замолкшего штурмана и подумала: «Нифасю брать на разговор с Синицыной нельзя. Если Линку все-таки удерживают силой, он может превратиться в пятую колонну – ударит в спину. И даже если не ударит, толку от него все равно не будет, со своими из-за чужих девчонок он не сцепится».

Наивной деткой Евдокия Землероева уже давно не была. Нифасю решила оставить за околицей и обработать под благородным предлогом.

Пассажир к бутылке больше не прикладывался, пару раз совсем непрозрачно намекал сыщице: «Может, я лесом тачку поведу? Я тут типа каждый поворот знаю…» Но Евдокия пообещала уступить руль на обратной дороге: взбеленившуюся Линку, не исключено, придется на заднем сиденье фиксировать, и шофер не помешает.

Не выезжая на опушку перед деревенькой, Евдокия остановила кроссовер за деревьями, повернулась корпусом к приятелю воришке и в ответ на его удивленный взгляд произнесла:

– В деревню, Нифася, въезжать не будем.

– Почему?

– Помнишь, я тебе сказала, что своих не подставляю?

– Ну.

– Так вот. В деревню ты со мной не пойдешь. Останешься здесь. Если я не вернусь через час, езжай обратно в город и поступай как знаешь. Можешь Воропаю позвонить, сказать, что я приехала и ты меня отвез сюда. Можешь никуда не звонить, а водки выпить с пацанами и баиньки лечь… Дело твое. Один совет. На тачке этой, – Евдокия шлепнула ладонью по приборному щитку, – не фасонь. Начнешь по городу кататься, остановят – не отмоешься. Понял?

– Угу. – Нифася шумно сглотнул. – А почему ты не вернешься? Чё ты в этой деревне забыла?

– Меньше знаешь – легче спишь, – выбираясь из салона, напутствовала Евдокия. И, задержавшись у двери, добавила: – Прими как совет. Доедешь до города, оставь машину на стоянке у ГУВД или в порту и дуй к Воропаю. Не упусти момент, появится возможность отличиться.

– Я бате могу все-все сказать? – наклоняя голову так, чтобы лучше видеть лицо сыщицы, поинтересовался приятель.

– Конечно. В прошлом году мы с Иван Иванычем тепло расстались. Передашь привет.

Евдокия прихватила сумку, где лежало кое-что из рабочего арсенала сыщика, и отправилась к деревне, где жилыми остались только несколько домов. Остальные, почти до крыш в бурьяне, стояли заколоченными. Проходя мимо первого на околице дома, Евдокия почувствовала, как запрыгало сердце под ребрами: в этом доме ее держали заложницей, но сегодня там не светились окна. Дверь забита диагональным крестом из серых досок.

А сыщица думала, что найдет Синицыну именно в нем. Расстроилась. Но пошла дальше, до небольшого изгиба улицы.

Пройдя еще два заброшенных заросших дома, Евдокия ушла в тень покосившегося забора и пригляделась.

В сиреневом вечернем сумраке по улице не гуляли даже куры. Возле одного из палисадников стоял приличный вседорожник. Дом через улицу от машины тоже выглядел жилым: из-за заборов в небо поднимался дымок, наверное, от затопленной баньки.

Евдокия достала из сумки миниатюрный мощный бинокль, приложила его к глазам и рассмотрела виднеющееся из-за штакетника подворье. На завалинке различалась какая-то крупнокалиберная тень, при помощи бинокля Землероева разглядела упитанного бугая.

Бугай подремывал.

Но почему-то не в доме. На улице комаров кормил.

Паршиво. Возможно, это один из охранников-воропаевцев.

Евдокия уже собралась уйти за поворот, перебраться на другую сторону улицы и дальше: огородами, огородами, в тыл бугаю… Но вдруг услышала совсем поблизости звонкий голос Линки:

– Сережка, ну отстань!

Голос шел от подворья с затопленной банькой! Дуся стремительно рванула на себя покосившуюся калитку и поняла, что пройти заросшим двором до соседнего участка с Линкой получится, лишь выкашивая впереди себя тропинку: двор зарос толстенными высокими стеблями, перепутавшимися в непроходимые дебри.

Собираясь поворачивать назад и идти в обход огородами, Евдокия внезапно замерла: через улицу мимо вседорожника шагал Сергей с банным полотенцем на шее. Распаренную рожу утирал.

Дуся рухнула на землю в лопухи! «Питерцу» достаточно немного повернуть голову – от него Землероеву на загораживал штакетник и тощие сливовые деревья, – и он сразу же увидит непрошеную гостью!

Но Серый прошел во двор. Поговорил о чем-то с бугаем, и они оба направились в дом.

Не раздумывая ни секунды, Евдокия дала себе команду «Вперед!», взяла скорость с низкого старта от лопухов и понеслась к калитке, из которой только что вышел «питерец». Проскочила улицу, прошмыгнула в дверцу, собралась до поры до времени забиться в какой-то угол и приглядеться, а там решать: в зависимости от настроя Линки переть тараном или ждать иного удобного момента?..

Но почти сразу же наткнулась на Синицыну. Ангелина, мурлыча песенку, развешивала на веревке полотенца и мокрое бельишко. Выглядела подруга полноценной пейзанкой: ситцевый сарафанчик на влажном после бани теле, пластмассовые розовые шлепанцы в налипших травинках, покосившийся тюрбан из полотенца на голове. Похудевшая. Почти до неузнаваемости.

Ангелина повернула голову на звук шагов…

– Дуся?.. Ты?! – Шмякнув мокрый жгутик из маечки обратно в таз, Линка бросилась к подруге. – Дуська-а-а-а! Приехала!

Заложницей Синицына никак не выглядела. Похудевшая, похорошевшая и загорелая, она повисла на подруге.

– А где Антон? – спросила Евдокию.

– Антона нет, – внушительно сказала сыщица. Взяла Ангелину за руку и легонько потянула к калитке. – Нам надо уезжать отсюда, Лина. Срочно.

– Зачем? – удивляясь, но не вырывая руки, проговорила Синицына.

– Твой папа в больнице, положение тяжелое, тетя Вера попросила меня срочно тебя привезти. Срочно, Лина, срочно, нельзя терять ни одной минуты!

Болтая и накручивая лжи, Евдокия тянула Линку к воротам, надеялась так и увести подругу со двора, пока та в шоке от известия, а дальше видно будет. Главное, чтобы Серега не вернулся!

Но Линка замерла, словно упрямая ослица. Выдернула влажную ладошку из руки подруги.

– Когда папа попал в больницу? – спросила, нахмурившись.

– Вчера! Пойдем, Лина, я взяла билет на ночной рейс, нам надо торопиться!

– Ты врешь, – неожиданно пригвоздила Синицына. – Сергей сегодня ездил в магазин, активировал мой телефон, там куча упреков от мамы, но ни слова о больнице. Ты – врешь.

Стоя напротив подруги, Евдокия устало сомкнула ресницы. Облом. Попалась. Взяла неверную ноту с разгона, а теперь…

Сыщица открыла глаза и поглядела в упор на раскрасневшуюся уже не только от бани подругу.

– Ангелина, поверь мне. Нам надо отсюда уезжать. Прямо сейчас. Сергей тебя обманывает, он опасен.

– Да-а-а? – картинно изумилась Линка. – А мне кажется, это ты меня обманываешь.

– А почему он не дает тебе связаться с близкими? – нашлась Евдокия.

– А с чего ты решила, что это он мне не дает? – в ответ с усмешкой воткнула Линка. – Это, дорогая, я у него телефон отобрала!

В нескольких красочных выражениях Синицына обрисовала ситуацию. Богатое воображение Землероевой дополнило рассказ необходимыми нюансами, и получилось вот что.

Первые несколько дней после приезда в Н-ск Синицына подыхала от скуки. Сергей, даже если вырывался к ней, постоянно отвлекался на телефонные звонки. Ему звонили днем и ночью. Линка, в лучших традициях капризных подружек, уже начала отнимать у него мобильник. И вот когда нескончаемые звонки довели Синицыну до белого каления, Сергей сказал:

– Согласен. Отдохнуть нам здесь не дадут. А я хочу быть только с тобой. Хочу проверить наши чувства, понять – достаточно ли нам общества только друг друга… Я выключаю телефон, мы едем в местность, где не будет вообще никакой связи. Ты согласна на такую жертву? Готова ради меня на месяц отказаться от подруг, мамы и звонков… Или?..

Какие тут могли быть «или»?! Синицына вытащила из мобильника сим-карту и вручила ее Сергею как билет в счастливую жизнь!

Полноценного уединения, правда, не получилось. В деревню, куда Сергей привез подругу, нагрянули его приятели. Но влюбленным они не шибко мешали, Сергей сейчас пошел в дом напротив, так как еще днем сказал парням: «Не затапливайте баню, вечерком идите к нам, жара на всех хватит». Парни ездили в ближайшее село до магазина, обещали поделиться пивом.

Синицына смотрела на Евдокию, как разозленный пролетарий на зажравшуюся лживую буржуазию. Взглядом била не хуже, чем булыжником.

В прошлом году, вернувшись в Москву из Н-ска, Землероева ничего не рассказала подруге об энских событиях. Так застращала саму себя, что при малейшем упоминании Н-ска язык отказывался ворочаться! Хотя обычно, не трогая имен клиентов, Евдокия рассказывала Линке какие-то курьезные случаи из своей сыщицкой деятельности.

Но только не тогда.

Сейчас отчаянно жалела.

Позади Землероевой громко хлопнула напружиненная калитка. Взгляд Синицыной переместился мимо Дуси, сделался из разозленного насмешливым.

– Сереж, ты вовремя. Дуся говорит, что ты опасен.

– С чего это вдруг? – в тон ответил «бизнесмен из Питера».

Евдокия обернулась. Во дворе стояли трое с полотенцами в руках: Серега, давешний бугай и еще один немаленький мужчина с наколками на предплечьях. Два незнакомца смотрели на сыщицу хмуро, Сережа с интересом.

– Привет, привет, проказница. А где Антоха?

– Ты о Крученом? – чувствуя, как подрагивает голос, с издевкой уточнила Дуся.

В глазах Сергея промелькнуло странное выражение – то ли жалость, то ли досада. Но он не повелся на ловушку, не стал показывать Ангелине: что-то здесь не чисто, раз какой-то Крученый в разговоре образовался. А сделал удивленное лицо.

– Не понял. Ты о чем?

– Проехали, – прошипела Землероева. Проигрывать она умела.

То, что при любом раскладе ее вместе с Линкой отсюда не выпустят, Евдокия поняла сразу. Что бы она ни сказала Синицыной, как бы ни подлавливала Сережу на враках, обеих девушек уже не выпустят. Уйти бы одной. Уйти и разруливать ситуацию с людьми, ее затеявшими. Сережин номер – двадцать пятый с краю.

Евдокия повернулась к подруге. С лица Синицыной уже исчезло насмешливое выражение: два соседа, стиснувшие скулы, выглядели очень странно. Да и Сережа как-то… что-то… Почуять можно, но не уточнишь.

И Дуся испугалась. До сегодняшнего вечера с подругой обращались лучше некуда: поили-кормили, развлекали, в баньке парили. Если Синицына сейчас сорвется в выяснение отношений, с двери дома неподалеку могут снять наложенные крестом доски.

А Евдокия знала, что в том доме есть узкая, как пенал, комната, а в ней кровать с панцирной сеткой, к изголовью которой пристегнуты наручники.

– Лин, ты меня прости, – по-пионерски улыбнулась Дуся. – Я твоей маме слово дала, что притащу тебя на собеседование.

– Землероева, – прищурилась подруга, – ты дура, что ли?

Евдокия покаянно развела руками.

– Как видишь. Дура.

Но Линка уже начала что-то подозревать, распахнув беспомощные голубые глазищи, посмотрела Сергея.

– Сережа, что тут происходит?..

– Да дура я! – не давая «бизнесмену» слово вставить, радостно выкрикнула сыщица. – Хотела тебя отсюда увезти, с одним хорошим человеком познакомить! Воропаевым Иван Иванычем. Классный мужик. В должниках у меня ходит.

Говоря с подругой, Евдокия поворачивалась к двум охранникам и меняла выражение лица и взгляда. С дурашливого на серьезное, внушительное.

– Как, парни?.. Никто со мной до Иваныча съездить не хочет?

Мужики подвигали вперед-назад губами, вроде как подумали…

– Ну, – снова поворачиваясь к Линке, уже улыбалась Дуся, – не подфартило, извини, подруга, в другой раз с Иванычем познакомлю.

Евдокия подошла к Синицыной, стиснула ее в объятиях. Обратила внимание, как пристально Сергей приглядывает за ее губами, почти воткнувшимися в ухо Ангелины.

«Не, шутишь, брат. Ничего шептать не буду. Желания обеспечивать Синицыну железной койкой и наручниками как-то не имею».

– Прости меня, Лина, – громко выговорила Евдокия и поглядела на Сергея. Сделала шутливо грозные глаза и погрозила пальцем: – Смотри у меня, самое дорогое тебе оставляю! Не балуй, девочку мою не обижай.

Линка переводила взгляд с Сергея на подругу, понимала – происходит нечто странное! Но Евдокия была уверена: через час-другой Сережа все сомнения развеет. Спишет на ревность, на глупость, на «показалось»…

Влюбленная женщина смотрит на мир глазами своего мужчины.

Евдокия достала из кармана мобильный телефон и со словами «Это для мамы, я ведь обещала доказать, что с тобой все в порядке» навела его объектив на одиноко стоящую Синицыну. Краем глаза засекла, как Сережа взмахом ресниц дал понять мужикам: порядок, пусть фотографирует живую и здоровую заложницу. Мол, все равно к Иванычу отсюда поедет.

– Порядок, Линка! Как только буду в зоне действия связи, сразу же отправлю фотку тете Вере. – И укоряюще покрутила головой: – Пока ты тут развлекаешься, тетя Вера вся извелась… Нельзя так, Лина.

После этих слов и упоминания о маме Синицына бросилась обнимать Евдокию, слезно залепетала:

– Прости, прости, я виновата, привет маме передай!

В конце концов каждый верит в то, что ему угодно.

Евдокия еще немного пообнималась, буквально с рук на руки передала хлюпающую носом Синицыну «питерскому бизнесмену». И повернулась к мужикам:

– Ну что? Проводит кто-нибудь девушку до машины? Темно уже… – Шепнула: – Лица попроще сделайте, девочку мою не пугайте. Вам же с ней потом возиться.

Парни придали рожам толику игривости, молча повесили полотенца на штакетник. Бугай открыл для Евдокии калитку и придержал, пока сыщица танцующей походкой выходила на улицу.

С улицы через невысокий заборчик Евдокия помахала Линке рукой. Синицына стояла в обнимку с Сергеем, ладошкой вслед потряхивала. И выглядела до абсолютной, первозданной глупости счастливой.

– Тачка на опушке, – сообщила Дуся воропаевцам и, не желая встревать с ними в пустые разговоры, быстро пошагала по дороге впереди них. Думала, насколько верно поступила?

В принципе главное дело Евдокия сделала: нашла Синицыну. И по большому счету, можно было бы не возникать, а оставаться здесь и ждать приезд ОМОНа. Просьба Максима Ильича быть на связи и не отключать мобильный телефон не была пустым звуком. Гражданин начальник господин серьезный: если сегодня Евдокия не выйдет на связь, а ее телефон не будет отвечать, машину Терезы пробьют по спутнику и выяснят, в каких местах бывала гостья. Это для Евдокии название заброшенной деревни, где ее держали прошлым летом, осталось тайной. Для господ из РУБОПа здесь ничего таинственного нет: как только Дуся пропадет, за ней сюда конкретно и нагрянут первым делом.

Так что можно было оставаться, поскольку спасение Синицыной стояло первым на повестке дня. И Евдокия так и поступила бы! Если б не мысль: захватив уже и Дусю, воропаевцы почти наверняка сменили бы дислокацию. Девушек, скорее всего, перевезли бы в другое место моментально уже этим вечером. Раз Евдокия сама приехала за Линкой, то могла кому-то сообщить о направлении и цели поездки.

А кроме этого, присутствовал еще один момент: позволив Муромцам себя выручить, Евдокия потеряла бы контроль над ситуацией, лишилась мобильности и права на свободу маневра. Ильичам только дай кого под крыло засунуть… Сомнут со всей любовью и ответственностью.

Да и к Воропаю после разгрома его берлоги уже не сунуться. А вопрос с ним как-то нужно разрешить.

У «мерина» из таможенной «конюшни», по-хозяйски опираясь задом о капот, покуривал Нифася. Дусю в двустороннем оформлении разглядел еще издалека. Мужиков-конвоиров, разумеется, узнал, осклабился, когда те подошли:

– Здорово, здорово… Вот где вы, черти, загораете! – Пожал обоим руки.

Евдокия начала работать на опережение. Пока два дивно молчаливых бугая рты не разинули, воткнула вопрос:

– Нифася, куда я тебе сказала ехать отсюда?

– Ну-у-у… – привычно затянул воришка.

– Короче!

– К Иванычу. К бате, – четко отрапортовал воропаевец.

Дуся обернулась к конвоирам и выразительно задрала брови.

– Все слышали? Я вас обманула?

– Точно-точно, – вякнул из-за ее спины разговорчивый свидетель, догадавшийся, что возникли какие-то терки и требуется подтверждение, – к Иванычу велела ехать…

– Нифася, помолчи! – рявкнула Землероева. Все главные слова уже произнесены, уточнения теперь без нужды. Вредна конкретика. – Я вам говорила правду. Нифасе вы доверяете?

Мужики переглянулись. Пожали плечами. Телефонов нет, никто не ожидал, что Землероева сюда заявится, и никаких отдельных распоряжений относительно нее не поступало, а Синицына – на месте. Улыбается и тискается.

– С Крученым и Иванычем я сама поговорю, – с интонацией большого начальника проговорила Землероева и буркнула: – Нифася – за руль.

Довольный воришка поскакал руководить новехоньким кроссовером. Мужики потоптались-потоптались, в репах почесали-почесали и расступились позволяя «мерседесу» развернуться.

Нифася поглядел на них в зеркало заднего вида.

– И чё это было? – спросил со щенячьим любопытством. – Чего Вован и Батон на тебя так вызверились?

– А, – махнула рукой Землероева, – ерунда, не вникай. И если не трудно, не приставай, пожалуйста, с вопросами, мне подумать надо.

А про себя добавила набившую оскомину поговорку: «Меньше знаешь – легче спишь, дружок».

Как только машина въехала в зону связи, Евдокия позвонила Вере Анатольевне, сообщила, что встретилась с ее влюбленной доченькой. Фотографию Линки с полотенцем на голове отправила. Потом позвонила по домашнему номеру телефона Муромцев.

– Елизавета Викторовна, – заговорила смущенно, – простите окаянную! Вы еще не закрыли на ключ комнату, в которой мне постелили?

– Нет, Дусенька! – Вдова, конечно, помнила, кто нашел убийцу ее мужа, и к Евдокии относилась с искренней сердечностью.

– Я еду к вам. Не откажете в ночлеге?

Прослушавший весь разговор Нифася недоуменно цыкнул зубом:

– А я думал, мы к бате едем.

– С чего это ты взял?

– Ну-у-у… ты с пацанами об Иваныче говорила.

– Говорила. Но не о том, что на ночь глядя к нему еду. Вот если бы я не вернулась… – многозначительно протянула сыщица. – Но ты не переживай. Сегодня будет повод отличиться. Приедем к городу, я к Муромцам, ты сядешь в свой БМВ и можешь звонить бате с докладом. Скажи, что я приехала, с Вованом и Батоном пообщалась. Связь с Иванычем буду держать только через тебя и никак иначе. Понял?

– Угу. – Довольное «доверенное лицо» с разгону едва не утопило «мерседес» в огромной луже жидкой грязи.

А Землероева подумала, как хорошо, что немцы делают неубиваемые тачки. В противном случае лихач Нифася развалил бы машину, не проехав и полпути до асфальтированной трассы.

* * *

В понедельник утром Евдокия выехала из губернаторского поселка на служебной машине начальника Городского управления внутренних дел. Все воскресенье на телефон сыщицы шли звонки: раз десять позвонил Нифася, несколько абонентов не авторизовались, один раз позвонил Антон… Крученый.

Но Евдокия не ответила никому. Чего ждать от Нифаси, она знала: почти наверняка поступит приглашение на разговор от Воропаева. С Крученым не о чем беседовать.

Стоит только трубку взять, кто-то обязательно начнет давить. Если Евдокия в чем-то откажет, с Линкой могут поступить неблагородно.

Делая нервическую воскресную паузу, Евдокия ждала звонка от одного человека. Была почти уверена, что информация о ее появлении в городе до него обязательно протечет.

Но не срослось. Константин Павлович Митрохин (Семинарист) не позвонил. А Евдокия не отваживалась идти на решительный разговор со смотрящим, не узнав, чем город дышит со стороны его противников от криминалитета. Муромцы посвятили ее в события с точки зрения правоохранительных структур, что делается на противной стороне, как реагируют на ситуацию главари криминальных группировок – пойди пойми. Воропаев отказывается от должности, здесь может быть закопана серьезная собака, не зная подоплеки, можно нарваться… или использовать.

И лучше чем Семинарист-Митрохин советчика здесь быть не может. То, что о Семинаристе знала Евдокия, говорило ей о многом. В девяностые он, Вася Конник и еще шесть их приятелей сколотили и возглавили группировку пролетарских (по местожительству – Пролетарскому району города). До нулевых дотянули только Семинарист и Конник. Василий Никитич выжил благодаря тому, что в лихие времена на зонах отсиделся. Семинарист руководил группировкой (уже портовиков), ни разу лагеря не нюхав. Как Константин Павлович исхитрялся держать в узде темпераментных подчиненных, в большинстве своем – сидельцев, одному Богу известно. По вытекающей: умен и осторожен – нереально. И разговору с Палычем Евдокия отводила задачу первоочередной важности.

Но тот не позвонил, не поздоровался.

Агентура не сработала? Не доложили информаторы?

Или устраниться собирается?

Тут фиг поймешь.

Факт неприятный. Но не слишком. Выдерживая суточную паузу, Евдокия в любом случае показывала, что не намерена бухаться в ноги Воропаеву и слезно умолять: «Отпустите, дяденька, Синицыну…» Пока Евдокия молчит – подруге ничто не угрожает. Ответь – могут поставить Ангелину перед телефоном и заставить покричать.

А так сыщица в гостях у Муромцев, спокойна, так как право за собой имеет.

Машина подрулила к крыльцу здания ГУВД. Прежде чем выйти из салона чиновничьего «форда», Максим Ильич спросил у Евдокии:

– Тебе машина нужна? Миша может отвезти. Муромцев уже знал, что Дуся встретилась с подругой и помощи уже не просит. С советами относительно ускоренного отъезда в столицу к девушке мудро не приставали.

– Да, Максим Ильич, спасибо.

– Поступаешь в распоряжение, – приказал патрон шоферу. – Мне ты не понадобишься до обеда.

Как только Муромцев вышел, водитель Миша развернулся к сидящей сзади Евдокии и улыбнулся во все зубы.

– Куда едем? – поинтересовался.

В прошлом году фотография пропавшей Дуси Землероевой была у каждого постового и урки, так что персону Миша знал. И помнил, как отвозил шефа к дому, из квартиры которого вынесли три трупа и живую Землероеву. Он же позже вез в поселок бледную девчонку. События потом весь город потрясли.

– К офису портовиков, – ответив на улыбку, уже серьезно сказала Евдокия.

– К портовикам, значит, – чуть задумчиво пробормотал Михаил и, шаловливо играя одной бровью, многозначительно спросил: – Как едем? По-взрослому – с понтами, с шиком?.. Или так… на цыпочках и мягких лапах?

Евдокия подумала. И решительно произнесла:

– Давай с понтами, с шиком.

До кабинета Семинариста нужно еще добраться. Через турникеты, бодигардов, секретаршу. А тут – переполох: некую персону мужик с корочкой МВД сопровождает. Н-ск не Москва, автомобиль начальника полиции здесь каждая толковая собака знает. Пока дотопаешь до кабинета Митрохина на третьем этаже большого офисного здания, секретарша уже навытяжку встанет.

Евдокия, безусловно, могла бы и позвонить Семинаристу. Тот с Сашей Мироновым успел неплохо законтачить. Но делать этого не стала. Хотела поглядеть на реакцию, поскольку непонятно, почему Константин Павлович не отзвонился.

И не хотела нарываться на увертки, если Костя решил съехать.

Начало рабочего дня. К большому офисному зданию стекались на машинах служащие. У крыльца не протолкнуться. Кто-то жен высаживает, кто-то шефов…

Распугивая очередь, в толпу машин въехал громогласно крякающий и завывающий «форд» с синими госномерами и прочими световыми прибамбасами. Распихал по сторонам лаковые иномарки, подрулил к крыльцу.

Из дверцы выскочил крупногабаритный водитель. Евдокия, не изображая неженку, решительно выбралась сама.

Не обращая ни малейшего внимания на остальных водителей, вынужденных огибать по узкой дорожке нагло припарковавшуюся у ступенек полицейскую машину, Михаил поскакал наверх, распахнул во всю ширь огромную дверь перед Землероевой. И так глянул на охранников в холле, что те мигом стушевались, невольно вспомнив об обезьяннике ближайшего отделения полиции.

В общем, понтов и шума получилось как с приездом царственной особы.

Евдокия коротко бросила секьюрити за конторкой:

– К Митрохину, – и важно в сопровождении шофера процокала до лестницы, минуя очередь у лифтов.

Пока поднимались на третий этаж, Семинаристу доложили. Не получилось-таки внезапно нагрянуть и полюбоваться выражением его лица. Кто-то шибко умный с первого этажа позвонил секретарше Митрохина и информировал:

– К вам какая-то шишка из полиции или прокуратуры поднимается!

Информация не подтвердилась. Но в любом случае облегченно-радостное восклицание Митрохина «Дуся, ты?!» положило неплохое начало: в искренности промелькнуло удивление, портовик, похоже, и не знал, что Евдокия в городе.

– Давно приехала? – заводя сыщицу в современный стильный кабинет, интересовался Константин Павлович. Дуся исподволь искала на красивом интеллигентном лице Семинариста (к слову сказать, племянника всамделишного попа) следы тревоги, замешательства. Но Палыч был реально обрадован.

– Позавчера, – ответила москвичка.

– Одна? – Вопрос явно намекал на Сашу Миронова.

– С подругой. Она в гостях у Воропая задержалась.

Ну вот и все. Многозначительность тона разложила ситуацию по полкам.

Радостное выражение исчезло с лица поповского племянника, улыбочка поблекла.

Митрохин сел в кресло. Долго поправлял полы и обшлаг пиджака. Пробормотал, не глядя на Евдокию:

– А я-то думаю, что тебя в наш город занесло?.. Вроде бы с головой ты дружишь…

Фразы говорящие. Пантомима с пиджаком сказала еще больше.

– Константин Павлович, давайте я сразу пройдусь по точкам над i. – Демонстрируя решительность, Евдокия двинула корпус вперед, немного вытянула шею к собеседнику. – Я к вам пришла не за помощью, а за советом. Я давно не была в вашем городе, то, что рассказали Муромцевы, конечно, интересно, но, скажем, однобоко. Вы понимаете, о чем я?

Семинарист поморщился и на вопрос не ответил, буркнул:

– Ну что ты все «вы» да «вы». Костя я, Евдокия. Костя.

– Как скажешь, – пожала плечом гостья. – Так я могу рассчитывать на разговор?

Константин устроился в кресле поудобнее – полубоком – и кивнул.

– Валяй. Я только кофе у секретарши попрошу.

Костин финт с кофе Евдокия уже знала. Когда шедшему на уступки Семинаристу требовалась пауза на размышления, он начинал кормить гостей.

– Итак, я слушаю. – Отпив глоток из крохотной чашечки, Палыч поправил пятерней модную коричневую челку и сделался внимательным.

Вообще-то это Землероева пришла сюда послушать, но начинать надо было все-таки ей:

– Кость, я у Муромцев остановилась, и там сказали, что у вас все бросились модестовские миллионы искать? Это так?

– Имеет место быть. «Ибо корень всех зол есть сребролюбие», – пошел гулять Семинарист по Священному Писанию.

– Но почему все так уверены, что они есть?

Митрохин хмыкнул, насмешливо поглядел на Евдокию, мол, не прикидывайся, детка, бестолковой, и Землероева призналась:

– Да есть, конечно. Должны быть. Перефразирую вопрос. Почему все так уверены, что до них можно добраться?

Константин немножечко подумал, буркнул: «Да, Муромцы могут этого не знать» – и ответил:

– До приезда полиции воропаевские вынесли из квартиры Модеста все, что смогли. Ты сама это видела. Так вот. В дорожном кейсе Модеста лежал свежеиспеченный паспорт на чужое имя. Воропай нашел умельца, смастерившего ксиву. Тот сказал, что у заказчика не было претензии по имени-фамилии, то есть покойный либо держал где-то наличку – что, согласись, проблематично, так как денежка собралась тяжелая, либо складывал деньги на номерные счета, до которых можно добраться по любому документу. Оправданная манера, не находишь?

– Нахожу. – Адресные деньги оставляют самый длинный след, а человек в бегах вообще не может полагаться на какое-либо имя. Свободный доступ к банковскому счету – необходимость, а не прихоть. – Как думаешь, Воропаев не мог наложить лапу на счета, но изобразить, что денег нет?

Митрохин сделался мрачным и покачал головой:

– Не дай тебе бог, Евдокия, где-нибудь еще задать такой вопрос. Воропай бабло всерьез ищет. Объявил его общаковым.

Серьезная засада. Если воры уже, так сказать, официально признали деньги своими, то о полицейской крыше можно позабыть. Впишешь Муромцев, отдашь им компромат с модестовской заначкой, и за пропажу денег спросят, где б ты не спряталась. Хоть в Москве под боком у Мирона, хоть в гостях у африканского черта, в самой непроглядной заднице – разыщут и предъявят.

Но впрочем… чего-то подобного Евдокия уже ожидала.

– Кость, я еще с Иванычем не встречалась и не разговаривала. Но почему-то я уверена, будто он думает, что о модестовской заначке я знаю больше остальных. Раз Линку умыкнул и держит.

– А ты не знаешь? – хмыкнул Семинарист.

– Нет! Клянусь, что нет! – Евдокия истово вытаращила глаза и приложила ладони к груди.

– Тогда есть вариант, – с облегчением улыбнулся хитроумный делец. – Я договариваюсь с Воропаем, ты на наших глазах проходишь полиграф, Иваныч этой машинке почему-то верит, тем более что специалист у него есть свой. Надежный…

По мере продвижения идеи с детектором лжи у Евдокии мертвело лицо. Костя это заметил и «Воропаев сам задаст тебе пару вопросов» говорил уже без воодушевления. Поморщившись, оборвал монолог и продолжил уже с многозначительными паузами:

– Вон оно, значит, как… Полиграф ты не пройдешь… Прости, что предложил.

Когда Землероева не бросилась отнекиваться, лицо портовика сделалось совсем кислым.

Через минуту Евдокия поняла, что огорчила теневого воротилу.

Палыч прогулялся до бара. Накапал себе и гостье коньячку, вернулся за стол. В процессе подумал.

– Давай договоримся сразу, Евдокия, – мотая по стенкам бокала темно-янтарный коньяк и глядя, как тот вальсирует, заговорил Семинарист. – Ты перестаешь изображать артистку погорелого театра и говоришь по-чесноку, я пытаюсь тебе помочь. Подчеркиваю: к обоюдному удовольствию. – Константин в упор поглядел на визави Землероеву.

Девушка кивнула.

– Какой твой интерес?

– Разумеется, не денежный. Деньги ищут только дураки. Серьезные люди ищут информацию. – Митрохин встретил в глазах Дуси понимание, москвичка перестала разыгрывать простушку. – Модест много инфы насобирал за эти годы, и если она всплывет… Мне продолжать?

– Не надо.

Модест Казимирович жил в доме покойного Ильи Владимировича, к которому за советами частенько наезжали сыновья. Казимирович наладил прослушку кабинета Ильи Муромца и черпал, так сказать, горстями самую горячую информацию из порта и ГУВД. Наладил бизнес. Стал тайным информатором двух группировок – воропаевцев и пролетарских. Себя назвал Доброжелателем.

Митрохин усмехнулся:

– Я мог бы навешать тебе лапши, сказать, что, всплыви информация, мне светит десять лет с конфискацией… Но это, Дуся, чепуха. – Семинарист вяло махнул рукой с ухоженными перстами. – Адвокаты у меня хорошие, а жабры скользкие… Я о другом. Порт, как ты понимаешь, предприятие своеобразное, через него протекают дела многих людей. И иногда мы – местные – бывали не правы. Такая уж у нас юдоль и хлеб насущный. Порой по незнанию, порой сребролюбие одолевало… а пару раз по чистой несознанке – ибо не ведали, что творили… Короче, мы больших людей зацепили, – внезапно и резко подытожил Константин.

– В прошлом году ты говорил, что Доброжелатель вас с воропаевцами лбами стукнул. И это было сделано намеренно. Ты потому его и искал, что хотел предъявить.

Семинарист тоскливо улыбнулся:

– Так то было сказано в прошлом году, Дуся. То были свои разборки, местечковые: на месте порешали и разошлись. Чепуха, а не проблема.

– Хороша чепуха, – мысленно пересчитав мертвецов, пробормотала Землероева.

– «Есть пути, которые кажутся прямыми; но конец их – путь к смерти». Теперь ты знаешь все. Перехожу к обоюдному.

Митрохин откинулся на спинку кресла. Долго и внимательно смотрел на Дусю.

Выдавая сыщице признания, Семинарист ничуть не переживал, что та начнет болтать. Во-первых, уже знал, что Землероева – могила. А во-вторых, после реакции Дуси на полиграф он, можно сказать, держал ее за уши и язык. Посадил в свою лодку и дал весла.

– Слушаю внимательно, – кивнула Евдокия. По сути дела, ситуацию можно повернуть двояко, и, если поступить с разумной осторожностью, Митрохин уже сам никуда не денется. Вписался и поможет.

– Не знаю, как поступит с добытой информацией Иваныч, но лучше он, чем Муромцы, – задумчиво заговорил Семинарист. – Я в свою очередь скажу: мне бы очень… очень хотелось, чтоб эта информация исчезла. Причем не попадая ни в чьи руки. Кроме твоих, разумеется.

Аванс. Намек на абсолютное доверие. А это уже не только налагает, но и обещает.

У Дуси существенно отлегло от сердца: с Костей Семинаристом в обозе в Н-ске можно начинать партизанские действия.

– И обрати внимание, Евдокия, я тебя совсем не спрашиваю: добыла ли ты заначку, потрясла ли ты мошну?.. Молчишь – твое право. Тут главное – молчишь.

– А я отвечу. То, что оставил Доброжелатель, я в глаза не видела.

– Надеюсь, – задумчиво раздувая щеки, кивнул Митрохин. – Для твоего же блага. Но разыскать способна?

– Я попробую. Попробую. Но как решить вопрос с Воропаевым? Если я дам ему честное комсомольское, что уничтожила информацию, не взглянув… он мне поверит? Отпустит меня и подругу с миром?

– Вопрос. Но если Конник впишется… – как бы совещаясь с самим собой, заговорил Семинарист. – Если Василий за тебя впряжется…

– Кость. Попроси Василия Никитича, а? – жалобно сказала Дуся. – Ты ж меня знаешь, я свое слово держу. Еще ни разу никого не подвела.

– Согласен. Верить тебе можно.

«Господи! – мысленно взвыла Землероева. – Если бы ты, Костя, знал, какую тайну прячет Воропаев, сейчас бы так не говорил! А после моего ухода пригласил дядюшку попа и попросил заново офис освятить. На мой стул святой водой побрызгать!»

Но дело таки сдвинулось с мертвой точки, с абсолютно недвижимого прикола. Если Воропаеву станет известно, что об оставленном компромате Евдокия узнала не от покойного Модеста за пять минут до его смерти, а начала поиски лишь после разговора с Костей и по его инициативе, появляется надежда на бескровное разрешение патовой ситуации. Уже теперь, по сути говоря, Евдокия могла бить себя в грудь и вопить: «Знать ничего не знала!»

Если, конечно, Семинарист о ее проколе с полиграфом не заговорит и ничего подобного смотрящему не предложит.

Но Костя умный, вон как осторожничает.

Ничтоже сумняшеся Семинарист подписал к проблеме вора в законе Васю Конника.

Пробил для Землероевой аудиенцию, сам ехать отказался – дела, которых не оставить утром в понедельник. За выходные накопились.

– Три воза с маленькой тележкой! Чесслово, если б не бумажки и пара встреч, поехал бы с тобой к Васе. Но он настроен доброжелательно, мой разговор с Васей ты сама слышала, девочка большая – разберешься, справишься.

Евдокия согласилась. Откажет Конник в помощи, что ж – взятки гладки. Пойдем другим путем, хотелось бы надеяться.

* * *

Шофера Муромцева Евдокия отпустила. Подъезжать к дому вора в законе на машине начальника ГУВД – народ смешить. Свою машину Семинарист дать не мог, так как услугами водителя не пользовался – любил сам порулить и погонять. Но предложил: если Евдокия немного подождет, он даст ей одну из разъездных машин, отправленных сейчас по курьерской надобности. Но Дуся отказалась. Сказала, что сама доберется.

…Таксист высадил москвичку у прочного, достаточно пожившего забора.

Дом, к которому Евдокию сопроводил вышедший на звонок мордоворот с наколками, тоже впечатления не произвел. Примерный вор в законе жил в доставшемся по наследству от матери одноэтажном деревянном доме, покрытом белесыми пятнами и чешуйками облупившейся зеленой краски. Одетый в простецкую майку мордоворот, играя расписными бицепсами, повел гостью вокруг заросшего лебедой жилища. Не к главному крыльцу, а к двери на веранду с дивно мутными окнами в овальных следах от кое-как прошедшейся по стеклам тряпки.

Евдокия взошла на веранду. Василий Никитич Загребин встречал ее в большом и жестком деревянном кресле. Правое колено Конника было перемотано довольно новым пушистым вязаным платком.

Кроме платка, ничего нового возле вора не наблюдалось. Многофункциональная веранда одновременно походила и на склад утильсырья с обшарпанной мебелью, и на ремонтную мастерскую – вдоль стены расположился верстак с железками. Помещение служило приемной Коннику, вор жил напоказ, не привязываясь к вещам из суетного мира.

Попивал чифирь. И сразу после кивка, означающего «здравствуй», проговорил, скривившись:

– Колено, сука, ноет… К дождю, наверное.

Никитич вялым движением руки отпустил татуированного «секретаря». Евдокия чинно примостилась на краешке замызганного табурета. Помолчала и в который раз удивилась: неужели Семинарист и Конник практически ровесники?! Стильный Константин Павлович смотрелся выпускником Сорбонны, Василия Никитича к МГУ даже не подпустили бы. Из опасения, что тот бациллами туберкулеза засыплет и зачихает всех студентов: ввалившиеся виски, кожа цвета могильной пыли и худоба об ином диагнозе не говорили. Если только в дополнении с чем-нибудь еще похлеще.

А посему понятно, крайне мягко и литературно выражаясь, недоумение воропаевцев, узнавших, что решительный и крепкий батя сдает пост такому доходяге.

– Ну чё?! – неожиданно и резко начал Конник, вытягивая вперед кадыкастую, как у грифа, шею. – Прижал тебя Ваня, да?!

Евдокия отпрянула, а Конник хрипло закашлялся, хлебнул чифиря. Попив, утер выступившие слезы. И гостья поняла, что можно говорить. Жалиться на жизнь тяжелую, несправедливую.

– Василий Никитич! – провыла с полным пониманием. – Жила в Москве, никого не трогала. Бац! Умыкнули лучшую подружку. – Евдокия расширила глаза с подпущенной слезой. – Приезжаю сюда, от Муромцевых узнаю, что здесь все разыскивают миллионы Модеста Казимировича, а я…

– А ты как на воропаевскую фазенду-то залетела? – не глядя на москвичку, сосредоточенно отхлебывая чай, перебил Конник. – Как подружку нашла? Навел кто?

Так. Прилетело. Вопрос, о котором Семинарист даже не побеспокоился.

Ну да. Он же зонами не правил. Ему до Конника – семь верст и все лесом. Дай бог, чтобы семерка оставалась верстами-километрами, а не годами срока. Некоторый опыт лучше не приобретать.

– Да нет… – стушевалась Землероева. – Кое-какие умозаключения сделала.

– Ну, – кивнул Загребин. – С кое-какими заключениями ясно. А кто навел-то на Антоху?

Господи, неужели и здесь придется менять поведение и сценарий не отходя от кассы и по ходу пьесы?! Ну сколь же можно: облом за обломом, кроме Нифаси, Вована и Батона, ни одного соперника средних умственных способностей!

– Вы забыли, что я сыщица? – выпятила подбородок просительница Землероева. – Что я умею сводить и подбивать информацию?

Конник сузил глаза:

– То есть… типа… все сама?

Вот так оно и прошлым летом было. Все мужики, включая даже Воропаева (как ни смешно), таки отдали Дусе должное. И только Василий свет Никитич – женоненавистник, что ли? (импотент?) – смотрел на Евдокию словно зэк на вошь.

– А у вас есть сомнения? Или я когда-то в чем-то хоть кого-то обманула?

– Ну дак вы все одним миром…

Все ясно. Женоненавистник. Схимник. Ретроград. С коленом, повязанным бабьим платком.

Худшее из сочетаний.

Перед таким хоть овцой притворяйся, хоть Василисой Премудрой, хоть Бабой-ягой на выданье…

Но как-то же надо эту стену продолбить!

– Василь Никитич, я зря сюда приехала?

Конник резко подался вперед и, обдавая Евдокию несвежим дыханием, прошипел:

– А чего мне с тебя взять-то?!

Сыщица растерялась. Отклонилась назад и пожала плечами:

– А разве Константин вам не сказал – мы можем быть друг другу полезны.

– Ты? Мне?! – Конник ударил себя пальцем по впалой груди и хрипло, каркающе рассмеялся.

Евдокия ждала, молчала. Как оказалось, поступила правильно.

– Ладно, – утирая выбитые карканьем слезы, с неожиданным благодушием хмыкнул Конник. – Проехали. Костька мне сказал, какая у тебя беда: Воропай тебя за жопу взял. И моя задача простенькая: чтоб ни одна копейка мимо общака не капнула.

Неожиданная перемена. Конник скромненько, в тему задвинул относительно «задачи простенькой». Похоже, рисовался пять минуть до этого. Слегка юродствовал.

Как поступить для сохранения лица? Изобразить обиду или проглотить?

По индивидуальной Дусиной десятибалльной шкале оценки неприятных людей Василий Никитич Загребин тянул на девять с минусом. Дальше шли только отъявленные душегубы, педофилы и мошенники, обкрадывающие бабушек-пенсионерок.

Но отношения придется строить по предложенной.

«А, ладно, кость неострая, а мы сегодня негордые. Повоображал ворище, поприделывался, и пусть его».

Евдокия вспомнила кота из Шрека, состроила умильное лицо и жалобные глазки…

Не сказать чтобы воображала Конник растрогался, но далее заговорил тем не менее в благожелательной манере:

– Порешаем мы твою проблемку. Чай будешь? С пряниками.

Дуся поглядела на длинный подоконник, служивший Коннику столом. Там стояли вместительный фарфоровый чайник с отколотым горлышком, пара черных от чифиря чашек, совершенно непрозрачный стакан. Вскрытый пакет глазированных пряников. Внутри пакета ползала муха. От вида посеревшей от грязи алюминиевой ложки Землероеву замутило.

– Спасибо, не откажусь, – чинно вякнула просительница.

«Надеюсь, что не вырвет. Преломить хлеб с Никитичем – не лишнее. Синицыной потом предъявлю по полной программе!»

Вор дотянулся до одной из чашек, привередливо дунул в нее – бациллами! – и, посчитав сосуд избавленным от пыли, поставил перед собой. Евдокию уже вполне натурально затошнило. Но Конника отвлек от чая звонок мобильного телефона, несущийся из кармана затрапезных треников. Загребин завозился, извлекая из штанов старенький «нокиа» в резиновом корпусе…

– Да, – хрипло бросил в трубку.

И замолчал.

Евдокия сидела слишком далеко, чтобы расслышать разговор. Конник держал трубку плотно прижатой к уху. Молчал и хмурился. Жевал губами.

Потом закончил разговор не попрощавшись, стиснул телефон неопрятными узловатыми пальцами и задумчиво просвистел куцый обрывок мелодии «У любви как у пташки крылья». Смотрел на запущенный сад через мутное стекло, где виднелась макушка оставшегося на завалинке под окном татуированного мордоворота.

О Евдокии как будто напрочь позабыл.

Не зная, как себя вести, Землероева поскрипела табуретом. Конник перевел взгляд на ерзающую гостью.

– Пошла вон отсюда, – сказал спокойно и членораздельно.

Дуся распахнула глаза – ей только что предложили чаю с пряниками! Откуда же вдруг такая немилость?! Все было чин по чину, к разговору даже не приступали…

– Василь Никитич…

– Вон пошла! – разорался Конник. Завелся с полуоборота, слюной забрызгал: – Чтоб духу твоего в городе не было! Узнаю, что еще раз с Костькой встречалась, ноги вырву!

Евдокия потрясенно смотрела на разбушевавшегося вора.

– Что случилось-то, Василь Никитич? Вы можете мне объяснить?

– Во-о-он! – рявкнул Загребин, в ярости топнул ногой с перевязанным коленом и зашипел от боли: – Ах, су-у-ка… Выметайся отсюда, пока глаза на месте…

Но гостья так опешила, что смотрела на скорчившегося Конника и никак не могла заставить себя двинуться. Шокирующее развитие событий ее слегка парализовало, и в членах появилась вялость.

– Василь Никитич… зря вы так, – пробормотала Дуся. – Мне б не хотелось…

– Что?! – Вор в абсолютном бешенстве вызверился на москвичку. – Ты чё, шкура ментовская, мне угрожать задумала?!

За спиной Евдокии забухали шаги. Как только свет Никитич зашелся в первом вопле, та туированный «секретарь» законника сорвался с места и метнулся в дом. Последние слова относительно угрозы он расслышал, дотопал до Землероевой и грозно засопел в ее макушку.

– Кучумай! – обратился к мордовороту Конник. – Выкинь эту падлу за ворота! Еще раз увидишь, ноздри ей вырви!

Евдокия помертвело поднялась с табурета. Бочком, бочком, пятясь, обошла «секретаря», тискающего пудовые кулачищи. С невысокой, в две ступени, лестницы скатилась прямиком в крапиву-лебеду, чуть не упала на подламывающихся ногах… «Господи, ну почему же я такая дура-то?! Семинарист ведь предлагал сопровождения дождаться!..»

Дусе было страшно до смерти! Посекундно ожидая пинка ножищи в копчик, она кое-как досеменила до ворот, юркой ошпаренной кошкой выскользнула на улицу…

И только там немного дух перевела.

«Матерь Божья… Что это было-то?! Чего он так завелся?!»

Не понимая, куда идет, и почти ничего перед собой не видя, Евдокия побрела по улице. Все ускоряя и ускоряя шаг. Быстрее, подальше от страшного дома с владельцем-психопатом. Брела, пошатываясь, на ногах, готовых вот-вот назад коленками вывернуться. Ковыляла по ухабам вдоль кривоватых заборов окраины, когда-то славившейся «малинами» и до сих пор имевшей дурную репутацию…

Шок постепенно проходил. Его место занимали униженность, досада. Злость. Щеки пылали, словно от пощечин.

«Выкинули за ворота, как последнюю шалаву!.. Нет, даже хуже! У проституток подобное обращение входит в профессиональные риски! Я ж пострадала ни за что, бесплатно!» Оказавшись вдалеке от дома, Землероева постепенно расхрабрилась: «Добуду компромат, наковыряю оттуда адресно – на Васю Конника. Все остальное уничтожу, а эту сволочь посажу!»

Сыщица выдернула из сумки мобильный телефон. Нашла в нем номер Митрохина. Собралась начать с крика, но вовремя опомнилась. Заговорила, с трудом удерживая в голосе клокочущую ярость. Страх выходил на нервах.

– Костя, алло. Василий Никитич меня выкинул.

– Куда? – опешил Семинарист.

– За ворота. И пообещал ноги вырвать. И глаза.

В трубке повисла пауза. Портовик ворочал мозгами.

– Ты ему что-то сказала? – приступил с осторожностью.

– Нет. Мы даже толком и не начали. Конник повыступал немного, потом мне чаю предложил, потом ему кто-то позвонил, после этого все и началось. Завелся с полуоборота и совсем не с моей подачи.

– А кто ему позвонил?

– А я откуда знаю?

– Понятно. Ты где?

– Стою. Пес его знает где.

– Понятно, – повторил Семинарист. Пробормотал: – Совсем Вася чудной стал… Постой еще немного, я сейчас Коннику позвоню, узнаю, в чем дело, дальше порешаем.

Евдокия повесила вдоль тела руку с замолчавшим телефоном. Слепо поглядела на окрестности… Пыльная грунтовая улица, через дорогу важный кот бредет, на воробья поглядывает. В душе тоскли-и-иво… как у Адама после расставания с Лилит. Если верить древним текстам, та дама после ухода от супруга стала демоном, так что демоническая ассоциация с Лилит вполне понятна: Дуся только что ушла от Сатаны. Взбешенного. Да и антураж вокруг далекий от пейзажей райского сада – какая-то задница мира.

Семинарист перезвонил довольно быстро и кратно информировал:

– Не отвечает. Но я к этому привык. Вася у нас в последнее время стал важным.

– Больным он стал, – вздохнула Евдокия, а про себя добавила: «На голову». – Коленом шибко мается.

– Тогда понятно. Ты вот что, Дуся… Не кипишуйся. Я через пару часиков освобожусь, вместе к Васе съездим. Он за это время нервы как-нибудь поправит… Жди меня в кафе «Ромашка» у остановки автобуса, скажи, что от меня, – обслужат по высшему разряду. Договорились?

– Да.

Евдокия вернула телефон в сумку. Повернулась, дабы лечь на обратный курс: дорогу от дома Конника она помнила по поездке в такси, могла прикинуть по азимуту и добраться до автострады, где располагалось нужное кафе.

Поплутав по перепутанным кривым улочкам, поняла, что заблудилась. Выходя от Конника, сыщица брела не разбирая дороги – лишь бы подальше. А Семинарист ее предупреждал: «Там, Евдокия, катакомбы. Лабиринт. Но ты скажи таксисту, пусть держит путь на водокачку, Васин дом с ней рядом».

Толщенная колонна старой водокачки выглянула из-за поворота неожиданно. И Евдокия ей обрадовалась как родному дому! Повернулась спиной к водонапорной башне и пошлепала по улице, идущей в нужном направлении.

Вскоре в сумке радостно затренькал телефон. Дуся достала трубку, прищурилась на длинную цифровую вязь неизвестного номера, подумала: «Пора выходить из подполья. Если с пролетарскими кашу не сварить, пора решать вопросы с тем, кто идет навстречу».

– Алло.

В трубке покашляли.

– Ты, девка, это… – раздался голос Конника, – обратно возвращайся. Есть разговор.

Евдокия задумалась совсем серьезно. Недавно законник обещал лишить ее зрения и нижних конечностей… Но вот звонит и приглашает. Откуда только номер знает.

Повыпендриваться, что ли, в позу встать и отставить ножку?

Не время. И не тот объект для представлений. Приглашать дважды вор не будет, извиняться тем паче не привык.

– Хорошо, – спокойно и ровно проговорила Евдокия.

– Семинаристу уже звонила? Жалилась? – хмыкнул Конник, только что не ответивший на звонок друга.

– Сказала Константину, что у нас с вами не срослось.

– А он?

– Собирается к вам через пару часов подъехать.

– Ну ладно, – буркнул вор. – Дорогу знаешь.

Евдокия повернулась в обратную сторону, подумала, не дать ли отбой Митрохину?

Решила не пороть горячку. Каким боком вый дет вторая попытка – неизвестно, если Семинарист вновь начнет менять под сыщицу рабочий график, неудобно получится.

Дуся пропылила до нужного забора. Толкнула незапертую калитку и пошла знакомой тропинкой сквозь разросшиеся после покоса – примерно четырехнедельной давности – лебеду, крапиву, лопухи. Поглядела на смутный силуэт Конника за остеклением веранды. Приветственной отмашки не произвела, шагала сурово, зная себе цену.

Конник на вошедшую девушку головы не повернул.

Через секунду Дуся поняла, что головой он в принципе не в состоянии ворочать. Правый висок законника представлял собой размозженную кровавую дыру.

Кровь из дыры стекала.

Замерев на несколько секунд, Евдокия рванулась к Никитичу! Он мог быть еще живым! Если кровь течет, значит, сердце еще работает!

Сыщица подскочила к вору, приложила пальцы к артерии на шее… Задела залитый кровью подбородок, испачкалась…

Пульсации не было.

Дуся выдрала из сумочки мобильник, приставила полированную поверхность к губам Загребина на манер зеркальца! Только бы он был жив! Только бы назвал убийцу!

На гладком пластике не появилось затуманенного пятнышка. Законник не дышал. Сердце его не билось. Кровь из раны на виске стекала только потому, что удар нанесли буквально перед самым появлением девушки.

Дуся заскулила, заполошно, пачкая телефон кровью, начала разыскивать в его памяти номер Максима Ильича… Скорей, скорей, надо вызывать наряд! Работать по горячему следу!

За стеклом веранды мелькнула тень.

Не взвизгнув только чудом – убийца мог находиться где-то рядом! – Евдокия начала озираться…

Тень, что Землероева засекла боковым зрением, двигалась в направлении крыльца веранды. То есть путь через сад отрезан.

Дуся прыгнула в раскрытую дверь на жилую половину, попала в полутемную, дурно пахнущую болезнью, табаком и немытым телом комнату. Забилась в дальний угол, так чтобы видеть кресло с мертвым законником.

На веранду заходил «секретарь» покойного. Увидев труп с дырой в виске, Кучумай громко выматерился, провел те же манипуляции с нащупыванием пульса на шее законника… Выругался более отчетливо.

Евдокия стояла в комнате ни жива ни мертва. Последней рекомендацией Василия Никитича относительно Дуси Землероевой была просьба вырвать Дусе ноздри, если Кучумай еще раз встретит «ментовскую шкуру». А последние просьбы покойных принято выполнять.

Евдокия же свои ноздри любила от всей души! И понимала, что «секретарь» законника, поймав у тела шефа сыщицу, накостылял бы той и без отдельного приказа.

«Разделает как бог черепаху, – мысленно заполошно заскулила Землероева. – И спрашивать не станет! Изуродует просто потому, что под руку попалась, и ни один пластический хирург меня потом не соберет…»

Страшно стало так, что Евдокии показалось – она сейчас задохнется от ужаса, потеряет сознание, и лупить ее уже будут в отключке, как бы под наркозом.

Медленно-медленно, не отводя взгляда от освещенной веранды, Евдокия начала выползать из угла и двигаться к двери, ведущей в коридор, а дальше на улицу. Надеялась, что входную дверь показательный законник никогда не запирал…

Под ногой Евдокии оглушительно скрипнула половица!

Кучумай повернул на звук голову. Взгляды Землероевой и вора встретились.

Секундная оторопь последнего дала Евдокии ту самую секундную фору. Девушка уже замыслила бежать, а мыслительные рефлексы Кучумая еще только выводили причину из следствия.

Евдокия выбежала в коридор, в голове пронеслась мысль: «Господи, неужели меня и забьют в этом темном закутке?» Ударилась всей грудью о входную дверь. Дверь, слава богу, поддалась.

Сыщица пулей пронеслась над крыльцом – ногами начала работать еще в воздухе!

Из дома вслед беглянке неслось матерное рычание. Кучумай приказывал остановиться. Нелогично обещал изгрызть лицо. Прошелся непечатно по Дусиной маме… И все это на ходу.

Евдокия добежала до калитки, рванула на себя ручку.

Простор! Свобода! Бегать Землероева любила и умела. По большому счету, имела крайне неприятный грандиозный опыт скоростных побегов под выстрелами и угрозами. Рычание Кучумая еще только раздалось непосредственно на улице, а Евдокия уже сворачивала за угол, взяв такой разгон, что вопли Кучумая становились все более неразличимыми, далекими.

Страх погони гнал Евдокию еще примерно пятнадцать минут. Землероева старалась выйти из радиуса местной Марьиной Рощи. Старалась побыстрее проскочить лихой район.

Когда впереди замаячили новостройки Пролетарского района, Евдокия усмирила бег, выбрала тишайший дворик без детской площадки и традиционно наблюдательных старушек. Рухнула на скамейку. И скорчилась.

«Пропала, пропала, пропала…» В бешеном ритме сердца, подстегнутого адреналином, в голове моталось челноком единственное слово. Потом появилось и второе: «Подставили, подставили, подставили…»

Евдокия нашарила в свисающей почти до земли, повешенной на почтальонский манер сумке мобильный телефон. Трясущимися пальцами набрала номер Семинариста.

Тот ответил моментально.

– Кость, – только и успела вымолвить девушка, как портовик зашелся криком:

– Ты что наделала, волчица?! Ты зачем Васю грохнула?!

По сути дела, информированности Митрохина Евдокия совсем не удивилась. «Секретарь» второму главному портовику отзвонился прежде чем 02 набрать.

– Это не я, – вклинилась в мужские вопли сыщица.

– Как – не ты?! Кучумай тебя видел!

– Он видел, как я убивала?! – не уступила Дуся. Крикнула так, что распугала голубей и пару воробьев. Покосилась на ближайшие окна, вроде бы ни одна занавеска на них не дрогнула. Но все же встала с лавочки и побрела в обход дома, возле которого вопила об убийстве. Разговор продолжала на ходу. – Кучумай что сказал?! – шипела в трубку. – Сказал, что видел, как я Конника по голове лупила?!

Семинарист задумался. Ответил уже чуть спокойнее:

– Нет. Что ты лупила Васю по голове, он не говорил. Сказал: московская замочила Конника.

Пипец. Краткий до дебильности отчет «секретаря» поставил на москвичке крест. Евдокии не надо было объяснять, какая волна сейчас пошла по городу, что говорят в народе. Девушке, поднявшей руку на вора в законе, уже вынесен лютый смертный приговор.

– Кость, я его не убивала. Пришла, когда он уже мертвым был. Может быть, ты как-нибудь разрулишь и…

– С ума сошла?! Сейчас?! – истерически взвизгнул портовик. – Даже думать забудь! Волна уже пошла, сейчас ее не остановишь. Потонем оба. К Василию ведь я тебя отправил! Воры, пока разберутся, под шумок порвут обоих – моя должность в порту им давно поперек горла!

Да. Заступаться сейчас за «убийцу» Семинаристу не с руки. Самому бы уцелеть. Так что Костя обрисовал ситуацию правдиво, доходчиво и ярко. В несколько штрихов.

– Я сейчас бойцов собираю, – продолжал Митрохин. – Воропаю позвонил. Тот едет к Коннику, но там уже менты…

– Тогда зачем он едет?

– Авторитетом поиграть.

– Понятно. Что мне делать, Костя? Что посоветуешь?

– Сказать, как бы я поступил на твоем месте? – после короткой паузы, взятой на раздумье, спросил Семинарист.

– Скажи.

– Я бы сорвался из города на попутках. Доехал до Москвы. Забился там в самый темный угол. И связался с Мироном.

«Не вариант, – подумала Евдокия. – Пока до столицы еду, урки Синицыну порвут. Отыграются на подруге волчицы, замочившей вора».

– Я к Муромцам пойду. Прикроют, я их гость.

– Флаг в руки, барабан на шею и паровоз навстречу, – усмехнулся портовик. – Старший Муромец едва в своем кресле удержался после прошлогодних событий. Только-только отмылся. Думаешь, наличие в семье начальника ГУВД убийцы сильно его карьере поспособствовало?

Евдокия так не думала. А Костя еще лучше информирован. Сама Землероева, будучи в гостях у Муромцев, старалась обходить больную тему стороной.

– Кость, я не могу уехать. У меня подруга у Воропая, ее вытаскивать надо. Я к Муромцам пойду.

– Ну да, ну да, – нервно хмыкнул Семинарист. – Много ты своей подруге поможешь… мертвая. Если Муромец тебя в СИЗО направит, воры тебя достанут легче легкого. У них в СИЗО все схвачено. Езжай в Москву, Дуся, там тебя хоть Мирон прикроет. А здесь… – Константин красноречиво вздохнул.

– А здесь за меня Воропай вступится, – жестко выговорила Евдокия.

– С какой это радости? – недоверчиво поинтересовался Семинарист.

– С такой, что я ему нужна живая.

– Уверена?

– Пока что – да.

– И как долго это «пока» будет длиться?

– Надеюсь, времени хватит, чтобы найти убийцу.

– «Погибели предшествует гордость и падению – надменность…» Ты сама собралась убийцу искать или на Муромцев надеешься?

– Мне, Костя, лавры не нужны. Мне результат важнее.

– Результат может быть оценен в жизнь. Ты хорошо подумала?

– Да. Выбора иного нет. Подруга в заложницах.

– Тогда совет. Вынь из телефона батарейку, езжай к железнодорожному вокзалу и купи там у цыган активированные мобильники. Каждому из контактов звони по отдельному телефону и сразу его разбирай. Запиши, кстати, мой резервный номер.

Евдокия достала блокнот, Семинарист продиктовал ряд цифр.

– Деньги есть? Или хочешь, передам через надежного человека.

– Денег хватает. Уже вижу банкомат и, пока меня не слишком ищут, сниму наличность. Есть просьба. Мирону не звони пока. Сорвется в Н-ск, начнет бицепсами играть, напортит там, где я понимание должна нащупать.

– До него все равно протечет.

– Пускай. Надеюсь, к этому времени страсти немного поулягутся, а я с Воропаем перетру. Мне есть чем откупиться от воров. Я им, Костя, большие деньги в общак верну.

– Ну если так… Пожалуй, ты права. Но будь, пожалуйста, поосторожней. До разговора с Воропаем еще дожить надо. Васю же убрал кто-то шибко умный, Дуся… Большая каша может затеваться.

– Спасибо, Костя. Я не маленькая, сама все понимаю.

Евдокия распрощалась с портовиком. Дошла до торгового центра, где издали увидела логотип Сбербанка с обещанием круглосуточно работающего банкомата. Набила наличностью сумку.

Потом завернула в первый попавшийся отдел спорттоваров и накупила экипировки. Но сразу же переодеваться в новую неприметную маечку и бейсболку не стала. Оставила кассирше всю немаленькую сдачу от покупки и попросила у девушки мобильный телефон. Пока та складывала вещи в пакет, отошла в сторонку и позвонила на личный номер Максима Ильича. Номер этот знали только близкие, и Муромец отвечал по нему даже на вызов неизвестного абонента.

– Максим Ильич, это Евдокия, – представилась в ответ на сурово-деловое «Слушаю». – Вы уже знаете, что Конника-Загребина убили?

– Да, – после секундной заминки ответил начальник ГУВД. – Сейчас как раз туда еду.

– Максим Ильич, в убийстве Загребина будут обвинять меня.

Евдокия сделала паузу, дала Муромцеву полностью проникнуться известием. И когда тот воскликнул: «Чё-о-о?!» – продолжила:

– Меня подставили. Я Конника не убивала.

– Дусь, ты это серьезно?! Относительно обвинений?!

– Да. Совершенно. Меня видели на месте преступления.

– А почему ты оттуда ушла?! – завопил Ильич.

– Я не ушла. Сбежала. Меня у трупа Кучумай застал. Я его испугалась и сбежала.

– Так возвращайся!

– Нет. Нет времени беседовать со следователями. И вас я не хочу подставлять. Вы же начнете за меня вступаться, не дай бог, станете давить на следствие…

– Евдокия, какое – подставлять?! Не мели чепухи, немедленно возвращайся!

– Нет. Я только попрошу: не объявляйте меня в розыск, пожалуйста, хотя бы два дня. Мне надо свои дела разрулить.

– Ты понимаешь, о чем говоришь?!

– Да, – впервые с начала разговора согласилась Дуся. – Я прошу вас дать мне время, чтобы разобраться и попробовать найти убийцу. Я к вам приду. Сама. И скоро.

Евдокия оборвала разговор. Некоторое время постояла, разглядывая улицу за огромным окном торгового центра. Потом вернула кассирше мобильник и, получив пакет с покупками, быстро пошла на выход.

Когда прошагала весь торговый зал, услышала, как в районе кассы запиликал телефон.

Не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть удивленное лицо кассирши, услышавшей в телефоне незнакомый рыкающий голос. Муромец уже начал пробивать московскую гостью по связям.

Но тут-то он обломится.

Евдокия села в первый подошедший к остановке полупустой троллейбус. Прямо там натянула поверх трикотажной кофточки только что купленную футболку, нацепила на голову бейсболку с длинным козырьком и нарядилась в солнцезащитные очки с огромными линзами.

Вышла через три остановки и, перейдя на другую сторону улицы, разобралась с маршрутами и села в автобус, шедший до железнодорожного вокзала. Устроилась на задней площадке у окна и принялась систематизировать мысли, разрозненно роившиеся в голове.

Итак. Что получается в анамнезе?

Если по порядку, то воскресная нервическая пауза, взятая как психологическая атака, обернулась полной задницей. Евдокия не вышла на связь с Воропаевым, не ответила Крученому и, получается, дала какому-то противнику время для разработки интриги.

Догадаться, что Евдокия захочет встретиться с Митрохиным, проще пареной репы. Но Семинарист не имеет влияния у воров, умыкнувших Линку, он – делец, связь с урками от портовиков держит Конник. И сыщица была обязана нарисоваться у авторитетного законника, по причине больного колена безвылазно сидящего в доме!

С этим понятно. Что дальше?

Дальше все зависело от развития. Если б Евдокия приехала к Коннику не одна, сценарий наверняка пошел бы иным путем. Кроме одного… Пожалуй, реплика, прослушанная Никитичем по телефону, осталась бы неизмененной: судя по тому, что Конник обозвал москвичку «ментовской шкурой», Евдокию накрепко привязывали к Муромцам. Можно предположить, сказали нечто вроде: «Девочка мутит, а сама на ментов работает, гони ее, Василь Никитич, в шею, пока в блудняк не подписала».

Да. Василь Никитич закипел как самовар, а большего кипения, чем связь изворотливой просительницы с полицией, ничто у правильного вора не вызовет. Никитич заподозрил сыщицу в двурушничестве и шпионстве.

А если бы Евдокия приехала с заступником Семинаристом, Коннику позвонили бы уже после их отъезда, сделали то же сообщение и попросили вновь позвать москвичку, но уже одну. Так сказать, для предметного разговора по душам.

Скорее всего, так или примерно так и было бы.

Но кто же все-таки убил Загребина?.. Кому выгодна смерть потенциального смотрящего? Ведь все затеяно совсем не для того, чтобы наверняка задержать Землероеву в Н-ске, посадив как минимум под подписку о невыезде. Тут просматривается многоплановая заготовка. Финт с резьбой и подковыркой. Можно предположить: сыщица одновременно решила для кого-то проблему, а заодно сама попалась.

Тогда… Конника убрал Воропаев, это ему интересно наследницу тайны в Н-ске задержать. (Здесь она бы от него и в СИЗО не спряталась, всяческие изоляторы и КПЗ – неоспоримая воровская вотчина.) И вообще, что, если тема с передачей власти Коннику выступила дымовой завесой – прелюдией убийства второго из законников города?

«Если это так, – поежившись, подумала Землероева, – то мне кранты без вариантов». Иван Иваныч, по словам шпиона Шаповалова, золотая голова. Куда там до него простоватому психопату Коннику. Иваныч – Дом советов, Генеральный штаб. Если интригу замутил смотрящий, то барахтаться бесполезняк. На каждую увертку у него уже контрудар давным-давно заготовлен.

Евдокия тоскливо поглядела в окно… Синицына еще… балда влюбленная…

Да нет. При чем здесь Линка? Она-то как раз ни за что пострадает. Если Воропаев всерьез взялся за розыски компромата, достал бы по-любому. Вон какую бучу заварил.

Или… все-таки… не заварил? А помнит, как к Землероевой относится диверсант на пенсии Николай Васильевич? Шаповалов, случись что с Евдокией в Н-ске, привлечет по-взрослому. Никакие охранники из урок Воропая не спасут. Иваныч должен это понимать: у москвички не простая крыша, а такая, что может из снайперской винтовки достать в любой берлоге.

Или… Воропаю наплевать на пулю, тут главное – убрать единственного человека, способного навести на компромат, и не дать ему упокоиться честным незамаранным вором?

Эх, кабы знать, на что готов пойти ради сохранения тайны Воропаев! Кабы знать, можно ли к нему сунуться или держаться – упаси боже! – подальше?

Засада. Страшно. И упираться только в Воропаева нельзя. Евдокия прерывисто и глубоко вздохнула, поправила сползающие по потному носу очки и отправилась рассматривать ситуацию от противного. От пролетарских, от Семинариста. Город Н-ск, конечно, далеко не маленький, и шустрых людей здесь и без портовиков хватает. Но третьи заинтересованные лица не имеют выхода на Евдокию Землероеву. Здесь ситуация накрепко завязана на двух противоборствующих группировках – портовиках и урках, поделивших этот город.

Семинарист знал, что Евдокия едет к Коннику. И совсем не настаивал на обеспечении сопровождения.

Мог Костя позвонить Василию и наплести чего-то?

Мог. У них с Конником давно, мягко выражаясь, недопонимание. Два антипода, конфронтация особенно назрела, когда Загребину замаячил пост смотрящего. Семинарист сам убивать не будет – изнежен, мягок. Он остался на глазах народа в офисе и отправил к Коннику надежного человека…

Нет, чепуха. Зачем Косте делать убийцу из приезжей сыщицы? Имея надежного человека, он мог обстряпать устранение Конника без лишней суеты и даже оформить под естественные причины: Василь Никитич на ладан дышал, ткни пальцем – и развалится. Семинарист ведь дико, нереально осторожен! Евдокия ему полностью поверила, когда тот заявил, что крайне заинтересован в исчезновении информации Модеста. Если бы сыщицу упрятали в СИЗО, то без Конника он ее там не достал бы. У дельца Митрохина нет подвязок в авторитетной воровской среде.

Или есть? Костя заранее готовился к ликвидации Загребина?

Да нет, откуда? Зачем нагораживать чепухи?! Здесь все просто: Евдокия полезна главному портовику, и приглаженный Семинарист не ткнется в дерьмо из-за раздувшегося самомнения старинного приятеля.

Или таки ткнется?

Все! Хватит. Если рассматривать ситуацию с параноидальной точки зрения, то лучше сразу уматывать в Москву и лететь оттуда в этой же бейсболке в любое заграничье без визового режима. Дистанционно продавать квартиру и машину. Жить в страхе, думая о том, что Линку уже со вкусом и выдумкой порезали на стельки, а скоро доберутся до мамы, папы, любимой кошки Моськи, тетушек и дядюшек поадресно отправятся кромсать, лишь бы вернулась… Родни у Землероевых хватает, последовательно будут резать лет восемь. А там уже и беглянке наскучит этакая жизнь.

Детально расписав глобальную картину устранения родни, для восстановления решимости Землероева сцепила зубы и постановила: «А хрен вам, господа. Под плинтус не загоните. Есть козырь». Евдокия уже догадалась, где спрятана флешка с информацией Модеста. Потратив парочку бессонных ночей на размышления, сыщица скрупулезно восстановила в памяти последние минуты жизни Казимировича – приговоренный убийца акцентировал ее внимание на романсе «Вечерний звон», старательно подтягивая: «Бом, бом, бом…»

А Казимирович отличался нереально дорогой любовью ко всяческого рода часам, часищам, часикам. Прошлой ночью с субботы на воскресенье Евдокия проникла в комнату покойной мамы Модеста, где все оставалось почти нетронутым. Обыскала антикварные напольные часы – подарок сдвинутого на хронометрах сынули – и почти не удивилась, нащупав за механизмом пришпиленную скотчем к задней крышке квадратную выпуклость. Это могла быть только флешка. Из квартиры, где Модест встречался с любовниками, воры успели вынести все цифровые носители, а поскольку компромат все еще ищут…

Короче, менять тайник сыщица не стала. Проверить, что нашла, все равно не получится – в воскресный день дом полон Муромцев, к компьютеру секретно не подобраться. Оставила все как есть: лучшего схрона, чем дом династии в погонах, ей в Н-ске не найти.

В банк ведь тоже не пойдешь. Когда у тебя на хвосте половина города висит, лучше обходиться без лишних телодвижений.

Подумав о флешке, где в неделимой связке с тайной шел Модест, Евдокия внезапно вспомнила: «А я ведь знала, что Загребина убьют. Причем сегодня и довольно скоро… Знала!» Сосредоточившись на странном, зыбком озарении, девушка утвердилась в мысли: ощущение опасности для Конника появилось еще при первом ее приходе к законнику… Вор что-то сделал… или сказал, и у Евдокии появилось нехорошее предчувствие – мороз по коже пробежал, заледеневшее подбрюшье неприятно заныло…

Но тогда сыщице в общем и целом было неприятно. Могла ли она сейчас себя элементарно нахваливать: «А ведь я знала, умница такая, знала…»?

Нет. Похвальба не притянута за уши к свершившемуся. Понимание «Загребина скоро прикончат» было в реальности. Мелькнуло, не задерживаясь, поскольку иных хлопот хватало, и сгинуло.

Но вот откуда это озарение-предвосхищение пришло?!

Пойди пойми. Потрясающая интуиция Евдокии Землероевой – капризное свойство. Преподнеся в подарок озарение, оно начинало вредничать: показывать язык и рожки, поворачиваться спиной, чудить, морочить и отказывать в общении.

Тем более что у тащившейся в автобусе с окраины к вокзалу сыщицы голова уже совсем отказывалась думать. Евдокия трудолюбиво морщила лоб и напрягала ум. Зациклившись на извлечении из недавнего прошлого каких-либо крючков-зацепок, она заработала нешуточную головную боль, мысли неуклонно превращались в невообразимую вязкую кашу…

Выйдя на привокзальной площади, Дуся прежде всего навестила камеру хранения. Спрятала там основную часть наличности. Потом отправилась к живописной группке женщин в длинных разноцветных юбках.

Недолго поторговавшись с цыганкой, разместившей во рту немаленькое золотое состояние, попросила сразу несколько мобильников. Золотозубая хитрюга попыталась выспросить, зачем приличной девочке груда обшарпанных (ворованных?) телефонов. Не исключено, забеспокоилась, что полномасштабную «контрольную закупку» делает полицейская оперативница. Но Дуся спешно наврала, что отправляется с друзьями на сплав, а топить в реке по пьяни свои недешевые мобилы ребята не согласны…

Цыганка навряд ли ей поверила. Но стрельнула глазом в сторону, и тощий вертлявый подросток мигом приволок пакет с ворохом мобильников, в большинстве своем с активными сим-картами.

Затарившись, Землероева потопала к перронам. Там разыскала говорливый табунчик кумушек с картонками, исписанными предложениями наемного жилья. Выбрала в сём профсоюзе сдатчиков наиболее чистенькую бабушку в белых носочках и кофточке, попробовавшей утюга. Сказала:

– Нужна квартира на сутки.

Бабушка отвела съемщицу в однокомнатную, даже не малогабаритную, микрогабаритную квартирку неподалеку от вокзала.

Но Землероевой, признаться, на полезный метраж бабулькиной площади было совершенно начхать. Главное, кровать, занявшая большую часть комнаты, застелена довольно новым и чистым бельем. Евдокия, сняв только обувь и бейсболку, рухнула на постель, выпрямила ноющую, сведенную беготней и страхом спину и посмотрела в потолок.

Не положение – звиздец. Культурно-книжно выражаясь – хуже губернаторского.

Но тосковать и посыпаться пеплом категорически нельзя. Дашь слабину – задавят и сожрут.

Евдокия прикрыла глаза. Помимо интуиции сыщица обладала еще одним полезным свойством: после испытанного стресса могла захрапеть, едва находилось подходящее местечко с горизонтальной плоскостью или даже без оной. Это Дусино качество вызывало у Паршина нешуточную зависть: перенервничавший сыщик мог заснуть лишь на таблетках. Или залпом выпив стакан водки, что тоже, согласитесь, печень не обрадует.

Проснулась Дуся где-то через три часа.

Встряхнулась словно мокрая собака. Достала из сумочки блокнот, в который, прежде чем обесточить свой мобильник, записала все контактные телефоны. И, выбрав наиболее дееспособный по виду цыганский телефон, позвонила Муромцеву.

– Это Евдокия. Снова здравствуйте, Максим Ильич. Следственные действия в доме Загребина закончены? Известия есть?

Безапелляционно деловой тон Евдокии заставил полицейского ответить хмуро:

– Известия есть. Ты где?

– Не важно. Могу я вас спросить? Мне не хватает информации по делу.

– Информации ей не хватает, – буркнул Муромец. – Что за вопросы?

– Почему подручный Загребина Кучумай отсутствовал в доме на момент убийства? Он сам ушел или его куда-то Конник отправил?

Начальник ГУВД немного помолчал, но все-таки ответил с интонацией человека, только что укусившего лимон:

– Загребин отправил Кучумаева на другой конец города с запиской.

– Вы ту записку уже нашли? В ней было что-то важное?

– Нашли, – буркнул Ильич. – В записке чепуха.

– Понятно. Записка – повод, чтобы выставить «секретаря».

– Да. Мы тоже так думаем.

– Максим Ильич, орудие убийства нашли?

– Нашли. Это молоток, принадлежавший покойному. Он был взят с верстака, нашли его в бочке с дождевой водой, отпечатки пальцев снять не удалось.

– Я уходила с места преступления через главный выход, – быстро заговорила Евдокия. – Думаю, Кучумаев это подтвердит. Где стоит дождевая бочка? Я имела возможность, убегая от Кучумаева, забросить туда молоток?

– Бочка стоит у главного крыльца, – сумрачно поведал Муромцев. – Ты вполне могла забросить туда орудие убийства.

– Паршиво. Я уже подозреваемая?

– Ты угрожала покойному, – слегка замявшись, буркнул полицейский. – Кучумаев твердит – вы плохо расстались, ты Коннику угрожала…

– Это ерунда, – перебила Евдокия. – Коннику кто-то позвонил, он сразу начал говорить мне гадости, я ему ответила: «Зря вы так, мне бы не хотелось напоминать вам о том, что мы можем быть взаимно полезны». Но успела сказать только первую часть фразы, как Никитич сразу взбеленился. На этом – все. Никаких угроз я не произносила.

– Кучумаев говорит другое.

– У него богатая фантазия. И страсть выдавать желаемое за действительное. Он услышал вопль Никитича: «Ты мне угрожаешь?!» – решил, будто это так и есть. Спросите Кучумаева о том, что было, как следует…

– Да лучше бы это сделать на очной ставке, Евдокия…

– Лучше. И позже сделаем обязательно. Вы уже пробили телефонные звонки Загребина? Там должен быть его звонок ко мне. Минут за пять до убийства.

– Проверили. Последним там был неотвеченный вызов от Митрохина.

– Но Конник мне звонил! И опять приглашал на встречу!

– А ты уверена, что тебе звонил именно Конник, а не кто-то от его имени?

– Максим Ильич, – провыла Дуся, – вы мне не верите?! Загребин мне звонил! Я не путаю и ничего не вру! Я не могла ошибиться, это был голос Конника, он упоминал Митрохина!

– Успокойся. Я озвучиваю официальную версию. Если ты принесешь свой телефон, и мы убедимся, что какой-то звонок в означенное время был, то…

– Максим Ильич, – уныло перебила Землероева, – вы меня дурочкой считаете, да? Мой телефон не нужен! У вас есть мой номер, проведите биллинг через оператора, получите подтверждение – звонок был, состоялся!

– Хорошо. Конечно же проверим. Ты…

– Максим Ильич, – перебила Евдокия, – Митрохина допросили?

– Он исчез, – вздохнул Ильич.

– Не появился у дома убитого друга?!

– Не появился. Воропаев прибыл, походил, жвалами подвигал, потом уехал. Сейчас он тоже вне зоны доступа, думаю, воры готовятся.

К чему готовятся воры, Евдокия спрашивать не стала. Событие серьезное, авторитетные люди вовсю перетирают ситуацию: порт может поменять владельцев, Семинаристу без Конника не устоять.

Жалко Константина Павловича. Он, конечно, собирает бойцов, но пока мудро предпочел залечь на дно. И как казалось Евдокии, в сложившейся ситуации у Семинариста был один выход: договориться с Воропаевым и уйти под его крышу. Все ж лучше, чем на дно… Какая на фиг разница, под каким вором ходить – под Конником или Воропаевым? Иваныч таки ума палата – смещать человека, имеющего все портовые подвязки, крайне неразумно. Костя толковый товарищ, от него много пользы еще можно поиметь. Семинарист, что важно, пальцы попусту не загибает, а знает свое бумажно-офисное место. Интеллигентным личиком торгует и помалкивает.

– Евдокия, скажи, где ты, я пришлю за тобой машину, – продолжал Максим Ильич.

– Это намек на то, что у каждого патруля в городе есть моя фотография? – грустно усмехнулась сыщица.

– Нет. Ты пока не в розыске. Но время назревает неспокойное, мы усилили патрулирование. Прицепятся, придется тебя уже из обезьянника вытаскивать. Поняла?

– Угу. Спасибо за заботу. Но пока я как-нибудь сама. На пару дней мне лучше предоставить свободу маневра.

– Для кого лучше, Дуся?! – раскипятился шеф всех полицейских и патрулей.

Но Евдокия быстро бросила: «Простите, у меня дела, спасибо!» – и отключила телефон. Вынула из него блок питания. И пилкой для ногтей нацарапала на задней крышке телефона большую букву «М», дабы впоследствии не путаться, кому с какого аппарата звонила.

Потом долго сидела на кровати. Думала.

Зачем Загребин так ловко выставил «секретаря»?

Понятно, что готовился к некой секретной встрече, но почему не смог провести ее в присутствии доверенного человека. Ведь Кучумай наверняка по-песьи предан Коннику! Иному человеку возле законника не место.

Но тогда – зачем и почему? Кто такой приходил к Коннику, если его и верный пес не должен был увидеть?

Воропаевец. Человек из относительно вражеского стана.

Или мент.

Причем второе – предпочтительнее. С Воропаевым у Конника нынче большое замирение вышло, человеку от смотрящего, пожалуй, незачем таиться. Если только он не стукачок Загребина… Такой секретный, важный, что Кучумай о нем не знал…

Или нет. Стукачом Конника его убийца быть никак не мог. Наушничество подразумевает определенное доверие, а такой человек навряд ли стал бы устранять потенциального смотрящего – работал на Загребина, если бы тот в большую силу вошел, то отблагодарил бы по-царски. Здесь выгоды не видно, сиречь – мотива.

То что убийце была нужна тайна, это понятно. Но как он убедил прожженного, почти беспомощного законника на встречу втайне и наедине?

Загадка. Конник был психованным, но неглупым. Кого он подпустил к себе так близко, кого оставил за спиной и не заметил, как гость стащил с верстака молоток и замахнулся для удара? Загребин выжил на зонах и в разборках, у таких воров глаза растут и на затылке!

Или… Евдокия прищурилась, сосредоточилась. Смоделировала и представила ситуацию…

Конник говорит по телефону. Чужому. Человек пришел, уже зная номер Евдокии, и наверняка забил его в мобильник. Гость склоняется к телефону, который Василий Никитич держит возле уха, типа прислушивается к разговору с Евдокией. Стоит немного за спиной, так как прислушиваться лицом к лицу, налегая на сидящего Конника, неудобно… Незаметно протягивает правую руку до верстака, тихонько снимает с него молоток…

Да. Все могло быть так. Удар нанесен справа. Наверняка из-за спины.

А это говорит о том, что душегуб не мог быть полицейским. Полицейского законник за спиной бы не оставил. На тайную встречу, скорее всего, приходил человек из ближайшего окружения Воропаева. Только такой мог что-то диктовать вору в законе Коннику и настоять на секретности, на отсечении «секретаря».

Или… «Или» может быть так много, что запутаться проще простого! А Евдокия, кажется, уже представила наиболее логически оправданную реконструкцию.

Сыщица достала еще один телефон и набрала на нем резервный номер Кости.

Митрохин не ответил. И это было хуже некуда. Дуся нужна Семинаристу по-любому! Даже если он решил слиться, то должен был бы ей ответить. Хотя бы ради получения горячей информации. Даже если он решил устраниться от общих действий, ему нельзя терять контакт с московской сыщицей, поскольку шкура Евдокии Землероевой – предмет для торга с Воропаем. Большой предмет. Большая ценность, на такую можно и собственную подмоченную шкурку обменять.

И если учитывать, что в подобный поворот Землероева не верила, – Семинарист большая умница, а его молчание звучит как скудоумная недальновидная трусость, – то из потемок выплывала внушительная задница размером с колокольню: с Костей случилось что-то нехорошее.

Полиция его не задержала, и это абсолютно точно, Максим Ильич не стал бы с собственной гостьей лукавить, поскольку незачем. На остальные вопросы Муромец отвечал ей вроде бы по-честному.

Так где же Костя? Если его умыкнули воропаевцы, если начнут спрашивать очень больно…

Ох, боженьки! Сыщица стремительно выдрала из пакета второй телефон, сверяясь с блокнотом, набрала на нем номер Нифаси:

– Привет, дружище, это Евдокия!

Молчание. Какое-то невнятное гыканье. Потом пошел текст:

– Дусь, ты?!

– Я, Нифася, я.

– Зачем ты замочила Васю Конника?!

– Не я. Меня подставили. Звони Воропаеву, скажи, что я готова встретиться. Жду от него звонка в течение пяти минут по этому телефону, потом отключаюсь. Номер у тебя определился?

– Да.

– Звони, Нифася, бате. Отличись.

Евдокия нажала на отбой. Свесила между коленей руки с зажатым телефоном и уставилась в пустоту.

Встречаться с Воропаевым она боялась до смерти!

Но если воропаевцы навалились на Митрохина, то выбора не остается. В подобной ситуации чем быстрее объявишься, тем лучше. Ведь сколько Константин продержится?.. Час, два, четыре… Когда он начнет говорить о том, что Евдокия не сможет пройти полиграф и доказать, будто ничего не знает о деньгах Модеста?!

Здесь… смотря как взялись. С плавного разгона, с разговоров, или сразу в бубен дали?

Как быстро Костя потечет?.. Поймет, что Евдокия догадается прийти на выручку, если он не отвечает на звонки: у них лодка – одна на двоих, а весла нынче только у москвички, и она обязана грести со всем старанием. Продержится ли Семинарист еще немного или сдастся, лапки вверх поднимет и начнет торговлю за свою жизнь?

Нет. Если бы торговлю начал, то по его резервному номеру уже ответили бы.

Так что время есть! После разговора с Воропаевым люфт времени еще больше увеличится: Евдокия объявилась, Митрохина калечить уже незачем. Наверное.

Воропаев отзвонился в установленные пять минут и начал с упреков:

– Ну и натворила ты дел, девочка.

Евдокия в стариковское ворчание не поверила. Добродушия в нем не проскальзывало, а только грусть и печаль видавшего виды, горько разочарованного человека.

– Я ничего не натворила, и вы об этом знаете, – твердо выговорила сыщица.

Сделала паузу и дождалась:

– Откуда, Дуся? Я не Всевышний, откуда же мне знать?

– Вы готовы со мной встретиться?

– Подъезжай. Поговорим.

У Дуси сердце упало в пятки, от этого «поговорим». Но, взяв нервы и голосовую модуляцию в узду, девушка произнесла:

– Куда?

– А ты местечко назови, за тобой подъедут. Ты девочка умная, приветов от Муромца, надеюсь, нам не подвезешь.

– Не подвезу. Я в розыске.

Ложь прозвучала убедительно, оправданно, весомо.

* * *

Воропаев ждал Евдокию в частном деревянном доме на окраине Н-ска. Что характерно, на противоположной от местной Марьиной Рощи стороне города.

Машина, на которой подъехала Землероева в сопровождении трех мрачных братков, свернула в предусмотрительно раскрытые ворота, которые сразу же за ней захлопнулись. Закрылись на толстенный брус. Девушка вышла из довольно приличного «рено», немного огляделась.

Опять не впечатляет. Получше, чем у Конника, и вряд ли это действительное обиталище смотрящего, но домик выглядел на троечку: окрашенные синей краской стены и здесь шли кракелюрами, перила крыльца покосились, козырек над ним обвис ломтем изодранного толя.

Но внутри все оказалось чин по чину, на твердую четверку. Внешне непритязательное жилище оказалось упакованным. Мебелью, техникой, ламбрекенами с густющим тюлем в складку, ковров, правда, переизбыток, а хрустальная люстра подошла бы для более высокого потолка (такие комнаты жильцы обычно «залой» величают), стоящий под светильником Крученый доставал нижнюю висюльку макушкой.

Помимо сына смотрящего в комнате хватало мужиков, но Евдокия видела только его.

Он в упор смотрел на девушку.

Землероева искала на лице обманщика скабрезную, победную ухмылку.

Но «Че Гевара» глядел серьезно. Несколько прищурившись.

У Евдокии подвело живот. Прошагав на негнущихся ногах через всю немаленькую комнату, она врезала Крученому пощечину.

Тот мог бы увернуться. Отклониться. Намерения шагающей девушки не вызывали сомнения.

Но он не уклонился. Получил!

Закрыл глаза. Но не от вспышки злости, а покривился от боли.

Когда ж открыл, то посмотрел на кого-то за спиной Евдокии и отправил человеку красноречивый взгляд: не вмешивайся! Землероева заметила, что такое же предупреждение, но уже рукой, произвел и сидящий в кресле Воропаев. Провел ладонью над полом, усмиряя страсти, и тихо бросил: «Ша».

Евдокия, задирая подбородок, твердо смотрела в глаза бывшему любовнику на день.

По сути дела, отвешивая Крученому пощечину, Дуся не только выполнила дикое, испепеляющее до безумия желание ударить. Прилюдно врезав сыну смотрящего, она расставила все точки. Показала, что разговор пойдет на равных.

Смешно? Наивно?

Может быть. Но поступить иначе – значит показать, что подготовила свою шею для любого седока: садитесь, дорогие урки, я не гордая. Меня унизить можно, растоптать, я все стерплю.

А это изначально гибельная позиция. Проигрышная. Проглотишь обиду, и в среде, живущей по законом «Не верь, не бойся, не проси», серьезного отношения к тебе уже не будет. Такие люди уважают только сильных. Тех, кто ответить не боится.

Ответит Крученый обманутой девушке, что ж. Ничего страшного. Ехать сюда уже куда как жутко. Ситуация здесь может обернуться тумаками и без всякого наезда на любовничка. Так чего ж удобный случай упускать-то? Мокрый воды не боится, а выгореть должно. Воры должны быть заинтересованы в безбашенной девчонке.

Крученый стоял невозмутимо, почти вплотную к Дусе.

– Не делай так больше. Никогда. – В его глазах и голосе не слышалось угрозы или предупреждения, только просьба. Он повернулся к людям в зале и произнес: – Это наши дела, личные и старые.

Евдокия перевела взгляд на воров: Семен (Моня), бывший у смотрящего, выражаясь мафиозным языком, младшим боссом, гадко ухмылялся. Но Дуся почему-то подумала, что, вероятно, здесь не все в курсе ее столичной лавстори. Может быть, Крученый и не похвастался победой?

Сыщица почувствовала, как запылали щеки. Ну надо же… спалилась-то как неловко… зато убедительно.

Но впрочем, дело выгорело? Выгорело. Никто по шее ей не надавал. Так что потеря реноме – чепуха для нервных девочек, а для серьезной женщины завсегда важное дело.

Пылая щеками – авось пурпурный цвет ланит сойдет за выплеск гнева, а не стыда! – Евдокия оглядела присутствующих. Троих здешних она знала: Воропаев с отпрыском и Семен-Моня. Помимо них за спинами смотрящего и младшего босса маячили еще две физиономии. Одного из них Евдокия тоже помнила – Стальной. Могучий свирепый бугай, в большом авторитете среди урок. Рядом со Стальным стоял незнакомый горбоносый парень с внимательными черными глазами.

Встреть такого на улице, решишь – парень окончил музыкальную школу по классу скрипки. Смазливый и весьма на вид неглупый. Рассматривает Евдокию пристально, пытливо, в отличие от Мони, на лице нет ни малейшего намека на скабрезность.

Кто-то еще был за спиной сыщицы, но после усмиряющего жеста Воропая этот кто-то вышел из комнаты и дверь прикрыл.

Демонстративно обойдя Крученого и встав к нему затылком, Евдокия замерла напротив сидящего Иваныча. Посчитав, что сегодня они уже здоровались, начала с вопроса:

– Митрохин где?

Иван Иваныч поднял брови.

– Чего так резво-то, а? – намекнул на слишком нагловатое начало гостьи.

– Без Семинариста разговора не получится, – твердо выговорила Дуся. – Он должен вам кое-что рассказать, и вы будете знать, что я играю честно.

Иваныч взял краткий тайм-аут. Подумал и кивнул Стальному.

Судя по тому, что встрепанного Константина Павловича – с подбитым глазом и почти оторванным воротником когда-то белоснежной рубашки – привели буквально через тридцать секунд, к подобному повороту разговора подготовились. Или держали Палыча под рукой, дабы поймать обоих «интеллигентов» на враках. Или надавить на Евдокию… Или что еще.

Но главное, Семинарист вошел на собственных ногах. Нервно и строптиво дернул плечом, сбрасывая с него ладонь пихающегося «железного» урки.

Воропаев наблюдал за Евдокией. И девушка не стала делать Митрохину многозначительные глазки, мол, поняла. Ты держишься, не сломлен.

Глазами она выразила совсем иное. Открыто, с максимальной честностью во взоре Дуся поглядела на портовика и мягко выговорила:

– Константин Палыч… мне очень жаль твоего друга. И вообще – жаль. Но у меня к тебе просьба. Не мог бы ты сейчас рассказать во всех подробностях, о чем мы говорили сегодня утром, прежде чем я поехала к Василь Никитичу?

Семинарист недоуменно распахнул глаза на Евдокию.

Та знала, что не может ему намекнуть даже на примерную подоплеку просьбы! Это может быть воспринято как призыв сохранить что-то в тайне, как условный знак!

Евдокия молча смотрела на побитого Семинариста. Криминальный бизнесмен легонько ежился. Была б за дверью секретарша, обязательно бы чаю-кофе попросил. Но рядом были только молчаливая Дуся и куча грозных мужиков, от которых Костя прекрасно знал, чего ожидать – никак не кофе.

А паузу нельзя затягивать.

– Кость, – просительно продолжила сыщица, – расскажи им все.

И Константин повел рассказ.

Дойдя до своего предложения Евдокии пройти полиграф, чуть стыдливо смежил веки, мол, прости, подруга, выдаю…

Сердце Евдокии приготовилось скакать до пяток. Но Семинарист – большая умница! – уже миновал наиболее скользкий момент, где сыщица истово, но лукаво заверяла, что знать ничего не знает о существовании модестовской заначки.

Константин не стал возвращаться к этой теме и сей момент остался единственным, что портовик деликатно исключил из повествования. По его рассказу выходило так, будто Евдокия отказалась пройти проверку уже немного позже, когда поговорили обо всем.

Сыщица надеялась: на опытного дельца Митрохина можно положиться. Рискнула! Семинарист семь раз отмерит, прежде чем отрежет.

И Костя не подвел. Понял, где тонко и рвется, вычленил из рассказа одну-единственную взрывоопасную тему: свои догадки.

У Дуси сразу отлегло. Сердце вернулось под ребра. Забилось с благодарностью к Митрохину.

И когда Воропаев с прищуром все-таки поинтересовался:

– А чего же ты, голуба, под полиграф-то с нами не захотела побеседовать? – выразительно пожала плечами.

– А смысл? Я знаю, как этот аппарат работает. Если человека грызет тревога, то четкого ответа не получится. Все только еще больше запутается, и данные исказятся. Ответить честно на вопрос, знала ли я о том, что Модест оставил какую-то заначку, я бы не смогла. О том, что в городе идут розыски миллионов Доброжелателя, мне два дня назад рассказали Муромцевы. Константин Павлович позже дополнил сведения, сказав, что помимо денег Доброжелатель мог спрятать и какую-то губительную для многих информацию. Я начала думать. Вспоминать. И поняла, что Казимирович и вправду делал странные намеки…

– А чего же он тебе намекал-то? – подавшись вперед, впиваясь в Евдокию глазами, перебил смотрящий. – Почему прямо не сказал?

– А надежда, Иван Иванович, умирает только вместе с человеком. Модест Казимирович еще надеялся выпутаться и потому оставил крючочки-зацепочки, а не весь расклад. Мне тогда, сами понимаете, не до его красноречивых знаков было, едва умом не тронулась – два трупа у ног лежали. Да и Модест держал пистолет направленным мне в грудь. – Евдокия дождалась, пока Иваныч кивнет согласно: да, так могло быть, передрейфила девчонка. И продолжила с последней ноты: – Теперь, как мне кажется, я поняла, что имел в виду Модест. Если вы правы и информация существует, то находиться она может только в доме Муромцевых. Модест доверял одному человеку в этом мире – своей матери.

Евдокия сделала паузу. Полюбовалась, как воры лбы хмурят, переглядываются.

– Грамотно толкуешь, – выразил общее мнение Иван Иванович. – Ты у Муромцев была, уже пошарила где-то?

Евдокия развела руками:

– Когда? О том, что информация существует, я доподлинно узнала только сегодня от Константина. О деньгах, честно говоря, думала лишь как о наличности. Пиратском кладе. А теперь уверена – разыскивать нужно цифровой носитель.

На Иваныча было жалко смотреть. Смотрящий только что узнал, что компра на него запрятана в отчем доме начальника полиции! Что толку в том, что Муромец там не живет, а наезжает по субботам. Если кто-то из его родственников случайно наткнется на спрятанный носитель, и заначку вскроют…

У Воропая, кажется, перехватило дух.

Удивительно, как Муромцевы раньше территорию не обыскали! Наверное, лишь потому, что знали – квартиру, где убили Модеста, раньше приезда полицейских подчистили воры. Все вынесли. Забрали даже аудиодиски.

– Ты можешь нам найти заначку? – терзая Евдокию пристальным взглядом, спросил Иваныч.

– Конечно. Я попробую. Но в надежде на ответный жест.

– Чего попросишь? – Смотрящий вел тонкую политику, первоначально предложив москвичке пряник, не показывая кнут.

– Вы должны отпустить мою подругу. Это первое. Пока Ангелина здесь, разговора не получится. Второе – вы отдаете Муромцеву убийцу Конника.

В зале повисло гнетущее молчание. И первым заговорил нервный Моня:

– Иваныч, она нам типа – предъявляет?!

– Цыц! – Смотрящий вскинул руку. И обратился к Евдокии: – Ты слышала, что говорят? Ты только что нам бросила, что мы типа знаем, кто Васю убрал? – Воропаев говорил спокойно, но на его скулах играли желваки.

– Упаси меня бог, Иван Иванович, бросаться такими обвинениями! – Евдокия приложила две ладошки к вибрирующей груди. – Мое предложение иного рода! Я прошу вас сделать как раз обратное – отдать полиции человека с убедительным, непробиваемым алиби!

– Не понял, – нахмурился Воропаев.

– Для розысков носителя информации мне нужно вернуться в дом Муромцев, – убедительно заговорила Евдокия. – Но сделать это я смогу лишь полностью избавленная от обвинений. Так?

– Ну.

– Но, – Дуся задрала вверх дрожащий пальчик, – если заместо меня на нарах устроится невиновный человек, мою проблему это не решит. За мной останется шлейф – детка замочила вора в законе. Откупилась, пополнив общак парой миллионов. Так будут думать все. Как вы считаете, имея репутацию девушки, безнаказанно убившей Васю Конника, я доживу до старости?

– Навряд ли, – хмыкнул Стальной.

Воропаев на него покосился, но изменять комментарий не стал.

– Вот то-то и оно, – искренне пригорюнилась Евдокия. – Если не найдем настоящего убийцу, мне, господа, кранты. И посему деваться некуда, я не уеду из этого города, пока убийца не будет найден. Человек, временно занявший мое место в изоляторе, будет просто номер исполнять. А я должна знать о его алиби все подробности, чтобы иметь возможность завершить операцию в любой момент по своему усмотрению. Делаться еще чьей-то должницей и попадать под обвинения – из-за меня невиновный человек на нары загремел – я не намерена. Так что спрошу. Вы согласитесь отдать полиции человека, чье алиби будет подтверждено не только свидетелями, но и – обязательно – камерами наблюдения, к примеру, ресторана? Или лучше банка.

Воры перебросились взглядами, которые быстро сосредоточились на Воропаеве.

Иваныч задумчиво выпятил губы и пробурчал, косясь на сына:

– Привел бы ты мне, Антоха, такую невестку, получил бы мое отцовское благословение. Детки б у вас умные народились… Красота! Нестыдно людям показать.

Данной многофункциональной фразой смотрящий не только дал согласие сыщице, но и некоторые нюансы с мордобоем сгладил. Показал окружению, что сынок оплеуху не от какой-то шалавы заработал, а не ответил девушке толковой и достойной.

Евдокия кивнула, определяя, что принимает высказывание смотрящего за ответ, и продолжила:

– Теперь к вопросу о моей подруге. Ангелину вы должны отпустить, и это, Иван Иванович, не сочтите за нахальство, не просьба, а условие. Я не хочу забивать себе голову мыслями о подруге – работа предстоит тяжелая, гектар угодий Муромцев граблями не прочешешь, здесь нужно будет поскрипеть мозгами.

Сыщица вновь сделала паузу. Булькать лишними словами тут ни к чему: извинилась, настояла, аргументы привела. Давая ворам время на размышление, села в кресло напротив смотрящего. Устало помассировала пальцами ноющую переносицу. Веки сощурила – яркая люстра слепила глаза.

Села также потому, что захотела показать, мол, просьба «Выйди, Дуся, нам надо посоветоваться» здесь не прокатит. Игра по-честному должна идти с обеих договаривающихся сторон.

– Твою подругу здесь никто силком не держит, – заговорил Иваныч.

– Не держит. Только охраняет. – Евдокия говорила без малейшей издевки. – Но Ангелину ваш «питерец» так обработал, что без его согласия она шагу не сделает. Дайте Сергею сигнал, пусть нежно разруливает ситуацию и отпускает Ангелину домой.

– А если она не захочет даже нежно? – усмехнулся Воропаев.

– А вы сделайте так, чтоб захотела, – с нажимом выговорила Землероева. – Мы с вами серьезное дело затеваем, а вы тут о какой-то девчонке говорите… Неужели трудно выполнить такую малость? Линка уже не нужна. Я никуда не денусь, работать буду не за страх, а за совесть.

Иваныч поглядел на Стального:

– Оформишь?

– Как два пальца, – кивнул бугай.

– Ангелина должна уехать сегодня, на одиннадцатичасовом поезде. – Евдокия изобразила невеселую усмешку: – Думаю, еще один билет в СВ – обратный – Лина заработала.

Воропаев подтвердил просьбу Землероевой кивком. Стальной двинулся на выход, Дуся крикнула ему вслед:

– Сегодня вечером я жду звонка от Ангелины!

Почувствовав, как расслабляются плечи – первый камень положен, воры готовы на уступки, – Евдокия слегка откинулась на спинку кресла и в упор поглядела на законника.

Так получилось, что, кроме гостьи, Иваныча и, как ни смешно, Семинариста, забившегося в угол на стуле с гнутыми ножками, все продолжали стоять. Темпераментный Моня делал нервные шаги вдоль линии штор, порой бубнил что-то под нос – он явно оставался недоволен всем происходящим. (Но у них с сыщицей давнишнее взаимное недопонимание, мягко выражаясь.) Крученый и горбоносый красавчик стояли рядом плечом к плечу и любовались Дусей. Буравили глазами с интересом разной степени и направленности. Крученый вроде бы взгляд ловил. Но Евдокия намеренно на него не смотрела, делала вид, будто любовник на один день перестал существовать. Горбоносый разглядывал сыщицу как редкую диковинку, но с выражением «Ну-ну, поговори еще немного».

Дуся понимала, что выглядит обнаглевшей до безумия соплей. Она здесь даже не плевок, а невесомая пылинка.

Но удар держала. Главное – Синицыну из города отправить, а там можно и по шее получать! (На сколько еще терпения Воропаева хватит?! Понятно, что он заинтересован больше остальных, но тут главное – не оборзеть совсем и вовремя почуять грань, не перейти. Иначе ничего уже не остановишь.)

– Иван Иванович, – уважительно проговорила Дуся, – какие ваши условия?

– Условия понятные, – хмуро произнес смотрящий. – Здесь Костя прав. – Косой короткий взгляд на бледного и встрепанного портовика. – Информацию Модеста нужно уничтожить. Вредная она. Для всех. Но вот могу ли я быть уверен, девочка, что ты не сделаешь дубликата, не передашь его Муромцам и сама нос туда не сунешь?

– Иван Иванович, на кого я больше похожа – на дуру или на самоубийцу?

– Принято. Ты девочка толковая.

– Добавьте – осторожная, – попросила Землероева.

– Согласен. Теперь о главном. О Коннике. Не считая Кучумая, ты была последней, с кем он разговаривал…

– Последним был убийца, – перебивая, жестко напомнила Землероева.

Иван Иванович странно поглядел на Дусю, пробормотал: «Везет же тебе, девочка, на покойников…»

И в душе у Землероевой заворочалась интуиция. Затрепетала то ли от взгляда вора, то ли от его слов, но в любом случае – зловредно и не вовремя! Неугомонное сыщицкое чутье заскребло лапами по нервам и заставило вздрогнуть.

Хорошо хоть, не подпрыгнуть. Промелькнувшее озарение пронеслось кометой, Евдокия попыталась схватить его за хвост!..

Не получилось. Мадам Интуиция продолжала вредничать и своевольничать – являлась и исчезала по своему порядку-расписанию.

Евдокия оставила в мозгах пометочку: «Суперважно! Вернуться к этой ситуации и детально, спокойно ее обмозговать!» Потом чинно поглядела на задумчивого вора и сделалась паинькой.

– Простите, что перебила, Иван Иванович. Но это было крайне необходимое уточнение. Начинать надо с того, что я слышала, как предположительно убийца разговаривал с Василь Никитичем по телефону. Позволите мне поделиться с вами догадками?

– За этим и приехала, – кивнул Воропаев. Положил руки на подлокотники и уставился на сыщицу.

– А я могу поговорить с вами наедине?

– Обаньки! Чего это? – фыркнул у штор нервный Моня, но смотрящий и бровью не повел.

– Можешь. Оставьте нас одних.

Первым из зала потянулся Крученый, за ним вышел горбоносый, младшего босса пришлось просить дважды.

– Иван Иванович, – склоняясь к сидящему напротив Воропаеву, негромко приступила Евдокия, – у меня было время немного поразмыслить…

Евдокия честно и со всем старанием поделилась выкладками. Рассказала, с какого момента их встречи Конник начал психовать, припомнила расположение верстака, сказала, что полицейского, будь тот даже давним и проверенным информатором, Никитич за спиной не оставил бы…

В общем рассказала все.

Позволила Воропаеву обдумать сказанное и задала вопрос:

– Краеугольным камнем любого расследования является мотив. Как думаете, кто мог быть заинтересован в смерти Конника? – Ответом был тягучий взгляд Иваныча. Евдокия кивнула: – Я понимаю. Василь Никитич прожил долгую и сложную жизнь, за это время много чего накопилось… Но вот я слышала – ему пророчили пост нового смотрящего. Это так? Иван Иванович, пожалуйста, ответьте. Вокруг затевается какая-то крутая каша, в вашем городе убили вора в законе…

Долго распинаться Дусе не пришлось, Воропаев начал говорить:

– Полгода назад у меня обнаружили нехорошую болячку. Братва советовала в Германии лечиться, но я остался здесь. Пошли разговоры, что я типа не жилец, а город, кроме Васи, брать некому…

– Так это разговоры или реальный факт?

– Да как сказать? – побарабанив по подлокотникам, сказал смотрящий. – По сути дела – правда, кроме меня Вася у нас один в законе. Но вскоре Миша Смутьян должен откинуться. Законник, к нам собирается. Не местный, но ехать ему некуда, в родных местах все занято, а Смутьян не из тех, кто под кем-то ходит… Да и его не шибко там ждут – погоняло Смутьян ему не зря отвесили. Круто Миша забирает.

– Иван Иванович! – взмолилась Дуся. – Я так и не поняла – Коннику светил ваш пост или нет?!

– И да, и нет. Я бы на сходняке за Васю мазу тянул, но есть и несогласные. Моню, к примеру, хотят короновать, но он ни разу не был смотрящим на зоне, так что тут – полтора на полтора.

– Вы против корона… – Цепляясь за крупицы правды, Евдокия говорила быстро и едва не сказала «коронации», но вовремя поправилась: – Коронования Семена?

– Да нет, почему? – пожал плечами Иваныч. – Что Миша, что Семен – разница невеликая. Но Смутьян хоть смотрящим в крытке был. У Мони авторитета маловато.

– То есть Вася Конник вытекал чисто логически, да?

– Получается, что так, – повел руками Воропаев. – Но ты учти, девочка, то, о чем мы сейчас с тобой говорим, в городе знал только я… да вот теперь и ты. Так что если о приезде Смутьяна протечет… не взыщи.

Землероева истово перекрестилась. Больше от страха, чем доказывая что-то: «Избави нас, Боже, от подобных знаний!» Но делать нечего – вписалась, а убийцу Конника иначе не найти. Иваныч это тоже понимает.

– Иван Иванович, а могу я вас в лоб спросить?

– Попробуй.

– Иван Иванович, а Моня мог эту кашу замутить? Убрать единственного человека, препятствующего его воцарению в Н-ске?

Воропаев усмехнулся:

– Воцарению… – Посмотрел на Евдокию снисходительно. – Мозгов у Семы на такой замес не хватит! Ты думаешь, я об этом не подумал, когда ты по телефону сказала, что не при делах? Первым делом, детка. Но вот… если ты права и Васю не убивала, то дело замутил какой-то шибко умный падла. Я потому с тобой и разговариваю – ты через ментов можешь многое узнать и сама мне это в клюве принесешь. Все самое горячее, Муромцы тебе помогут выпутаться. Поспособствуют и делом, и советом.

«Хитро, – подумала москвичка, – дальновидно. Зачем понукать информаторов, если есть девочка – добровольная помощница, что будет землю рыть, как взвод стройбата?»

Так, с этим все понятно. Теперь глянем на ситуацию от противоположного. Не от мотива, а от личности.

– Иван Иванович, а кто в вашем окружении мог задумать и исполнить такую емкую интригу?

Иван Иванович надул щуки и, выпуская воздух, сделал звук «пыф». Сиречь – не знаю, много думала, но выхлоп нулевой.

– А кто имеет хороший выход на смотрителей СИЗО?.. Если бы меня там закрыли, кто бы сумел добраться до меня в изоляторе?

– Кто?.. – сам себя спросил смотрящий. – Моня. У него все подвязки в решетках.

– Только у него?

– Да нет, конечно, – поморщился Иваныч. – Из тех, что рядом со мной, еще Антоха с кем-то там законтачил… Но хитрый, – благодушно усмехнулся батенька, – своих подвязок не сдает.

У Дуси нехорошо заныло сердце. Алла, Алла, вдруг это – Алла Муромцева?! Известный адвокат, жена начальника ГУВД…

Пусть лучше будет Моня!

– Но эту тему пробивать два года будем, – хмуро подытожил вор.

– Иван Иванович, позволите мне еще спросить о людях из вашего ближайшего круга? К примеру, о тех, что были сейчас в этой комнате?

Воропаев кивнул и сразу начал говорить:

– Стального ты знаешь, он надёжа. За меня любого загрызет. Так что, – вор покачал головой, – если это Сталь замутил, тогда вообще ничего святого не осталось…

– А молодой человек?

– Стас? Стас – Антохин кореш, так что о нем лучше его спроси.

Евдокии очень не хотелось бы.

– То есть вы о нем ничего определенного сказать не можете?

– Да как же не сказать? Парень правильный, с Антохой уже много лет не разлей вода. И вообще, – Иваныч хитро сузил глаза, – сюда он, как мне думается, пришел, чтоб на тебя взглянуть.

Землероева фыркнула. И сразу же сменила тему:

– Иван Иванович, вы помните, как в прошлом году я заставила Доброжелателя сорваться из города? Доказательств его вины нам не хватало, но я нажала, наплела… Может быть, и сейчас сыграем на нервах? Зачем нам заново паровоз изобретать? – убедительно говорила сыщица. – Если вы отпускаете Синицыну, очищаете меня от всех обвинений, я могу плотно засесть в доме у Муромцев… Бояться мне там нечего. А перед расставанием вы мне при максимальном количестве свидетелей скажете: «Молодец, девочка, правильно мозгуешь, копни еще разок и найдешь убийцу». Человек забеспокоится, может наделать глупостей или опять-таки рвануть из города…

Воропаев с искренним удивлением поглядел на гостью:

– А не боишься? Волна пойдет, я могу и не уследить.

– Иван Иванович, – вздохнула Дуся, – а у меня есть выбор? Если мы не найдем настоящего убийцу Конника, мне все равно не жить. Как это в вашей среде говорят?.. Я – фраер, замочивший вора, так?

– Так. Но если я за тебя впишусь, то могут и не порезать.

Евдокия грустно усмехнулась:

– Не думаю, что это поможет.

– Много ты понимаешь. Слово вора – крепость.

Тут бы Евдокия могла сказать: «Угу. Крепость. Но вот всплывет один интересный разговор, и вам, Иван Иваныч, кранты вместе со мной. Тогда уже наверняка и даже хуже».

– Иван Иванович, не надо, – мягко проговорила сыщица, наладившая, как казалось, неплохой диалог с законником. – Пока лучше обойтись без резких заявлений. Пусть котел кипит сам по себе, что-нибудь из-под крышки и брызнет.

– Посмотрим, – проворчал смотрящий.

– А я могу вас попросить еще кое о чем? Точнее, кое о ком?

– О Семинаристе, что ли, хлопочешь? – понятливо хмыкнул Воропаев.

– Да. Костя – толковый мужик, лучше его в портовых делах никто не разбирается…

– Послушай, – перебил смотрящий. – Ты реально себя самой умной считаешь или выделываться привыкла?

– Простите, – стушевалась Евдокия. – Я просто увидела его побитым и…

– А ты живи попроще! Костю надо было сразу брать. Пока он бойцов не собрал и дел по несознанке не наделал.

Ух ты. А ведь правильно. Смотрящий исполнил свою задачу: избавил город от лишней бестолковой крови. Портовики ведь могли и разбушеваться – их вора грохнули!

Но без Кости, то есть без команды сверху, они станут более управляемы: Семинарист руководит людьми при помощи денег, а не авторитета, – тут вся правда за ворами.

– Сейчас Костя посидел немного, подумал, – продолжал Воропаев, – уже сегодня, пока горячие головы на выручку не рванули, домой вернется.

Три раза – ух ты! Не зря Николай Васильевич говорил про Воропаева: умнейший тип, хоть и своеобразный.

Евдокия позволила восхищению выплеснуться во взоре. Иваныч негласный комплимент принял и добродушно проворчал:

– Ну ладно. Что там у тебя еще?

– Нифася. Человек для связи. Ему я доверяю. Но только вы, пожалуйста, поговорите с ним приватно. Наедине то есть. И дайте указание на абсолютную откровенность со мной. Я слишком мало знаю о ваших земляках, появятся вопросы – свяжусь с Нифасей. Пусть он из города уедет и где-то поживет, снабдите его хорошей лодкой или катером. На встречу со мной к губернаторскому поселку лучше подъезжать со стороны пляжа, у КПП поселка территория простреливается. – Говоря это, Евдокия чуть поежилась. Вспомнила, как появилась в доме Модеста сквозная дыра в стекле, пробитая снайперской пулей. – Сделаете так?

– Да не вопрос. Нифася так Нифася.

– На этом все, Иван Иванович. Дело за вами, ищите добровольца на визит в полицию. И за Линкой моей приглядите, пожалуйста…

– Ты вспомни, как Стальной за тобой приглядывал, – хмыкнул вор. – От такого не сорвешься, доставит куда нужно.

– Иван Иванович… – Евдокия засмущалась. Она уже вставала из кресла, но все же решилась еще на один вопрос: – А этот Сережа, что мою подругу охмурил… он кто?

– Антохин кент. Хочешь узнать о нем и о Стасе, спроси Антона.

Ну уж фигушки! Разговаривать с Крученым Дуся не хотела ни за что!

Или хитрый вор действительно решил заполучить наследников от умной невестки? Дает повод для контакта Дуси с сыном?..

Обрыбится! Никаких переговоров с бывшим любовником. Отрезала ломоть с кровью и мясом, и точка.

На хитрого карася Сережу найдутся и другие рыболовные сети.

К шлагбауму у губернаторского поселка Евдокия подъехала на такси в половине десятого.

Она уже знала, что полтора часа назад в кабинете следователя, ведущего дело об убийстве вора в законе Василия Никитича Загребина, появился человек с добровольным признанием.

А час назад ей позвонила довольная, счастливая Синицына, въехавшая в зону сотовой связи: «Дуська, мы с Сережей едем в Москву! С родителями он пока знакомиться не решается, но… – Многозначительная пауза. – Дусенция, ты будешь у меня свидетельницей на свадьбе?!» Евдокия слушала безумно радостную речь подруги и рыдала сердцем: бедная, бедная Линка. Что будет, когда она отставку получит?

Будьте вы прокляты, гады подколодные! Такую девчонку обидели!

Но обида – это пока не главное. Пока на первом месте – безопасность. Сыщица, конечно, слабенько надеялась, что воры отпустят Линку насовсем. Догадывалась, что приглядывать за подружкой будут. Больно уж хорош рычаг давления. Так что к наиболее вероятному повороту с «питерцем», отъехавшим вместе с Синицыной в столицу, сыщица была готова.

Как только убедилась в этом полностью, то выбрала во дворе дома с синими кракелюрами укромное местечко и позвонила в Москву следователю Павлову:

– Дим, у меня неприятности. Помочь можешь?

– Постараюсь, – ответил осторожный человек в погонах.

– Дим, завтра днем на энском поезде в Москву приезжает Синицына. Ты ее знаешь, встречались на моих днюхах. Вагон СВ. Номера не знаю, когда мы с ней разговаривали, Линка не одна была.

– Все так серьезно?

– Более чем. Встреть ее, пожалуйста. И покажи ей то, что нарыл по Крученому, ладно?

– А зачем? Это вроде бы твой вариант был…

– Дим, – перебила Евдокия, – суть в том, что Ангелина приедет не одна. И этого человека надо от нее отсечь.

– В смысле? – опешил Павлов. – Как я это сделаю?!

– А он быковать начнет, – злобно усмехнулась Землероева. – Как только ты Линке бумажки с инфой на Крученого покажешь, он – голову на отсечение! – с кулаками полезет. Тут-то ты его ласково и повяжешь. Присадишь ненадолго, пальцы откатаешь, а то я даже его фамилии не знаю…

– Землероева, ты с ума сошла?!

– Нет. Не сошла. И только не говори мне, что у тебя нет подвязок у «путейцев». Когда у нашего клиента чемодан на Ленинградском свистнули, ты быстро расстарался. А я и здесь в долгу не останусь. Возьми с собой к СВ наряд, встреть гостей как полагается… Линка, конечно, вначале в истерике будет биться. Но ты ей дай историю Крученого почитать, а потом и попутчика ее слей как полагается…

– Дуся-а-а-а, – провыл следак, – ты на что меня толкаешь?!

– Не прикидывайся, Дима, – ласково попросила Землероева, – ни на что я тебя не толкаю. Ты благородное дело сделаешь. Девушку от негодяя спасешь. И мой долг себе утроишь.

– В смысле? – оживился когда-то приударявший за Дусей холостяк.

– Губу закатай. Приеду и в эту губу поцелую.

* * *

Евдокия прошла до ворот муромской резиденции. Мысленно попросила у Небес благословения на святую ложь. И нажала на кнопку домофона.

Максим Ильич, которому Евдокия обещала вскорости явиться в дом его отца, был в резиденции. Что, впрочем, Землероеву не удивило: начальник ГУВД уже был в курсе признательных показаний гражданина Семипалатинского и понимал, что Евдокия вот-вот появится по адресу хранения дорожной сумки с личными вещами.

Семейство оказалось в сборе. Но при конкретном разговоре с Дусей присутствовали лишь осведомленные о трагическом происшествии с вором в законе Конником. Хотя до того, как из гостиной ушли любопытные отпрыски и Елизавета Викторовна, Евдокия успела приватно пошушукаться с Терезой. Жена таможенника, делая круглые глаза, шепнула: «Что происходит, Дуся?.. Максим сказал: «Наша детка совсем обнаглела!» Это, как ты понимаешь, о тебе…»

Евдокия пообещала, что Тереза вскоре все узнает, если притворится предметом интерьера и тихохонько останется в гостиной.

Старательно обводя взглядом Аллу Муромцеву, сыщица слушала задумчивую речь супруга адвокатши:

– Не буду спрашивать тебя, Евдокия, знаешь ли ты о том, что в прокуратуру пришел человек, сознавшийся в убийстве Загребина. Раз ты здесь, то знаешь. Иначе продолжала бы сидеть в какой-то дыре. Скажу, что думаю по этому вопросу. Семипалатинский – игрок, картежник, но не убийца. Грохнуть Васю Конника у него кишка тонка, сколько бы Эдик Василию Никитичу ни задолжал. Он сволочь, конечно, мать, жену и троих детей до нитки обобрал и по миру пустил… Но – не убийца, – повторил Максим Ильич.

Евдокия молча наклонила голову набок. Не спорила, но слушала.

Выбор на Эдуарда Семипалатинского пал не случайно. Эдик Палата являлся должником половины города, и в том числе он крупно задолжал Василию Никитичу. Так что мотив был найден: Палата пришел к Коннику, Конник на него наехал – мол, ждать устал, гони бабло, не то урою прямо здесь! Палата с перепугу треснул законника молотком по голове.

Удрал. Но понял, что о его визите к Коннику знают приятели. И эти приятели молчать не будут, поскольку кто такой Эдик Палата против Васи Конника?

И пошел Эдуард, солнцем палимый, проситься в отдельную палату-камеру. Якобы так его хотя бы до суда урки не достанут.

Если потом пойдет в отказ, резон самооговора у Семипалатинского будет такой, что не придерешься! Он должен половине города. Решил в «отдельном номере» отсидеться, пока какой-то кент деньжат не подвезет.

Глупо?

Глупо. Но это кому как. Эдика человек пять уже давно обещают на перо поставить, так что выбор невелик. А алиби – шикарное. На момент убийства Конника Палата отирался в бильярдной при куче свидетелей и паре камер наблюдения.

Да и цена была нормальная – списание долгов. На самооговор при алиби Эдик согласился с легкостью и облегчением.

…Евдокия молча слушала начальника ГУВД. Тот говорил, брезгливо поджимая губы, поскольку был умен-догадлив. Понимал, что, не имея выбора, его гостья пошла на договор с ворами. Иначе тему с Эдиком ей не поднять, не разрулить.

Но какова цена, которую воры затребовали от гостьи шефа ГУВД?

Вопрос. И очень мутный, с вонью.

– Максим Ильич, если хотите, я сейчас же уеду из вашего дома.

Удар под дых. В прошлом году девушка нашла убийцу Ильи Муромца. Но даже если полковник, забыв о благодарности и друге Шаповалове, выставит москвичку из родового гнезда, сопроводив ее с вещами на выход, то Евдокия была уверена: флешку ей позже привезет Тереза. Жена таможенного брата была слишком обязана Евдокии – долг уплатит. И слишком любопытствовать не станет. Поскольку что есть главного в семействе Муромцев? Глупцов у них не водится.

– А хочется уехать? – внезапно усмехнулся Максим Ильич.

Дуся пожала плечами:

– Я знаю, что, как свидетеля по громкому делу, меня сейчас не выпустят из города. Так что отсидеться, простите, лучше у вас.

Максим Ильич переглянулся с братом Женей, так как тот непосредственно проживал на этой территории во втором доме.

Евгений Ильич понятливо смежил веки, и старший Муромец ответил:

– Ну уж нет. Сиди здесь. Под нашим приглядом оно надежней будет.

– Спасибо.

– Рассказать, о чем договорилась с Воропаем, можешь?

– Да. Я ему пообещала, что найду убийцу Конника.

– И всего-то? – весело изумился самонадеянности гостьи Муромец.

– Я была свидетелем телефонного разговора Конника с убийцей.

Максим Ильич поднял брови:

– И что? Есть мысли?

– Есть. Но все пока на уровне… ощущений. Зыбко. Но что-то там цепляет.

– Что?

– Пока и для себя оформить не могу.

– Ты постарайся все оформить побыстрее, Дуся. От поисков мильонов Модеста воры уже отказались? Тебя же, как мы все понимаем, в наш город как раз для этого и заманили.

– Поиски мильонов, поверьте, уже вторичны. В вашем городе вора в законе грохнули. Моя подруга едет скорым поездом домой.

После того как Евдокия честно призналась в заговоре с урками, разговор пошел живее. Муромцы уже имели повод убедиться в логических способностях московской сыщицы, она была им интересна искренне.

– Воры поставили условие, что ты сдашь им убийцу?

– Как ни смешно, но нет. Похоже, им все равно, где душегуба доставать. В СИЗО, на зоне, по этапу…

– Похоже, – задумчиво согласился Максим Ильич. – Что еще скажешь?

– Спрошу. Телефон, по которому мне Конник позвонил за пять минут до смерти, нашли?

– Нет. Номер левый. Но мы работаем.

«Могу накаркать. Работа в этом направлении – пустая трата времени».

* * *

В дверь спальни на втором этаже грохотал кулак. Землероева резко распахнула глаза. Взгляд сразу же уперся в настенные часы: половина девятого утра.

Евдокия суматошно подскочила, босиком, накидывая на ходу халатик на пижамку, проскакала до двери. Повернула ключ в замочной скважине (на ночь сыщица заперлась, хотя, как в прошлом году, приставлять к двери тумбочку не стала), и дверь распахнулась уже от удара чьей-то ладони с обратной стороны.

– Максим Ильич? – пролепетала Дуся, пропуская в гостевую комнату всклокоченного, одетого в атласный халат и шлепанцы начальника полиции, который, засидевшись вчера допоздна, остался ночевать в отчем доме.

– Семипалатинского грохнули, – не заморачиваясь с пожеланиями доброго утра и прочими вступлениями, грозно прорычал Муромец. И уставился в побледневшее Дусино личико: – Ты знала?!

– Что? – помертвело выговорила сыщица.

– Что воры Палату в камере замочат! У вас такой был уговор, да?!

Евдокия высоко подняла плечи, вжала в них голову:

– Вы что, Максим Ильич?! У Семипалатинского – алиби! Стопроцентное, непробиваемое! Зачем его убивать?..

– А затем, чтобы мне кисло жилось! – не дослушав, проорал Ильич. – Ты понимаешь, каких собак на меня повесят, когда узнают об этом гребаном алиби?! Ты понимаешь, что ты – основная подозреваемая – живешь в этом доме?! Или думаешь, эти стены дают тебе неприкосновенность…

Муромец наседал и ругался, хорошо хоть, что вполне цензурно. Спускал пары. Но и не только. Полковник давил и требовал от Евдокии покаянных признаний.

Под эти вопли Евдокия проснулась окончательно.

– Прекратите! – взвизгнула сыщица в результате. Взвизгнула и топнула ногой: – Прекратите на меня орать! – Добавила чуть тише: – Я вам не подследственная…

– Дак скоро будешь, – изображая веселое недоумение, пообещал начальник.

Евдокия сузила глаза, воткнула взгляд – словно вязальные спицы – в побелевшие от бешенства очи полицейского и прошипела:

– А мне напомнить, откуда у меня все эти прелести взялись?.. Напомнить, как я в прошлом году по вашему косвенному приглашению явилась в этот дом, чтобы вместе с Шаповаловым расследовать убийство вашего отца?.. Что после этого расследования я получила этот головняк, а до встречи с вашим семейством жила себе спокойно?!

Дусин голос набирал обороты. Ильич молчал, поскольку нечем было крыть: девушка абсолютно права. Ее неприятности как раз и начались со встречи с господами Муромцевыми и их родственником Казимировичем.

– Я не знала, что воры грохнут Семипалатинского, – весомо и уже почти спокойно проговорила Евдокия. – Вы можете мне в этом поверить? – Муромцев промолчал, и Евдокия, вздохнув, села на край постели, подогнула под себя дрожащие ноги. Опустила голову и негромко выговорила: – Как погиб Семипалатинский? Пожалуйста, ответьте. Я все еще могу быть вам полезна.

Максим Ильич выдержал паузу, но все-таки ответил:

– Отравлен. Эксперт, приехавший на смерть, уверен в этом совершенно, все внешние признаки налицо. – Немного помолчав, начальник ГУВД недоуменно бросил: – И главное, как подобрались-то?.. Охрану Эдику выставил лично начальник изолятора, а я ему доверяю – людей с гнильцой он на ночное дежурство не поставил бы… – Максим Ильич продолжал говорить стоя, смотрел в склоненную макушку девушки.

Евдокия подняла лицо.

– Яд был мгновенного действия?

Ильич пожал плечами:

– Для экспертизы нужно время.

– А если я предположу, что в этом случае использовали вещество отсроченного действия?

– Предположишь? – прищурился Муромцев. – Или что-то знаешь?

Полицейский и сыщица глядели друг на друга пристально, Евдокия снизу вверх.

– Хотелось бы дождаться экспертизы, – попросила она.

На тумбочке в изголовье кровати запиликал Дусин телефон. Девушка дотянулась до мобильника, взглянула на дисплей… Там высветилась строчка «Воропаев».

«Оперативно связь поставлена», – взгрустнула Евдокия. То, что о смерти нелепого подследственного вор узнал почти одновременно с начальником ГУВД, Землероеву не удивило.

Девушка нажала пальцем на клавишу и прервала звонок. (Разговаривать с вором в присутствии полицейского начальника – уму непостижимо!) Подняла глаза на Муромца…

Шея полицейского, под лицом малинового оттенка, наливалась свекольным цветом. Глаза пошли навыкат…

Илья Владимирович Муромцев обеспечил себя умными наследниками: Максим Ильич мгновенно догадался, с кем в его присутствии не стала разговаривать гостья. Старший сын покойного руководителя областной ФСБ смотрел на Дусю оголодавшим зимним волком. А Дуся не знала, что и говорить-то. Смотрела снизу вверх, словно зайчонок из-под елки.

Телефон снова зазвонил.

Муромцев наклонился, вынул трубку из безвольных, помертвевших пальцев девушки. Прочел имя абонента. И, брезгливо покривившись, навесом бросил телефон на постель.

– Ну? Чего ж не отвечаешь-то? – Губы Муромца презрительно змеились уголками. – Ответь, ответь. Дружок звонит. Подельник.

– Если бы дружок, – чуть слышно, на вздохе, пробормотала Евдокия. Она уже предполагала, что несет в себе звонок. Снаряд. Прямиком из трубки в голову.

Старший Муромец глядел на сыщицу в злобной задумчивости.

– А может… тебя и вправду в изоляторе ФСБ запереть?

– Не надо.

– А что? – сам себе сказал начальник. – Мысль. Посидишь, подумаешь, под ногами путаться не будешь… Что немаловажно.

– Не надо! Пожалуйста!

Ильич наклонился к самому девичьему лицу и, обдавая девушку запахом еще не чищенных зубов, шепнул:

– А зря отказываешься. Тебе же самой спокойней будет.

Извиваясь телом так, чтобы не соприкоснуться с наклонившимся мужчиной, Евдокия вскочила на ноги:

– Максим Ильич, пожалуйста!.. Ну все, все, вы меня напугали, я все поняла, я буду паинькой!

– Ты еще ничего не поняла, девочка, – сурово напророчил шеф полиции и, громко хлопнув дверью, вышел из спальни гостьи.

Все время, пока Муромцев и сыщица разговаривали, телефон пиликал не переставая. Один раз Дуся прервала мелодию, второй раз связь исчерпала сама себя, у Евдокии получилось ответить лишь на третий вызов. Но она успела только выговорить первый слог глагола «слушаю». В трубке уже раздавался рык еще одного разъяренного, облеченного властью противоположного рода мужика:

– Ты чё, сука, трубку не берешь?! Ты с кем, шмакодявка, в игры играешь?!

В принципе московская сыщица знала, что оно так будет. Смотрящий в бешенстве. Какая-то ничтожная сопля позволила себе сбросить вызов от вора в законе!

Но на Евдокию только что орал начальник ГУВД. А в случае с ним помог отважный заячий визг.

– Иван Иваныч! – громко пропищала Дуся. – Я не могла ответить! Со мной был Муромцев!

– Ах, с тобой… – протяжно произнес смотрящий. – И что вы там еще, суки мусорские, удумали?.. Какую еще подлянку нам расписали?!

– Иван Иванович! Максим Ильич сам в шоке! Он только что чуть меня не прибил!

– А хочешь, я ему помогу? – шипяще произнес Воропаев. – Хочешь, придержу за ножки?..

– Иван Иванович, – взмолилась Дуся, – пожалуйста, не надо! – Просьба «Пожалуйста, не надо» этим утром выступала главным номером программы. – Я сама ничего не понимаю…

– А хочешь, объясню? – бросил второе, не менее смертоносное предложение смотрящий.

По сути дела, опять-таки – не надо. Землероева прекрасно понимала, как крепко влип Иваныч.

Воропаев при многих свидетелях пошел на поводу у сыщицы, подозреваемой в убийстве вора в законе. Это она, Дуся, предложила ему отправить в прокуратуру ложного подозреваемого.

И вор повелся. Хотя, по сути, должен был порезать Дусю на шнурки. Ведь честный урка Кучумай бил себя в татуированную грудь: «Москвичка Васю завалила!»

Но вор поверил.

Не потому ли, что девица крутит шашни с его сыном? Не потому ли, что решил сыграть на руку легавой девке?

Вопросов будет много.

Но кое-какие ответы уже есть.

– Иван Иванович! – воскликнула сыщица. – Неужели вы не понимаете, что это против вас идет игра?! Что первым под удар попадаете вы! Не я, не Муромец, а конкретно – вы! – Воропаев замолчал, и Евдокия, ободренная молчанием, продолжила: – Все, что в последнее время происходит в Н-ске, прицельно бьет по авторитету смотрящего города. Вы с этим согласны?

– Пока ты здесь не появилась, все было ровно, – довольно справедливо воткнул Воропаев.

– А по чьей инициативе я здесь появилась? А?! Кто сюда Синицыну привез?! – Евдокия культивировала ту же тему, что и с Муромцем: «Сама бы лично я в ваш Н-ск – ни ногой!» И вроде помогало. – Иван Иванович, вам надо хорошо подумать. Петля стягивается, круг подозреваемых становится все уже и уже. Если экспертиза подтвердит, что Семипалатинский был отравлен часов за десять до смерти, то вам нужно как следует своих людей потрясти. Палату ведь привозили в ваш дом.

Это было чистой правдой: Семипалатинский потребовал личных гарантий от смотрящего.

Узкая тема. И снова бьет лучом в Иваныча. Мол, он опять-таки повелся и лично переговорил с настороженным должником половины города.

– Вам нужно поспрашивать своих людей, что ел в вашем доме Эдуард, – умоляла Евдокия. – Что он пил, кто наливал, кто рядом отирался? Поверить в то, что нервничающий человек глотка воды не попросил, не выпил – в жизни не смогу!

– Гладко чешешь, – задумчиво проговорил смотрящий. – Сама удумала с утра пораньше или уже вчера с Муромцем чего-то наметили?

– Иван Иванович, могу вам повторить – я сыщица. Я привыкла складывать по крупицам информацию. Мой мозг привык работать в определенном ритме и порядке. Рука набилась.

– Что-то я не видел раньше таких сыщиц, – буркнул вор.

– А я единичный экземпляр. Московский эксклюзив.

Нескромно? Но зато доходчиво, и снимает пустопорожние вопросы.

– Мне больше не звони, – весомо произнес смотрящий, словно это не он трижды сыщице трезвонил и вчера сам на встречу звонком приглашал. – Я для тебя… – слов Воропаев не подобрал и продолжил так: – По всем понятиям, я тебе должен ноги вырвать. Так что живи и бойся. Поняла?

– Угу. А с Нифасей я могу созваниваться?

– С Нифасей? – подумал вор. – Можешь. Но для меня ты умерла.

В трубке раздались короткие гудки. Окончание разговора получилось нелогичным и страшным. С одной стороны, смотрящий вроде бы согласился провести внутреннее расследование. Но, видимо, посчитал, что в этом случае он справится и сам, а от Дуси уже больше вреда, чем пользы.

Евдокия чуть повернулась и осторожно разжала трясущиеся пальцы. Горячий телефон шмякнулся на кровать. В горле Евдокии стоял такой огромный удушающий ком, что девушке показалось – можно задохнуться.

Она кое-как встала с постели. Доплелась до большой тумбы с графином. И, опасаясь расплескать воду, не пользуясь стаканом, жадно присосалась к узкому стеклянному горлышку. Вода вливалась в нее словно через трубочку для коктейля. Болезненно прокатывалась по пищеводу и проникала в сжавшийся от страха желудок.

Дусе казалось, ее только что дважды саданули под дых.

Два мужика. С замахом.

Ужас.

Кто же это такой в городе завелся?.. Какой бес все это затеял-разыграл?! Если с ним ни полицейские, ни воры справиться не могут… Модест воскрес?! Или достойного наследника на проклятие своим гонителям оставил?..

Кошмар. Но тягой к мистике Землероева никогда не славилась.

Она вернулась к кровати. Легла навзничь. И, уставившись в потолок, сложила руки на груди.

…О том, что в этой покойницкой позе она провела больше часа, сыщице сказали настенные часы.

Вначале Евдокия им не поверила. Им и глазам. Потом поняла: время уже вычеркнуло Евдокию Землероеву из списка дееспособно мыслящих людей. Дуся умерла не только для смотрящего, от страха она скончалась для самой себя. И для того, по сути, была веская причина. Даже две. Час с небольшим назад ей угрожали два влиятельных мужчины: один грозил упечь в тюрьму, другой намекнул, что может ног лишить.

Свобода или ноги? Передвигаться по тюрьме или уж лежать в тюремном лазарете?..

Выбор чисто риторический.

Панические мысли ошпарили голову Евдокии Землероевой и на битый час лишили возможности стратегически соображать.

Спустя час сыщица заставила себя встряхнуться. Встать. И подойти к двери.

Дуся осторожно нажала на дверную ручку… высунула нос в коридор.

Встречаться с кем-нибудь из Муромцев ей не хотелось категорически!

Навряд ли Максим Ильич объявил домочадцам, что Дуся снюхалась с ворами и навалила ему полное СИЗО дерьма… Но выглядеть побитой кошкой и при этом «здрасте» лепетать – мука мученическая!

Не услышав ни звука, предположив, что по хорошей погоде семейство обитает на улице, Дуся этой самой кошкой прошмыгнула до кухни. Разыскала там самую большую чашку и заварила себе самого крепкого и сладкого кофе. Помчалась обратно на второй этаж.

Пробежка на цыпочках до кухни и обратно чуть-чуть смахнула сонную оторопь и пораженческие мысли. Отпив несколько глотков обжигающе горячей арабики, приказала себе: «Думай, Дуся, думай!.. Начинай копать, откуда раньше собиралась: от главного, от человека, который Коннику звонил! Здесь только тебе карты в руки, только ты в тот момент находилась рядом с Конником и что-то тебя зацепило! Что-то, давшее понять: Василь Никитич в потенциале покойник!»

Обычно, начиная напряженно о чем-то размышлять, Евдокия принималась наматывать круги по комнате или уходила на улицу, как говорила сама себе – утаптывать мысли.

Но сегодня ей требовался противоположный процесс – не размышление, а сосредоточенное погружение в воспоминания годичной давности.

А лучший способ погружения – релакс. Расслабленное состояние. Нежнейшее процеживание по крупицам, тишайшее сдувание песка и отделение зерна от плевел…

Евдокия сделала мощный глоток кофе. Легла на кровать и, закрыв глаза, представила приличную гостиную с отличным мебельным гарнитуром, кожаной диванной тройкой…

«Нет. Стоп. Гостиную Модеста рано вспоминать. Представь себя во дворе… ты сидишь в машине…»

Дуся вызвала из памяти закрытый с четырех сторон двор, окруженный монолитными сталинскими пятиэтажками.

Внутри каре из желтых домов стоит машина. В ней московская сыщица и четыре воропаевца. Чуть поодаль стоит жигуль сопровождения, также забитый седоками под завязку…

Главный в компании медвежатник Копуша. Он дальний родственник смотрящего.

Шаг за шагом, по высоким лестничным пролетам… полутемному коридору квартиры, вскрытой Копушей, Евдокия двигалась по памяти. Вспоминала посекундно. Каждый крошечный фрагмент: кто как смотрел, чего сказал, что сделал…

Она искала не действие, а ощущение… Чувство, ставшее предвестником еще одной, совсем недавней смерти…

Непрошеные гости уже в гостиной Казимировича… Копуша, напевая Хабанеру, шарит по шкафам и ищет скрытый сейф…

Стоп!

Евдокия подскочила. Стоп. «Хабанера»! Перед смертью Копуша напевал ту же мелодию, что и насвистывал Конник, и вчера эта мелодия навеяла Евдокии воспоминания о смертях годичной давности! Копуша – тоже вор, он тоже не скончался от естественных причин. Логично?

Да. Но Евдокия уже не спрашивала себя. Для того чтобы вернуться в события вчерашнего дня, релакс уже не требовался: как только в воспоминаниях возникла ария Кармен, головоломный узор из пазлов годичной разницы сложился полностью! Дуся в точности и безусловно ощутила то самое ощущение предчувствия. Его родила мелодия, которую напевали два энских вора.

Оба уже – покойные. Что подтверждает правильность теории. Две смерти связывала только «Хабанера». «У любви как у пташки крылья…»

Но…

Евдокия вскочила и заметалась по комнате, уже привычно утаптывая появившиеся мысли: здесь есть большая разница. Убийцу Копуши Евдокия знала. Модест прострелил медвежатнику лобовую кость на глазах московской сыщицы.

А сам – погиб. Тоже на ее глазах. Спустя короткое время, в этой же гостиной…

«Думай, Дуся, Думай! В чем здесь связь?!»

Евдокия металась по спальне, от подоконника к двери и обратно, заскакивала в ванную комнату, ополаскивала раскрасневшееся лицо горстями ледяной воды и снова думала, думала, думала…

От серьезнейшей мыслительной нагрузки и полулитра выпитого кофе сердце прыгало в груди как ошалевший заяц. В висках стучало, по ним струился пот…

«Думай, Дуся, думай!»

Села. Тупо уставилась на тапочки.

Смерти Копуши и Никитича никак не хотели связываться. Убийцу первого москвичка знала, но кто грохнул Конника?..

А кто убил Модеста? Кто отправил пулю из снайперской винтовки с крыши противоположного дома или с чердака?!

Так, так, так… Копуша был главным в бригаде, посланной Воропаевым на взлом квартиры Доброжелателя. Мог Копуша знать о том, что в доме напротив засел стрелок с оптической винтовкой?

Обязательно. Он потому и тянул время, давая снайперу возможность лечь на изготовку. Евдокия точно помнила – она удивилась тому, что воры слишком долго не поднимаются в квартиру. В квартире могло что-то не срастись, их могла засечь какая-то бдительная соседушка Модеста, но они все же медлили!

Да. Отдавать только-только вычисленного Доброжелателя полиции Воропаев не мог и действовал наверняка. Когда Евдокия поднялась в квартиру, снайпер уже был напротив окон. И медвежатник Копуша это знал. Мельком подумав о снайпере, он замурлыкал про крылатую любовь.

Вчера днем разговор с этим же человеком навеял задумчивому Коннику эту же мелодию.

Оставив ноги свешенными с постели, Евдокия рухнула спиной на скомканное одеяло. Все. Можно подбивать итог: Модеста и Конника убрал один и тот же человек.

Вся пакость в том, что киллер – воропаевский. А это жесть. Тут с кондачка, наплевав на угрозы Воропаева, кидаться к телефону и вопить: «Я знаю, знаю, где закопана собака!» – категорически нельзя. Подумать надо. Взвесить.

Евдокия перевернулась на живот. Тоскливо поглядела в огромное окно на пышные верхушки плодовых деревьев. Качающиеся невдалеке метелки сосен.

«Живут же люди, – подумала, расслышав несущиеся со двора веселые крики Милены и кого-то еще из младших Муромцев. – Ни забот, ни хлопот… Резвятся. А мне либо в кутузку, либо в инвалидную коляску…»

Может, сигнализировать Максиму Ильичу, что нащупала убийцу? Пусть потрясет воров, даст наметку информаторам… У Ильича полный штат работников, досье на воропаевцев, поди, целый шкаф занимает. А то и два. Если Ильич определит персону, убивцу никакое алиби не поможет… Если полицейские будут точно знать, кого разыскивать по уличным камерам наблюдения, чью машину отслеживать, да как следует возьмутся за людей, обеспечивших киллеру алиби, промаринуют их на очных ставках до полной вялости мозгов… Прокол в алиби нащупают обязательно! Поймают на несоответствиях, поскольку это их хлеб, таких «свидетелей» следаки раскалывают человек по сорок за неделю.

Так что?.. Звонить старшему Муромцу и петь ему Хабанеру?

«Ага. Удумала. Киллер, положивший Казимировича и тем самым отомстивший за Копушу и еще одного воришку, для урок – герой! Свой в доску. За такого парня московскую ищейку в расход пустить не жалко».

А если не узнают? Ильич же не дурак, обязан понимать, что гостья шеей рискует… Скажет: информация пришла от стукача или анонима.

Да нет. Узнают урки. Догадаются. Полицейские привяжут розыски к конкретике, начнут плясать от песни, которую Конник насвистывал, когда рядом с ним только столичная девица и была… И если окажется, что киллер замочил Модеста, а к убийству вора в законе не причастен… Ох, что будет! Лучше и не представлять – Дуся окажется уже не легавой ищейкой, а классической отстойной стукачкой.

Но вот если этот киллер все же замочил вора в законе… Тут появляется интересный карамболь.

И посему за ради безопасности к убивцу лучше подбираться исподволь, на мягких лапах. Узнать, не замешан ли в устранении Конника господин смотрящий, и лишь тогда рассказывать про арию Кармен. Если Воропаев замешан, Евдокии ничего не останется – Иваныча придется сдать, убрать руками самих же воров. Им только дать послушать один интересный разговорчик – от смотрящего ни имени, ни мокрого места не останется.

Интересно, а на похороны Конника законники стекутся?

Вроде бы должны. Событие.

Но сначала надо осторожно потолковать с Нифасей. Выспросить невзначай, полунамеками… Спеть песенку про крылья пташки… Авось что и выплывет. Припомнит парень человека, вызывающего стойкую ассоциацию с арией Кармен.

Евдокия потянулась к мобильному телефону и… как будто обожглась!

Телефон засветился, загудел, – ошпаренные нервы отреагировали движением руки, – на дисплее высветилось «Дима Павлов».

Мама родная! Синицына! Она уже должна прибыть в Первопрестольную, а Евдокия забыла о подруге напрочь.

Землероева схватила телефон:

– Да, Дима, слушаю!

– Дусь…

От тона, которым следователь произнес короткое, в четыре буквы, имя, Землероевой сразу же сделалось нехорошо. Обостренная последними событиями интуиция, заточенный на слуховые нюансы слух сразу подсказали: «Звиздец твоей подружке, Дуська». Помертвев всем организмом, чувствуя вину – забыла я о Линке, забыла! – Евдокия слушала приятеля.

– Не приехала твоя Ангелина. Точнее – не доехала.

– Что такое, Дима? Как это могло случиться?!

– Да вот подошел я, как договаривались, с нарядом к поезду. Из вагона Ангелина не вышла. Я к проводнице: мол, была ли такая-то девушка, а если была, то куда делась? Та отвечает: была, села в Н-ске с красавчиком-шутником, но в два часа ночи вышла на одной унылой остановке. – Павлов произнес заковыристое название неизвестного городишки.

– Что?! Линка вышла?! Одна?! Или с Сергеем?!

– Спокойно. По порядку. Вышла вместе с Сергеем – я его кстати уже пробиваю по паспортным данным билета, – но шли не парой. С ними были еще два человека.

– Проводница их описала?

Следователь замялся:

– Да тут знаешь ли какое дело, Дуська… Они вышли через нерабочий тамбур вагона… Открыли дверь на другую сторону и выпрыгнули на рельсы.

– А проводница видела, что из ее вагона насильно девушку выводят?!

– Да в том-то и дело, Дуся… По словам этой Светочки, Линка шла добровольно. Света рабочий тамбур закрыла – остановка короткая, в две минуты, – прошла в свое купе и через окно увидела, как через рельсы от ее вагона шагает развеселая компания. Ну она, понятен перец, к нерабочему тамбуру метнулась. Дверь не заперта. Она через нее крикнула: «Вы куда?!» Так вот девушка обернулась и помахала ей рукой. Шла едва-едва, шатаясь, но весело. Ей помогал какой-то мужик, еще один вел пошатывающегося попутчика Синицыной. Тот, по словам Светы, тоже был в стельку пьян.

Синицына? В стельку пьяная?

Небывальщина какая-то!

– Господи! – провыла Евдокия. – Неужто проводница ничего не заподозрила?!

– Да заподозрила конечно, – кисло констатировал следак. – Но и ее понять можно… Стоянка две минуты, поезд уже трогается… Останавливать и вызывать наряд? Застрянет скорый на вшивом полустанке, начпоезда ее за срыв стоп-крана из СВ в плацкарт Воркута – Самарканд загонит… Если, конечно, спрыгнувшие пассажиры подвыпившей компанией окажутся.

Пока Павлов не начал задавать неудобных вопросов или – упаси боже! – помощь в розысках Синициной не предложил, Евдокия выпалила вопрос:

– Дим, ты говорил, что Сережу уже по базам пробивают?

– Ну, – с непонятной пока горделивостью согласился следователь. – Пробивают. Но это слабо сказано. Здесь у «путейцев» такой умелец есть, так насобачился гостей столицы по базам пробивать, что… Через пятнадцать минут! Вся подноготная. Гарантированно! Я его простимулировал, разумеется…

– Дима, с меня башли в тройном размере!

– Землероева, ты что, совсем с ума сошла?! – неожиданно раскипятился Павлов. – Совсем со своими ментами и урками соображать перестала?! – Намек на Паршина и Миронова. – Деньги предлагаешь – другу?! По фене ботаешь, как заправская зэка! Опомнись, Дуська, ты же девушка!

Ох как прилетело. Три разговора за день. Все с мужиками. И все орут.

Но Дима Павлов не угрожал. И не пугал. Как настоящий друг, предложивший помощь, он напомнил: «Ты, Дуся, девушка…» Должна быть нежной, терпеливой, трепетной…

А ты что? Башли. В тройном размере.

Тоже, понимаешь ли, нашлась звезда сыщицкого промысла.

– Прости, Дима, – неожиданно, пожалуй даже для себя, пролепетала Землероева. – Прости, прости…

– Дусь, ты что?.. Плачешь?!

Землероева рыдала. В трубке слышалось: «Дуся… Дуся… Дусенька!» Но железобетонная сыщица, всепогодная бегунья Землероева ревела как последняя корова. Страдала – всласть! Слезами уничтожала температуру кипения в мозгу.

Вот что делает с бабами справедливый и долгожданный мужской упрек в железобетонности, просьба и напоминание быть женственной. Ты не рубаха-парень, детка, не боевая подруга, не стойкий оловянный солдатик, ты не должна рваться в разведку и в мокрых штанах ползти по глине.

«Вернусь в Москву живая, выйду замуж! Стану Павловой!»

– Дима. Я в порядке, прости. Переволновалась за Синицыну. Прости! Справедливо упрекнул! Спасибо, я уже думала, вы все забыли, что я девушка. Так что там с Сережиным портретом?

– Угу. Как раз несут. Так, так… Сюрприз, Дусенция.

Мужчина с паспортными данными попутчика Синицыной имел абсолютно чистую репутацию (если не брать в расчет упреки от ГИБДД). Не привлекался, в полицейских базах не засвечен. Бизнесмен-многостаночник. Фирма зарегистрирована в Н-ске.

– А про Питер там что-нибудь есть? – расстроилась Евдокия.

– Не вижу, – видимо вчитываясь в распечатку, буркнул Павлов. – Но у Сережи в Н-ске есть ресторан «Эрмитаж». Это подойдет?

Вполне. Навеять владельцу название «Эрмитаж» могли и питерские корни, и работа с тамошними связями, поставщиками-перекупщиками. Подставляя Евдокии и Синицыной человечка, Крученый наверняка имел какой-то повод обозваться питерцами. Как говорилось выше, Дуся – сыщица, у нее мозг на несоответствия заточен, враки она ловит влет.

Но, впрочем… какая разница? В фильме «Ландыш серебристый» один из главных героев говорил примерно так: все мы, провинциалы, в Москве назывались питерцами… Так что даже поймай сыщица ухажеров на лукавстве, отбрехались бы смешком: «Простите нас, девчонки, бес попутал».

А по сути дела, все должно было срастись. На роман с Евдокией Крученый отвел себе лишь сутки. Головокружительные, пьяные, шальные. Какие уж тут враки и несоответствия, сутки как в бреду прошли, в хмельном угаре.

– Дусь, ты меня слушаешь?

– Да. Отправь мне, пожалуйста, информацию на Сережу по мылу. Хочу иметь ее в мобильнике.

– Не вопрос. Что мне дальше делать, Дуся? – Голос друга звучал сочувственно и тихо.

– Да ничего пока, Дим. Я тут сама немного порешаю, если не выгорит – позвоню, будем искать Синицыну, так сказать, твоими силами.

– А ты не боишься время упустить? Если ее похитили…

– Да знаю я, Дима, кто Линку с поезда снял! – перебила Евдокия. – И знаю, что им нужно! Это мои проблемы, когда я их решу, Синицына домой поедет.

– Уверена?

– На сто процентов.

Евдокия обманывала друга. Кто опять умыкнул Синицыну, она знать не знала!

Если Линку сняли с поезда в два часа ночи, а о смерти Семипалатинского в камере стало известно только в девятом часу утра, то… либо Воропаев отдал приказ выводить парочку из СВ загодя – то есть знал, что Палата уже почти покойник и готовился, либо, и скорее всего, кто-то работает против Иваныча так ловко, что идет впереди на два хода. А как все это проделали, Евдокия примерно представляла.

Опоить какой-то дрянью влюбленную парочку проще легкого! Серега курит, наверняка выходил на остановках подымить. Линка, бестолочь влюбленная, наверняка с ним бегала, купе не закрывала. Входи в купе кто хочет, вагон СВ – полупустой, шампанское на столе, добавить в открытую бутылку или в стаканы какой-то химии – дело пяти секунд. А дальше… дальше «пьяная» компания прыгает на рельсы из нерабочего тамбура.

И радует здесь только одно. Синицыну и Сержа опоили, а не вели через рельсы под стволами. И в этом случае появляется надежда: даже если похищение Синицыной инициировал неизвестный хитрый бес, подружку могут и не уконтропупить. Если в шампанское добавили серьезной дряни, то утром Линка не то что лиц похитителей не вспомнит, она забудет, как ее зовут, очнется уже в комнатке без окон! Так что есть надежда на бескровное разрешение ситуации.

Вот если бы Синицыну и Сержа под стволами вели… тогда бы Евдокия уже просила Павлова организовать розыски подруги. Похитители, показавшие свои лица, – бешеные псы! Такие свидетелей в живых не оставляют.

Но пока… пока время терпит. Похищение – нетривиальное. Заказчик, вероятно, известен. А если неизвестен, то он выступил против Воропаева. Вора в законе.

И в этом случае Евдокия получала право на звонок смотрящему. Тот не выполнил обещания, не отпустил подругу. Либо Иваныча нужно известить, что против него идет интенсивная диверсионная работа.

И в последнем Евдокия была почти уверена. Ее крайне напрягал один момент – Сергея опоили вместе с Линкой. А на фига огород городить? Если бы Сереге позвонил смотрящий и приказал сниматься с поезда, «питерец» опять наплел бы чего-нибудь Синицыной про работу, и та сама бы вынесла все чемоданы из купе.

Так что… Воропай Синицыну не похищал. Тут поработал человек, знающий, что в два часа ночи Палата уже не жилец.

И человек этот явно хотел всерьез рассорить Евдокию и смотрящего: сыщица путается под ногами и, вероятно, рушит какие-то планы. После смерти Семипалатинского и похищения Синицыной между двумя временными союзниками уже не будет прежнего доверия. Смотрящий и сыщица заподозрят друг друга в лукавстве.

Ловко. Ловко, черт возьми! Даже сейчас, после выстраивания логической цепочки, у Евдокии не было уверенности, что этот хитрый финт не исполнен по приказу Воропаева!

…Сыщица не без труда уговорила друга Диму не гнать волну. Не начинать без ее команды розыски Синициной. Простилась и пообещала быть на связи.

Кошмарное утро перетекало в безумный полдень. Славное начало дня, однако. Голова гудит пустым помойным ведром, по которому лупят несколькими палками, к вечеру черепушка вообще грозит взорваться на фиг!

Дуся помассировала виски, потерла уши, где по уверениям китайских специалистов акупунктуры находятся некие точки, способствующие превращению каши из мозгов в нечто более пригодное для жизни.

Рядом с сидящей на постели девушкой негромко тренькнул телефон, предупреждая о поступлении эсэмэски.

Землероева слепо нашарила аппарат, открыла сообщение, вчиталась в текст… и обомлела.

Все, что случилось ранее, показалось ей цветочками-ромашками. Букетом, помещенным в отгремевшее ведро.

«Твоя подруга находится у нас.

Если свяжешься с полицией – Ангелина умрет.

Если свяжешься с Воропаевым – Ангелина умрет.

Если будешь непослушной девочкой – мать получит Ангелину по частям.

Цена жизни подруги – информация и деньги Доброжелателя.

На поиски – три дня.

Не успеешь – через три дня отрежем Ангелине палец. Потом отрежем ухо. Будем кромсать, пока ты не переправишь на наш электронный адрес все, что оставил Доброжелатель.

Телефон не отключай, мы позже свяжемся. Связь – односторонняя. Переговоров не будет».

Мобильник тренькнул еще раз. Со второй эсэмэской пришла фотография сонной, но живой Синицыной и длинная вязь цифр электронного адреса похитителей.

Евдокия помертвело смотрела на снимок Линки. В груди вновь разрасталось удушающее теснение…

Но мозг, что удивительно, работал. Расчленял и резал ситуацию на составляющие. Дуся задыхалась от ужаса, но соображала.

«Почему… почему похитители не вышли на связь утром?.. Я могла позвонить Ангелине, как только проснулась. Если б подруга не ответила, то я бы начала тревожиться, звонить куда-то, сообщать, просить о помощи…

Нет, сразу же не начала бы. Помедлила – в поезде у Линки мог разрядиться телефон.

Но хитрый бес наверняка подозревал, что я отправлю кого-то встречать Синицыну с поезда! То есть о том, что Линки в поезде нет, я должна была узнать через пару минут после его прибытия… – Евдокия страдальчески покривилась, помассировала ноющую переносицу. – Это скрупулезный Павлов лишних полчаса потратил, чтобы проводницу потрясти и дать задание какому-то умельцу на сбор информации по «питерцу». Так почему произошла странная, нелогичная пауза?! Где собака порылась, чего я не понимаю?! Ведь после того, как встречающий не нашел Синицыну в поезде, я могла сразу же поговорить с Муромцем и сообщить, что моя подруга пропала! Но бес предупредил гораздо позже – никаких контактов с полицейскими… Как он узнал, что я еще не знаю об исчезновении Линки?! Не поднимаю тревогу…»

Понимание пришло внезапно.

Евдокия отшвырнула телефон, словно тот ужалил ее в руку. И уставилась на него в немом ужасе, словно на шипящую, готовую к повторному укусу кобру.

В телефоне – «червь». Троян. Как каждый сыщик, Дуся знала, что мобильник довольно просто превратить в дистанционный микрофон, работающий против своего хозяина (в Интернете множество взламывающих программ, скачивай, пересылай и пользуйся). Только «червем» и можно объяснить странную беспечность беса: этот гад в точности знал обо всем, что происходит возле сыщицы! Он слышал ее разговор с полицейским и смотрящим, прослушал диалог со следователем Димой. И вот когда Евдокию проняло до печенок… когда она уже знала, что сообщение о похищении Синицыной не шутка, отправил эсэмэс.

Господи, да что же здесь твориться-то, а?! Кто тут завелся такой умный?!

Евдокию снова затрясло. У нее завелся враг, имеющий самое кошмарное сочетание качеств: безжалостный, заточенный на результат любыми способами, упорный, крайне умный. Возглавляющий, что вероятно, группу отмороженных бандитов. Информированный, так как в точности знал, каким поездом Синицына возвращается в Москву.

А это означает, что врага надо по-прежнему разыскивать в ближайшем окружении смотрящего.

И пока бес, как ни досадно, допустил один-единственный промах. Зачем-то дополнительно приказал Дусе не отключать мобильный телефон и тем самым подарил догадку, что телефон заряжен.

Как поступить с предателем-мобильником, Евдокия долго не раздумывала. Нельзя идти на поводу противника! Его игру надо ломать. Не подчиняться, пока он заинтересован в результате и есть обещанные три дня.

Дуся извлекла из телефона блок питания. И, поминая добрым словом Костю Семинариста, раскопала в сумке один из цыганских мобильников. Вынула блокнот, нашла в нем запись телефона Нифаси и набрала его номер:

– Привет, дружище, это Евдокия.

– О, Дусь, здорово! Как дела?

Жизнерадостный голос воришки показал, что Иваныч обещания не отменил. Нифася уехал из города, затаился где-то поблизости от бывших обкомовских дач и ждет звонка от сыщицы, ничего не зная о том, что происходит в городе.

– Нифася, батя тебе катер дал?

– Ага. Еще какой! Зверь, а не лодка.

– Как быстро сможешь к пляжу поселка подъехать?

– Да через десять минут.

– Не торопись. Жду тебя там через полчаса.

Евдокия стремительно привела в порядок помертвелое лицо. Сосредоточенно собрала сумку. Сделала необходимые приготовления. И, перекрестившись, вышла за порог гостевой комнаты резиденции династии в погонах.

За ворота выскользнула, не встретив по пути ни одного из Муромцев.

Исчезла.

* * *

Катерок и вправду оказался шустрым. Но не шибко навороченным. Как раз таким, которым неопытный мореман Нифася вполне мог управлять: современная лодка с мотором.

Довольный Нифася рулил вдоль берегов небольшой извилистой речушки. Наслаждался ветром, солнцем и собой в красивой кепке.

Землероева сидела рядом мрачнее зимней тучи.

– Остановись где-нибудь на тихой заводи, – попросила капитана.

Нифася, распугав лягушек на листах кувшинок, подъехал к камышам. Выключил двигатель и с интересом уставился на Евдокию.

– Вынь, пожалуйста, батарейку из своего мобильного телефона, – попросила девушка.

– А на фига? – удивился воришка.

Землероева поморщилась. Сил на уговоры у нее не было. Язык ворочался едва-едва.

– Сделай, пожалуйста, как я прошу.

Нифася просьбу выполнил, и Евдокия приступила к расспросам:

– Нифась, ты слышал, у Воропая… то есть в вашей шайке, есть штатный киллер?

– Чего-о-о?! – Воришка на мгновение вытянул шею. Потом вернулся в прежнее положение и слегка высокомерно откинул спину на задник лавки. – Детективов насмотрелась, да? Штатный киллер, – фыркнул двухсотый номер списка энских урок. – Голову водой ополосни.

– Хорошо. Я ищу человека, о котором может напомнить определенная мелодия.

Евдокия негромко напела: «У любви как у пташки крылья», потом эту же мелодию коряво насвистела. Пристально смотрела за нахмуренным воропаевцем.

– Ну? Возникает что-то в памяти? Появляется ассоциация?

Нифася покачал головой:

– Что-то нет ничего…

– А слово «Хабанера»? Ария, опера, Кармен, Бизе, Мериме…

Евдокия перечисляла ассоциативные слова, перечисляла все, что ей самой могло на ум взбрести… Нифася мотал головой, словно китайский болванчик.

Все оказалось бесполезно, как ни старался помощник, отряженный сыщице смотрящим. Евдокия напевала и насвистывала, стараясь подтолкнуть воображение Нифаси, воришка морщил ум и лоб. Все бесполезно.

Евдокия сдалась, откинулась на спинку лавочки катера и подставила лицо солнцу.

– Всем спасибо, все свободны. Поехали, Нифася. Перекусим где-нибудь на берегу, но не в черте города. Есть такое место?

– А то, – заводя мотор ответил ничуть не опечаленный результатом помощник. – Доставлю в лучшем виде! Шашлычок, пивко, рыбка вяленая тоже есть…

Еду Землероева закидывала в себя, как уголь в стопку. Мозг должен есть. Голова – работать. Шашлык и две порции мороженого проглотила не заметив вкуса.

Хотя Нифася чмокал, чавкал и облизывал пальцы.

«Живут же люди! Наслаждаются…»

Насытившись и расплатившись, Евдокия попросила приятеля:

– Погуляй немного. Мне нужно позвонить.

Нифася вышел из-за столика. Сыто потягиваясь, отправился к причалу, возле которого и стоял вполне приличный ресторанчик, где на открытой веранде осталась Евдокия.

Девушка некоторое время посидела, глядя в стол перед собой. Потом решилась.

Нифася ничем ей не помог. А Воропаеву звонить нельзя. И не только потому, что об этом предупредили похитители, а просто рано. Мало информации, и, что немаловажно, бес мог находиться рядом со смотрящим. Но Евдокии – кровь из носа! – потребовался человек из ближнего круга вора в законе. Тот, что, так же как и Копуша (бывший из этого же ближнего круга), и Вася Конник, мог дать сыщице зацепку. Нифася – пешка. Он не попадает в тесный радиус. Не слышит того же, что авторитетные воры. Помочь здесь может лишь… Крученый.

Сыщица набрала номер. Услышала «да».

– Это Евдокия, – произнесла не поздоровавшись. – Есть разговор. Мы можем встретиться?

– Конечно.

Бывший любовник говорил спокойно. У Дуси от его голоса немного задрожали руки.

– Я еду по реке. Где ты можешь меня встретить?

Крученый адресно назвал причал. Евдокия сразу отключила связь. И села, повесив плечи, опустив голову.

– Официант! Двойной кофе, и побыстрее!

Взбодриться надо, кровь разогнать, не то прибило сытостью.

* * *

И все-таки он был нереально притягателен. И дело вовсе не во внешности, магнетизм был внутренним, исконно опасным для женского пола. От Крученого за версту тянуло отрицательным обаянием плохого парня из хорошего боевика: каждый его жест, движение выказывали уверенность мужчины, знающего себе цену. Манеры напоминали повадки лощеного рысака, привыкшего к заинтересованным взглядам с трибун.

«Ур-род! – разглядывая бывшего любовника сквозь темные очки и делая лицо невозмутимым, мысленно кипела Евдокия. – Ишь… вырядился!»

По правде говоря, Антон ничуть не «вырядился». Экипировка внебрачного сына Воропаева была совершенно неброской: черные джинсы и сине-серая футболка – короткая, обтягивающая на торсе каждую мышцу… Чистые туфли. Приличные очки.

Крученый стоял на пирсе, свободно опираясь руками о перила. Смотрел на подплывающую лодку, его волосы трепал свежий теплый ветер.

«Ур-род! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!»

Когда Крученый протянул Евдокии руку, предлагая помочь перескочить из лодки на пристань, сыщица сделала вид, что не заметила руки.

Но поскольку пребывала вся на нервах, то, разумеется, споткнулась и чуть не рухнула в воду. Или носом в пирс.

Нелепо получилось. Встречающий поймал горделивую москвичку за шиворот и могучим рывком придал ей вертикальное положение.

Чувствуя себя нашкодившей кошкой, которую сцапали за загривок, Евдокия поправила кофточку. Застегнула пару вывалившихся из-за рывка пуговиц.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу еще больше!»

Крученый молчал.

«Ах, какие мы умные! Не хотим разговор навязывать?! Отмалчиваемся, ждем первой ноты?»

Глупо. Все ох как глупо. И по-детски. Подростковые игры в обиду.

– Нам надо поговорить, – повернувшись к твердой земле, оглядывая пристань, заговорила Евдокия.

– Поехали.

– Куда?

– Увидишь.

– Нет. Давай поговорим здесь, Нифася подождет.

Крученый склонился к девичьему лицу:

– Ты меня боишься, Дуся?

Еще чего!

– Или за себя не отвечаешь? – Дыхание рецидивиста обожгло щеку девушки.

Евдокия отпрянула. И гавкнула:

– Пошел к черту! Мне… тебя… бояться?!

– Тогда поехали. Хочу кое-что тебе показать.

Не дожидаясь Евдокии, Крученый прошел по пирсу и направился к хорошей спортивной машине, припаркованной на огромной асфальтированной площадке. Дуся посмотрела в спину мужчины, шагающего с уверенной тигриной пластикой, и нервно рыкнула Нифасе:

– Не жди меня. Но далеко не уплывай. Когда понадобишься, позвоню. – И пошла вслед за ненавистным «Че Геварой».

«Гевара» открыл для Евдокии переднюю дверцу автомобиля. Подумав, что демонстративное усаживание на заднее пассажирское сиденье станет уже верхом подростковой глупости – сама ведь на беседу напросилась! – Землероева села рядом с шоферским креслом. Окостенела, направив принаряженное в непроницаемые очки личико в ветровое стекло.

Глупо все, ох как глупо. Но иначе не получалось. Салон автомобиля пропах запахом мужчины, воспоминания о ночи с которым еще не стерлись. Аромат одеколона моментально напомнил о подушке, в которую Землероева прорыдала половину следующей ночи!

– Ты хотела со мной о чем-то поговорить? – уже выезжая на трассу, спросил Крученый.

– Да. Но сейчас для этого неподходящий момент. Мне нужно от тебя полное сосредоточение.

– Я сосредоточен.

– Нет. Это серьезный разговор.

– Вольному – воля…

«Гевара» нажал на педаль газа, и машина понеслась стрелой.

По дороге водитель включил в салоне негромкую романтическую музыку. Евдокии по ее душевному состоянию больше подошел бы тяжелый рок при наиболее визгливом солисте, но она не спорила. Романтик так романтик. Хозяин – барин, подростки не вникают и нелепых комментариев не делают.

И постепенно Дуся успокоилась. Смотрела на проплывающий урбанистический пейзаж. Старалась думать о делах.

Крученый мыслям не мешал, ждал, когда девушка сама созреет для разговора. Умело вел машину.

По московским меркам ехали недолго. «Гевара» завел автомобиль в тихий зеленый дворик сталинского дома. Невозмутимо дождался, пока самостоятельная пассажирка неграциозно сползет с низкого сиденья спорткара. Показал на новехонькую железную дверь, ведущую в подвал:

– Когда ты позвонила, у меня уже была назначена здесь встреча. Я подумал, тебе будет интересно и полезно взглянуть на то, как мы тут живем. В провинции.

Последнее добавление Крученый сделал с усмешкой. Мужчина смотрел, как нерешительно девушка переступает с ноги на ногу возле двери в подвал. И ободряюще улыбнулся:

– Не бойся. Ничего плохого я тебе не сделаю. Не смогу.

Дуся строптиво двинула плечом и шагнула мимо двери, предусмотрительно открытой «Че». Спустилась по глубокой, недавно обновленной лестнице. Прошла по длинному, хорошо освещенному коридору…

Сердце колотилось в сумасшедшем ритме! Дуся ничего не могла поделать, трусила она отчаянно!

Но страха не могла показывать.

Во-первых, поверила, почувствовала: Крученый не мог принести ей зла. А во-вторых, не позволяло железобетонное сыщицкое реноме. Показаться перед уркой трусихой?! Спасовать?! Да ни за что! И не таких видали!

«Гевара» подвел гостью (на негнущихся ногах) к одной из нескольких светлых дверей, толкнул ее…

И Дуся сразу поняла, что находится в студии звукозаписи. За пультом звукорежиссера сидел тот самый горбоносый Стас в наушниках. Заметив вошедших, парень снял наушники, Евдокия услышала звуки какого-то музыкального трека… Стас приветливо проговорил:

– Привет, Антоха. Здравствуй, Евдокия.

«Гевара» обошел гостью так, чтобы видеть ее лицо.

– Не ожидала?

– Нет, – сглотнув, ответила сыщица.

– Это все Стас, – похлопав друга по плечу, сказал Крученый. – Он помогает бывшим заключенным. Ездит по зонам, сейчас там модно устраивать вечера шансона… Находит способных парней, приглашает их сюда. Многим ведь и податься-то некуда.

Стас поднялся из кресла, улыбаясь, оглядел режиссерское помещение.

– Раньше мы снимали студию. Сейчас, как видишь, обзаводимся собственной. Талантов, Евдокия, – пропасть! Им только шанс дай…

Вероятно, Крученый и Стас ожидали от Землероевой хоть какого-то одобрения. Они занимались полезным делом, помогали бывшим заключенным найти себя, давали, так сказать, им удочку в руки…

Но Землероева молчала как проклятая!

Ария, музыка, опера, «Хабанера», Бизе, Кармен… Совсем недавно она гоняла Нифасю по волнам памяти, привязываясь к музыке. Сейчас саму накрыло. Да так, что онемел язык и парализовало ноги.

Чувствуя, как оплывает, уползает вниз лицо, Дуся крепила на него улыбку мертвеца: оскалила маленько зубы. Постаралась не попятится к двери.

«Если что… не выпустят! Надо уползать улиткой… ненароком».

Евдокия впервые за этот час прямо взглянула в глаза Крученого. В них не было ни малейшего намека на опасность. «Че» смотрел открыто, радостью и гордостью лучился.

«Господи, господи, это паранойя! Он мог бы завалить меня еще на пристани, Нифася и не пикнул бы – Крученый сын обожаемого бати!»

– Евдокия, ты когда-нибудь пробовалась на профессиональном микрофоне? – говорил «Гевара». – Бывала в такой студии?

– Нет.

– Хочешь попробовать? Услышать свой голос.

– У меня его нет. – Девушка сделала маленький шажок обратно к двери. – Мы можем где-нибудь поговорить?

– Пойдем.

Крученый положил ладонь на плечо Евдокии. И девушка ее не сбросила. Ладонь была мягкой, теплой, давала чувство безопасности…

Евдокия предпочла бы поскорее улизнуть на улицу, но «Че» провел ее в застеколье, где стояли пюпитры и микрофоны. Крученый подошел к свисающей с потолка огромной круглой штуковине, похожей на сетку-мухобойку.

– Знаешь, что это такое?.. Это поп-фильтр. Он защищает микрофон от задувов…

Евдокия перебила:

– Антон, мы можем поговорить?

– Конечно, – чуть удивленно произнес Крученый. И усмехнулся: – Лучшего места для разговора не найти. Здесь знаешь какая звукоизоляция…

Евдокия покосилась на оставшегося за стеклом Стаса:

– А он нас не услышит?

«Гевара» усмехнулся, подошел к микрофону и произнес:

– Дружище, отключи-ка звук. У меня здесь разговор любовный.

Стас кивнул. Нажал какой-то тумблер и, чуть отвернувшись, вновь надел наушники.

Евдокия строго посмотрела на Крученого:

– Ты в этом что-то понимаешь? Он нас не подслушает?

– Я понимаю. Отвечаю. Стас сейчас занят, у нас горячая пора.

Евдокия кивнула, облизала губы. И поняла, что не может говорить. Комната с обитыми ворсистой материей стенами и огромным стеклом нагоняла на нее жуть. Музыка, ария, «Хабанера», опера…

Шансон. Черт побери, блатной шансон! Нет никаких ассоциаций с классикой!

Но хотелось – дико хотелось! – уйти из комнаты, где звуки не рикошетили от стен, а голос звучал будто внутри себя.

– Мы можем уйти отсюда и поговорить в другом месте?

Крученый нахмурился. Пристально посмотрел на Дусю, сел на единственный столик внутри помещения и, покачивая ногой в начищенном ботинке, произнес:

– Зачем? Мне и здесь неплохо.

«Понятно. Я играю в диковатого подростка, «Гевара» исполняет партию крутого перца. Он не уйдет отсюда. Поскольку оба заигрались. Победит и сядет сверху тот, у кого упрямства больше».

Евдокия опять кивнула:

– Хорошо. У меня к тебе вопрос. У тебя вызывает какие-нибудь ассоциации мелодия «Хабанеры»? – Не удержалась от укола: – Если ты вообще знаешь, что это такое.

– «Хабанера»? – хмыкнул вор и, насмешливо глянув, подмигнул другу за режиссерским пультом.

Евдокия повернулась…

И уперлась взглядом в расширившиеся глаза Стаса. Он смотрел на сыщицу через стекло, и вспышка озарения случилась у обоих. От единственного короткого взгляда произошла в стиле «я знаю, что ты знаешь, что я знаю».

Мгновение – и Стас стремительно метнулся к двери в застеколье! По резкому движению его руки Евдокия поняла, что парень задвинул железный запор-щеколду. Дыша всей грудью и глядя уже на Крученого, он зашевелил губами. «Ничего личного, дружище», – прочла Евдокия по побелевшим губам «звукорежиссера».

А Крученый как сидел на столе, так и остался. Только ногой болтать перестал. Спросил:

– Не понял… чё здесь происходит?

Евдокия повернулась к бывшему любовнику. После того как по двери с обратной стороны проехала железная планка задвижки, на девушку опустилось странное спокойствие. Невозмутимая фатальность обуяла.

– Он нас слышал. И понял, что я знаю, кто убил Загребина.

– Не понял, – в противовес повторил «латиноамериканский пассионарий». – Ты чё тут говоришь?! – Вновь посмотрел на друга: – Стас!

Губы предателя как заклинание выталкивали одну единственную фразу: «Ничего личного, ничего личного, Антоха…» В результате для доходчивости Стас даже поднял руки раскрытыми ладонями к стеклу.

К этому стеклу и бросился Крученый, ударил по нему кулаком:

– Стас, открой дверь! Ну!

Но Стасик оказался слабее в коленках, чем он сам наверняка предполагал. Не отрывая взгляда от друга, которого он предал, покачивая головой и продолжая шевелить губами, Стас допятился до двери в коридор. Спиной вперед перешагнул порог и закрыл за собой дверь.

– Ты объяснишь мне, что здесь происходит?! – «Че» разъяренно повернулся к Дусе.

Евдокия устало закрыла лицо ладонями, помассировала лоб и щеки, сказала из-под пальцев:

– А ведь я тебя предупреждала. Просила – давай уйдем отсюда… Но у тебя мужская гордость… типа.

В обитой войлоком комнатке раздался грозный рык:

– Да ты можешь мне объяснить, что здесь происходит?!

Сыщица открыла лицо, твердо посмотрела в притягательно-ненавистное лицо и выговорила твердо:

– Стас только что признался в двух убийствах. В прошлом году он грохнул Доброжелателя, Модеста Казимировича, вчера убил Василия Никитича Загребина.

– Стас… грохнул Васю Конника?! – «Пассионарий» смотрел на Евдокию так, словно она обвинила его друга в убийстве Иисуса. – Не верю… Этого не может быть…

Относительно убийства Модеста Казимировича «Гевара» не протестовал. Последующие выражения тоже можно посчитать пустым мычанием: улики налицо – Стас сбежал, тем самым косвенно признал все обвинения.

На Антона было тяжело смотреть. Евдокия понимала, что сейчас творится с уверенным и сильным «тигром». Не далее как сегодня утром Дусе показалось, что на нее рухнул потолок. А на сыщицу – всего-то! – наорали начальник ГУВД и городской смотрящий.

Антону было хуже. Его предал лучший друг. Возможно, мир слегка перевернулся. Мобильный мощный «тигр» оказался запертым.

Была б сейчас какая-нибудь заварушка, Крученый, без сомнения, проявил бы прыть и резвость. Евдокия уже успела немного изучить бывшего любовника – постель узнаванию крайне способствует, – котелок у «Че Гевары» варит замечательно. Мыслительные реакции куда выше средних показателей – умен и расторопен сын вора в законе.

Но сейчас на его голову свалился многотонный потолок. И Евдокия это знала как никто другой. Ее утренние события парализовали больше чем на час.

Сыщица достала из кармана мобильный телефон, Крученый, как казалось Евдокии, пребывающий в легком ступоре, заметил движение и глухо буркнул:

– Здесь связи нет. Звукоизоляция.

Евдокия поежилась, поглядела на низкий потолок и представила его давящую основательность – несколько этажей дома наверху.

– А вентиляция здесь есть?

– Не переживай, – хрипло произнес сосед по «камере». – Не задохнемся. От жажды быстрее сдохнем.

Дуся более внимательно оглядела помещение: никаких шкафчиков, где можно было бы разыскать бутылку с водой, здесь не было. Ровные стены, стоящие на подставках и свисающие с потолка микрофоны, пюпитры, стол и высокий круглый табурет на железных ножках. Два человека заперты в подвале на совокупной глубине двух могил – метров пять до уровня земли, не меньше.

Евдокия снова поежилась. Надежность ловушки впечатляла. Графа Монте-Кристо, проковырявшего подземный ход за двадцать восемь лет, хотя бы поили и кормили… Здесь дверь откроют либо чтобы узников автоматной очередью покрошить, либо зайдут через пару дней, когда мобильный «тигр» уже от жажды бредить будет. Возьмут обоих тепленькими… едва-едва.

Но это фигушки. Вы, главное, перед стеклом хоть на мгновение появитесь и завяжите разговор, а там посмотрим кто кого. У узницы знаковая для подвальных пленников фамилия – Землероева.

Евдокия встряхнула плечами, приказала себе взбодриться и не поддаваться панике. Поглядела на сгорбившегося Крученого:

– Антон, ты в состоянии соображать нормально? Отошел? У нас времени мало, а надо еще о многом поговорить.

Крученый поднял на Евдокию изумленные без всякого наигрыша глаза и прошептал:

– О чем ты, дорогая? У нас времени… – «Че» обвел рукой небольшой помещение, потом чиркнул ладонью под подбородком: – Во сколько! Завались. Отсюда не выбраться! Стас объявит своим парням-музыкантам, что в подвале типа канализация рванула, сюда ни одна падла носа не сунет! Кому интересно говно нюхать… Мы тут подохнем от жажды через несколько дней и… – Антон не договорил. Неожиданно хмыкнул: – Прикинь. Когда Стас эту комнатку оборудовал, то пошутил: «Если надо будет какого коммерса прессануть, вези сюда. Здесь звукоизоляция, стальная дверь, стекло фиг вышибешь…» Как оказалось, – Антон печально усмехнулся, – в каждой шутке есть доля шутки.

– Не думаю, что Стас шутил, Антон, – медленно покачала головой Евдокия. – Ты плохо знаешь своего друга.

– Ну-ну. – «Че Гевара» прищурился. – А ты типа его уже хорошо изучила?

Евдокия пожала плечами:

– Я знаю о нем то, что характеризует его лучше прожитых рядом с тобой лет. Он безжалостный и хитрый убийца. Твое участие, правда, как мне кажется, запланировано не было. Стас сейчас и сам шоке. Друг ты, не друг, кореш, не кореш – ты, Антоша, сын смотрящего.

– И он нас типа выпустит через пару часиков и к папе отвезет?

– Нет. Но ему придется выпустить из этой комнаты меня.

– Не понял! – поднял брови Антон. – Тебя – одну?

– Да. У него не будет выбора.

Говоря это, Евдокия подняла вверх указательный палец и повращала им в международном жесте «осторожно, нас подслушивают, пишут».

«Че» понятливо смежил веки. Еще бы не понять, заперли бывших любовников в студии звукозаписи. Немного подумав, «Гевара» решительно направился к микрофонам и последовательно выдрал с корнем их шнуры один за одним.

Дуся с сомнением оглядела обитые войлоком стены. Подумала: а сколько здесь еще может быть микрофонов понатыкано? Антон уже показал, какой он тут специалист-музыковед.

Но вслух ничего говорить не стала. Обижать человека с рухнувшим потолком на голове (оказавшегося к тому же в одном с тобой узилище) негоже, ни к чему. Крученому нужно срочно восстанавливаться и выходить из шока. Он многое тут знает, он должен помогать.

Евдокия трудолюбиво склонилась над мобильным телефоном, Антон сразу же стал напоминать: «Я ж говорил тебе, что связь здесь не действует…»

Но сыщица, многозначительно приложив палец к губам, произнесла:

– А я недоверчивая. Проверить хочу. И, кстати, Антон, не мог бы ты мне рассказать о Стасе? Кто он такой, откуда «Хабанера»…

Крученый подошел к девушке и, заглядывая через ее плечо, посмотрел, чем она занимается. Одновременно говорил:

– Хабанера – его первое погоняло на малолетке. Стас, когда над кем-то прикалывался, всегда насвистывал эту мелодию. У него мать – оперная певица.

– Да ладно, – не отвлекаясь от дела, изумилась Землероева. Опираясь поясницей на стол, она строчила пальцем по выпуклым кнопочкам архаичного цыганского мобильника.

– Стас пермский, там есть опера. А родич у него – мент. Не легаш, конечно, но погоны носил: был инструктором в ментовском тире. И Стаса к оружию приучил. Пока Стас ствол у него не спер и в одного гада всю обойму не засадил.

– В гада? – уточнила Евдокия.

Антон задумался. Сейчас он уже перепроверял, подвергая внутренней цензуре все слова предавшего друга. Но тем не менее сказал уверенно:

– Не. Точно – в гада.

– Проехали. Та история мне неинтересна, а у нас мало времени. Попозже напомни тебя спросить, почему кличку Хабанера уже никто не помнит.

Уже слегка очнувшийся «тигр» внезапно оскалил зубы:

– А ты ничего мне сейчас сказать не хочешь?! А, подруга? Тут типа какая-то стремная подстава, а я тебе про друга распинаюсь?!

Евдокия отвлеклась от мобильного телефона и пристально посмотрела в глаза Крученого:

– Ты разве ничего не понял, Антон? Это все – взаправду! Ты заперт. Скоро нас придут убивать. Тебя, во всяком случае…

Крученый вызверился на Евдокию – что за намек?! Опять.

Но девушка уже вернула взгляд к мобильнику – играть в гляделки с соседом по «палате» не было желания. А говорить сыщица не могла: чрезмерно опасалась микрофонов.

Деловито нажимая на кнопочки дешевого телефона, Евдокия продолжила расспросы:

– Антон, ты знал, что Стас стрелял в Модеста?

– Нет. Но догадывался. Стас после прошлогоднего кипиша сильно в авторитете поднялся… У бати, в смысле.

«Ну! Это понятно. Если в группировке нет штатного убивца или тот ангиной захворал, то нужно брать того, кто лучше двигается. А про папашу из полицейского тира Воропай наверняка от сына слышал. Но вот известие, что Хабанера стал приближенным Воропаева… напрягает. – Евдокия задумалась. – Может… в этом случае сразу же обрадовать Крученого?.. Мол, убить-то могут как раз меня, а тебя папаша в живых оставит? Покается перед сыном, что приказал Василия Никитича замочить, и уберет московскую девицу, как единственного свидетеля, не подчиненного вору в законе…»

Эх. Кабы знать! Но все поведение Ивана Ивановича исключительно вопило о его непричастности к убийству Конника.

Или он лицедей – насквозь талантливый? Все остальное вон как разыграл. Тяжкую болезнь, поиски мильонов… для общака.

Талант. Москвин, Качалов, Грибов аплодируют с небес.

Не переставая размышлять и слушать, Дуся вновь трудилась над мобильным телефоном, как над первой ступенькой к спасению. Прикинув по моменту прибытия к студии, она изменила на телефоне время – отмотала назад пятнадцать минут. И сделала звонок маме. Связь, как и предупреждал Крученый, не сработала, но факт набора последнего номера зафиксировался в памяти аппарата. Евдокия, немного поработав с кнопочками, вернула телефону правильное время.

– Ты говоришь, что Стас в последнее время в фаворе у твоего отца? – Положив мобильник в задний карман джинсов, Евдокия посмотрела на Антона.

– Типа того, – кивнул Крученый.

– А с Конником Стас часто встречался?

– Да нет. – «Че Гевара» пожал плечами. – Чего им тереть-то?

– Но они все-таки встречались, – глядя в угол, прошептала Евдокия. – И это абсолютно точно. Вероятно, Стас входил в доверие к Никитичу, постукивал… – Дуся доказательно и кратко обрисовала ситуацию, провела Крученого по цепочке собственных рассуждений и привязалась к Хабанере, как арии Кармен. – Теперь нам надо понять: Стас замутил всю эту пакость один или с кем-то еще? Мне кажется, что в одиночку ему эту тему не поднять, так? Или он влиятельнее, чем я думаю?

Антон хмуро смотрел на девушку. И было видно, что он все еще находится в определенном раздрае: рассказ сыщицы напрочь вышиб его мозг, и хитроумный рэкетир пытается собрать извилины в прежний боевой узор.

Дусе было проще, она болталась в убийственной интриге уже давно, успела систематизировать мысли и к недостающему куску мозаики отнеслась довольно спокойно.

– Ты хочешь сказать, – негромко произнес собеседник, – Стас играет против отца?.. Он, падла, по-тихой с Конником встречался…

– Антон, я ничего не хочу сказать. Сам думай.

– Да я и думаю! – взбеленился Крученый. – Но не могу врубиться, зачем Стасу все это говно?!

– А вот на этот вопрос я, кажется, могу ответить. – Евдокия взобралась на стол, села, упираясь выгнутыми ладонями в край столешницы. – Ради чего Стас мог замутить всю эту канитель? Подумай сам. Какой у вас здесь самый жирный кусок? – Не дожидаясь ответа, произнесла сама: – Порт. Я правильно понимаю?

– Да.

– Вот. А теперь спрошу. После смерти Конника Семинарист поста в порту лишится?

– Ну-у-у… – Антон серьезно задумался, прошелся по небольшому помещению. – Батя вроде бы на Костю ставит… Семинарист толковый тип и в теме.

– И я так понимаю, – согласилась Евдокия. – Но если бы в городе не стало твоего отца и Конника, кто стал бы смотрящим и мог предложить Хабанере пост Семинариста в порту?

Крученый нахмурился, его глаза ушли в тень надбровных дуг, лоб упрямо набычился, а губы вытолкнули:

– Моня. Ты хочешь сказать… эту кашу Моня заварил?

– Ты сам сказал, Антон, – грустно и негромко произнесла Евдокия. – Моня или… кто? У кого хватит власти сместить Семинариста и поставить на порт своего человека?

Антон не отвечал. Вопрос бил прямиком в его отца. Евдокия понимала, что к некоторым ответам надо подбираться иносказательно.

– Кто отдал приказ привезти Семинариста в дом, где мы вчера встретились?

– Отец.

– Он приказывал Костю прессовать?

– Нет.

– Тогда кто его лупил? Кто выезжал за Костей?

– Стальной, Стас и еще два пацана.

– Стальной…

Евдокия не закончила вопрос, Антон ее перебил:

– Стальной за батю горло выгрызет. Они двадцать лет вместе.

– Тогда почему у Мони больше авторитета?

– Сема – местный. За ним братва. Стальной – пришлый, верных корешей у него здесь поменьше будет.

Дуся сочувственно смотрела на «Гевару», на ее глазах проводящего реестр памяти и ценностей. Крученый жил по понятиям, подлости ожидал от дальних, а не от близких. Прийти к пониманию – предатели рядом обитали! – ох как непросто. Не за пять минут такое трансформируется, не за полчаса.

– Антон, ваша братва недовольна тем, что на пост нового смотрящего претендовал пролетарский Конник? – Антон ответил мрачным взглядом, и Дуся продолжила: – Твой папа очень умный человек. Он использовал старый, но действенный финт: притворился немощным и стал ждать, какая крыса первой выползет из-под трона. Понимаешь?

Евдокия не могла сказать Крученому, что смена власти по-любому произошла бы не в пользу местного Мони. Иван Иванович подстраховался, да и не был так уж плох: он выздоровел, но продолжил изображать смертельно больного властителя даже перед сыном.

Но Антону было достаточно и напоминания: братва выражала недовольство тем, что новым смотрящим станет доходяга. Еще и портовик. А на протесте можно полноценный бунт устроить. Где и потребуется безусловный лидер. Стас – исполнитель, хотя, как догадывалась Евдокия, скорее всего – мозг. Поскольку нервный Моня на роль гения интриги никак не подходил. Тут вполне прописывался момент: Стас сыграл на досаде и амбициях Семена, заручился его обещанием поставить своего человека на порт. И пустился во все тяжкие. Выбрал правильное время, убрал Конника, подстроив обвинение для своевременно подвернувшейся приезжей персоны: прилепил к проблеме московскую сыщицу, замазав тем самым и смотрящего.

Гениально. Совершенно гениально! И все срослось бы, если бы не нервы. Стас не удержал лицо, когда услышал от Евдокии свою кличку. Наверняка подумал, что Конник как-то выдал человека, с которым собирается встречаться.

А были б нервы покрепче, не получись все так неожиданно, Хабанера наверняка мог бы как-то отвертеться. Песенка-мелодия – доказательство слабое. Можно даже сказать – никакое.

Но Хабанера не дослушал «любовный» разговор. Дернулся и засветился.

– Антон, Стас когда-нибудь намекал, что ему хотелось бы заполучить порт?

– Ну так… пошучивал.

– Завидовал Семинаристу, – утвердительно кивнула Евдокия. – Считал, что сам способен протирать штаны в кабинете, где за дверью сидит грудастая секретарша. Так?

Ответил «Че Гевара» нестандартно. Схватил высокий круглый табурет, стоящий перед уже выдранным микрофоном, и с размаху запустил его в стекло!

Тяжелый табурет с железными ножками оставил на стекле только туманное пятно. Как будто кто-то пыльной тряпкой прикоснулся.

Крученый выругался. Прошелся до угла. И сел там на пол, расставив ноги и опустив между коленей сомкнутые руки.

– Антон, я тебе еще не все сказала. Люди Стаса и Мони похитили Линку. Прислали мне на телефон фотографию…

– Там только Линка или и Серега тоже? – вскинул голову Крученый.

Евдокия в несколько предложений обрисовала ситуацию. Закончила словами:

– Мне очень хочется надеяться, что их не убьют.

– На какой станции они вышли? – Евдокия ответила, и собеседник кивнул: – Так я и думал. От Н-ска железка делает большую петлю. До нас потому легче и быстрее добираться на машине или самолете. Я думаю, Ангелина и Серега уже здесь. На хорошей тачке их сюда вернуть – три-четыре часа по прямой. – Крученый снова опустил голову, помотал ею из стороны в строну: – Во я влип. Серегу еще подписал!

– А кто он такой? Из ваших, из братвы? – Евдокия не стала говорить, что многое уже узнала. И совсем не потому, что боялась микрофонов, «червя» в ее телефон зарядили уже давно, и Стас знал про разговор с Димой Павловым.

Сыщица захотела элементарно проверить степень откровенности Крученого.

– Серега не при делах, – глухо, глядя в пол, сказал Антон. – Он вообще-то коммерс. Чистый. Но когда-то мне задолжал – не денег, как ты понимаешь, а одолжение. Ну я его и попросил… – «Гевара» замялся, но все-таки продолжил: – Сказал, что хочу к одной детке подобраться, но та… – Антон усмехнулся: – Ты. Затейливая очень, с кондачка не выгорит. А Серега балагур известный, я ему наводку на Ангелину дал…

– Ненавижу, – против воли, но отчетливо прошептала Евдокия. – Сволочи вы оба.

Антон пружинисто поднялся на ноги, подошел вплотную к сидящей на столе девушке и, глядя ей в глаза, проговорил:

– А если я скажу, что Серега на Линку запал всерьез? Что врезался?

– А если я не поверю? – не отводя глаз, просипела Землероева.

– А ты попробуй. Или считаешь свою подругу пустышкой, не способной влюбленного мужика от помойки отличить?

По сути говоря, примерно так. Синицына, конечно, не пустышка, а большая умница, но на любовь доверчивая… спасу нет. Семейное у них это. Романтическая интеллектуальная особенность: обожают сирых и убогих пригреть и повоспитывать.

– Проехали.

Евдокия спрыгнула со стола, так как ей показалось, будто Крученый может прижаться и облапить, затеять игру: «Что, если скоро мы умрем? Что, если я последний мужчина в твоей жизни?.. Зачем же время попусту терять?..»

Дуся сходила до двери. Задумчиво поколупала почти незаметную щель дверного косяка…

Потом резко повернулась и вперила глаза в любовника:

– У тебя с Аллой Муромцевой что-то было? От неожиданного перехода «тигр» опешил:

– А Алла-то тут при чем? – Видимо, решил, что Евдокия продолжает толковать о деле и каким-то образом пытается пришпилить жену главного полицейского к интриге.

– Да просто интересно. – Терзая нереального любовника испепеляюще пытливым (скрытно – обжигающе ревнивым) взором, Евдокия упрямо гнула линию.

Антон пожал плечами:

– Не понимаю.

– Ответь! – Дуся топнула ногой. – У тебя было что-то с Аллой?!

До нереального мужчины наконец-то доперло. И хотя ситуация была из рук вон гадкой, он засмеялся:

– Ах вот оно что… Нет. – Выпрямившись, Антон серьезно посмотрел в стыдливо сощурившиеся Дусины глазки и повторил: – Нет. Между мной и Аллой Викторовной никогда ничего не было.

– Так я тебе и поверила.

Евдокия вновь повернулась к бесполезной щелке и колупнула ее пальцем.

Почему-то ей показалось, что момент крайне удобен для того, чтобы подойти, прижаться и обнять, шепнуть: «Ты глупенькая, я одну тебя люблю», но позади стояла гробовая тишина. Подошвы нереального любовника не скользили по покрытию.

«И фиг с тобой! Не очень-то хотелось!»

Хотя обидно. Момент – может быть, они живут последние часы? – был крайне удобным, чтобы попросить прощения.

«И черт с тобой!»

– Дусь, почему ты сказала, что тебя придется выпустить отсюда?

Для Антона момент был отнюдь не романтическим. Его только что предал лучший друг. На голове четыре этажа стояли.

Евдокия обернулась и невозмутимо произнесла:

– А у него нет выбора. Но об этом я не хочу говорить. Попрошу лишь об одном – если в ближайшее время у тебя появится желание меня пристукнуть, подумай, прежде чем сделать.

– А почему я должен захотеть тебя пристукнуть?

– Да есть такое предположение, – вздохнула Землероева. – Расскажи мне лучше о Сергее. Насколько я понимаю, твоими молитвами у моей подруги появился серьезный претендент… А время чем-то нужно занять.

– У нас его много? – «Че Гевара» поднял брови.

– Не слишком. Так что говори. В разговоре время летит лучше, да и нервов меньше.

Антон начал вспоминать школьные годы, одноклассника Серегу Ковалева…

Слушая неторопливое повествование, Евдокия думала: «С кем вернется Хабанера? Один? Или…» Понять, играет убийца вместе с Моней или смотрящим, было крайне важно!

Навряд ли Моня или Воропаев придут полюбоваться узниками, но лучше подготовиться к любому повороту. Крученый занят. Отвечать на его вопросы под запись не надо. Есть возможность не спеша подумать!

На то, чтобы обмозговать ситуацию и, вероятно, посоветоваться с подельником или подельниками, Стасу понадобится как минимум час-полтора. И как ни странно, в этом случае задержка играет на руку заложникам.

Стас появился через три часа.

Возник за стеклом неожиданно. Встал у операторского пульта. И прямо посмотрел на друга, которого предал. А вероятнее всего – приговорил.

Евдокия покосилась на сидящего в углу Крученого. Он набычившись разглядывал предателя. Молчал. Ждал, пока тот приступит к разговору первым.

Евдокия вышла на авансцену и, немного загородив Крученого, сделала Хабанере знак включить звук.

Стас нажал на пару кнопок, за это время Евдокия достала из кармана мобильный телефон и приложила его к стеклу.

– Посмотри сюда, – спокойно приказала Хабанере. – Посмотри. И вспомни точное время, когда я и Крученый сюда приехали. – Предатель прищурился на дисплей мобильника, и сыщица продолжила: – Подъезжая к этому дому, я разговаривала с мамой. Я поменяла телефон и сообщала ей новый номер. Говорила, что еду с приятелем Антоном. Как думаешь, если сегодня вечером я не вернусь к Муромцам, с чего начнут мои поиски?

Евдокия дала Стасу время подумать. Сама судорожно просила Небеса утихомирить Крученого за ее спиной! Все это время сыщица не могла ни о чем предупредить Антона, не отважилась даже намекнуть о том, что ей предстояло сделать! Боялась, что последующая расшифровка их разговора, записанного здешней аппаратурой, докажет: сыщица блефует и никакого разговора с мамой не было.

Ей оставалось лишь надеяться, что время той «беседы», прилежно зафиксированное памятью мобильника, подействует куда как лучшим свидетельством ее правдивости. Наглядность факта всегда подстегивает нервотрепку в нужном направлении.

– Спустя примерно минуту после разговора с мамой сигнал телефона пропал от вышек сотовой связи. Радиус, как ты понимаешь, будет установить легко. Муромцы посадили меня под домашний арест, если я не найдусь в течении ближайших часов, они начнут меня устанавливать по сигналу мобильника. Доходит, Хабанера, или мне дальше говорить?.. Уже к вечеру в этом районе будут прочесывать каждую крысиную нору! Начнут, как ты догадываешься, с любой недвижимости вашей шайки!

Дуся помолчала, дождалась, пока побледневший «продюсер шансонье» кивнул. И продолжила:

– У тебя, конечно, есть варианты. К примеру, ты можешь открыть эту дверь и попытаться нас завалить. Но, – Евдокия оглянулась на мрачного «тигра», – здесь вряд ли обойдется без моря крови. – Повернулась снова к Стасу: – Рассказывать тебе о современном уровне криминалистики, я думаю, не имеет смысла. Ты можешь отодрать все окровавленные тряпки со стен и пола, но следы найдут и на бетоне. Так что ты, Стас, попал. И я предлагаю тебе свой вариант. Готов послушать?

Хабанера вновь кивнул.

Евдокия не могла знать, какой разговор подготовил Хабанера: он шел сюда пугать, уговаривать, договариваться или убивать?.. Но в любом случае он не мог представить такого поворота! Жертва давит с первой же секунды и диктует правила игры.

– Ты захватил сына смотрящего, Стас. Ты убил вора в законе. И у тебя есть выбор: уйти в бега богатым… или драпать в заграницы нищим. Я все сказала. Выбирай.

Евдокия замолчала, скрестила руки перед грудью и в упор глядела, наблюдала, как стоящий за стеклом смазливый брюнет начинает покрываться потом.

По вискам Хабанеры заструились тяжелые капли, вероятно, он уже понимал, что выпутаться ему будет тяжело. Но чтобы настолько…

Сыщица, оказывается, сбежала от Муромцев, и те начнут ее разыскивать в ближайшие часы!

Стас зашевелил губами, и динамики донесли до Евдокии вопрос:

– Почему я должен тебе верить?

– Потому что у тебя нет выбора. Я понимаю, машину Антона ты уже отогнал на другой конец города, что-то насочинял-наплел своим работникам, и те сюда не сунутся… Но, Стас, все это смешно. Тебе не выпутаться. И чем раньше ты пойдешь в отрыв, тем больше шансов оторваться. За тобой, дружок, рванут и менты, и воры. – Глядя на бледного до зелени противника, Землероева усмехнулась: – Страшно, правда? Ты можешь нас убить, но это положения не поправит. Все станет только хуже. Гораздо хуже. В разы. Но вот если ты нас не тронешь… оставишь здесь, а сам исчезнешь из города… Если мы договоримся, то ты получишь фору почти на сутки. Успеешь смыться даже за границу и даже с деньгами. Большими деньгами, Стас.

Используя славный метод кнута и пряника, Землероева начала по правилам – с кнута. Потом уже предложила тульскую закуску. И что тут предпочтительнее, поймет любой неглупый человек.

– Ты нашла деньги Доброжелателя? – прищурился «продюсер».

– Да. Еще вчера.

За спиной Евдокии раздалось тихое грозное хрюканье.

Дуся через плечо покосилась на Крученого и позволила себе высказаться:

– Давай, Антон, без нервов, ладно? Если бы я отдала деньги твоему папе, то моментально стала бы ему неинтересна. А мне еще нужно от убийства Конника отмазаться.

– Шкура! – выбросил в Дусину спину пылкий, но бывший любовник. А Евдокия подумала: «Интересно. Это он взаправду или таки вспомнил мое предупреждение относительно «удержись и не пристукни» и талантливо вписался в сценарий?»

Сыщица повернулась к Стасу и продолжила:

– С убийством, как я понимаю, мы вопрос решили. Я предлагаю купить у тебя за деньги Модеста четыре жизни: мою, его, – тычок оттопыренного большого пальца через плечо, – моей подруги и Сергея.

– Носитель информации у тебя с собой? – напряженно вглядываясь в девичье лицо, спросил убивец (как оказалось, все же штатный).

У Евдокии перестали подгибаться от страха пальцы в босоножках: лед скоро тронется, господа присяжные заседатели! На толстом панцире убивца появились первые трещины!

Девушка усмехнулась:

– Я что… очень шибко напоминаю доверчивую девочку, отправившуюся на свидание с преданным поклонником? Я, Стасик, флешку так заховала, что ни одна зараза не доберется!

– И где она?

– В доме Муромцев, разумеется, – повела плечом сыщица. – Есть желание туда смотаться?

– Нет. А у тебя есть человек, который ее привезет? – в тон поинтересовался душегуб.

– Конечно. Тереза Муромцева – жена начальника таможни. Она у меня на крепком крючке с прошлого года. Сделает так, как я попрошу, и не задаст вопросов.

По большому счету, Евдокия говорила правду. Занимаясь розысками убийцы Ильи Муромца, она наткнулась на небольшое грязное пятно на репутации таможенной жены, появившееся еще в девичестве последней. Но сохранила это в тайне. И мало того, спасла Терезу от смерти. Тайну младшей мадам Муромцевой узнал и Модест: он анонимно надавил на бедняжку, заставил ее кое-что выполнить и собирался сделать козлом отпущения. Посмертно.

Но Дуся просчитала ту угрозу, попросила Терезу изобразить приступ почечной колики и мигом переправила в больницу.

– Почему я должен тебе верить? – тяжело проговорил Хабанера.

– А я могу представить доказательства. Скажу тебе, что у меня есть на Терезу, и ты сам составишь наш разговор. Я не отклонюсь от расписанного ни на букву.

– Что там с Терезой? – показывая, будто идет к согласию, спросил убийца.

– В прошлом году, – невозмутимо пустилась врать Землероева, – Тереза притворилась больной. Легла в больницу с «приступом почечной колики»… Если хочешь, можешь это проверить, записи наверняка, остались в ее больничной карте. Дай денег тетеньке в регистратуре, почитай историю болезни Муромцевой… Если, конечно, не жалко времени и денег. Но мы отвлеклись. Я приехала навестить Терезу и застукала ее в палате с врачом-любовником. Этого достаточно? – мысленно извинившись перед мадам таможенницей, внушительно спросила Евдокия.

– Я должен подумать.

– Думай. Но недолго.

– А если я отправлю Терезе составленное нами сообщение?

– С твоего телефона? – усмехнулась сыщица. – Стас, меня по-любому придется выпускать из зазеркалья! Тебе придется хотя бы дверь открыть и взять вот этот телефон! – Дуся повращала цыганским мобильником, как заманчивым бананом перед клеткой с мартышками. Пусть даже снаружи находилась не она, приманка у нее в руках. – Думай, Стас. У тебя еще есть немного времени. Но оно играет против тебя. Скоро меня начнут искать, и оправдаться по телефону мне будет все более и более сложно.

Киллер свинцово поглядел на Дусю. Склонился над операторским пультом и достал оттуда карту памяти. То ли надеялся, что узники успели нечто обсудить, прежде чем вырвали микрофоны, то ли Крученый не все их выдрал… Евдокия постучала по стеклу согнутым пальцем.

– Не заморачивайся, – попросила выразительно. – Не слушай запись, ничего там нет. Я с Антоном не совещалась, не хотела сидеть в одной «камере» с человеком, который знает, что я его родного папу кинула.

Хабанера усмехнулся. Поглядел мимо Дуси на сидящего в углу Крученого и с усмешкой покачал головой.

– Э! Э! – воскликнула Землероева. – Не нагнетай, а! Мне и так по шее светит. А шея моя – ценная штука, на ней голова растет! Которой еще нужно с таможенницей разговаривать.

Изображая пугливость, Евдокия оглянулась на Крученого. И встретила глаза, в самом деле не обещавшие ей ничего хорошего.

Но, оставаясь спиной к Хабанере, сыщица смежила веки и показала личиком: все хорошо, Антон, все идет как нужно.

Оглянулась. Операторская комната была уже пуста. Стас ушел размышлять без свидетелей. Или отправился с кем-то посоветоваться. Поблизости либо по телефону.

Дуся быстро подошла к Антону, опустилась перед ним на корточки и, воткнув губы в самое ухо, быстро зашептала:

– Будь наготове. Сейчас наступит самый решающий момент, у Хабанеры могут нервы сдать! Если заметишь, что он готов стрелять или – не дай бог! – гранату кинуть, иди на сближение. Но если нет, если все будет выглядеть спокойно, сиди и не двигайся. Пожалуйста, не заставляй его нервничать!

Дуся отклонилась, поглядела на Антона и беззвучно, одной артикуляцией, спросила: «Хорошо?»

Антон кивнул. И долго-долго смотрел на девушку напротив.

Потом зашевелил губами, и Евдокия считала по ним вопрос: «Ты в самом деле нашла деньги?»

«А тебе есть разница?» Сыщица выразительно повела плечом.

Крученый помотал головой. Поднял тяжелую руку и провел ладонью по щеке девушки. Задержал два пальца на подбородке и ободряюще его тряхнул.

Евдокия ему улыбнулась: «Не дрейфь! Прорвемся».

Стас отсутствовал примерно полчаса.

За это время Землероева и сын смотрящего успели поцеловаться, поскольку ничего лучше поцелуя не снимает напряжение. Так что Дуся себе шибко не пеняла. И маленько поняла тех экстремалов, что жмутся по лифтам и кабинкам магазинов, тискаются в кабинетах начальников… Избыток адреналина, острота ситуации и обнаженные нервы уподобили поцелуй электрическому разряду! Двести двадцать вольт как будто прямиком в язык ударили!

Но это мимо темы.

Вставший перед стеклом киллер твердо произнес:

– Согласен. Я тебя выпущу и дам поговорить с Терезой, но набросаю четкий план разговора. Если ты отступишь хотя бы на полслова, считай – мы не договорились.

– Как скажешь, – безмятежно мяукнула Дуся. – Так я иду?

Хабанера перевел взгляд на Крученого и впервые за время заключения бывшего друга напрямую с ним заговорил:

– Ничего личного, Антоха. Я сделал ставку, проиграл. Если все выгорит, ты останешься в живых.

– А если не выгорит?

– Если не выгорит, претензии вот к этой красавице. Мое дело чистое. Договорились, разошлись. Завтра утром я буду далеко.

– А на кой хрен ты вообще все это замутил? Чего тебе не хватало?!

Стас пожал плечами:

– Риторический вопрос. Всего. Тускло стало жить без драйва.

Евдокии очень захотелось треснуть стоящего поблизости переговорщика! Не ко времени разговоры и детализация, Антоша! Не ко времени… Не приведи господи занервничает бывший друг и планы поменяет!

Но Стас продолжения не захотел:

– Отойди в угол, Антоха, и стой смирно. Не доводи до греха.

Крученый усмехнулся. Брутально поиграл бицепсами и, добравшись до угла, присел на корточки в позу пересыльного зэка. Задвигал желваками.

– Подойди к двери, – приказал Хабанера сыщице.

Когда Дуся послушно дошагала до порога, Стас открыл дверь и одним могучим рывком вдернул девчонку в режиссерское помещение.

Уф. Половина дела сделана. Хабанера хоть и вспотел от переживаний, но выглядел адекватным.

Крученый сидел в углу и изображал несклоняемую жертву репрессий.

– Вначале в туалет, – безапелляционно заявила Землероева. – И ему вот эту бутылочку из-под минералки зашвырни. Все ж хоть и бывший, но друг. Надует тебе в угол, а тут – шансон, искусство.

Хабанера послушно выполнил просьбу, закатив в застеколье две пластиковые бутылки – пустую и полную.

После выполнения понятных процедур напившаяся из-под крана в уборной Дуся и убивец вернулись в операторскую. Стас положил на пульт листок бумаги:

– Не спрашиваю тебя, как вы с Терезой здороваетесь, начнешь с простого: «Привет, Тереза, это Евдокия». Далее так…

Стас расписал для Евдокии сценарий разговора, предусмотрел малейший поворот и неожиданно настоял на акценте:

– Ты должна ей напомнить о прошлогоднем происшествии в больнице.

– В смысле сказать: «А помнишь, как я тебя с любовником застукала»? – опешила Землероева.

– Примерно. И она должна тебе ответить. Подтвердить, что это было в самом деле, иначе встреча не состоится. А ты будешь наказана. Как и Ангелина.

– Ты что, друг сердешный, – натурально изу милась Евдокия, – совсем офонарел?! Мы с Терезкой эту тему вообще стороной обходим! Я что, ненормальная – ей изменой в глаза тыкать?! Я буду ее об одолжении просить и одновременно шантажировать?!

– Да. Ты – будешь. Я должен получить подтверждение, что разговор не пишется на микрофон и его не слушает муж. Что измена вообще случилась. Ясно?

– Ясно. Ты параноик, – искренне опечалилась Землероева. – Если бы я замутила дикую интригу, то сейчас бы не торговалась с тобой и не отдавала воровские бабки! Ты уже признался, студию можно окружать и брать тебя тепленьким!

Евдокия слишком нервно отреагировала на условие. И Стас напрягся больше нужного.

– Ты меня услышала: или – или. Выбирай.

– Господи, ну почему же ты такой упрямый-то! Я ж говорю – мы эту тему стороной обходим, по умолчанию! И если я вдруг начну о ее шашнях на телефон говорить, она как раз меня и заподозрит, подумает, пишу или мужу дала послушать!

– А ты иносказательно. Так, чтоб только я и вы могли понять.

«Иносказательно?.. Извольте!»

Евдокия укоризненно покрутила головой и фыркнула:

– Согласна. Я ей скажу: «У меня ситуация как у тебя в прошлом году в больнице». То есть я с мужчиной. Мне ж все равно как-то надо свое отсутствие объяснить, правда?.. А тут как раз то же самое, что у тебя в прошлом году, – я с мужиком зависла. Сойдет?!

Именно этот нервный выкрик Евдокии, ее долгое упрямство и доказали Стасу, что девушка не врет. Евдокия перепугалась до смерти и была правдива каждой порой на лице! Малейшей капелькой испарины! Пульсацией зрачков.

А Тереза должна отреагировать правильно. В прошлом году она отправилась в больницу потому, что ей угрожала смертельная опасность.

– Считаю, мы договорились. – Дуся прерывисто вздохнула. – Но после этого – предупреждаю! – разговор пойдет непредсказуемо.

– А ты скажи. Брось в лоб – и сразу в тину. Мне будет достаточно реакции. Если ее не будет, я предупреждаю – ваш разговор будет прерван. А непредсказуемость мы, дорогуша, распишем.

– Расписывай, – стиснув зубы, прошипела Евдокия. – Сам напросился. По моему сценарию было бы куда как проще.

В Стасе погиб великий режиссер. Причем без всяческой приставки «звуко». По расписанному сценарию он гонял Евдокию с упорством Станиславского и добивался правды жизни. Когда Евдокия начинала ныть: «Я так не говорю! Это не мой лексикон!» – недолго морщился и все-таки вносил свою редакцию. Сам говорил за Терезу, дожидался правильного отклика Землероевой и твердил:

– Плохо, плохо, ненатурально. Еще раз. Повторяй, пока слова не будут с языка слетать…

Раскрасневшаяся Евдокия смотрела с ненавистью, но трудилась. И кажется, только сейчас во всей мере поняла, почему Стас в порт вцепился: роль продюсера бывших зэков для Хабанеры мелковата. Масштаб у Стаса круче. Полет иной.

И кстати, не исключено, он стал бы действенной заменой Косте. Ума и гибкости ему не занимать, в изощренности – Макиавелли! Коленки и руки, в отличие от Кости, не дрожат.

«Эх, проглядел Иваныч парнишку… Эх, проглядел, приблизил поздно!»

Но это-то и пугало… Соперник из Стаса серьезный хоть куда. Больше получаса он заставлял девушку репетировать, пока у той язык в бумажку не сплющился!

– Отдохни. Еще раз обмозгуй. В результате мы заинтересованы оба.

Дуся кивнула:

– Я понимаю. Буду стараться.

Крученый наблюдал за репетиционными прогонами из-за стекла, когда Хабанера повел сыщицу на выход, ободряюще смежил веки.

На слегка трясущихся ногах Евдокия, подгоняемая Стасом, добрела до невысокой лестницы, ведущей к туалету и умывальникам, где было небольшое оконце под потолком. «В туалете связь более уверенно проходит», – еще раньше объяснил Хабанера. Но Землероевой подумалось, что Стас увел ее из операторской подальше от Антона. Крученый отвлекал артистку от спектакля.

Дуся встала под окном. Хабанера разложил на умывальниках листки с прописанным текстом (в котором уже практически не было надобности – текст отскакивал от зубов в любой последовательности) и выжидательно посмотрел на девушку:

– Готова?

– Да.

– Привет, Тереза, это Евдокия!

– Ты что, с ума сошла?! Где тебя носит?!

– Прости, прости! У меня такая же ситуация, как у тебя в прошлом году с «печеночной коликой»!

Евдокия говорила быстро, как девушка, только что на минуточку выпрыгнувшая из постели любовника. Но сердце все-таки успело сжаться: «Поймет или не поймет?! Уловит намек на смертельную опасность или…»

«Или» не случилось. Когда-то провинциалка из небогатой семьи Тереза легко поступила в известный технический вуз столицы. На бюджетную основу, без блата и проплаченных репетиторов. Так что голова у мадам таможенницы варила с качеством хорошего математика и логика.

Но все-таки реакция, как и предполагала Евдокия, получилась аховой.

– О чем это ты? – напряженно выговорила женщина.

– Мне тебе напомнить? – с интонацией опытного шантажиста поинтересовалась сыщица. Пока все получалось! Лишь бы Тереза не задавала уточняющих вопросов!

– Да нет… – задумчиво и протяжно сказала Муромцева. – Зачем же?..

– Тогда слушай, – четко, приказным порядком, приступила Евдокия. – В моей комнате стоит сумка. В ней синяя косметичка. В косметичке флешка. Эта флешка мне нужна. Но приехать я не могу – твои опять меня под замок посадят. А хочется еще немного покувыркаться… Привезешь мне флешку, отмажешь перед своими?

– Отмажу, – несколько заторможенно согласилась собеседница. – Тебе еще что-то нужно?

– Нет. Привези флешку на площадь Ленина и передай парню, который к тебе подойдет и передаст привет от меня.

– Евдокия! – таки не удержавшись, перебила Муромцева. – С тобой все в порядке?

– Тереза, дорогая, – проворковала Евдокия. Знал бы кто, как этот тон ей дался! – Твои мужики меня запрут. Причем непонятно как надолго. Неужели ты меня не понимаешь, дорогая?

– Понимаю. Кажется.

– Ну вот и здорово. Привези флешку, я одному человеку ее пообещала, но забыла взять, и мы в расчете.

– А что на флешке? – Логический и предусмотренный вопрос.

– Личные фотографии, которых тебе лучше не видеть, – хмыкнула Землероева. – Я могу рассчитывать на твою скромность?

– Конечно, дорогая, – с непередаваемо многогранной интонацией, заговорщицки прощебетала Тереза. – Девочки должны друг другу помогать…

Тереза все поняла! Тереза – умница! Она верно догадалась, на какой волне играет Евдокия, – сыщица плыла по чисто женскому любовному прибою и выгребала к безопасному берегу.

И Муромцева подыграла, бросила спасательный (пуленепробиваемый) жилет.

Но, впрочем, даже если бы не бросила и не поняла, Евдокия исполняла домашнюю заготовку, поскольку никакой флешки в синей косметичке не было. Прежде чем исчезнуть на свидание с Нифасей, Евдокия написала послание, начинавшееся по всем законам жанра: «Если вы читаете это письмо, значит, со мной стряслась беда…»

Дуся не могла уехать из дома Муромцев, не сообщив им, что нащупала тождественность двух происшествий годичной разницы. Она написала о «Хабанере», исполняемой двумя ворами перед смертью. Сообщила, что отправилась на встречу с воропаевцем.

Если бы гостья надолго запропала, опытные Муромцы первым делом бросились бы исследовать ее вещи. Искать зацепку. Что было б дальше – ясно. И в этом случае сыщица Стаса не обманула: в студии шансона ее и Антона нашли бы обязательно.

Пусть позже, но нашли бы.

Вот только возле двери в подвал сейчас наверняка стоит какой-то укромный транспорт с вооруженными бандитами из приближенных Мони. Этим приближенным, можно предположить, сказали: «В подвал не суйтесь. – Зрелище запертого сына Воропая не для слабонервных, а Крученый умеет убеждать людей. – Но если кто-то туда попрется – знаете, что делать».

А через несколько часов прочесывать квартал пошли бы простые полицейские и участковый.

Теперь же сюда направят спецназ. Поскольку Землероева дала Терезе сигнал: «Я в смертельной опасности!»

Евдокия закончила разговор с Муромцевой. Хабанера, держащий телефон перед ее губами на громкой связи, произвел отбой. Внимательно посмотрел на девушку.

– Доволен? – несмело поинтересовалась Евдокия.

Она до ужаса боялась, что стала ненужной киллеру! И тот не выполнит договора, пристукнет ее прямо в туалете: удобно, рукомойник рядом, пол гладкий, кровь легко отмыть. А после можно и с Крученым разобраться.

– Вроде бы все в масть, – не отводя пристального, изучающего взгляда, проговорил убивец.

– Тогда пойдем?

– По любовнику соскучилась?

– Нет. Твое общество пугает, – созналась Евдокия.

– А это правильно. – Хабанера внушительно кивнул. Собрал исписанные листы и толкнул сыщицу на выход.

В застеколье ничего не изменилось. Крученый ушел в облюбованный угол, сел в прежнюю позу – все равно ведь сесть придется, когда бывший друг станет любовницу (бывшую?) сюда пропихивать.

Но Евдокия сразу же к закрытой двери не подошла. Резко вильнула к пульту и повернула давно примеченный тумблер с однозначно читаемым значком: огоньки на режиссерской аппаратуре погасли.

Дуся обернулась к Стасу:

– Можно? Можно, мы поговорим без свидетелей?.. Мы же не знаем, сколько нам еще осталось… Пожалуйста.

Евдокия молила взглядом, но Стас в состроенные глазки котика из Шрека не смотрел. Он перевел взгляд на Крученого. Посмотрел на сидящего за стеклом друга и кивнул.

Молча протолкнул Евдокию через порог комнатушки. Неожиданно, не закрывая двери, приказал:

– Стой.

Дуся испуганно обернулась.

– Ты ведь что-то задумала, правда? – Испытывающе глядя на москвичку, Стас хмурился. – На площади Ленина меня будет ждать засада, да?

Евдокия ничего не смогла поделать: ее глаза ерзнули и мигнули!

Хабанера очень верно подгадал момент для главного вопроса – Дуся уже немного расслабилась, ее существенно отпустило.

– Понятно, – усмехнулся киллер. – Удачи вам, ребята.

С этими словами штатный душегуб воропаевских закрыл дверь и скрылся в коридоре.

У Евдокии подкосились ноги и случилось знакомое состояние – воздуха вдруг стало не хватать.

Заметив, что Дуся зашаталась, Антон к ней подскочил, обхватил за талию и подтащил к высокому табурету. Помог вскарабкаться.

– Доигралась, милая? – шепнул, впрочем, весьма сочувственно.

Евдокия невразумительно помотала головой, поскольку последние слова убивца можно было расшифровать двояко. В них вроде бы издевки не было, но, по сути, быть она должна. Поскольку подразумевалась.

– Как думаешь, он нас сдаст? – едва шевеля помертвелым, уставшим языком, спросила девушка.

– Стас? Моне?.. Стас – покойник, детка. И знает это лучше нас.

– Ты думаешь? – Евдокия распахнула глазищи во всю ширь.

– А то. Моня его скальп на сходку принесет и объявит, что наказал убийцу Конника. Живым взять, мол, не получилось, поскольку Стас в бега собрался по-серьезному. Пришлось валить.

– Но ведь смерть Хабанеры не решит проблему! – распрямляясь на табурете, воскликнула Евдокия. – В этом деле многие замешаны, всех не уберешь!

– Кто, например, замешан? – улыбаясь ласково, как неразумному ребенку, спросил Крученый.

– Ну-у-у… эти ребята, что Линку и Серегу с поезда сняли.

– Тут есть варианты, – кивнул Антон. – Все зависит от того, кто им приказы отдавал…

– Навряд ли воры звукорежиссера будут слушать! – перебила Евдокия.

– А Стас давно уже не звукорежиссер, – твердо произнес Крученый. – Да и где уверенность, что это парни не из его ансамбля песни и пляски?

– Принимаю, – кивнула Евдокия. – Если приказы отдавал твой бывший друг, то он покойник.

– А если Моня отдавал, – продолжил «Че», – то покойники все четверо. И те, кто наших друзей с поезда снял, и сами Линка с Серегой.

– Господи, – простонала сыщица, – но надо же что-то делать!

– Что? Что мы можем сделать отсюда?

Евдокия до боли закусила нижнюю губу. Сползла с табурета, засновала, закружила по комнатушке.

– Нет, нет, нет… Тереза все поняла правильно, когда Стас придет за флешкой, за ним проследят…

Неожиданно услышала:

– Знаешь, в чем твоя главная ошибка?

– В чем? – остановилась сыщица.

– Ты рассуждаешь как женщина. А отправлять Терезу на встречу будет мужчина.

– То есть?

– Женя Муромец свою жену любит? – начал объяснения с вопроса стопроцентный тигр-самец.

– Ну.

Антон оперся спиной о стену, долго-долго глядел в глаза девушки. И произнес:

– Я бы, например, свою любимую женщину под пули не отправил. В городе черт-те что творится, вора в законе грохнули… Я бы на месте Муромца Терезу к площади Ленина близко не подпустил. Ни за что, ни за кого.

– То есть… – повторно вякнула Дуся. – Ее на площади не будет?!

Антон пожал плечами:

– Ты плохо знаешь город. Бывшая площадь Ленина, которую по привычке так и называют, – огромная пустынная площадка. Там раньше демонстрации со всех концов города сходились-расходились, трибуны обтекали кругом. В девять часов вечера там будет пусто. Площадь простреливается. Стас – снайпер. Не думаешь же ты, – Крученый усмехнулся, – что Стас сам к Терезе подойдет?.. Нет, Дуся. Он отправит за флешкой какого-нибудь пацана и с расстояния посмотрит, как дело будет продвигаться. А следить за этим малолеткой – пустой номер.

– Уверен? – помертвело прошептала Евдокия.

Рэкетир невозмутимо пожал плечами:

– А зачем тогда назначать свидание там?

– Но ты же сказал, что Стас – покойник.

– Поправочка. До тех пор пока он твою флешку не раздобудет – жив.

– И он не глуп, – заспорила сыщица. – Если он так хорошо все понимает, то зачем ему с подельником советоваться? Может, Моня еще ничего не знает о проколе с оперной арией?

– Ну я же говорил – есть варианты. Но я слишком хорошо знаю Стаса. Я видел его лицо, он запаниковал. И скорее всего, выйдя отсюда первый раз, связался с Моней.

– А если нет? Если удержался?.. Все ж умный…

– На это-то и вся надежда, – вздохнул Крученый. – Но то, как он сказал: «Удачи вам, ребята», надежду эту рушит. Стас показал: уже не он решает.

– Похоже.

Соглашаясь, Евдокия кое-как умостилась на табурет. Сыщицу пришиб шок, бегать и утаптывать мысли уже не получалось. На голову вновь опускался потолок.

– Дусь, – отвлек ее от трагики Антон, – теперь ты можешь мне сказать – ты нашла эту флешку?

– В синей косметичке ее нет, – уклончиво пробормотала Евдокия. – Там есть письмо. С подробным описанием появления песенки про крылатую любовь.

– Ну тогда надежда есть. Не куксись, детка!

– Иди ты к черту. Я здесь по твоей милости.

Вор подошел к сыщице, прижал ее лицо к груди:

– Прости. Я не знал, что так получится.

– А что ты знал? – всхлипнула Землероева. – Зачем ты вообще меня в Н-ск затащил?!

– Бате хотел помочь. Он говорил, где-то запрятана информация, способная наш город к чертовой матери взорвать. И деньги здесь не главное.

– Конечно! – отпихиваясь, плаксиво воскликнула Евдокия. Антон ее не отпустил, прижал сильнее. – Вы свои дела всегда чужим горбом решаете!

– Прости, прости, – забормотал Крученый. Начал целовать девушку в макушку…

* * *

Стас вернулся около восьми. С тяжелым пакетом в руках.

«Заключенные» сидели обнявшись в облюбованном Антоном углу… Смотрели на вошедшего через стекло.

Хабанера поглядел на друга и, не отрывая от него взгляда, приказал девушке:

– Выходи. Сумочку оставь в комнате.

Крученый встал первым, помог подняться Евдокии и на мгновение прижал ее к себе. Крепко-крепко! Ободряюще шлепнул ниже поясницы, когда сыщица заковыляла к двери.

Евдокия вышла. Стас сразу же закрыл дверь и запер ее на ключ. Продолжая глядеть на друга, вынул из пакета… пояс шахида. Жилетку с тротиловыми шашками, облепленную проводками, тянущимися к мобильному телефону.

– Сними кофту. Надень это на голое тело, – протянул жилетку девушке.

С обратной стороны на стекло обрушился Крученый, ударил в окно руками!

– Ты чё, Хабанера, охренел?! НЕТ! НЕТ!!!

– Молчи, – устало приказал киллер. И мало того, выразительно ткнул себя пальцем в грудь. Жест был столь узнаваем по полицейским боевикам, что оба «заключенных» сразу поняли – на Стасе установлен микрофон. Или включенный на связь сотовый телефон, что гораздо проще сделать. – Заткнись, – не выходя из роли предателя, повторил Хабанера. – Если она сделает все как нужно, останетесь в живых. Если начнет мудрить – взлетит на воздух. – И, двигая одними губами, глядя на преданного друга, беззвучно вытолкнул слова: «Прости. Я сделал все что мог».

Стас стащил с помертвевшей Евдокии легкую трикотажную кофточку, просунул руки манекена Дуси в постромки жилетки. Плотно застегнул на ней липучки. Повозился с застежкой, но Евдокия не могла видеть, что он там делает… На поясе что-то пискнуло.

«Цепь замкнулась, – отстраненно догадалась девушка. – Пояс активирован, пошел сигнал».

Невозмутимый Стас натянул на Дусю поверх тротила топорщившуюся кофту. Подергал. Проверил, удобно ли просунул руки… Потом надел на нее еще один жилет – мужской, просторный, превративший стройную сыщицу в стельную корову, но зато прикрывший огрехи смертоносной экипировки.

Дуся немного повернулась и стала видеть свое отражение в стекле, за которым стоял бледный Антон с безумно вытаращенными глазами.

Хабанера застегивал пуговицы. Превратившаяся в тряпичную куклу девушка не могла двинуться. Стояла уже как будто мертвая. И чуть-чуть дрожала: убедительная тяжесть активированного пояса ее почти парализовала.

– Дуся! – завывал за окном Антон. – Евдокия!

– Заткнись, – повторил убийца. – Ничего с ней не случится, если будет паинькой.

«Случится, случится, случится, – стучало в Дусиных висках. – Еще как случится. Пока флешку не проверят, пояс с меня не снимут, а потом… Что потом?.. Свидетелей в живых не оставляют. Меня на мелкие частицы разнесет».

– Я должен тебя обыскать.

Евдокия безразлично приготовилась к ощущению чужих рук на бедрах, но неожиданно почувствовала, как стоящий сзади Стас пропихивает в задний карман ее джинсов некий прямоугольный предмет.

Дуся резко вывернула голову. Хабанера выразительно прижал палец к губам. Но позволил Евдокии вынуть предмет из кармана и взглянуть, что это такое…

Убийца положил в карман сыщицы мобильный телефон. Тот самый, по которому она созванивалась с Терезой!

Дуся очумело вытаращилась на человека, только что закрепившего на ее теле пояс со взрывчаткой… Стас выдержал взгляд. Печально усмехнулся. И посмотрел на друга за стеклом. Сказал совсем беззвучно: «Прости. Прощай. Я сделал все, что мог».

Крученый считал слова по артикуляции губ. Оформил вопрос подобным же образом: «Пояс работает?!»

«Да».

«Взорвется?!»

Стас кивнул.

Делая руками дергающие движения, Антон взмолился: «Разомкни цепь!»

Хабанера медленно покачал головой: «Я не могу» – и повел Евдокию к двери.

Дуся на секунду вырвалась. Расплющилась о стекло. Антона тоже не оставят в живых, это совершенно ясно!

– Кончай концерт, – грубовато буркнул Хабанера. – Пошли.

Евдокия медленно сняла ладони со стекла, Крученый ловил с той стороны ее пальцы, пока они совсем не соскользнули…

Сцена из фильма «Семнадцать мгновений весны»: Штирлиц ведет радистку Кэт по больничному коридору.

Вот только сейчас у взрывоопасной «радистки» и предателя-«шпиона» нет нескольких минут на разговор. По длинному коридору студии звукозаписи они шли в абсолютном молчании. Евдокия попыталась достать телефон и набрать для Терезы сообщение, но Хабанера перехватил ее руку и покачал головой: «Не надо. Не сейчас».

Дуся понадежнее запрятала спасительный мобильник в бюстгальтер (до лямок жилета постаралась не дотрагиваться!) и заковыляла на подрагивающих ножках к лестнице.

Поднялась наверх. Прищурилась – садящееся вечернее солнце било прямиком в глаза.

И оглядела двор из-под ресниц. Почему-то она думала увидеть возле студии хотя бы одну конкретную машину…

Но дворик был обычным, мирным. С голубями, кошками, старушками, детьми.

Картинка из нормальной жизни, которая вызвала уже привычную тоскливую зависть: «Живут же люди… кошки, голуби…» Во двор из подвала вышла девушка, одетая в тротил, а люди и голуби гуляют на свободе. Воробьи чирикают. Дети носятся на велосипедах и строят куличи в песочнице. За кустом акации женщина просохшее постельное белье снимает с веревки.

Нереально все, зыбко в вечернем розовато-желтом свете. В одно мгновение картина может измениться, нажми чей-то палец на кнопку вызова телефона!

– Пошли, – приказал штатный душегуб и подтолкнул девушку к единственному возле подвала простенькому автомобилю непонятной марки.

Евдокия изобразила негодование. Дернула плечом! И получила легкий шлепок по шее.

Усаживаясь в машину, сыщица подумала: «Все правильно, логично. Стас перед нами уже засветился, но его подельники не вылезают, стоят в сторонке – наблюдают».

Хотя и непоняток набиралось много. Почему вроде бы раскаявшийся предатель не пошел до конца?.. Почему он все-таки замкнул на Евдокии цепь пояса шахида, который теперь, похоже, уже не снять без помощи сапера. Ведь Стас мог вообще не надевать на Евдокию взрывчатку! А замкнуть клеммы на пустом поясе смертника, пустить сигнал «Задача выполнена» и вывести заложников, раз уж решил им помогать…

Почему он так не сделал? Это в принципе невозможно сделать или он вспомнил о нескольких заложниках? Хабанеру предупредили: если только возле студии начнется заварушка, Линку и Сергея уберут?

«Возможно. И что более вероятно: Антона из подвала по-любому бы не выпустили. Я, как понял Стас, иду на подготовленную встречу, он надеется, что я сумею как-то выпутаться… Хотя бы я…»

Хабанера вывел со двора транспорт неопознанной марки. Евдокия поглядела в пассажирское зеркало: из-за кустов сирени таки выползал конкретный джип – пристраивался в хвост. «У студии наверняка кто-то еще остался. Но вот интересно… Моня сообщил подельникам, что те сына Воропая стерегут? Или наплел, что там только я обреталась?.. Наверное, как минимум один из оставшихся сторожей знает все. И выстрелит в Антона, едва тот покажется из подвала. Урки народ рисковый, ввязавшись, идут до конца, по принципу «Не верь, не бойся, не проси»… Стас поэтому и не стал оставлять Антону дверь открытой. Надеется, что я как-то выпутаюсь и постараюсь его выручить. Жаль Нифасю», – взгрустнула Дуся неожиданно. Воришка один-единственный знал, что Евдокия и Крученый уехали вместе. Антон, конечно, мальчик взрослый, его не бросятся разыскивать уже сегодня к вечеру. Подумают – загулял мужик, дело житейское. Приманкой для розысков была лишь гостья Муромцев. А ее отсюда вывезли…

Но хватит думать о том, что остается за спиной. Евдокия выразительно покосилась на убивца. Медленно вытянула из бюстгальтера мобильник…

Убивец не протестовал.

Закусив губу и трезво поразмыслив, Землероева сочинила для Терезы сообщение.

Мельком представила, что будет с мадам, когда та его прочтет, – мягко выражаясь, мадам Муромцева офигеет. Но выбора не оставалось. Была лишь слабенькая надежда, что Муромцы, ознакомившись с посланием, все-таки отправят родственницу на бывшую площадь Ленина.

Выбора, как говорилось выше, не было. Не напиши Евдокия правду, ей все равно каюк.

Промахиваясь мимо клавиш трясущимися пальцами, Дуся отправила выразительное послание с применением заглавных букв в качестве акцентов:

«На мне взрывчатка. Но тебе НИЧТО не угрожает. Отдашь флешку и СРАЗУ уходи. Привези глушилку для мобильника, взрывчатка детонирует от звонка. Глушилку НЕ включай, меня прослушивают через телефон, связь не должна прерываться. Меня не задерживайте. Дайте уйти. Не ставьте снайперов на крышах, уберите их оттуда! Заказчик всего – Моня. Конника убрал Стас Хабанера. Синицына и ее друг в заложниках. Воропай не при делах».

Почему Евдокия не упомянула, что Антона держат в студии?

Да потому, что, если туда сейчас спецназ навыручку нагрянет, Синицыну убьют.

Почему Евдокия написала «дайте мне уйти» и «уберите снайперов»?

А потому, что помнила: площадь Ленина как место встречи выбрана не случайно – она простреливается. Но снайперы – полицейские и урки – мыслят одинаково. Столкнутся они на выбранных лежках, и Евдокия взлетит на воздух, не успев даже толком до площади добраться. Сгорит на сиденье этой машины рядом с Хабанерой.

А уйти вместе с Терезой под прикрытием полиции – это все равно что приговорить Ангелину. Тут либо – либо. Либо барахтаемся до последнего и выживаем вместе, либо…

Прикинув варианты, Дуся отправила еще одну эсэмеску: «Прости, Терезка, мне пришлось наврать, что у тебя любовник-врач и я тебя этим шантажирую. Удачи нам обеим, дорогая». Евдокии очень не хотелось возникновения проблем с Терезой. Если взволнованная женщина запаникует и начнет вести себя неправильно, сыщице придется изображать шантажистку и упоминать какого-то мифического любовника.

А у Терезы в данном случае от негодования мозги совсем отключатся.

Закончив с чистописанием, Евдокия слегка расслабилась.

Хабанера, искоса поглядывая на ее манипуляции с телефоном, не делал попыток отобрать мобильник. Стас наверняка понимал, что едва аппарат появился в сети, его начали вести через операторов сотовой связи, но поступил как человек, уже переступивший грань между явью и небытием, – перестал дергаться из-за пустяков.

И Евдокии приходилось решать самостоятельно: избавиться от телефона или рискнуть и оставить его при себе?

От телефона, не исключено, зависела жизнь многих: помимо сыщицы еще и Синицыной, Антона, Сергея…

Но после свидания с Терезой заложнице придется встречаться с тем, кто возьмет флешку и снимет(?) пояс смертника. И совсем не вариант, что это будет Хабанера, который не станет ее обыскивать и проверять.

Так что же делать? Избавиться от сотового или оставить при себе?

Оставить. Телефон – единственная связующая нить с жизнями нескольких человек.

Евдокия расстегнула пуговицу на джинсах и, недолго повозившись, пристроила плоский мобильник под резинкой трусиков. Небольшую выпуклость прикроет огромный мужской жилет, а придирчиво обыскивать ее, пожалуй, уже не будут. Ситуация сложилась так, что к заложнице либо вообще не прикоснутся – взорвут вместе с одежкой, либо отпустят.

Но это вряд ли.

Так что разница небольшая. Все уже давно предрешено.

Автомобиль подъехал к площади за полчаса до назначенного времени.

На пустынной неуютной площади даже обычных для подобных мест голубиных стай не наблюдалось. Площадь выглядела нелюбимой горожанами: на огромном ровном пятаке не поставили скамеек, не разбили клумб, газонов. На уложенной плитками площадке возвышалось единственное украшение: невообразимо уродливый памятник жертвам всяческих репрессий, установленный, не исключено, на постаменте бывшего вождя (из экономии бюджетных средств).

Евдокия огляделась и хмуро буркнула:

– Я, конечно, не знаю ваших реалий… но вообще-то за подобными местами обычно приглядывают. Ничего, если к одинокой девушке, обвешанной взрывчаткой, полицейский патруль подойдет?

– Не переживай. Не подойдут. Их отвлекут, если понадобится. – Бледный как смерть Хабанера утер со лба испарину. Облизал высохшие губы. И достал из кармана рубашки дорогой мобильный телефон. – На. Положи его в нагрудный карман жилета. Карман не застегивай. И не вздумай мобильник отключать! – прошипел злобно, в соответствии с ролью грозного убивца. – И не дури, девочка. Если связь прервется хоть на секунду или одно лишнее слово, ты на атомы разлетишься… вместе с муромской женой. Понятно?!

– Да, – сипло подтвердила Евдокия. – Мне выходить… или пока можно не маячить, здесь посидеть?

– Выходи. У меня здесь другая задача. – Киллер выразительно покосился назад. И Евдокия, чуть повернув голову, только сейчас разглядела на заднем сиденье нечто длинноствольное, обмотанное куском материи. – Иди. Дернешься – и я пристрелю Терезу. Поняла?!

Евдокия посмотрела в глаза с сумасшедше пульсирующими зрачками. Сглотнула. И кивнула.

Выбиралась из машины так, что приходилось опасаться: от напряжения мышц живота в поясе чего-нибудь замкнется, и Дуся так и не узнает, чем закончилась лавстори Ангелины с «питерцем».

Но выбралась. Не взорвалась.

Разогнулась кое-как и на негнущихся ногах поковыляла к невероятному памятнику.

Походила вокруг уродца. Свежим ветром продышалась. И некоторое время думала: «А на что в принципе готовы люди ради друзей?»

Вот Евдокия Землероева. Гуляет по площади чужого города вся по уши в тротиле. С мобильником в трусах. И очень-очень надеется, что у банды душегубов крепкие нервы – палец на кнопочке мобильника не дрогнет и сигнала детонатору не отправит. Случайно.

Критическая ситуация?

Да. Каждый согласится.

Но имей Евдокия возможность удрать отсюда вместе с Терезой под прикрытием полиции, воспользовалась бы она моментом? Забыла о подруге, о ее бойфренде-«питерце» и запертом Крученом, который виноватее всех виноватых…

Положа руку на сердце, ответа дать не получилось. Поскольку возможности изначально не было. Играла Дуся по предложенному сценарию. С первой минуты, с появления Антона в Москве.

«Господи, сделай так, чтобы Тереза объявилась и привезла «глушилку»! И вот тогда мы повоюем…»

Уходить с площади, держа в потной ладошке какую-то бесполезную флешку, все равно придется: навряд ли застыдившегося снайпера Хабанеру никто не контролирует или не дублирует. Не выстрелит он, все равно догонит чья-то пуля.

Но поиграть в строптивицу придется. Евдокия уже постановила: она пригрозит сломать флешку, если Ангелину не отпустят.

Можно, конечно, напугать: «Не выпустите Синицыну, я флешку проглочу!»

Но это дурь. Живот вскроют, как у щуки, так что нечего народ дразнить и провоцировать желудочными соками.

Единственный вариант: зажать флешку коренными зубами, пригрозить разгрызть и к себе не подпускать…

Хотя и это как-то зыбко… Треснут по затылку, набросятся всей шайкой и зубы разожмут. Тем более что флешка – штука крепкая, ее так просто не раскусишь.

Но этот финт… может и прокатить. Во рту слюна, а электроника вещь тонкая… Лупить, похоже, все равно будут, а мокрый воды не боится…

И кстати. Вот если бы выбрать водоем и нырнуть туда вместе с поясом шахида?! Закоротить мобильник-детонатор!

Нет. Площадь выбирали без фонтана. Поскольку понимали: пока жертва носит взрывчатку, к водоему ее близко подпускать нельзя.

«Господи! Ну чем я провинилась?!»

Синицына так вообще зазря пропадет.

Думай, Дуся, о подруге, думай! И о деле. Тут, если хорошо подумать, вся ситуация – полнейшая дурь. Неужели Моне важнее собственной шкуры какие-то мильоны?!

Ему б сейчас по-тихой убрать Хабанеру и сделать постное лицо!

Но он морочится…

Умный очень? Понял, что на флешке есть нечто крайне важное для Воропаева?

Или застыдившийся Стасик так ситуацию повернул, что Семену уже не спрыгнуть?

Поди пойми. Но странно очень. Ситуация уже давно набрала критическую массу.

Или Моня глуп, а Стас умен?.. Хабанера повел некую интригу и произвел последнее прости для друга, которого изначально вписывать в сценарий не хотел?

«Но я-то тут при чем?!»

К стоящей возле гранитного уродца Евдокии лихо подрулил шикарный «мерседес» таможенной жены. Припарковался пассажирской дверцей к сыщице.

Тереза перегнулась через сиденье, толкнула противоположную дверцу:

– Садись, подруга!

Дуся, настроенная приметить издали шагающую через площадь Терезу, согнулась. Глянула в салон… И обомлела на мгновение.

За рулем сидела незнакомка. Но столь похожая на жену Евгения Ильича, что обманулась даже сыщица! Чего уж говорить об урках.

Женщина с платком на голове и солнцезащитных очках на пол-лица держала одну руку на рычаге переключения скоростей. И это понятно: если Евдокия сделает что-то не так или возникнет опасность, она сорвет машину с места.

Но пока незнакомка растягивала губы в яркой помаде, удерживала на них приветливую улыбку и, нагибаясь над сиденьем, приглашала сесть.

Отлично сработали, слегка растерянно подумала Землероева о полицейских. Очки, платок, типаж один в один…

Но не перестарались ли господа с маскарадом?.. Слишком уж все как-то нарочито, преднамеренно…

А впрочем – нет. Чего еще ожидать от неверной женушки? Дамочка, пойманная на «горячем», конечно же настроена играть в шпионку. Нарядилась в Мату Хари, пошла секреты разводить, платком обмоталась…

Но вот того, что жена известного законопослушанием начальника таможни внаглую попрется на пешеходную площадь, никто не ожидал. Площадь не Красная, конечно, но все-таки понты.

И Евгений Ильич хорош. «Крученый прав. Я – баба насквозь. В мужиках ни черта не понимаю. По женщинам сужу как по себе – за друга хоть в огонь, хоть в воду… А кто я Муромцам такая, чтоб из-за меня родственницей рисковать? Никто, ноль без палочки».

Евдокия уселась на кресло. Всем корпусом развернулась к незнакомке и сразу получила в руку загодя надписанную карточку с вопросом: «Уедем?»

Дуся чуть заметно покачала головой. Едва она увидела за рулем оперативницу, как сразу поменяла прежнее решение. Об «отдавай мне флешку и сразу уходи» уже и речи не велось! Тереза была самым слабым фактором предстоящей операции. Нервы и реакция могли ее подвести.

Но, встретившись с профессионалкой, чьи умные пытливо-ободряющие глаза просвечивали сквозь очки, сыщица внезапно почувствовала себя спокойно и уверенно: партию можно начинать с форы 2:1!

Как только сыщица отрицательно мотнула головой, «Тереза» тут же подсунула ей в руку шариковую авторучку. Дуся перевернула картонку на чистую сторону и быстро, почти не глядя, начала чиркать авторучкой. Заговорила с водительницей:

– Спасибо, дорогая, что приехала. Но планы поменялись. Флешку ты мне позже привезешь.

– Что?! – совершенно натурально обомлела «Тереза».

– Да, дорогая, да, – продолжая писать, сказала Евдокия. – Сейчас я не могу ее взять. Привезешь позже. Куда я скажу.

– Да ты что, Дуська, с ума, что ль, сошла?! Я от Женьки еле-еле отвертелась…

– Молчи и слушай, – перебила Евдокия. Подсунула оперативнице исписанную картонку: «Я вру, что у Терезы любовник-врач, подыгрывай!» – Если не хочешь, чтобы муж выставил тебя с одним чемоданом, сделаешь, что велено. Начнешь мутить – твоего любовничка воры на бинты порежут! Поняла?!

Оперативница кивнула и залепетала:

– Ну, Дусенька, ну что ты делаешь?..

– Заткнись, – прошипела Евдокия и отобрала у «Терезы» картонку. Снова начала писать и говорить: – Свои проблемы я решу где-то через час. Не больше.

«Тереза» изображала протест, пыталась убедить…

Дуся закончила водить авторучкой по бумаге, протянула оперативнице очередную записку: «За мной не ходите. Ведите по телефону. Засветитесь – в городе четыре покойника».

Собеседница приподняла очки, с прищуром поглядела на москвичку. Когда та кивнула, продолжила нытье:

– Ну, Дуся, ну почему ты такая злая… Я же к тебе как к сестре…

В этот момент рука оперативницы ловко просунула в карман джинсов Евдокии небольшой предмет.

«Глушилка», поняла москвичка.

– Не скули, Терезка! Если сделаешь, как я прошу, все будет шоколадно! И лицо попроще сделай… не изображай, что за меня тревожишься. Я сгину – все твои проблемы решены. Не сгину, все будет как и прежде – я молчу как рыба. Так что помотайся-ка часок по городу, я тебе перезвоню.

Посчитав, что убедила людей, подслушивавших разговор, не паниковать, а продолжать операцию – Тереза на крепком крючке и сделает, как попросили, – Евдокия выбралась из «мерседеса». Разговор с оперативницей занял не более полутора минут, если машина таможенной жены не взорвалась, значит, продолжение последует.

Но выбираясь из салона, Евдокия также понимала: наступает самый напряженный момент. Взрывать на главной городской площади родственницу Муромцев стали бы лишь в одном случае – если б Евдокия начала говорить лишнее. Но с каждым метром удаления от алого автомобиля опасность возрастала. Дуся шагала по ровным жестким плитам, чувствуя под ногами минное поле с колдобинами.

Кое-как доплелась до тротуара, идущего вдоль удивительно нешумного проспекта, и свернула в переулок по правую руку, как было условлено с Хабанерой. Пока плелась, заметила, как по проспекту медленно проехал тот самый внедорожник, что вынырнул из-за кустов у студии.

Садящееся солнце пробило тонированные стекла машины, и Евдокия поразилась: в машине только два человека – водитель и один пассажир!

«У Мони недостаток верных корешей?.. Или он не распыляет силы, а держит где-то основной костяк?»

Додумать Дуся не успела, рядом с тротуаром, взвизгнув шинами, затормозил непонятный автомобиль с Хабанерой за рулем. Совсем как недавно «Тереза», Стас перегнулся через пассажирское сиденье и толчком распахнул во всю ширь противоположную дверцу:

– Садись!

Дуся села. Хабанера, срывая тачку с места, заорал:

– Ты чё наделала, волчица ненормальная?! Ты чё творишь?! Тебе чего велели?..

Стаса немного отвлекла гаркнувшая клаксоном маршрутка, буквально прыгнувшая в сторону от ненормального автомобиля с неадекватом за рулем.

Евдокия паузу использовала.

– Не ори, – произнесла невозмутимо. – Не дай бог, что-нибудь в одежке замкнется, взорвемся оба.

Хабанера выругался матом и заложил крутой вираж, уводя машину в тихий дворик. Попетлял между мусорными бачками, вынырнул на параллельную улицу и, сделав еще один сумасшедший бросок, задом въехал на скромную парковку перед старинным домиком в кустах акации.

Остановился, огляделся по сторонам. Убедился, что никто их не преследовал, и лишь тогда, повернувшись к Евдокии, продолжил:

– Ты чё наделала, а? Тебе чего говорили?..

– А мне фиолетово все, что вы говорили! – разъяренно подаваясь вперед, выпалила Землероева. – Я сюда приехала за своей подругой! Я пообещала ее маме, что привезу Линку в Москву! Живую и невредимую!

Евдокия исследовала бледное мужское лицо напротив, втыкала в него слова, давила. Хотя и боялась до тошнотворных судорог диафрагмы, но продолжала доказывать, что контролировать ситуацию будет она. Девушка, обложенная тротилом.

Стас выдержал бешеный напор. Кивнул. И, вцепившись посиневшими от напряжения пальцами в руль, уставился перед собой.

– Чего ты хочешь? – выговорил сипло. – Чего добиваешься?

– А разве непонятно? Я отдам флешку, лишь когда Линка будет в безопасности. Линка и Серега. Без этого разговора не получится. Думай, как это сделать. Флешка будет у тебя через час. Тереза не подведет.

Хабанера повернулся к Евдокии, печально усмехнулся и произнес:

– Какая же ты дура.

И Дуся поняла, что, похоже, поломала некий план раскаявшегося душегуба. Стас смотрел на взъерошенную девушку, его губы беззвучно выталкивали: «Дура ты дура… Что ж ты наделала-то…»

Прияв какое-то решение, Хабанера сумрачно проговорил:

– Я не один здесь все решаю. Мне надо позвонить ребятам… Тем, которые за твоей подружкой приглядывают.

Сказав это, Стас вышел из машины и, отойдя немного в сторону, начал разговаривать по телефону…

Евдокия разглядывала горбоносый профиль киллера и думала. В основном о том, что Стас – большая умница! – ни разу при ней не произнес имени Семена-Мони. Врал, что созванивается с друганами, а на самом деле почти наверняка получал инструкции от главаря. Хабанера понимает: произнеси он имя главного фигуранта, Евдокии копец без вариантов. Стас притворяется, будто всю бодягу замутил именно он – штатный душегуб-продюсер.

«Эх, проглядел паренька смотрящий… Не разглядел амбиций. Большой толк из Стаса мог бы получиться… И крови было б меньше».

Но это уже дело прошлое. Хабанера сам решил свою судьбу. Евдокия думала о нем, пытаясь отвлечься от зудящего желания включить «глушилку»! В голове в ритме «тик-так» пульсировала мысль: «Включать-подождать, включать-подождать… Включать?!»

Нельзя. Прибор заглушит все сигналы в радиусе как минимум десяти метров, и прервется не только разговор Хабанеры с главарем, но и пропадет сигнал от мобильника, запрятанного под джинсами. Полицейские потеряют Евдокию в городе.

Черт побери такую жизнь!

Стас закончил разговор. Некоторое время, глядя под ноги, постоял рядом с автомобилем. Потом решительно вернулся за руль.

– Ты сильно все усложнила, детка, – сказал, хмуро разглядывая девушку. – Нарушила договор, и как теперь все повернется…

– Вот только пугать не надо, – перебила сыщица. – Нормально все повернется. Ровно. Вы отпускаете Серегу и Линку, я получаю подтверждение, что они находятся в безопасности, звоню Терезе, и мы расходимся.

– Нет, – покачал головой убийца. – Твоя подруга – гарантия твоего хорошего поведения.

– Чушь. У вас останусь я. И Крученый. Вам по-любому надо решать вопрос с нами. Так что есть у вас Линка, нет ее… разница небольшая. Я знаю, что из поезда ее выводили в невменяемом состоянии. – Евдокия пристально поглядела на Стаса. – Знаю, знаю. И вы наверняка в курсе, что с поезда Линку встречал наш общий друг. Так что, если твои кореша не светились красивыми харями перед заложниками, их можно отпускать. Если хочешь, я еще поговорю с Синицыной, объясню ей на пальцах, что уехать в Москву и забыть обо всем, что здесь случилось, – единственная возможность жить дальше и не оглядываться. Хочешь? – Стас смотрел на Евдокию и молчал. Девушка продолжила в основном для тех, кто слушал их разговор через телефон: – Зачем тебе, Стасик, столько трупов? Ты уже и так по уши в дерьме. Завалишь ты меня и Крученого, не завалишь, все равно из города срываться. О том, что всю тему ты замутил, рано или поздно известно станет. Тебе не выпутаться. Бежать пора. Богатым. Друганы твои наверняка не в курсе истории с Васей Конником, может быть, им и предъявлять-то особенно нечего будет… Но денег Стас – много. Хватит на всех, кто из города подорвется.

Обвиняя единолично Хабанеру во всех энских событиях, Евдокия давала понять Семену-Моне, что он вне подозрений и дело можно разрулить, убрав одно-единственное звено.

Потенциально свежий покойник Стас тоже это понимал. Но, видимо, он получил по телефону некие инструкции, идущие вразрез с настойчивостью сыщицы.

– Мы не отпустим твою подругу до тех пор, пока не убедимся, что с флешкой все в порядке и ты не перевела деньги на другие счета. Ангелина – гарантия того, что ты выполнишь все как нужно. Флешку надо проверить.

– А я вам типа уже не гарантия?! – ернически изумилась Землероева. – Ты хоть понимаешь, что говоришь? Я у вас останусь! – Стас задумчиво смотрел в ветровое стекло, Евдокия продолжала давить: – Давайте отпускайте Линку. Время идет. Я не позвоню Терезе, пока не поговорю с живой-здоровой Синицыной. На этом, Стасик, все. По-другому не будет.

– Господи, ну почему же ты такая упрямая-то?! – простонал Хабанера и снова вышел из машины.

Отошел на пару метров, отвернулся от Евдокии и пару минут получал инструкции по телефону.

Вернулся за руль.

– Ты хотела поговорить с живой-здоровой подругой? Изволь, – хмуро бросил сын оперной певицы и инструктора стрелковой подготовки. Повернувшись к Землероевой, убийца произвел артикуляцией: «Сама напросилась».

Ехали довольно долго. О том, что неподалеку от почти расселенной деревеньки расположена городская свалка, говорили стаи крикливых чаек и встречавшиеся по пути мусоровозы. Евдокия смотрела на огромные оранжевые машины и невольно ежилась: Синицыну и Сергея держали в «хорошем» месте – тут даже трупы далеко возить не надо. Вывез на свалку, минуя все посты ГИБДД, прикопал маленько – и кранты. Никто и никогда не найдет двух мертвых голубков.

Хабанера загнал машину во двор. Евдокия поглядела на неказистый покосившийся домик с прогнувшейся посредине крышей: на этот раз сыщицу привезли в откровенную халупу. Вышла из автомобиля и поморщилась от отвратительного запаха помойки – ветер дул как раз со свалки. Навевал невеселые, гнусные ассоциации.

Дуся оглянулась. Косые скрипящие ворота закрывал мужик самого пропойного вида: в линялых трениках, растянутой испятнанной футболке и драных кроссовках на босу ногу (не исключено, со свалки). Но взгляд у забулдыги был довольно цепким. И недобрым. Небритое опухшее лицо подошло бы типу, разыскиваемому за серию убийств и особо тяжких изнасилований. Осуществленный кошмар в трениках, а не хозяин дома-халабуды, подумала сыщица.

Хабанера подтолкнул Евдокию к крыльцу. Дуся покорно просеменила по тропинке, поднялась по нескольким ступеням…

Сейчас бы задержаться на крыльце! Вдохнуть – может быть, в последний раз! – свежий воздух улицы…

Но ее и этого лишили. Дышать ароматами свалки не хотелось совершенно. Евдокия прошла через темные замусоренные сени и подумала о том, что ситуация осложнилась многократно: Синицыну с «питерцем» и не собирались отпускать. Освобожденным заложникам достаточно дать показания, что их держали в месте с гадким помоечным запахом, где постоянно раздавалось рычание проезжающих поблизости большегрузных машин да крики чаек, и полицейские выйдут на эту хибару в течение полусуток!

«Вероятно, я перемудрила». Зябко ежась, Землероева переступила порог квадратной неопрятной горницы, где одно из окон, ввиду разбитого стекла, было забито куском подгнившей от дождей фанеры.

Хабанера по-свойски подошел к столу, заставленному мутными стаканами и тарелками с объедками. (Евдокия мигом пересчитала посуду – закусывали как минимум четыре человека.) Налил себе грамм сто водки и забросил ее в горло в один глоток. Крякнул и тягуче поглядел на сыщицу.

– Ну вот и все, красавица. Приехали. Считай – на месте.

– Лина здесь? – негромко, озираясь, спросила Землероева.

Мужичок с лицом серийного убийцы задерживался, наверное, остался на улице, проверял, не привезли ли гости хвост.

– И как ты догадалась?! – ернически изумился Стас.

– Я могу с ней поговорить?

– Ну. Для того и ехала. – Хабанера наклонился, подцепил железное кольцо люка, дернул, открывая крышку подпола. И гаркнул: – Эй, там, внизу! На выход. – Уже тоном театрального сатира добавил ядовито: – Спасительница ваша прибыли-с.

В прямоугольнике люка показалось бледное лицо бизнесмена Ковалева. Сергей жмурился от света единственной тусклой лампочки. Когда зрение полностью восстановилось, мужчина увидел Евдокию и по его сероватым губам пробежала легкая улыбка облегчения.

Выбравшись наверх, «питерец» вытянул за руку из подпола зареванную Ангелину. Та сразу бросилась на шею подруги:

– Дуська, слава богу, ты здесь!.. Что происходит?! Почему нас здесь держат?! Выкуп просят, да?!

Сыщица могла бы сказать: «А это ты у своего миленького спроси». Могла немного уколоть: «Помнишь, я тебя предупреждала – он опасен, просила уехать со мной из деревни…» Но пожалела Линку. Да и Серега выглядел неважно: помятый, напрочь виноватый, с синяком на скуле.

– Все уже хорошо, Лина, – ободряюще похлопывая Синицыну по спине, пробормотала сыщица. – Все кончено. Мы скоро поедем домой… к маме… Только, пожалуйста, не задавай никаких вопросов, хорошо? Пожалуйста, – с нажимом повторила Дуся и заглянула в широко раскрытые, заплаканные глаза лучшей – нет, единственной! – подруги.

– Да, – едва слышно выдохнула Ангелина. – Нельзя?

– Не время.

Ответ Евдокии прозвучал, пожалуй, жестко. В тот момент она оглядывалась на тихий скрип двери, пропустившей в горницу страшноватого хозяина в трениках.

Не желая встречаться с ним глазами, Дуся перебросила взгляд на убивца Хабанеру.

На лице штатного воропаевского душегуба сидело выражение «Ничего хорошего уже не жди, я сделал все что мог, но ты сама напросилась. Теперь расхлебывай».

«Интересно, сколько нам нужно продержаться? – подумала сыщица, искоса поглядывая на забулдыгу, застывшего возле окна и попеременно поглядывавшего то в комнату, то на улицу. – И сколько еще человек в доме?..»

Судя по тарелкам и стаканам – четверо. То есть трое наверняка обретаются если не в самом доме (в соседней комнате или сенях за дверью), то где-то совсем-совсем поблизости. Они пока не показываются, прислушиваются и ждут сигнала на вступление.

Евдокии приходилось принимать решение в сумасшедшем темпе! И не отвлекаться на Синицыну, рыдающую в самое ухо. Остановив взгляд на грязном оконном стекле и ничего за ним не видя, Дуся машинально похлопывала Лину по плечу. Старалась думать хладнокровно, но ощущение жилета с тротилом на голом теле плохо способствовало процессу.

«Если я немедленно включу «глушилку» и прерву телефонную связь, на нас сразу же набросятся или все-таки дождутся приказа?..

Как далеко находится полицейская группа захвата?..

А что, если они нас вообще потеряли?! Тут Тмутаракань беспросветная!

Так включать или не включать «глушилку»? Флешки у меня нет, и я пока нужна для разговора с Терезой. Мы должны созвониться, назначить встречу…

А если нас собрали в одном месте как раз для того, чтобы подорвать всех свидетелей за раз, и тротил на мне вот-вот рванет?!

Так включать «глушилку» или подождать?!»

Дико неподъемное решение. С одной стороны, человеческая жадность, на которой и построена вся комбинация: флешка найдена, но мильоны уплывают, так что есть смысл немного потерпеть и обождать. С другой – мертвому мильоны не нужны, а проблему запускать нельзя. Сейчас все фигуранты в одном месте (считая Хабанеру). Достаточно отправить вызов на мобильник, и от халабуды останутся только пылающие головешки.

Евдокия постаралась успокоиться. Включать «глушилку» рано! В комнату зашел хозяин дома, а его наверняка не станут подрывать вместе с заложниками. Оставшиеся в живых друзья не поймут.

«Или они не друзья?! А этот забулдыга такой же расходный материал…»

Решение помог принять убивец.

– Кончай концерт, – обратился Хабанера к девушкам. – Евдокия, ты сама настояла на встрече с подругой. Мы ехали сюда долго. Час истекает. Звони Терезе, назначай свидание в кафе «Миньон».

– Ага, сейчас, – отлепляя от себя Синицыну, вредно вякнула Дуся.

Линка продолжала цепляться и бормотать: «Дуся, Дусенька, что происходит, кто такая Тереза?..» Но Евдокия не обращала на скулеж внимания. Лишь попросила мимоходом: «Тихо, Лина, не мешай».

– Назначай, назначай, – закусывая малосольным огурцом, повелительно прочавкал Хабанера. – Пусть сразу едет в кафе, где ее встретят и увидят. Мы должны убедиться, что она ни с кем не перезванивается и не готовит нам подлянку. Это, детка, жесткое условие.

Это смертный приговор. В кафе «Терезу» мигом опознают и тянуть волынку с проверкой информации на флешке уже не будут.

Так где же сейчас находится спецназ?! За забором халабуды, готовится к штурму или плутает по окрестностям?!

Тянуть время, тянуть!.. Пока разговаривают, сигнала на подрыв отправлять не будут!

А если кто-то из тутошней четверки стоит на въезде в деревеньку?.. Если он заметит, как сюда стекаются подозрительные автомобили, и предупредит Моню о готовящемся штурме?!

Что делать?!

Прежде всего успокоиться. До истечения контрольного часа еще порядка десяти минут.

Евдокия выпрямилась, твердо поглядела в глаза задумчивого киллера и произнесла:

– Согласна. Я попрошу Терезу ждать меня в кафе. Но предупрежу, что за флешкой приеду лично. Так можно?

– Угу, – кивнул убивец. И глаза его тут же сделались грустными-грустными, тоскливыми-тоскливыми. Как будто Хабанера только что простился с Евдокией у эшафота, где болтаются на ветру пять веревочных петель: для Синицыной, Землероевой, Сергея, Хабанеры и Крученого.

«Понятно. – Дуся стремительно прокачивала ситуацию. – «Терезу» в кафе примут люди Мони. Никто за ней присматривать и не собирался. Как только оперативница войдет в помещение или даже просто выйдет из машины, ее захватят. После, вероятно, настоящую Терезу собирались устранить, а на меня повесить всех собак, поскольку перезванивалась с таможенной женой и назначала ей свидание ушлая москвичка Евдокия Землероева».

Так или примерно так решили ренегаты-урки. Свидетелей Моня не оставит. Своим подельникам рты деньжищами заткнет, кровью всех повяжет…

Но вот обломится. Как бы дело ни повернулось – обломается!

А вредничать больше нельзя. Нельзя до бесконечности закручивать болты, резьба сорвется. В голове у нервного авторитета Мони. Как только Евдокия начнет настаивать: «Пускай Тереза крутится по городу, я ей скажу, куда подъехать, и лично приду на встречу», Моня плюнет на богатство и решит проблему просто – взорвет всех к чертовой матери одним нажатием кнопки вызова на телефоне.

Стас выразительно поглядел на Евдокию… Перевел печальный взгляд чуть ниже ее пояса…

И Дуся тут же поняла, где она перемудрила!

Отдавая ей телефон, по которому она прежде связывалась с Терезой, Стас жутко рисковал! Ему, скорее всего, приказали сразу же после разговора двух приятельниц достать из мобильника блок питания и прервать сигнал. Но Стас позволил сыщице оставить телефон у себя.

Подтверждая догадку сыщицы и глядя с выразительной печалью, штатный киллер медленно проговорил:

– Сейчас я соберу телефон… Ты позвонишь Терезе…

«Матерь Божья! Как же я теперь буду извлеченный из трусов мобильник-то ему отдавать?! На глазах хозяина хибары!»

Свое дело телефон, хотелось бы надеяться, сделал. Провел полицейских до места.

Но как его извлечь-отдать?!

Элементарно. Просто.

Евдокия давно заметила за собой особенность: в моменты наивысшего напряжения на нее спускается нереально железобетонное спокойствие. До этого она может поддаваться чисто женской панике «ужас-ужас», но едва начинает припекать – реально отбрасывает панику и мыслит хладнокровно.

Сыщица метнула скользящий взгляд на стол, где стояли только начатые пивные бутылки и одна ополовиненная с водкой. Потом незаметно поглядела на застывшего неподалеку типа в трениках…

Прижалась к Синицыной и, мягко опадая на пол (одновременно протискивая ладонь под застежку джинсов), прошептала:

– Я позвоню… Подождите… что-то мне плохо… Воды…

Любимая подруга Землероевой не подкачала: произвела реакцию – будьте-нате! Так заполошно заголосила, что дернувшийся от подоконника хозяин едва через табуретку не перекатился.

– Воды! – завопила Линка и, склоняясь, загородила Евдокию. – Нитроглицерин есть?! Скорую надо вызывать!

Хозяин дома, растерянно моргая, таращился на Хабанеру.

– Тихон, ковшик, – приказал Стас и дернул подбородком в сторону входной двери.

Тихон бросился исполнять. Евдокия, отдирая прилипший к влажной коже телефон, из-под руки Синициной смотрела в его спину.

Тяжелая деревянная дверь, открываясь, столкнулась с человеком в темных сенях…

На одно короткое мгновение свет, проникший из комнаты, отразился на длинном черном дуле автомата.

Что и требовалось доказать, без всякой похвалы по адресу собственной прозорливости подумала сыщица. Резко выдернула наружу руку с зажатым телефоном и воткнула его в ладонь присевшего на корточки продюсера.

Довольно скоро на лицо Евдокии выплеснулась вода из алюминиевого ковшика. Дуся отфыркалась, сонно помотала головой. Лина выхватила посудину из руки нелюбезного хозяина и, присев на корточки, заботливо напоила подругу.

– Как ты, Дусенька? – Руки Ангелины дрожали, часть колодезной воды пролилась за шиворот сыщицы. – Что болит? Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – сипло буркнула подруга. Оперлась о Синицыну и встала.

Мужчины – Тихон, Хабанера и Сергей – не лезли помогать. «Питерец» все еще выглядел растерянным, хозяин дома нервно покусывал нижнюю губу и недовольно косился на Стаса. Видимо, не понимал, почему Стас миндальничает и мешкает.

– Ты готова говорить? – Хабанера мрачно поглядел на Евдокию.

– Да.

Затягивать спектакль еще дальше невозможно. За дверью – автоматчик, почти наверняка поддерживающий связь с главарем. Теперь каждая минута идет уже не в плюс, а в минус.

Стас нажал на несколько кнопок, настроил телефон на громкую связь и протянул его Евдокии.

– Тереза, это я, – вяло проговорила девушка.

– Ну слава богу! Я уже заждалась. С тобой все в порядке?

– Да. Ты можешь подъехать к кафе «Миньон»?

– Ну-у-у… да.

– Жди меня там. Я буду через сорок минут.

– Хорошо. Я близко, минут через десять буду на месте, ты не могла бы…

Стас сделал знак, и Евдокия, не дожидаясь продолжения, оборвала «Терезу»:

– До встречи. За флешкой я приду сама. Никому, кроме меня, ее не отдавай. Хорошо?

– Как скажешь, дорогая.

Сыщица нажала на отбой. И Тихон сразу вышел из горницы.

Евдокия стремительно опустила руку в карман и – наконец-то! – активировала «глушилку». Пока она разговаривала с «Терезой», заметила, как за окном мелькнула согнутая спина человека, прятавшегося за поленницей. Кто-то короткими перебежками выдвигался за угол на противоположную сторону дома.

«В доме, кроме нас, никого уже нет. – От безнадежности происходящего у Евдокии кисло заныли скулы. – Если я правильно поняла фразу «Терезы» о десяти минутах, это намек на задержавшийся спецназ. Навряд ли они нас потеряли, иначе оперативница сказала бы что-то другое. Здесь намек на время. Скорее всего, полицейские стараются подобраться к дому осторожно, окольными путями: тут заложники и взрывчатка». Дуся поглядела на Хабанеру, вставшего за выступом стены возле окна. Подруга Ангелина, прижимаясь к Сергею, ловила ее взгляд, но, слава богу, помнила о просьбе повременить с расспросами, не приставать.

Окна держат под прицелом, прикидывала Евдокия, нас отсюда уже не выпустят. Оставлять заложников в живых, пока не проверят информацию на флешке, уже не будут. После наезда на жену младшего Муромцева продолжать операцию невозможно: есть ли деньги на флешке, нет ли их – мадам Ситуация перешагнула точку невозврата.

Дуся вновь нажала на кнопку вызова телефона, убедилась, что сигнал не проходит, и заметила, как Хабанера, печально цыкнув зубом, покосился на ее фигуру. Он один знал о «начинке» под большим мужским жилетом. Знал, что вот-вот взлетит на воздух, но помалкивал, не нервировал без толку Линку и Сергея.

Евдокия вытянула руку вперед, раскрыла ладонь и показала Хабанере небольшой пластиковый прямоугольник.

– Сигнал не проходит, – объяснила. – Мне подвезли «глушилку».

Убивец облегченно выдохнул.

– Если я правильно поняла Терезу, – Евдокия не стала детализировать и объяснять кто есть «ху», – то группа захвата на подходе. Нам нужно продержаться десять минут. Уже девять. Продержимся?

– До прихода «тяжелых»? – с непонятной интонацией уточнил продюсер, слегка обозвав спецназовцев.

– Угу. Надеюсь, еще несколько минут у Тихона и его подельников уйдет на разбор полетов и получение инструкций. Они еще надеются активировать взрывчатку, пока додумаются, пока посовещаются… – Неподалеку тихо ойкнула Синицина, услышавшая о взрывчатке, и Дуся прекратила развивать предположения. Спокойно поглядела на подругу, мол, без паники, все объяснения потом. И обратилась к Хабанере: – Стас, главный вопрос. Мы с Антоном правильно вычислили: всю эту тему ты на пару с Моней замутил?

– Да, – не стал обманывать продюсер.

– Оружие у тебя есть? – прячась за шторами и приглядывая за улицей, продолжила сыщица.

– В машине. Винтовка.

– Паршиво, – перебегая ко второму окну с фанерой, пробормотала Дуся. – Все, сволочи, предусмотрели. Снабдили тебя только тем, чего в карман не спрячешь.

– А ты как думала? – печально усмехнулся Хабанера. – Если б ты не начала мутить, все было бы…

Что было бы, не прояви Землероева строптивости, Стас не успел договорить. Синицына не выдержала напряжения, оттолкнула Сергея и, приседая, шлепая себя по бедрам, разразилась текстом:

– Оружие, взрывчатка, винтовка!.. О чем вы, Дуся?! – У Лины началась истерика. Что, впрочем, извинительно для девушки, недавно выбравшейся из подвала. – Дуся, ты мне можешь сказать, что здесь происходит?!

– Долго, Лина, объяснять, – не отвлекаясь от окна, проговорила Евдокия. Она и в самом деле не могла рассеивать внимание, терять сосредоточенность. – Потом, потом…

Ангелину сзади облапил «питерец», сжал вырывающуюся, беснующуюся девушку словно тисками. Прижимая губы к ее виску, Сергей умолял: «Тише, тише, тише… Угомонись…»

Линка разрыдалась и обвисла в его руках. Залепетала что-то.

Евдокия подошла к стоящему возле окна продюсеру и тихо поинтересовалась:

– Пояс на мне действующий или так – ерунда на постном масле?

– Нет. Не ерунда.

– И откуда вы его только взяли? – по сути риторически проворчала сыщица, но душегуб ответил:

– Да черта одного в прошлом году прессовали… Банкира. «Жилетка» с тех пор и завалялась.

Евдокия мысленно чертыхнулась по адресу запасливых воров. Бросила взгляд на засиженные мухами настенные часы: время тянулось со скоростью объевшейся черепахи! Прошло всего лишь три минуты с момента завершения разговора с оперативницей.

– Сережа, помоги, – обратилась Дуся к «питерцу», занятому нежностями с чуть успокоившейся Ангелиной. – Просунь за ручку двери ножку от стула. Заблокируй вход. – Евдокия встала в центре комнаты так, чтобы одновременно видеть еще два окна: кухонное и спальни. Но получилось так себе. – Лин, ты как? – поинтересовалась. – Сможешь пройти в ту комнату, встать у окна и понаблюдать?

Ангелина шмыгнула носом и кивнула. Поковыляла к спальне.

– Только не высовывайся! – крикнула ей в спину Дуся и про себя добавила: «Пулю схватишь».

Сергей закончил приспосабливать ножку стула к дверной ручке, проходя по горнице до спальни, спросил сыщицу:

– Чего мы ждем?

– А пес его знает? – без экивоков призналась Дуся. – Но я бы на их месте по-быстренькому отсюда слиняла.

На самом деле Евдокия совершенно так не думала. Дуло автомата, обозначившееся на одно мгновение, надежды на трусливость урок не давало. Здесь собрались насквозь серьезные ребята, такие обязательно пойдут на приступ. Сами собой не угомонятся.

Но нервничать-паниковать нельзя, и потому девушка продолжила успокоительные речи:

– Нам осталось продержаться совсем чуть-чуть. Сюда уже спецназ едет.

– И Воропаев, – неожиданно хмыкнул Хабанера.

– Что-о-о?! – Землероева так опешила, что на мгновение утратила контроль за лицевыми мышцами и парой окон.

– Что слышала. Воропай с бойцами сюда едет. – Стас, с красноречивой насмешкой поглядывая на остолбеневшую сыщицу, наклонил голову набок. – Сечешь, подруга, а? Крутая заварушка тут может получиться.

У Евдокии подкосились ноги. Ой, мамочки! «Тяжелые» воров покрошат, а она опять вся виноватая!

Дусю затошнило. Отсутствием воображения сыщица никогда не страдала – битва может получиться исторической. Из тех, о которых зэки на пересылках горделивым шепотом рассказывают.

Евдокия думала, что отлично представляет грозящую им опасность, а оказалось… из огня да в полымя!

Плохо все, паршивее некуда.

Дурнота размыла зрение, но все же Евдокия умудрилась заметить мужскую голову, возникшую над поленницей у покореженного мангала. Дотуда было довольно далеко, и связь там, по всей видимости, действовала: бритоголовый мужик беспечно разговаривал по телефону. Он знал, что люди в доме не вооружены, и демонстрировал пугающую браваду.

«Ну вот и все… Дом не взорвался… Сейчас полезут…»

– Стас, как скоро сюда воропаевские доберутся? – быстро спросила Евдокия.

– А это ты у себя спроси, – с разухабистой ухмылкой предложил убивец.

Но сыщица на тон не повелась.

– Как вы с Иванычем договорились?

Хабанера покрутил головой и пожал плечами:

– А мы никак не договаривались. Сюда вообще никто не собирался. Сигналом на захват Мони была флешка. Как только ты б ее получила, так люди Иваныча всех корешей Семена и повязали бы.

Ой-ей-ей! Евдокия закусила губу. «Чего ж я учудила-то, дубина стоеросовая?! Ведь чувствовала же отсутствие логики происходящего! А тут все завязано – не придерешься!»

Воропаев не мог оставить флешку у родственницы Муромцев. Как бы ситуация ни повернулась, компромат он упустить не мог. Поскольку был уверен, что Евдокия торговалась за свою жизнь стоящим предметом. То есть флешка та настоящая, от Модеста Казимировича.

«Неужели я все зря затеяла?!»

Евдокия, искоса поглядывая на «фанерное» окно горницы, развернулась к Хабанере:

– Стас, а как Воропай собирался с Линкой и Серегой поступить? Он, вообще, собирался их вытаскивать?!

– Не знаю, – честно признался киллер.

Ну вот и весь ответ. Не зря все было. Если бы сыщица не начала торговлю за жизнь подруги, Линку и Серегу попросту списали бы со счетов. Смотрящему недосуг заморачиваться. Не исключено, о Линке и Сереге он вообще забыл.

Или решил: повезет – останутся живыми, не повезет…

Не повезет, так всем. Включая и его.

А случайно выжившая сыщица будет наказана смертью подруги за обман. За то, что не отдала флешку, как только ее разыскала.

Дуся с ненавистью посмотрела на продюсера. Что ему стоило написать записку, мол, не ерепенься, детка, делай, что приказано: отдавай флешку и уматывай! Ведь знал же – Дуся не овца. Не станет играть по чужим правилам!

Или он уже настолько смирился с ролью проигравшего, что посчитал таковой и приезжую девчонку?

«Рано ты меня в отвал списал. – Евдокия злобно стиснула зубы. – Я подыхать не собираюсь!»

Дуся поглядела на часы: до отмеренного «Терезой» срока осталось примерно пять минут. А помощи от Стаса ждать нечего – он ерепенился, но поза с опущенными плечами выдавала обреченность…

Ну и пошел он к черту!

Сыщица отдала приказ «питерцу»:

– Серега, быстро подтаскивай шкаф к окну! Только осторожно! Не попади под выстрел.

«Мы еще побарахтаемся!»

Ковалев подскочил к обшарпанному серванту, напрягся… Одна из ножек шкафа, зацепившись за выгнутую половицу, треснула…

К заваливающемуся шкафу с противоположной стороны подскочил опомнившийся Хабанера. Рванул на себя, потащил к окну…

Из зарослей крапивы по показавшейся спине продюсера ударил выстрел!

Но пуля только оцарапала плечо, Стас даже внимания не обратил. Дернул сервант параллельно стене и одним рывком заблокировал окно.

Из соседней комнаты раздался возглас Ангелины:

– Ой, мамочки! Сюда!

Мужчины тут же метнулись на крик.

Подтащить к окну крохотной спальни древний платьевой шкаф они уже не успевали. В небольшом помещении негде развернуться, шкаф дубовый, тяжеленный, а в окне уже торчала оскаленная рожа, испугавшая Синицыну!

Бандит, налегая грудью на подоконник, лез в комнату.

Безмозгло. Нагло. С абсолютной уверенностью в том, что люди в доме безоружны, а в этой комнате так вообще лишь перепуганная женщина.

Увидев Стаса и «питерца», уже наполовину влезший в дом бандит повис на подоконнике. Заковырялся, переправляя на мужиков дуло автомата…

Те порскнули за угол шкафа. Успели оба спрятаться, прежде чем загрохотали выстрелы. Сжались в крошечном уголке.

Евдокия бежала в спальню мимо печки, разделяющей горницу и кухню. Успела приметить и схватить совок для угля.

Этим совком по оскаленной роже и прилетело. Хоть и из-за дверного косяка, но метко и от всей души. (Дуся, надо впопыхах заметить, не ожидала от себя настолько прицельного попадания. Хотела только припугнуть.)

Автоматчик схватился за рассеченный лоб и свалился с подоконника на улицу. Нецензурно завопил.

Понимая, что возиться с неподъемным шкафом долго и опасно, Стас и «питерец», не сговариваясь, бросились обратно в горницу. Сергей сдернул со стола клеенку – по комнате раскатилась посуда, рассыпались объедки. – Перевернув стол в две руки, мужики дружно ударили ногами по нижним ножкам стола и обломили их. За торчавшие вверх ножки поволокли стол обратно в спальню.

Мебель в былые времена делали прочнее нынешней. Все сплошь массив. Стол надежно забаррикадировал окно, пленники его еще и диваном приперли.

Дуся подобрала метательный совок. И, покачивая им на манер бьющего, ожидающего бейсбольного мяча от питчера, прислушалась.

Если исключить натужное пыхтение пары сработавшихся грузчиков и матерный скулеж прибитого совком бандита, все было тихо. В доме оставалось еще два окна – кухонное и в горнице, но туда никто не лез. Кухонное было узким, второе окно горницы наполовину заколочено фанерой. А из-за фанеры снова может что-то прилететь, так как обзора недостаточно.

Покачивая совком словно бейсбольной битой, Землероева суматошно подсчитывала минуты. Сколько их осталось? Четыре? Три? Где эти чертовы «тяжелые»?! Где воропаевцы?!

От окна, загороженного шкафом, раздался булькающий звук. Однозначный, узнаваемый. Кто-то просунул в щель между подоконником и шкафом бутыль или канистру… по полу потекли струйки бензина…

Все кончено. Пленников решили сжечь. Трухлявый дом займется через две минуты ярким факелом.

И сделать ничего нельзя. Шкаф от окна не оттащить – перестреляют.

Почуявшая запах бензина Ангелина тихонечко завыла, бросилась на грудь к Сергею и залепетала: «Боже… Боже… Сережа, что же делать-то?!»

Ковалев обнимал всхлипывающую подругу и через ее плечо печально и потерянно смотрел на Евдокию. Говорить было особенно не о чем. Ситуация ясна без слов.

По полу побежали голубоватые всполохи пламени… По неровному полу струйки добегали почти до спальни… Да и здесь кто-то о приставленный стол заскребся с противоположной стороны. Звук был таким, словно горлышко железной канистры пропихивали под деревяшку…

Плеснулась жидкость.

А горница уже горела.

Подгоняемые огнем пленники протиснулись мимо печки на кухню…

Едва Евдокия, первой перепрыгнувшая ручеек из пламени, оказалась в небольшой кухоньке, так сразу же увидела торчащую в окне небритую рожу с рассеченным лбом. И автомат.

Метнуться назад сыщица не могла, так как сзади напирал Хабанера, за которым шла повизгивающая Синицына.

Дуло направлялось прямиком в грудь Евдокии. Никуда юркнуть она уже не успевала. На краю сознания мелькнула мысль: «Ну вот и все. Пули попадут в тротил, и заживо мы не сгорим… Раз – и на небесах».

За мгновение до того, как рука небритого убийцы дернулась от выстрела, на спину Дуси обрушился Стас! Упал на девушку, увел ее с линии обстрела…

Пуля, предназначенная Землероевой, пробила его грудь. Вторую Хабанера получил уже в спину, которой загораживал девушку.

Дуся, замерев, скорчилась под Стасом. Скосив глаза, приметила мелькнувшую по горнице тень: «питерец» одним прыжком перемахнул огонь, схватил с продавленной кушетки покрывало и набросил его на пламя. Дернув Линку за руку, перетащил ее по прибитому пламени до двери в сени…

Пули в Ковалева почему-то не летели, хотя на улице гремели выстрелы. Евдокия жмурилась, ожидая, что горячее железо вот-вот пробьет тело Стаса и доберется до нее… Слышала, как «питерец» вырывает из дверной ручки клин – ножку табурета…

Пессимистически подумала: «Не успеет, да и в сенях уже, наверное, пылает».

Почувствовав, как руки Сергея подхватывают ее за плечи и волокут к порогу, сыщица почти не думала о том, что тот не знает о взрывчатке на ее теле. Что от огня вот-вот произойдет детонация, и они всей компанией отправятся к праотцам… Безболезненно и быстро.

Но даже увлекаясь пессимизмом-фатализмом, Дуся тянула за собой полуживого Стаса. Вцепилась в рубашку на его плечах и тащила за собой. Не прикрывалась им, а уволакивала с поля боя.

Каким-то чудом «питерец» перевалил Евдокию и Хабанеру за порог сеней, где в темноте, подсвеченной пламенем, выла от ужаса Ангелина.

Вокруг дома гремел бой.

* * *

Стас умер на руках Евдокии до приезда скорой помощи.

Возле пылающей хибары бродили мужики в бронежилетах. Перетаскивали подальше от пламени тела четырех головорезов, устроивших пальбу по полицейскому спецназу. Проделывали это равнодушно, буднично – задача выполнена, заложники освобождены, среди своих потерь нет, только один из бронированных парней сидит, привалившись спиной к забору, и нянчит раненую перевязанную руку.

Хабанера, прежде чем потерять сознание, успел шепнуть девушке:

– Передай Антохе… я не хотел… чтоб было так. Пускай простит…

Передав последнее прости для друга, Стас умер. Евдокия закрыла его глаза ладонью. И заплакала. Склонилась над телом умершего душегуба, заслонившего ее от пуль.

Воропаевские урки возле дома так и не появились. Так что переживала Евдокия зря. Позже она узнала, что Иваныч тоже прослушивал разговоры заложницы и Стаса через телефон. Едва смотрящий услышал, что строптивая девчонка не забрала компромат у Терезы, то отправил своих людей к студии звукозаписи.

Ну а Крученый, разумеется, предупредил отца, что никакой модестовской флешки у Терезы нет в помине. Рассказал, что Евдокия только бросила наживку и поехала на встречу с таможенной женой, где Хабанеру встретит полицейская засада.

В общем, получилось все кроваво. Но убедительно. Прибывший на место старший Муромец побродил возле залитого противопожарной пеной дома, пораздавал народу поручения. Довольно долго простоял у машины скорой, где обрабатывали несерьезные ожоги Ковалева. Но ничего говорить Сергею не стал.

Зареванная Линка приклеилась к драгоценному «питерцу» как медицинский пластырь. Максим Ильич предупредил голубков, что завтра их обоих ждут в прокуратуре для дачи показаний, и повез молчаливую сыщицу в губернаторский поселок.

Евдокия, прежде чем присесть в чиновничий автомобиль, едва не попросила постелить газетку на сиденье: ее одежда пропиталась кровью Стаса, пропахла страхом и пожарищем. После такой пассажирки водителю Мише придется двойную химчистку салона заказывать.

Но Муромец сурово и решительно впихнул Дусю на заднее сиденье, сам, обойдя машину, сел рядом.

Первые полчаса ехали молча. Максим Ильич мрачно смотрел вперед, Евдокия напряженно ждала, когда начальник ГУВД приступит к нагоняю. Догадывалась, о чем конкретно речь пойдет.

Если бы сыщица не была подругой Шаповалова и гостьей дома, ее б давно уже усадили на жесткий стул в кабинете следователя и, пока тепленькая, «сердечно» расспросили обо всем.

Но Максим Ильич проявлял поразительную выдержку.

Или благоразумие. Персоны вроде Дуси Землероевой не колются на разговор ни тепленькими, ни холодными… Чужим ушам еще не доверяют.

– Миш, останови машину, – попросил Муромец, когда автомобиль уже ехал по дороге к поселку. – Выйди.

Шофер съехал на обочину, послушно вышел, закурил и отправился на прогулку вдоль шеренги корабельных сосен.

Сидящий прямо Ильич повернул к закостенелой Евдокии только голову, проговорил:

– Ты понимаешь, как мне важно получить цифровой носитель, оставленный Модестом?

Сыщица кивнула и, по-прежнему глядя в ветровое стекло, ответила:

– Понимаю. Но ничем не могу вам помочь.

– А если я пообещаю, что никто и никогда не узнает, что ты передала мне информацию?

Дуся усмехнулась. Никто и никогда. Навивное предположение.

– Ты мне доверяешь, Евдокия? – настойчиво спросил Максим Ильич.

– Да. – Землероева наконец-то развернулась к полковнику. – Но еще раз повторяю: ничем не могу вам помочь. Флешка – вымысел, блеф. Я торговалась за свою жизнь, играла по предложенной.

Максим Ильич пробуравил взглядом упрямую чумазую девчонку. Дуся, не моргая, выдержала взгляд, высверливающий ей зрачки до мозга.

Муромцев вздохнул.

– Зря ты так. – Отводя глаза, пробормотал: – Жаль, что не понимаешь в полной мере, чем я занимаюсь в этом городе.

«Поддерживаете правопорядок, – могла б ответить сыщица. – И с удовольствием бы присадили всю портовую компанию во главе с Семинаристом. Вы, Максим Ильич, помогли бы младшему брату очисть порт от криминалитета и сами урок поприжали».

Но вот что будет дальше?

Свято место пусто не бывает. Особенно в России. Митрохин четко дал понять: портовики – трудами ушлого Модеста – нешуточно задели интересы крупных воротил из других регионов. И есть весомое предположение, что эти деятели нагрянут в Н-ск предъявлять местным счет. В результате чего начнется такая возня, что, если Семинариста и Воропаева присадят хоть на короткое время, произойдет полный передел сфер влияния. Обязательно произойдет! Чужаки прибудут предъявлять по праву и всерьез, за хороший куш уцепятся – огромный речной порт!

Но местные так просто не сдадутся. И будет кровь, война на улицах…

А еще Евдокия помнила о некоем коронованном авторитете с говорящим прозвищем Смутьян. Что будет с городом, если даже Воропаев морщится, говоря об этом типе с буйным нравом?

Плохо будет. Максим Ильич многого не знает. Воропай, конечно, сволочной товарищ, но лишнего смертоубийства не выносит. Семинарист (как криминальный воротила) – так вообще подарок! Достаточно вспомнить его друга-антипода Васю Конника. Интеллигентный Костя дела решает с относительным приличием.

Так что… выбирая между желанием выступить законопослушной гражданкой и мыслями о вероятном бардаке в портовом городе, Евдокия предпочла спокойствие для всех. Даже без учета того, что, передай она флешку полицейским, воры б ей голову отрезали. На флешке как-никак большие деньги, признанные общаковыми.

– Простите, Максим Ильич, но я ничем помочь вам не могу.

* * *

Поздний вечер следующего дня.

Небольшое кафе, на двери которого висит табличка «Извините, мы закрыты». Но Дусю ждут. За столиком Иван Иванович.

Евдокия проходит по пустому залу. Садится напротив смотрящего. Кладет на скатерть руку с зажатой в кулаке картой памяти.

– Здравствуйте, Иван Иванович. Вы компьютер привезли?

Воропай пожал плечами:

– А зачем? Я верю тебе, девочка. Дерьмо передают нераспакованным.

– Пожалуй. Вони будет меньше. Но мне бы не хотелось попадать под новый прессинг. Константин меня предупредил, что на этой флешке серьезная информация, и вы должны убедиться, что карту памяти я не вскрывала. Если что не так, вы будете знать – утечка произошла не по моей вине.

– Никто прессовать тебя не будет, – серьезно произнес смотрящий.

Евдокия помолчала и спросила:

– А Моня где?

– Моня тебя больше не побеспокоит.

Вероятно, Семен уже никогда и никого не в состоянии обеспокоить. Евдокии очень бы хотелось спросить смотрящего: «И как, Иван Иванович, оно того стоило?.. Стоили ваше грязное бельишко и миллионы стольких смертей?» Но не дразнила местного авторитета. Замысливший интригу Воропаев наверняка считает, что уничтожение крыс, заведшихся под его троном, поступок благородный, славный, в полном соответствии с понятиями. Крыс ловят и наказывают.

А с «благородными» рецидивистами лучше не оставлять нерешенных вопросов.

– Иван Иванович, вы все-таки проверьте, убедитесь, что дата последней активации карты стоит не этим месяцем и годом, – настойчиво проговорила Евдокия. – Да и вообще я, честно говоря, не знаю, что нашла. Вдруг это не то, что нужно? – Воропаев щелкнул пальцами и дал сигнал принести ему ноутбук. Евдокия продолжала: – Флешка, как мне думается, не защищена паролем. Модест Казимирович оставлял ее для своей матери как аргумент давления или… возможно, фактор мести. Так что откроется она легко.

Несколько следующих минут Евдокия наблюдала, как надевший очки Иваныч неумело жмет на кнопочки. Морщится и щурится, вскрывая файлы…

В итоге Воропаев произнес:

– Порядок. – Захлопнул крышку ноутбука и пристально поглядел на Евдокию: – За мной должок, девочка. Если что…

– Упаси господи, – поднимаясь из-за стола, чистосердечно выразилась сыщица. – Прощайте, Иван Иванович.

– Подожди.

Дуся остановилась у стола. Почувствовала, как невольно селезенка екнула…

– Знаешь, как тебя наши пацаны прозвали? – неожиданно ухмыльнулся Воропаев и, когда Евдокия отрицательно помотала головой, произнес: – Волчица. Заслужила ты достойное погоняло, девочка. В тему заслужила.

– Не радует, – пробормотала Евдокия и пошла на выход.

– Антохе позвони!

Куда от него деваться? Синицына сказала, что Евдокия и Крученый – свидетели на их свадьбе.

Эпилог

На кладбище проститься с Хабанерой пришли немногие. Десяток приятелей-музыкантов, Крученый, Ковалев и две москвички. Дуся почему-то думала, что Антон не отважится проводить в последний путь человека, преданного воровским сообществом анафеме. Но он пришел. Положил на могильный холмик убийцы законника большой венок, негромко произнес:

– Спи спокойно, друг. Я тебя простил.

Один из музыкантов налил Крученому водки в пластиковый стаканчик.

Выпили не чокаясь.

Антон подошел к Евдокии, стоявшей рядом с обнимающимися нареченными – Линкой и Сергеем.

– Не ожидал вас здесь увидеть.

– Я так же могла и о тебе сказать, – пожала плечами сыщица. – Думала – папа не разрешит.

– Я взрослый мальчик, сам за себя решаю. Поговорим?

Три прошедших дня Евдокия либо не отвечала на звонки Антона, либо ссылалась на занятость – прежде чем возвращаться в Москву, приходилось плотно общаться со следователем, так что она почти не обманывала.

Почти.

Антон и Евдокия отошли от парочки, встали под сосной лицом друг к другу.

– Мы можем попробовать начать сначала? – пристально глядя на Евдокию, спросил сын вора.

– Не стоит, – покачала головой гостья города Н-ск.

Крученый чуть отвернулся, поглядел на компанию у могильного холмика, откуда неслись негромкие переборы двух гитар.

– Знаешь… – медленно проговорил, – до встречи с тобой я считал, что мой отец самый толковый человек на этом свете…

«Неуклюжий комплимент? Неужели Антон думает, что подобное сравнение мне будет лестно и я растаю?»

Крученый продолжал:

– Я не из тех, которые считают: все бабы – дуры. Тем, кто так говорит, просто не повезло – они умных женщин не встречали, поскольку те умные и держатся подальше от придурков. Сферы общения у них не совпадают. Как и у нас с тобой… – Антон повернулся к девушке, поймал ее взгляд: – Тебе не надо много объяснять, ты все сама понимаешь: когда я отправлял Серегу в Москву знакомиться и мосты наводить, не знал, чем это все закончится, что встречу там тебя… – Крученый неожиданно поднял руку, с силой, поморщившись, потер ладонью шею: – Черт, как все глупо! Мямлю, как малолеток… Ты хоть меня слышишь?!

– Да. Слышу. Но отвечу снова – не стоит начинать, Антон. Все, что было… было.

– И даже если…

– Нет. Прощай. Точнее – до свидания.

Евдокия повернулась к обнимающейся парочке, уже назначившей двух бывших любовников свидетелями на свадьбе. Подумала: «Ну надо же, как странно получилось… И началось с обмана…» В перекормленной невестами Москве подруга не нашла свою судьбу, а здесь – в огне, под пулями – сподобилась.

Content

Оксана Николаевна Обухова
Флаг, барабан и паровоз

Эпилог