Сергей Барк

ПЕРЛАМУТРОВЫЕ КРЫЛЬЯ

Часть 1

Перышко первое

Мокрые влажные лоскуты облаков забивались в нос, обволакивали пленкой пересохшие губы, лезли в глаза, оседая на ресницах и склеивая веки. Порывы ветра нещадно хлестали по лицу, трепали колтуны коротко остриженных волос, сносили в сторону, норовя зашвырнуть меня в соленую воду бескрайних океанов, что бездной распростерлась низко подо мной, скрываемая сизым дымом хмари.

Крылья истрепались и походили на подранное пуховое покрывало, проступая сквозь грязную бахрому оголившимися стержнями там, где облетели бородки, не выдерживая гонки за существование.

Крепче сжав зубы, я продолжал лететь.

Лететь вперед. Лететь, несмотря ни на что, заставляя измученное тело совершать натужные механические движения, боясь остановиться хотя бы на миг, сбиться хоть на секунду, хоть на дыханье, на…

Мысли захлебывались, сил не хватало, усталые мышцы не просто ломило, каждая клеточка вибрировала от звенящего напряжения, отдаваясь глубоко в позвонках, ударяясь о ребра, скатываясь в живот и холодя давно пустой желудок. Меня переламывало пополам от бесконечно долгого полета, выкручивало наизнанку, сводило медленной пружиной все туже скручивающейся судороги, которая вот-вот грозила разом распрямиться и погубить меня.

Руки совсем окоченели, лишая возможности шевелить пальцами. Ноги превратились в одеревенелый противовес, удерживающий меня среди безудержных потоков свистящего в ушах ветра. Кожи я не чувствовал, помня, как резали острые вихри, как бил холодный бездушный дождь, окутывая прозрачными стеклами морозной влаги. Прежде… по утру, или может вчера, или за два дня до этого… Не помню. Я просто продолжал сражаться с небом истерзанными и израненными остатками гордости каждого Ависа, не думая ни о чем другом.

Спустя время я, скорее, ощутил, нежели понял, как скрипящее в натуге тело теряет высоту, кренясь и падая все ниже, лишаясь защитного покрова, отбирая колючую мантию и выбрасывая, словно мусор, в бесконечную стихию вод, что в отместку недовольному брату не подарит редкого глотка обжигающе холодного воздуха, задушит одним коротким рывком, утащит на дно, не позволив расправить некогда сильные крылья.

Выпав из облаков, я, словно в тумане, увидел полотно вечности под собой.

Оно пестрело шумной рябью, ершась белесыми пузырчатыми гребнями, перекатывалось живыми барханами сумрака. Я поднял взгляд на горизонт. Там… вдалеке… тьма сгущалась, озаряя клочок пространства тихими вспышками, разрезая хребтами чернеющую даль; «это конец», — понял я.

Больше я не мог сопротивляться неизбежному. Прятаться от судьбы пустое дело, даже если она до ужаса, до предсмертного хрипа несправедлива! У меня ни на что не осталось сил…

Я расслабился, позволяя себе медленно парить вдоль нисходящего потока в последний раз. Последний взмах крыльев, станет моим последним вздохом.

Прости меня, отец, прости мама, простите, братья и сестры. Я помню ваши глаза, ваши сердца и ваши перламутровые крылья, отливающие небесной лазурью. Я боролся до последнего, как все вы учили самого младшего в гнезде птенца.

Я старался изо всех сил. Ваша любовь и забота бились бесконечным солнцем в моей груди, и мне стыдно, что этого огня оказалось недостаточно. Я не смог достигнуть Далеких Земель, не смог перелететь океан, не смог дотянуться до спасительного укрытия, как вы того желали.

Не смог.

Слез не было.

Грудь сдавило болью. Почувствовав слабину, тело расслаблялось вопреки воле, не слушая разум, торопилось скорее упасть в объятья вечности. И отдохнуть наконец.

Вспышка молнии осветила мрак совсем близко, ударив ярким слепящим разрядом в пучину. Я смотрел вперед из-под полуприкрытых век, падая вниз головой.

Тень.

Длинный ромб черной тени лег поперек бушующей праматери. Там вырастал из воды могучий осколок прошлого мира — Адалар, словно оазис посреди душной пустыни… Там я бы мог отдохнуть.

Оставалось только принять решение. Стоит ли еще одна болезненно-зыбкая надежда рывка, стоит ли она взмаха обессилевших крыльев?

Свет вспыхнул, лишая зрения. Лик матери выступил из глубины памяти прекрасным, во весь мир, портретом. Она просила меня постараться, просила лететь дальше и никогда не останавливаться. Жить и парить в облаках так долго, пока держат крылья.

Я кричал, не помня себя. Бил непослушными перьями воздух, сопротивлялся, рвясь из крепкой хватки смерти, тянувшей меня все ближе к воде. Отчаянно.

Падение прекратилось, а я все еще трепыхался неровными всполохами впервые вставшего на крыло птенца. Мой последний раз был похож на первый с той лишь разницей, что в тот день, впервые почувствовав щекочущий ветер, я родился во второй раз, сейчас же умирал впервые.

Поток подхватил остатки меня прежнего, и я, в неимоверном надрыве, расправил крылья, стремясь к Адалару, словно путник, поверивший миражу и не замечающий собственных стертых ног, отдающихся ржавой болью с каждым крошечным шагом, с каждым мановением крыла…

Одинокая скала росла и возвышалась все быстрее, словно это она неслась мне навстречу, стремясь заключить в истосковавшиеся объятья влюбленной, незаслуженно покинутой и забытой единственным. Адалар трескался грубыми линиями, укрывался туманными тенями, врезался остроконечными скалами в высь, пока мне не удалось различить очертания странного замка, вросшего корнями в камень.

«Неужели я найду пристанище?» — скользило всполохом позади.

Я позволил крыльям нести меня вниз к разрушенному веками парапету.

Взгляд скользил по монументальной скульптуре, затерянной во времени и пространстве, я почти коснулся ногами тверди земной, не веря в чудо, когда мой взгляд скользнул в пропасть, между кончиками пальцев, почти ощутивших желаемую опору и обтесанным ветрами и дождями камнем, тянувшим уступ мне навстречу.

Там.

Далеко внизу.

Четыре зеленых хвоста перекатились в мути бьющихся вод у самого основания моей надежды.

Наги настигли меня.

Руины станут моим вечным пристанищем. Моей могилой. Я умру здесь, вдали от семьи, сложившим крылья от их острых зубов и яда.

Обессиленный, я споткнулся, рухнул на гладкий выступ…

Перышко второе

В оголенную спину ударили замерзшие слезы, поднялась пыль. Двигаться не хотелось, дыхание подводило проваленный живот, конечности окончательно лишились чувствительности, превращаясь в куски недвижного льда.

Я знал свою судьбу в тот момент, когда ранним утром увидел Нага на пороге собственного дома. И вот сейчас она настигла меня, зеленой чешуей у подножья брошенного замка.

Время шло, но они так и не появились на открытом всем ветрам балконе, позволяя моему едва теплившему душу сердцу прощаться с собственной жизнью.

Небесный лед полоскал все сильнее, напоминая, что, несмотря на все свои несчастья, я еще дышу и острые пики стрел громовержца все еще ранят кожу кровавыми поцелуями, причиняя боль и не давая погрузиться в спасительное забытье, избавляясь от ужаса ощутить острые клыки змей на собственном горле — именно так убивали Наги.

Я полз вперед. Туда, в чернеющую голодом глотку старинного исполина, счастливо разинувшего пасть неожиданной добыче.

Толкаясь локтями и коленями, я тащил себя самого все дальше, отталкивался бесполезными ногами, извивался червем и вздрагивал крыльями, облетавшими грязным потемневшим снегом вокруг меня, теряя последние лепестки, словно отживший свой день цветок.

Тьма наползла неожиданно, говоря о том, что я наконец-то в пасти собственной погибели, так кстати укрывшей меня от бушующего снаружи урагана. Гладкий от плесени мрамор скользил, словно жадный язык, стремящийся побыстрее проглотить кусок, упавший в изведенную вынужденным воздержанием пасть.

Руки и ноги разъехались в стороны, ободранное мясо припало к студёному полу. Все, что я слышал, это слабый обрывочный стук своего сердца.

Молнии освещали кромешную тьму моего укрытия. Злобный вой одичавшего ветра терся о стены, яростный треск рвущихся на части небес грозил погибелью, стук камнепада о прохудившуюся крышу громом отдавался в ушах.

Голова моя покоилась на поросшей мхом плите. Там, в глубине каменной кишки, раздавался тяжелый грохот, вторивший развернувшемуся снаружи бедствию, словно моего исполина одолело несварение, могущее разорвать непрочную оболочку на части. Гулкие вибрирующие удары крушили окостенелое чрево, отдаваясь ощутимым колебанием стен, разлетаясь каменной крошкой вокруг, хрустя и сминая, тараня и впечатывая.

Я слушал, вздрагивая помимо воли, не от страха, но движимый первородным инстинктом. Наги не могли заставить меня испытать больший ужас чем тот, что разорвал душу много дней назад…

Из узкой щели вентиляционной решетки самый младший птенец Перламутрового гнезда наблюдал за тем, как его семью поедает стая Нагов. Рука отца слабо подрагивала, когда огромная змеехвостая тварь вгрызалась острыми зубами-иглами в его живот, кровь скользила ровными полосами с белых боков, собираясь вязкой лужей.

Наг причмокивал и смачно сосал соки жизни из удушенной птицы. Оглушительный треск оторвал обезумевший взгляд серых глаз от дикого зрелища, ловя в ловушку следующего кошмара — оторванное крыло сестры, выломанное из лопатки, застыло в лапе монстра. Кость с обрывками перьев и мяса скрылась в хищном рту, пока окровавленные перья оседали над телом молодой и некогда прекрасной птицы, гордо распрямлявшей крылья навстречу рассвету.

Птенец не мог сделать необходимый вдох, принуждая сердце гнать горячую кровь по кругу. Не мог дышать, не мог видеть, не мог больше жить, видя, как родные и любимые превращаются в остывающие мешки сырого мяса, которыми с удовольствием лакомились змеи, вторгшиеся в гнездо, стоило солнцу окрасить горизонт красным…

Хотелось умереть и больше не вспоминать, не видеть, не чувствовать, не переживать смерть каждого из них словно свою собственную.

Прогрохотав в последний раз, внизу все затихло. Что могло происходить там, в невидимом брюхе, я не имел ни малейшего понятия и мне было откровенно все равно. Единственное, чего я желал, это наконец последовать за собственной семьей, разделив их участь в полной мере, а не прячась трусливо в стенах огромного дома.

Перышко третье

Сон одолел, накрыв мощным крылом, не давая осуществить задуманное. Разум потерялся в пустоте свободного полета, и когда я снова смог распахнуть глаза, то не мог сказать, как долго пролежал в забытьи…

Я потерял счет дням, стоило мне сорваться в сумасшедшую гонку со смертью, где я опережал ее всего лишь на полвзмаха крыла, а она, крепко вцепившись в хвост, преследовала неустанно, скрывая свое присутствие. Если бы не замеченные у подножья Наги, я бы продолжал обманываться, веря, что сумел скрыться от зубастой погибели.

В пустой голове остались лишь две, ничем не связанные, мысли. Первая шептала о тишине.

Тишина в моем убежище колебалась легким бризом блуждающих порывов ветра, заглядывающих сквозь широкий проем, через который я сам пробрался в замок. Внизу все тоже стихло. Как бы я не силился уловить шорох или движение, ничего не выходило.

Буря покатилась дальше, путешествуя по широким водным гладям, но куда делись Наги, я не знал… Это нисколько не умалило моей решимости привести в исполнение второе желание — я не хотел оставаться трусом во взмахе от вечности. Я должен был быть с ними, когда все они в последний раз видели солнце…

Я сам отыщу отвратительных змей и позволю им совершить то, зачем они явились.

Поднявшись на трясущихся ногах, я огляделся, ощущая болезненную ломоту от каждого движения. Повисшие за спиной крылья никогда не казались настолько тяжелым и неподъемным грузом, что я не мог поручиться, устою ли.

Внушительных размеров люк, скрывающий винтовую лестницу, ведущую вниз, отыскался в двух шагах. Еще какое-то время у меня ушло на то, чтобы его поднять. Непослушные мышцы не желали слушаться, словно я был стариком, для которого и собственный вес немалое испытание.

Впиваясь в железный остов перил с давно истлевшей древесиной, крошащейся там, где я брался костлявой рукой, осыпался вниз, наполняя давящую тишину легким шелестом. Не тем, что издавали мощные тела змей, скользившие по поверхности. Другим. И все же я никак не мог справиться с замирающим сердцем, прислушиваясь к тишине.

Наконец я оказался на небольшом пролете. Отсюда вели две двери. Одна, мореная, дубовая, с металлическими скобами, была наглухо заперта. Другая приглашала войти разломленными на части досками.

Я приблизился. Запах древесины в тяжелом влажном и пропахшем плесенью воздухе коснулся ноздрей. Пальцы огладили свежие неровные щепы, разошедшиеся пополам, словно это случилось совсем недавно. В голове всплыл надрывный грохот, доносившийся откуда-то из глубины, пока бушевала буря. Помедлив долю секунды, я шагнул внутрь.

Комната поменьше освещалась одним небольшим квадратным проемом, зубрящимся толстыми запотевшими осколками стекла. Во мраке полутени я смог различить две длинные лоснящиеся туши.

Я замер.

Два огромных Нага лежали, сплетаясь телами, у дальней стены комнаты, почти застряв в дверном проеме. Зеленеющая чешуя едва отсвечивала в слабом отблеске серого дня, обрисовывая плавные контуры змеиных тел. Кончик хвоста одного из них, того, что лежал спиной и чьего лица я не видел, доходил почти до середины помещения. Мне стоило сделать всего пару шагов, чтобы очутиться рядом.

Промедление понадобилось, чтобы вновь обрести смелость, таявшую по мере того, как я неотрывно глядел на чудовищ. Нерешительный шаг, затем другой, приблизили меня к телу. В темноте я едва различал мелко подрагивающую дыханием спину — он жив.

Другой змей, чьи стеклянные глаза с узким зрачком уставились в потолок, развалился на спине. Его шея, грудь, живот были искусаны и изрезаны. Кровь укутала длинное тело в погребальный саван…

… Близнецы, два птенца старше меня на год, так и умерли в попытке дотянуться друг к другу. Их окропленные багрянцем перья больше никогда не вызовут задыхающихся восторгов у других Ависов. Потемневшие и обескровленные лица напоминали безыскусные маски, выполненные неумелым подмастерьем, резко контрастируя с болью и ужасом, застывшими в приоткрытых голубых глазах. Их руки лежали по направлению друг к другу, пока Наги наслаждались нежной плотью юношей, чавкая в тиши общей могилы, когда-то служившей гостиной уважаемого дома…

Ни один из них не подходил для моей цели. Замирая от вида чудовищ, уничтоживших мою семью, я переступил через распростертые тела, отыскивая малейшие клочки пространства, чтобы неуверенно поставить ногу. Я лучше откушу собственную конечность, чем позволю нам соприкоснуться.

Следуя по кровавым следам, измазавшим темный каменный пол, я оказался в просторной зале.

Ещё две туши раскинулись среди бедлама разбитой мебели и крошки камня, белесая пыль оседала повсюду, цепляясь за стены крупными заплатами, обнажая гигантские булыжники, из которых складывали крепость, способную выдержать ярость стихии.

Наг с исполосованным шрамами хвостом хвастался зияющей дырой в черепе, из которой бесформенной кучей вывалилась грязно-бурая каша. В его боку, по самую рукоять, застрял острый наговский кинжал.

Еще несколько заплетающихся шагов приблизили меня к его павшему товарищу. Я обошел его по кругу, желая рассмотреть морду подлой твари.

Ярко-оранжевые глаза старательно изучали пустоту, навсегда поглотившую отвратительную душу, если она действительно была у змей. Безгубый рот приоткрылся в предсмертном хрипе, выпуская лужицу крови. Лицо разбито ударами, так и не опухнув — Наг подох быстрее, чем успел раздуться. Отрубленная кисть валялась поодаль, соскобленная о стену чешуя прилипла мясистыми ошметками к вертикальной поверхности. Его тело, как и другие тела, украшали мелкие черные точки ядовитых зубов.

… — Улетай, Тенери, — шептала перепуганная насмерть мать. — Улетай так далеко, как сможешь. Лети не оборачиваясь, пока крылья ловят ветер, — вытаращив на меня глаза и хватая за плечи, говорила она, словно стараясь, чтобы каждое слово дошло до моего ошеломленного происходящим сознания.

Я не успел ничего ответить — позади послышался шум. Она толкнула меня в скрытый проход, закрыла дверь, подавив щелчок замка и одернула занавесь, так, чтобы та прикрыла едва заметно выступающую панель.

В комнату ворвался Наг.

— Хотела спрятаться, с-с-сучка, — прошипел он, в один миг оказываясь подле нее, хватая за запястье, и волоком таща следом, не обращая внимание на подавленные вскрики. Крылья мешались и причиняли боль, оставляя на полу драгоценные перья…

Именно он отобрал у моей мамы жизнь.

… Мама стояла на коленях, когда тварь удерживала ее за обе руки. Облизнувшись тонкой полоской раздвоенного языка, она разинула пасть, обтянув дыру мерзкого рта о длинные белые клыки. Еще миг, и змей ринулся, одним молниеносным движением впиваясь в шею величественной птицы.

Мать застыла, глядя прямо в мои глаза, чуть нахмурилась, умоляя не смотреть из своего тайного убежища. Прошептала одними губами: «лети». Но я не мог оторвать глаз. Еще мгновение, и ее шея хрустнула, жизнь погасла, оставив два синих стеклянных шара вместо вместилища души. Мама, со свернутой набок шеей, покачнулась и упала, тяжело грянув о пол, пока змея прожёвывала выхваченный кусок…

Злоба и ярость поднялись из самой глубины моей души. Я не желаю умирать! Мое время еще не пришло! Не Наги подарили мне жизнь, и не они ее отнимут! Я ненавижу скользких тварей всеми фибрами собственной души! Я мечтаю, чтобы каждый запертый в яйце змееныш подох, так и не вылупившись, чтобы земля очистилась от склизкой проказы…

Кинувшись к оставленному за спиной трупу, я впился в рукоять кинжала и, уперевшись двумя ногами в холодное тело, потянул на себя. Сжимая оружие обеими руками, поднялся. Одно-единственное усилие вызвало головокружение, разом отняв остатки сил.

Я часто заморгал, пытаясь обрести еще немного твердости, чтобы завершить начатое кем-то до меня.

Подойдя к проему, где еще дышала последняя змея, я так же осторожно, хватаясь одной рукой о проем, другой сжимая «ядовитый клык» — так змеи называли свое оружие — перебрался обратно в маленькую комнату.

Наг неуклюже завалился на бок. Его спина блестела потом, тело все так же работало легкими из последних сил. Куда бить, я не знал, но дико желал зарезать змея, испачкав собственные руки в чужой крови.

Его нужно было перевернуть. Местом удара я выбрал горло. Горло, вечно издающее мерзкие гнусные звуки!

Закусив губу, я отложил сталь в сторону и, превозмогая дурноту от нового напряжения и прикосновения к ненавистному гаду, вцепился в руку Нага, таща на себя.

Тело перекатилось и рухнуло на спину, обдав меня облаком пыли. Закашлявшись, я поспешил на ощупь отыскать кинжал. Холод металла придавал уверенность. Вставать на ноги не было нужды.

Пыль осела, открывая лицо изверга, все еще дышавшего рядом со мной.

… Я летел вдоль просторного прохода, вслед за Нагом, утащившим мать. Система скрытых переходов, заложенная еще дедом, часто служила моим братьям и сестрам местом игры. Я уже подрос, и хохолок дотягивался до низкого потолка, но плечи еще не разошлись вширь, оставаясь узкими косточками, чтобы навсегда лишить меня права называться птенцом.

Мама вскрикнула из глубины дома. Уже через секунду я припал к узким щелям решетки, взволнованно водя глазами и пытаясь разобраться в происходящем.

Десяток Нагов скользили по просторной гостиной, занимая пространство тяжелыми хвостами, сворачивающимися кольцами. Они удерживали мою семью.

— Роскарус! В чем дело? — бился в хватке пары змей отец. — Почему вы вторглись в мой дом? Что вам нужно?

— Уважаемый дакс-с-стер, — холодно ответил Наг, обратившись к отцу по статусу, — с прис-скорбием сообщаю, ч-ч-что ваша семья обвиняется в заговоре против Верховного Гнезда и приговаривается к немедленной с-с-смерти.

Лицо отца побледнело, он неверяще раскрыл рот, отыскивая на лице Роскаруса, главы охранной службы их высочеств, признаки того, что он ослышался, ибо слова, произнесенные змеем, оглушили немыслимостью обвинения.

— Заговоре? Смерти? Я брат короля, лежавший с ним в одном гнезде! Как вы смеете обвинять меня в подобном?!

— Обвинение выдвинуто не мной. Я лишь привожу приговор в исполнение.

— Я требую аудиенции его высочества Саммуна Птаха! — по форме отчеканил отец, беря себя в руки.

— В аудиенц-ции вам отказано, — безразлично прошипел змей.

— Но… вы действительно собираетесь убить меня и… мою семью?! — отец окинул отчаянным взглядом разновозрастных птенцов, схваченных грязными лапами. Всего нас было шестеро: старшая сестра Ида, Кольм и Нарум, разделенные тремя годами, близнецы Ольх и Альтус, и я, самый младший из них.

— Мне жаль, — прозвучали лишенные всякого сочувствия слова.

— З-з-здесь не хватает одного… — прошипел Наг с изуродованным шрамами хвостом.

— Послушайте!.. — пытался вмешаться отец, но змеи не обращали на него никакого внимания.

— С-с-сначала закончите здесь, а затем отыщ-щем последнего. Он не представляет опасности и далеко не улетит, — ответил Роскарус подчиненному.

Тот кивнул.

А затем я увидел то, что станет сниться мне долгими ночами всю оставшуюся жизнь, если я уничтожу последнего Нага знающего о моем укрытии…

— Ты ответишь за все, Роскарус Деин Ган, — пообещал я, занося кинжал высоко над головой…

Перышко четвертое

Вложив все свои силы, я ударил ядовитым клыком, целясь убийце в самое горло. Я уже видел, как смертоносный металл пронизывает защитный слой хитиновой чешуи, как чудовище захлебывается собственной кровью, как бьется в короткой агонии…

Веки дрогнули, сильная рука с легкостью перехватила оба запястья, сжимающие оружие. Хищные глаза поймали мой безумный взгляд, гипнотизируя узкой полоской черноты, режущей тёмно-карюю радужку надвое…

— С-с-смею заметить, что выгоды от с-с-сотрудничества наших народов превзойдут с-самые с-смелые ожидания… — разливал сладкоголосые речи Гарам Аргум Дот, глава Союза Наговских Гнезд, перед Саммуном Птахом, молодым правителем Ависов, отличавшимся широтой политических взглядов, благодаря чему альянс двух племен стал, наконец, возможен.

Я прислушивался к важному разговору, осматривая Центральный парк крылатых, где лидеры двух наций выразили желание прогуляться. Детали соглашения пока держались в секрете, и дабы избежать ненужных толков, дальновидные политики скрылись из ненадежного для конфиденциального разговора дворца в окружение пышущих зеленью насаждений.

По левую сторону широкой аллеи шествовал высокородный Птах, держа крылатых воинов под рукой, по правую скользил достопочтенный Дот, полагаясь на шестерку лучших телохранителей, возглавляемых мною лично — оставить повелителя на чужих землях без присмотра было бы неосмотрительным, и я предпочел отправиться инкогнито. Назвавшись главой охраны, я присутствовал на всех мероприятиях, оставив должностные обязанности в Союзе на плечи заместителя.

— … Я не сомневаюсь, что главы наших гнезд поддержат инициативы, — говорил Птах.

— Вес-сьма на это надеюсь. Неприятно было бы с-столкнуться с непониманием, — взгляд узких глаз располневшей за долгие годы змеи скользнул на крылатого.

— Вам не о чем беспокоиться. Оппозиция в Верховном Гнезде представлена номинально. Ее глава мой единокровный брат. Несмотря на выступления против некоторых нововведений, он осознает необходимость изменений, сулящих нашим державам продуктивное сотрудничество и наращивание экономической мощи и потому не станет упорствовать.

— Пос-с-скольку вы в нем так уверены, не с-с-смею больше тревожить с-с-своими пус-с-стыми волнениями…

Дот и Птах продолжали тренироваться в красноречии, отвоевывая собственные позиции на равных, пока я краем глаза наблюдал за царящим в парке оживлением.

Сегодня у Ависов был Легкий День — особое время, когда птенцов ставили на крыло. Высокие клены и липы благосклонно предлагали пернатым ветви для тренировки молодняка. Неуклюжие птенцы долго трусились на высоте, подбадриваемые родителями, пока наконец не решались раскрыть крылья попутному ветру.

— Мамочка!.. — раздался крик со стороны.

Все резко обернулись. Справа, прямо на нас, на полной скорости, в окружении солнечного ореола, неслось нечто. Наги в охране Дота отреагировали молниеносно, натасканные жесткой выучкой: часть змей сомкнула ряды перед Дотом, другие же змеи заняли положение для атаки впереди. Еще лишь доля секунды, и Зутор вопьется зубами в нападающего, отравит ядом, скрутит кольцами мощного хвоста и удушит, либо переломит позвонки.

Наг уже оттолкнулся длинной конечностью, стремясь перехватить угрозу на лету. Но я оказался быстрее.

Выбив змея с траектории броска, я зацепил незадачливого птенца хвостом, утягивая за собой, и сложившись кольцами, кубарем откатился в сторону.

Все произошло мгновенно, никто не успел проронить ни слова.

Позади угрожающе шипели Наги, так и не разобравшись в случившемся. Птах пытался их успокоить, заверив, что никакой опасности нет, просто неудачливый птенец не справился с крыльями и чуть не врезался в нас по ошибке.

Оставив крылатому разбираться с неприятностями, я развернулся и выпрямился, сжимая в руках чудо в перьях, смерть которого стоила бы жизни будущему альянсу. Погибни дурной птенец, и о сотрудничестве пришлось бы забыть на долгие годы, списав все дипломатические победы последних десятилетий на нет.

— Настоящий Наг, — отвлек меня от размышлений детеныш, тыкающий указательным пальцем в прорезь моего кимоно с V-образным запахом, удивленно раскрыв рот. — И чешуя у тебя такая блестящая, — с завистью протянул он, оторвавшись на секунду от занимавшего все его внимание зрелища, чтобы скользнуть не менее любопытным взглядом по моему лицу.

«Какие же птицы отвратительные на вид», — решил я про себя еще при первой личной встрече с представителями Ависов. Оголенные, незащищенные тела, вечно путающаяся растительность на голове, и эти два бесполезных отростка, с которых они умудряются падать… Вот на что было похоже создание в моих руках.

Единственное, к чему я не испытал отвращения, были крылья. Но эти крылья, не в пример всем, были особенными. Я успел повидать достаточно Ависов, но ни у кого из них они не отливали перламутровой радугой цветов, касающихся необыкновенного оперенья. Переливы скользили травянистыми всполохами от нежных кувшинок, распустивших огромные листья по весне, до темной хвои могучих кедров, видевших не одно столетие.

Я вздрогнул, прикусив язык, и опустил ошарашенный взгляд на неприятность, все еще гревшуюся в моих руках. Отвлеченный необычными крыльями, я пропустил момент, когда нагленыш выдрал из груди чешуйку.

— Можно, я возьму друзьям показать? — невинно округлив глаза, спросило бесстыжее существо.

— Тенери! — рядом со мной опустилась пара взрослых птиц, чьи крылья сияли завораживающим перламутром. Они застыли в нескольких шагах, бросая обеспокоенные взгляды на птенца в моих руках.

— Простите, мы не уследили, когда он исчез из общей стаи, — извинялась мать, ломая руки.

— Тамила, Гранус, — окликнул их Птах. — Что же вы так беспечны с собственным потомством, — притворно пожурил он пару Ависов, стараясь свести все в шутку — однако лоснящийся лоб выдавал больше беспокойства, чем хотел показать Саммун — и не выжидая паузы, продолжил обращаясь к Нагу.

— Знакомьтесь, Гранус и Тамила Оррис, мой брат и его жена. А этот малец, напугавший нас до смерти, — нервно хохотнул он, — должно быть, мой племянник.

— Вы правы, ваше высочество, это Тенери, наш младший, ему недавно исполнилось пять, и сегодня мы учили его летать, — отозвался гордый Гранус, уверенно держа себя в новой и очень непривычной компании — уверен, что так много Нагов ему не доводилось встречать прежде. — Прошу прошения у вас и вашего уважаемого гостя, — развернулся он в сторону Нага с легким поклоном.

— Гарам Аргум Дот, глава Союза Наговских племен. Уверен, дорогой брат, ты уже слышал, но еще не встречался с нашим высоким гостем, официальная встреча назначена на четвертый восход солнца.

— Рад познакомиться.

— Взаимно, — кивнул Наг, справившись с обуревавшим его чувством недовольства.

Ависы вряд ли смогли бы распознать реакции змей — слишком мало общения случалось между нашими видами. Да и обыватели среди Нагов могли бы с легкостью пропустить сузившиеся до ресницы зрачки, выдававшие крайнюю степень возмущения Дота. Еще бы, такая глупость чуть не стоила многих лет работы! Впрочем, ничем больше Дот не выказывал своего истинного настроения.

— Не возражаете, если я возьму Тенери? — осторожно, стараясь не привлекать лишнего внимания, спросила все еще взволнованная Тамила. Вряд ли ее мог порадовать вид собственного птенца в руках Нага.

Забыв о назойливой «глупости», попортившей мне чешую, я перевел взгляд вниз. Птенец устроился щекой на моей груди и водил крошечным пальчиком вдоль узорчатой кожи, не замечая ничего вокруг. Он был теплым… и съедобным.

— Конечно, — безучастно отозвался я, передавая матери ее дитя.

Инцидент был исчерпан. Прогулка пополнилась новыми знакомствами и не случившейся трагедией. Мы снова вышли на аллею.

— Спас-с-сибо, — неслышно прошелестел Зутор, благодаря за то, что я спас его хвост.

Несмотря на тот факт, что Наг четко придерживался инструкций, это бы не избавило его от наказания, могущего навсегда сделать калекой. Наг без хвоста — мусор, изгой.

Я кивнул, принимая благодарность.

— Подождите! — раздалось позади, снова заставив всю процессию остановиться. К нам несся птенец, помахивая крыльями и спотыкаясь.

«Зачем птицам уродливые ноги?» — подумал я в очередной раз.

Тем временем птенец замер передо мной, тяжело дыша и заваливаясь вперед, обнял меня за хвост, будто ствол дерева.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, как напряглись все Наги за моей спиной. Хвост — очень личное дело каждой змеи и касаться его могут только самые близкие члены гнезда, тем более, руками.

— Извините меня, я виноват, — пропела беззаботная птичка, высоко задирая подбородок, крылышки неровно подрагивали, но не от страха, а от жгучего любопытства, светившегося в серых глазах. — Мама сказала вернуть, — детеныш протянул мне чешуйку. Те, кто стояли позади, не могли рассмотреть предмет.

— Оставь себе, — вялое раздражение на то, что приходится терпеть неуважительное отношение к себе, крутилось клубком внутри. Я, начальник тайного подразделения по борьбе с врагами Союза, вынужден принимать участие в этом спектакле. Но сейчас на меня смотрят многие Ависы и решают, опасны ли для них змеи.

— А вы не обидитесь? — продолжала щупать мой хвост назойливая букашка.

— Нет, — сквозь зубы прошипел я. — Тебя заждались родители.

Надеяться на то, что птенец поймет намек, не приходилось, однако он кивнул, и вприпрыжку понесся обратно, отрывая розоватые пятки от земли…

Наг сверлил меня нечитаемым взглядом целую вечность. Затем вывернул кинжал одним мимолетным движением и приподнялся. Выглядел он неважно, возможно, еще сутки, и он сам отправится к праотцам.

Зыркнув на змею с лютой ненавистью, я метнулся обратно к лестнице. Взлетел по ней, словно меня нес ветер, и ударил тяжелым люком сверху, отчаянно принимаясь стаскивать камни и булыжники, отыскавшиеся на чердаке.

Все, чего я желал, это дать твари время сдохнуть самостоятельно. Мысли о собственной смерти испарились словно пустой сон. Я выживу, а он издохнет сам или же… или же я найду способ его убить.

Перышко пятое

Прохладный ночной воздух щекотал перья, пока я наблюдал из-за газовой занавеси за танцующими в бальной зале парами. Серебрящаяся ткань превращала парящих над паркетом птиц в чарующих духов луны, исполняющих танец, древний, как мир. Невесомые, они поднимались выше, отрывая пальцы от теплой поверхности пола, грациозно перебирали руками, глядя друг на друга, общались взглядами, задевали перьями разгоряченную кожу.

Я дышал очень тихо, боясь развеять очарование или спугнуть околдовавшую меня иллюзию. Мой дебют на Весеннем балу превратился в удивительный опыт взрослой жизни. Еще два года, и мне будет позволено присоединиться к танцующим, знаменуя тем самым достижение совершеннолетия, наступающее у Ависов в семнадцать лет.

До этого момента все, что мне позволено, это сопровождать семью, давая другим птицам приглядеться ко мне и познакомиться поближе. Я тоже, в свою очередь, имел возможность пообщаться с юными птичками, одну из которых я когда-нибудь назову парой, и мы вместе совьем гнездо, как папа и мама. Это случится еще очень не скоро, но сегодня настал тот самый день, когда я застыл на пороге детства, готовый войти в новую для себя жизнь…

— Не с-с-стоит прятать с-себя от общес-ства, — прошелестело за спиной, заставив дрожь коснуться затылка.

Позади меня, на узком балконе, застыл Наг. Бесшумно, он, должно быть, проник сюда сквозь соседнее окно, а я даже не заметил его приближения.

Змеи всегда вызывали у меня безотчетный трепет, подталкивающий взмахнуть крыльями и лететь как можно дальше от чешуйчатых существ.

— Не думаю, что общество потеряет очень много, если я понаблюдаю за всем со стороны, — ответил я, гордо держа подбородок, но стараясь не казаться грубым. Так уж вышло, что передо мной оказался не кто иной, как Роскарус Деин Ган. Мы не были официально представлены, несмотря на то, что нам, к сожалению, приходилось сталкиваться ранее.

Змей посмотрел на меня сверху вниз, поднес бокал к полоске рта и сделал медленный глоток.

— Скромность красит молодость. Это так несвойственно юным птенцам.

Оскорбительное замечание кольнуло недавно оформившуюся гордость.

— А что красит змей? — не удержал я язык за зубами, назвав Нагов уничижительным именем, присущим этому виду. Если бы меня слышала мама, не сносить бы мне головы.

Темные глаза сузились.

— Нагов крас-сит рас-судительность и холодный рас-счет, говорящий о том, что прежде чем с-совершить пос-ступок или произнести с-слово, с-следует хорошо подумать о том, кто может оказаться рядом и как могут быть истолкованы двус-смысленные речи.

Завуалированное предупреждение щелкнуло по носу.

Я буду идиотом, если продолжу пререкаться с главой тайной службы Альянса Гнезд — самым пугающим змеем новоиспеченного союза Ависов и Нагов, сила которого набирала обороты с каждым новым годом.

О Роскарусе ходили самые разные слухи. Одни утверждали, что на завтрак ему подают невылупившихся птенцов, другие клялись, что лично видели, как он высасывал из птиц кровь до последней капли. Я не был склонен прислушиваться к досужим пересудам, но это не значило, что я верил в безобидность застывшего передо мной создания.

Роскарус занимался грязной работой Альянса, подавлял заговоры в зачатке, разыскивая скрытых врагов Гнезд, уничтожал инакомыслие на корню, ввел комендантский час около года назад, потому он был абсолютно прав, предупреждая меня о том, что мне следовало следить за собственным языком.

Разумнее всего было прислушаться к предостережению, но кровь кипела полуночью, а в душе давно образовался поток праведного гнева, источником которого было неприятие змей на землях птиц. Об этом шептались все взрослые Ависы, заставляя меня невольно прислушиваться.

Подобно старшим, я никак не мог взять в толк, почему змеи вольготно чувствуют себя в наших городах: занимают высокие должности без видимых на то причин, получают поместья, отобранные у исчезнувших без суда и следствия пернатых, распоряжаются всем словно у себя дома. И количество хвостатых неуклонно увеличивается, заставляя птиц настороженно оглядываться, выходя на улицу.

Насколько мне известно, Ависы находились на территории Наговских гнезд на правах гостей, запертых в пределах дворца, словно в золотой клетке. Из слов отца, подслушанных мною намедни, я узнал, что всего лишь три десятка крылатых проживают в змеиных землях постоянно! Когда численность Нагов, обосновавшихся под нашим крылом, давно идет на тысячи.

Даже здесь, на Весеннем Балу — сокровенном для каждого Ависа событии, присутствовали змеи, один из которых сверлил меня любопытным взлядом.

Копившееся негодование переполнило чашу.

— Это угроза, асаид тайной службы Альянса Гнезд? — спросил я, глядя наглому Нагу прямо в глаза.

— Вижу, вы прекрас-сно ос-сведомлены, — прошипел он, отставив бокал на широкий парапет и скользнув по мне нечитаемым взглядом.

Вскипев, я действительно сболтнул лишнего. Должность Нага я тоже узнал из разговоров отца в кабинете, куда вход членам семьи был строго-настрого закрыт.

Наг изогнулся одним плавным движением, оказываясь прямо передо мной. Мне пришлось высоко вскинуть голову, чтобы по-прежнему удерживать зрительный контакт.

— Не стоит так много щебетать, Тенери, — прошелестела тихая фраза сквозь полоску рта.

Я застыл — Наг впервые обращался ко мне по имени. Нет, не так. Он знал, как меня зовут!

Кровь схлынула с моего лица. Мы действительно встречались ранее, но я и думать не мог, что он запомнит ничего не значащего птенца!

Этот Наг вызывал во мне безотчетное чувство страха. И дело было вовсе не в пугающей должности. Пожалуй, я и сам не мог объяснить, почему вселяющая ужас работа в аппарате гнезда не производила на меня ни малейшего впечатления. Возможно, в силу возраста, я действительно не осознавал, от чего бледнеют взрослые птицы, стоит упомянуть в разговоре тайную службу. Страх я испытывал не к расплывчатым басням о Нагах и неясным обязанностям асаида тайной службы Альянса Гнезд. Страх вызывал сам Роскарус.

Видя его, я чувствовал, как сердце начинало отдавать ударами в животе, как холодели пятки и замирали крылья. Я боялся самого змея, его застывшего взгляда, направленного в чужие помыслы. Казалось, он мог видеть насквозь.

Я завороженно глядел на хищника, не в силах шевельнуться. Он вытянул руку и коснулся моих перьев. Почувствовать прикосновение не представлялось возможным — перья лишены нервных окончаний, но я был готов поклясться, что ощутил жесткие пальцы, мягко скользнувшие по самому ободу бороздок. Всего лишь на миг.

Я вдруг понял, как близко мы находимся друг к другу. Его дыхание касалось моего хохолка. Рядом не было ни души. Сердце подскочило к горлу и, задержавшись на мгновенье, ухнуло вниз. Я хотел вырваться, сделать шаг назад, но отступать было некуда.

Глаз не оторвать от слабо поблескивающих прорезей, изучающих меня пристальным взглядом. Я смутился, чувствуя, как заливает краской щеки. Еще хуже было то, что мне отчаянно казалось, будто Наг видит мою дурацкую реакцию, мою беспомощность и растерянность.

Я хотел было сказать, чтобы он дал мне дорогу, выпустил, как его рука застыла на уровне моего лица. Я замер, не в силах вымолвить ни слова, не в силах воспротивиться. Шершавые пальцы скользнули по щеке. Словно молнией ударенный, я дернулся назад, ударяясь затылком. Змей скользнул немного назад и я рванул вон с балкона.

Остановился я только в туалете, заперевшись в кабинке и пытаясь отдышаться.

Когда же рискнул высунуть нос наружу, решив, что задерживаясь, вызову подозрения, то увидел в огромном зеркале напротив предательски розовые щеки. Но только на правой огнем горела полоса…

Это был предпоследний раз, когда я видел Нага, сейчас запертого внизу. В следующую встречу он явился за моей семьей.

Оранжевое небо догорало вечерним огнем, оставляя меня сидеть у входа в укрытие и взирать на бескрайнее полотно синеющего океана, раскинувшееся во все четыре стороны. Сил не хватало даже на то, чтобы поднять руку и убрать с глаз сбитую ветром челку.

Шел второй день моей добровольной изоляции на чердаке.

В первый мне хватило сил на то, чтобы отыскать питьевую воду. Слабый ручеек бил с южной стороны каменистой твердыни. Припав к скользкому ребристому отвесу, я слизывал влагу языком, цепляясь руками за ненадежные уступы. Проделав три полета, мне наконец удалось приглушить точившую тело жажду. Окрыленный надеждой, я принялся разыскивать пищу.

С едой все обстояло хуже.

Найти приличное пропитание, способное утолить голод и восполнить силы, не представлялось возможным. Поблизости не обитало птиц или насекомых, а следовательно, и никакой растительности, случайно занесенной нашими меньшими братьями, не отыскивалось, как бы тщательно я не заглядывал в узкие разломы породы.

Помимо отсутствия пищи, это говорило и о другом печальном факте — до земли было еще далеко, а значит, пускаться в путь в моем нынешнем состоянии не имело никакого смысла. Мне попросту не хватит сил на еще один сумасшедший полет. То, что на пути мне встретился Адалар, уже настоящее чудо — долететь до Дальних Земель без отдыха попросту невозможно.

Тщательно исследовав скалу, мне и здесь пришлось смириться с неутешительными результатами — пара мелких крабов, единственная добыча, которую мне удалось поймать, затратив не в пример усилий. Крупицы мяса, с трудом извлеченные из острых обломков панциря, едва ли смогли восполнить хотя бы часть затраченных на его ловлю сил. Больше возиться с членистоногими я не видел смысла.

О рыбе пришлось забыть сразу. Полакомиться дарами моря я был бы рад, вот только ловить их без помощи сетей я не умел. На чердаке не отыскалось ничего мало-мальски пригодного для моей затеи. Мочить крылья было чистым самоубийством. Мокрые и тяжелые они утопят меня быстрей, чем от яда загнется полуживой Наг.

На второй день я с удивлением обнаружил на одном из пологих уступов ломтики мяса, мелко нарезанные и выложенные на просушку — очевидно, что Наг не собирался подыхать от яда, как бы сильно я не молил богов. Внимательно осмотревшись, я решился украсть пару кусков, а лучше все, чтобы тварь осталась без пищи. Единственный ход, ведший на интересовавший меня отвес, был закрыт тяжелыми створками, других пригодных для змея поверхностей или проходов я не обнаружил.

Стянув на пробу пару лоснящихся соком обрезков, я улетел на привычную возвышенность. Несмотря на то, что я не забывал кидать внимательные взгляды на сооруженную баррикаду, не двинувшуюся ни разу с момента водружения поверх люка, знать, что где-то под тобой ждет своего часа стерегущий зверь, было неприятно. Мягко говоря.

Примостившись на карнизе, я с жадностью жевал добычу. На рыбу не походило — слишком специфический вкус, никогда такого не пробовал. О том, чтобы отыскать запасы свежего мяса в недрах замка, не могло быть и речи. Адалар оставили столетия назад. Но что еще это могло быть? Не везли же Наги с собою запасов…

К тому же гораздо удобнее было бы высушить или засолить мясо заранее…

Внезапная мысль озарила пониманием. Горло сдавило, я закашлялся, пытаясь выплюнуть непрожеванный кусок. Тошнота подкатила незамедлительно, выворачивая желчный сок и останки мертвых змей из моего желудка.

Роскарус разделал собственных собратьев, чтобы отравить меня! Мясо могло быть ядовитым. Или сам собирался их съесть, чтобы не умереть с голоду!

Я и представить себе не мог, что в моих силах испытывать большее отвращение к этому змею. На деле все оказалось гораздо проще: Роскарус — самая мерзкая тварь, дышащая воздухом в этом мире. Искромсать себе подобных! Своими собственными руками!

Силы окончательно покидали слабеющее тело. Солнце почти зашло.

Хотелось соскользнуть с давящих спину выступов, что я себе и позволил, понимая, что это был мой последний закат…

Наивный, я полагал, что смогу убить Нага, если он сам не сдохнет… я даже себя спасти не могу…

Перышко шестое

Введение комендантского часа на землях Ависов было вынужденной мерой. Недовольство общества вмешательством Нагов в дела внутренней политики раздражало многих, и тихо закипающий котел претензий грозил серьезными выступлениями в будущем. Пока крылатые ограничивались мирными митингами, требовавшими исключить Нагов из состава Верховного Гнезда.

До нашего появления на землях Ависов главный орган власти состоял из представителей аристократических гнезд во главе с Саммуном Птахом. Около года назад Доту удалось убедить крылатого позволить Нагам принимать участия в заседаниях, влиять на утверждение новых законопроектов и расширять степень влияния собственного вида.

Со времени первого официального визита Нагов на земли Ависов многое изменилось. Прибыв в качестве гостей, нам удалось наладить контакты с далеко идущими перспективами, многие из которых оправдались по прошествии времени. Я перестал сопровождать Дота в качестве телохранителя, как только убедился, что достаточное количество Нагов окружают главу Союза, а его резиденция подобна неприступной крепости.

Доту, по его просьбе, выделили небольшой надел земли, где он сам пожелал отстроить себе гнездо, отказавшись от предложенного особняка из-за неудобства, вызванного различием видов. Наш архитектор спроектировал дом с приятным фасадом, не сильно выделяющийся на фоне остальной застройки центра, однако истинное жилище находилось глубоко под землей, составляя сложную систему переходов, укрытий и бункеров, с десятком тайных ходов, используя которые можно было незаметно выбраться и сбежать.

Оставив Нага на попечение верных соратников, число которых на землях Ависов значительно увеличилось, я получил новую должность. Вернее, вернулся к своей прежней, не покидая пределов новой территории. Теперь я проводил равное количество времени и в Союзе, и в Республике пернатых.

Установление комендантского времени потребовало личного присутствия. Через первые два месяца подавленных возмущений, Ависы смирились, но я не занимал бы свой пост, если бы полагал, что все будет так просто. Птицы лишь сменили тактику, научились молчать, когда требовалось и лучше скрывать замыслы. Недавние донесения шпионов сообщили о формирующемся подполье.

Новость заслуживала внимания. Я держал руку на пульсе, задерживаясь в Республике все дольше и тайно выходя в рейды с небольшими отрядами Нагов. Официально патруль улиц столицы несли Ависы, но даже они не знали, что в темных тенях сумрака неслышно скользят чешуйчатые, имея собственные приоритеты и цели.

В один из таких вечеров было получено донесение, что Ависы планируют тайное собрание. Это могло оказаться ничего не значащей пустышкой, но проверить стоило. Чем быстрее мы раскроем членов подполья, тем легче будет задавить заразу в зачатке.

Местом встречи выступало кладбище. Довольно предсказуемо, учитывая что лишних или случайных существ в ночное время здесь оказаться не могло. К тому же, никаких посторонних ушей и глаз.

Сложность заключалась в том, что столичное кладбище, основанное ещё во времена зарождения Республики поражало размерами. Гигантское, оно тянулось вдоль и поперек, бугрясь сотнями тысяч могил, тесно примыкающих друг к другу. Вместо надгробного камня Ависы водружали небольшие домики на шесте. Высокие и не очень, обильно украшенные и простые, деревянные и каменные, и это не исключало фамильных усыпальниц отдельных гнезд, давно канувших в Лету, как и живущих поныне.

И конечно, даже здесь, Ависы не могли обойтись без насаждений.

Все было бы в разы проще, если бы кладбище украшали аккуратно подстриженные кустарники и живые изгороди. Все пространство над могилами заполняли пышные кроны деревьев, шелестевшие от малейшего ветерка. С одной стороны, это было неоспоримым преимуществом для тех, кто тихо скользил по земле, скрываясь в ночном шёпоте, однако тот факт, что плеск крыльев стал так же едва различим и почти неуловим, приносил немало напряжения.

Было решено разделиться и искать самостоятельно. Никаких задач по ловле или уничтожению Ависов у нас не было. Все сводилось к разведке и установлению личностей заговорщиков. Потому мы быстро расползлись в разные стороны, рассредоточивая силы в надежде покрыть большую территорию.

Друг друга мы не видели — слишком захламлённое мелкими застройками место. Курчавые, толстыми узлами корни мешали продвижению, заставляя скользить вдоль оград и переборок в поисках возможного пути. Рваные облака позволяли лунному свету литься сквозь неровные прорехи, незначительно облегчая передвижение, однако, стоило небесной громаде укрыть звезду — и приходилось полагаться только на собственные чувства и сноровку.

Вдруг впереди мне послышались долгие хлопки, словно Авис расправил крылья в стремлении оторваться от земли. Выскользнув из-за приземистой усыпальницы, я увидел, как птицы уплывают в ночное небо прямо с порога моего укрытия.

Медлить было нельзя.

С такого расстояния мне ни за что не различить их лиц. А значит, мы могли потерять шанс опознать заговорщиков. Я молнией бросился к боковой стене, затаившись в полумраке. И прислушался.

Шорох, доносившейся изнутри склепа слабел, говоря о том, что почти все Ависы покинули усыпальницу. Вот остался трепет единственной пары крыльев. Я бросился из-за угла, мельком оглядывая небо, в котором парили пернатые, и юркнул внутрь, сбивая с ног последнего из них.

Мне ничего не стоило прижать птицу к стене, стиснув горло. В кромешной тьме, в укрытии толстых стен, я не видел, кого мне удалось поймать.

— Назовис-сь, — приказал я.

Птица впилась своими руками в мое запястье, силясь отодрать твердые пальцы от собственной шеи.

— За нарушение комендантс-ского часа я могу придушить тебя прямо здес-с-сь. — Угроза отчетливо сквозила в голосе, предупреждая птаху о серьезности переделки, в которую она угодила. — Говори!

Потуги стали отчаяннее, но мне без труда удавалось удерживать Ависа одной рукой… Это настораживало.

Перехватив крылатого поудобней, я скользнул к выходу, сквозь который лился мягкий молочный свет. Выглянув наружу, убедился, что поблизости нет ни души, а затем подтянул Ависа ближе к проему, позаботившись о том, чтобы мое собственное лицо скрывала тень.

В моей руке бился незрелый подросток лет четырнадцати.

— Отпустите! — пыхтел он, продолжая беспомощно барахтаться.

Свет луны растекся по перламутровым перьям бледной радугой.

— Не поздновато ли для прогулок?

Птенец ничего не ответил, забив крыльями и подняв пыль вокруг. Так нас легко могли заметить или услышать. Я снова нырнул в темноту, прижав птенца распластанными крыльями к холодной ровной поверхности.

— Представляю, как расстроятся родители, не найдя тебя поутру дома.

— Что… что вы со мной сделаете? — прозвучал сдавленный голос.

— А как ты думаешь?

Затихнув на несколько мгновений, птенец отчаянно рванулся:

— Вы не посмеете! Я Авис! Это мой дом! А вы! Вы убирайтесь в свой Союз!

— Иначе?

— Иначе мы сами вытурим вас с наших земель!

— И кто это мы, интересно?

— Я! И любой Авис!

Дети играли не в самом подходящем месте не в самый подходящий час. Птенец даже не представлял какую беду кличет в свой дом.

— Смелые речи. А не боишься, что я осерчаю и сверну твою тонкую шейку. И место самое подходящее, не находишь?

— Я… — изворачивался он, с трудом произнося слова, — не боюсь ни вас! — сделал он акцент, — ни вашего Гарам Дота! Ни Роскаруса Гана!

Последовательность приятно удивила.

— Не боишься даже Роскаруса… ты хотя бы видел его когда-нибудь?

— Видел! — злобно выпалил он, уже изрядно придушенный.

— Вранье только усугубляет твое положение.

— Я не просто видел его, я трогал его хвост!

За некоторое время Ависы успели поднатореть в культурном аспекте, узнав о Нагах больше. И, бесспорно, юнец прекрасно знал о значимости таких интимных прикосновений, однако меня удивило не это.

— Трогал его хвост? И ты думаешь, я поверю? — насмешливо спросил я, пытаясь выбить у юнца почву из под ног.

— Мне плевать, верите вы или нет, но ваш драгоценный Роскарус даже подарил мне чешуйку!

— Как не стыдно обманывать старших.

— Она и сейчас со мной, — выпалил тот.

— Ну тогда тебе ничего не стоит мне ее показать.

— Отпустите, и я докажу, что не вру!

— Нет, птенчик, на это ты можешь не рассчитывать. Так где, говоришь, твое сокровище?

— Во внутреннем кармане, — пробурчал Авис.

Я скользнул за ворот одеяния птицы в поисках тайного кармана. Его кожа была гладкой и горячей, всеми силами он старался вжаться в стену, чтобы не соприкасаться со мной. Наконец я отыскал требуемое.

— Действительно, чешуйка. Но откуда мне знать, что она принадлежит Роскарусу?

— У него на груди не хватает одной.

— И как это проверить?

Авис фыркнул:

— Везде видно. На всех официальных встречах и фотопортретах это заметно.

— Следишь за жизнью нашего уважаемого Нага?

— Делать мне больше нечего, — пробурчал птенец и затих, перестав сопротивляться.

В этот момент снаружи послышался шорох — без сомнений, это был Наг.

— Тише, — выдохнул я в ухо подростка, зажав его между собственным телом и кладкой ледяного камня, чувствуя животом, как бешено колотится маленькое сердце.

Он послушно замер.

Шелест скользил в окрестностях, приближаясь к нашему убежищу. Я отпрянул от птахи и переместился к выходу.

— Роскарус, — окликнул меня по имени Наг, застывший в нескольких секундах от входа в склеп.

— Ирид?

— Что-нибудь отыскал?

— Нет. Мне послышался шум и я тщательно осмотрел это место.

— Я тоже.

— Ищем дальше, — отстраненно отозвался я, скользнув наружу и отправившись в противоположную от усыпальницы сторону.

Наг помедлил несколько мгновений, окинув взглядом глухое строение, и последовал за мной…

Ощутить влагу на собственных губах было сравнимо с истинным блаженством, затем меня трусили и раскрывали рот, запихивали какую-то неприятную кашу, заставляли глотать…

— Нет, — промычал я, пытаясь выплюнуть дрянь.

Слабые руки и ноги все еще не слушались, но мысли приобрели более складный порядок, и я догадался, что именно в меня запихивали насильно. О том, кем являлся тот самый «благодетель», позаботившийся о том, чтобы я не издох с голоду, не имело смысла спрашивать — в крепости нас было двое. Отвратительная пища тоже не вызывала вопросов — меня кормили наговской плотью.

Голову зафиксировал жестокий захват, на челюсть надавили сбоку, и рот открылся помимо воли. Мне тут же сунули влажную смесь.

— Ешь, — приказал мерзкий Наг, захлопнув мой подбородок и снова нажав на болезненные точки. Все что я мог, это или сглотнуть или задохнуться.

Рефлексы оказались сильнее.

Так продолжалось мучительно долгое время, пока чудовище не окончило экзекуцию и не оставило меня в покое. Я повалился обратно на полку, служившую в помещении лавкой. На руках зазвенели цепи, я был прикован к кольцу в стене, прямо над застеленной тряпьем лежанкой.

Эта была та самая комната, где я нашел два растерзанных трупа Нагов, развороченную мебель и обитые стены. Здесь отыскалось окно, широко распахнутое и освещающее предметы вокруг горчично-желтым огнем. Мертвые туши змей испарились, как и любое напоминание о страшной картине — никаких следов крови или борьбы.

Наг занимался починкой снастей, все же отыскавшихся в одном из темных углов водной твердыни. Рядом с ним стояла трухлявая на вид корзина с починенными прорехами, полная сухих ошметков, через несколько минут я догадался, что это высохшее за день мясо. Еще пахло солью и морем, и, кажется, рыбой.

Найдя силы снова занять вертикальное положение, я хмуро уставился на тюремщика. Он не обращал на меня внимания, занимаясь кропотливой работой. Затем исчез в дверном проеме, чтобы вернуться обратно с новой корзиной и покореженным ведром. Сел и принялся разбираться с какими-то тряпками.

— Зачем ты убил товарищей?

Перышко седьмое

— Зачем ты убил товарищей?

Гром разбившейся волны разразился глубоко под нами.

Из четверых змей только Роскарус остался жив, больше в замке не было никого. Вывод напрашивался один — Наг расправился с собратьями собственными руками и ядом. Но зачем?

Просидев несколько дней на чердаке, я пытался понять, что произошло внизу. Я ясно помню четыре хвоста у самого подножья Адалара. Затем они должны были подняться в замок и, судя по всему, им удалось. Должно быть, имелся тайный проход, скрытый под толщей воды. После они поднялись в эту самую комнату, к стене которой я был прикован цепью. Но что случилось потом, было сложно представить.

Растерзанные туши змей никак не напоминали мирную кончину. Раскрошенный череп и море крови свидетельствовали о бойне, в которую угодили чешуйчатые. Ни в каких чудовищ, обитающих в недрах заброшенной в океанах твердыни, я не верил.

Единственным порождением Хаоса в этих стенах был Роскарус, и он один остался жив, подтверждая мою догадку.

Возможно они что-то не поделили, а может, они хотели убить самого Роскаруса и занять его место в отрядах тайной службы, но Наг оказался сильнее. Причин нападать на змей самому у Роскаруса не было.

Наг не обратил на мой вопрос никакого внимания, продолжая зачищать растрепавшиеся веревки ножом, завязывая на концах новые узлы.

Ничего более странного, чем могущественный Роскарус Деин Ган, приводивший в трепет весь Альянс, сидящий на обшарпанном табурете в грязной комнате и занимающийся простыми хозяйственными делами, я не мог представить.

Его огромных размеров хвост соответствовал мощной фигуре хозяина, превосходящего ростом взрослого Ависа даже в сидячем положении с сутуленными плечами, мощи которых завидовали все Ависы, обсуждая персону Нага. Его сосредоточенный взгляд был полностью поглощен простым занятием, требовавшим немало навыка и ловкости. Самый кончик зеленого хвоста, завернувшийся по направлению ко мне, мерно постукивал хитиновой каплей, наполняя шумящую прибоем комнату неотвратимостью движения времени. Вот только в каком направлении оно двигалось, я не успел решить, погрузившись в легкий транс ушедших событий…

Недовольство Нагами все нарастало, когда в кабинете у отца, сквозь решетку воздуховода я впервые услышал речи о подполье. Еще не понимая до конца, о чем именно ведут разговоры старшие, я уловил суть произносимого тихим шёпотом слова. Подполье должно было стать неким инструментом борьбы против зарвавшихся змей. Однако, отец высказался резко в сторону благородного Ависа, предложившего подобное.

Папа долго говорил о необходимости сплотиться и действовать открыто через Верховное Гнездо, привлекая на свою сторону все больше крылатых, а не опускаясь до уровня Нагов, таясь в тени мелкими разрозненными группами и совершая террористические нападки, в которых могли пострадать и другие пернатые. К тому же, он не намеревался выступать против брата самым подлым образом, скорее, он предпочтет открыто заявить о своей позиции и, если потребуется, основать новую партию в Гнезде.

Этот разговор был последним, когда Авис, упоминавший подполье, приходил к нам в дом, за ним из-под нашей крыши пропали еще несколько крылатых, регулярно посещавших наше гнездо в качестве близких друзей.

На закрытых встречах в кабинете тема больше не поднималась, однако я все никак не мог выкинуть будоражащую мысль из головы и поделился ею с моими друзьями. Они, как и я, успели кое-что услышать краем уха от взрослых, и тогда мой друг Орисм предложил создать собственный круг, где мы смогли бы обсуждать планы против хвостатых и тем самым внести лепту в общее дело.

Мы загорелись опасной мыслью, словно перья в летнюю жару, и решили, что первое историческое собрание Круга Посвящённых проведем в полночь на кладбище, дабы увековечить важное событие бесстрашных Ависов, то есть нас.

Ночью на кладбище было страшно. Несколько раз мы с друзьями уже прилетали сюда. К примеру, когда требовалось испытать отвагу друг друга. Ночная прохлада щекотала разгоряченную предвкушением запретного кожу во время полета над землей мертвых. Среди тысяч и миллионов потерявших ветер Ависов мне было не по себе. Тьма усиливала гнетущее чувство, словно невидимые глаза наблюдали за мной из темноты, следили за каждым взмахом крыльев и неустанно преследовали, скользя в тенях меж могильных шестов.

Трясясь от возбуждения — ведь я, будучи храбрым Ависом, не мог испытывать страх, мы приземлились у одного из фамильных склепов, выбранного для важного события. Нас было шестеро, и все мы поспешили укрыться внутри, замешкавшись немного на пороге, решая, кто шагнет в темноту первым. Наконец, оказавшись в веющих холодом стенах, мы открыли первое собрание Круга Посвящённых.

Проболтав около часа, нам удалось выплеснуть негодование и презрение к змеям, не достойным того, чтобы жить бок о бок с величественными Ависами. Нам не удалось придумать, каким образом мы могли бы помешать подлым захватчикам оккупировать территории Республики, однако это было лишь началом нашего пути, и в будущем мы непременно придумаем способ вытурить пришельцев восвояси.

Удовлетворившись собственными планами и решениями, мы спешили покинуть место от которого по коже все сильнее ползли предостерегающие мурашки.

Я сидел в самом дальнем от выхода углу и потому должен был стать последним, кто покинет молчаливый приют. Оказавшись в проходе, я уже оторвал ногу чтобы сделать несколько шагов и ринуться в небо, когда меня с силой ударило в грудь, выбив дыхание. Спиной я ощутил ровную поверхность мрамора, на шее сомкнулась сильная рука.

— Назовис-сь, — прошипела темнота, заставив сердце сбиться с ровного ритма, а руки похолодеть — меня поймал змей! Страх вцепился в горло похлеще грубой руки. Инстинктивно я забился, стараясь вырваться во что бы то не стало.

— За нарушение комендантс-ского часа я могу придушить тебя прямо здес-с-сь. — От шороха раздвоенного языка на лбу выступил липкий пот. — Говори!

Напрягаясь каждым сплетением мышц, я отчаянно старался вывернуться из захвата.

Еще несколько секунд, и меня, скрутив, поволокли куда-то, заставляя ноги отрываться от земли, а крылья неуклюже хлопать позади. Лунный свет облил лицо, я зажмурился, пытаясь вновь обрести зрение.

— Отпустите! — лица змея я не видел.

— Не поздновато ли для прогулок?

Если бы мне только удалось вырваться из его лап, я бы вспорхнул в небо и змей не за что бы меня не поймал. Но Наг, похоже, прочитал мои мысли. Он утащил меня обратно, прибив к стене распластанными крыльями.

— Предс-ставляю, как рас-строятся родители, не найдя тебя поутру дома, — шипел змей.

— Что… что вы со мной сделаете? — в страхе спросил я, понимая, на что намекал гад.

— А как ты думаешь? — ответил он вопросом на вопрос, вызывая в голове догадки одну страшнее другой.

У змея были десятки возможностей расправиться со мной. Он мог просто сдавить руку крепче и этого бы хватило, чтобы лишить меня дыханья. Он мог сломать мне кости овившись вокруг, растерзать плоть внушительными клыками, отравить ядом или проглотить целиком!

— Вы не посмеете! Я Авис! Это мой дом! А вы! Вы убирайтесь в свой Союз! — еще никогда мне не было так страшно.

— Иначе? — безразлично прошипел он.

— Иначе мы сами вытурим вас с наших земель!

— И кто это мы, интересно?

— Я! И любой Авис! — Отчаянье переполняло сдавленный голос.

— Смелые речи. А не боишься, что я ос-серчаю и сверну твою тонкую шейку. И место подходящее, не находишь? — Наг решил посмеяться надо мной перед тем, как убить.

— Я не боюсь ни вас! Ни вашего Гарам Дота! Ни Роскаруса Гана!

Злость нахлынула следом за отчаяньем.

Пусть я не переживу эту ночь, но унижать себя на земле предков не позволю! Как примут меня ушедшие Ависы в небесный чертог, если даже перед смертью у меня не хватило духа вести себя, как подобает гордой птице!

— Не боишься даже Роскаруса… ты хотя бы видел его когда-нибудь?

— Видел!

— Вранье только усугубляет твое положение.

— Я не просто видел его, я трогал его хвост!

Я не мог вспомнить всех деталей, но Легкий День первого полета все же оставил немного воспоминаний. И одним из них была встреча с Роскарусом Деин Ганом, являвшимся тогда всего лишь телохранителем главы змеиного Союза.

Так уж случилось, что я остался обязан ему жизнью — мама и папа рассказали, что произошло. Этот момент стерся из памяти. Все, что я мог припомнить, это радость ветра в крыльях и удивительное существо, которое держало меня на руках. Восхищение и радость… Позже я навсегда изменил свое отношение к змеям.

— Трогал его хвос-с-ст? И ты думаешь, я поверю? — презрительная насмешка скользнула сквозь щель рта.

— Мне плевать, верите вы или нет, но ваш драгоценный Роскарус даже подарил мне чешуйку! — Это было не совсем так. Я, кажется, сам оторвал ее у Нага. Но сейчас мне казалось, что это единственное, что могло изменить решение змея отправить меня к праотцам. Вдруг он решит, что я хорошо знаком с величественным Нагом.

— Как не стыдно обманывать старших.

«Ненавижу!»

— Она и сейчас со мной, — прохрипел я, прибегнув к последнему аргументу в защиту собственной жизни; силы оставляли меня все быстрее.

— Ну тогда тебе ничего не стоит мне ее показать.

— Отпустите, и я докажу, что не вру!

— Нет, птенчик, на это ты можешь не рассчитывать. Так где, говоришь, твое сокровище?

— Во внутреннем кармане, — сдавшись, я повиснул в чужой руке, едва дотягиваясь носочками пальцев до ледяной поверхности пола.

Змей залез мне за шиворот мерзкой лапой, теребя одежду в поисках кармана.

— Действительно, чешуйка. Но откуда мне знать, что она принадлежит Роскарусу?

— У него на груди не хватает одной.

— И как это проверить?

— Везде видно. На всех официальных встречах и фотопортретах это заметно.

Чем больше проходило времени, тем больше я сомневался в том, что произошло много лет назад. Но видя изображение Нага в информационных источниках, я, скрипя зубами, убеждался, что случившееся не сон и получалось, что я действительно дышу только благодаря Нагу.

— Следишь за жизнью уважаемого Роскаруса?

— Делать мне больше нечего.

Змей попал в яблочко.

Любопытство, страх, испытываемый всеми, и та глупая история помимо воли притягивали взгляд к Нагу и заставляли прислушиваться, если рядом звучало известное имя.

— Тише, — неожиданно выдохнул змей и прильнул ко мне всем телом. Я застыл, волосы на затылке поднялись дыбом, сердце билось причиняя боль.

Снаружи зашелестела мелкая галька…

Наг отпрянул и метнулся к проходу.

— Роскарус, — услышал я голос другого змея.

— Ирид?

— Что-нибудь отыскал?

— Нет. Мне послышался шум и я тщательно осмотрел это место.

— Я тоже.

— Ищем дальше, — Наг скользнул вон, струясь стрекочущим шорохом камушков и оставляя меня за спиной. Пораженного.

Это была моя вторая встреча с Роскарусом Деин Ганом. Он отпустил меня. Не выдал собрату. А через два дня отец позвал меня в кабинет, прознав о том, что я был на кладбище. Наше подполье с треском провалилось. Но не это занимало мои мысли…

Перышко восьмое

Наг не разговаривал со мной, но продолжал насильно кормить. Я тоже не стремился общаться с тем, кто отнял у меня все. Пусть и не его клыки раздирали членов моей семьи на части, но приказ отдавал он. Кроме вопроса о его товарищах, мне не о чем было говорить с душегубом.

Через два дня, заметив и убедившись, что он достает слабо вяленные полоски не из огромной корзины с наговским мясом, я стал питаться самостоятельно. Все же я не ошибся, догадавшись, что еда, которую он насильно запихивал мне в рот и заставлял жевать, была обычной рыбой. Это еще раз убедило меня в том, что ниже уровня воды есть проход и Наг наверняка охотится на местную живность. Вот только почему сам он поедает мясо своих собратьев, я не понимал.

Был ли Наг самым чудовищным существом, порождённым собственным племенем, или же для всех змей не было ничего зазорного в каннибализме — я не имел понятия, продолжая с отвращением наблюдать за тем, как он с аппетитом поглощает огромное количество высушенной плоти трижды в день.

Однажды он приблизился ко мне, дав отдохнуть после завтрака около часа, и стал отстёгивать цепь.

— Что ты задумал! — скрипнул непослушный голос, пользоваться которым в последнее время мне не приходилось.

… Другой вопрос, не дававший мне покоя, который я не решался озвучить, оправдываясь тем, что он все равно мне не ответит, был в том, зачем я понадобился ему живым. Ведь змеи преследовали меня с одной единственной целью — убить. В тот день лишь удача помогла мне выбраться и бежать.

Наше гнездо находилось на самом высоком утесе в округе, и мне не пришло на ум ничего иного, кроме как пуститься в полет через весь океан. Сейчас я понимаю, насколько опрометчивым было мое решение перелететь бесконечные водные глади, не зная, что ожидает в далеке и смогу ли я вообще покрыть огромное расстояние до Дальних Земель, о которых рассказывала мама. Возможно, они и вовсе не существовали.

Но то, что я увидел в тот день, сильно пошатнуло ход моих мыслей.

Не думая ни о чем другом, поглощенный желанием оказаться от подлых, жестоких и несправедливых змей как можно дальше, я просто полетел вперед, сорвавшись с карниза родного гнезда в последний раз за секунду до того, как рука змея сжалась в кулак на том самом месте, где мгновение назад находился я сам.

Наги бросились в погоню. Сначала я видел, как пятеро змей плывут следом. Стараясь сбить их со следа, поднялся выше, прячась в укрытие облаков. Несколько дней кряду я усиленно работал крыльями, крепко сжав кулаки и пытаясь ровно дышать…

Говорят, перламутровые крылья достались моей семье от первого Ависа, свившего гнездо и оставившего там несколько яиц. У всех родов крылья имели разные оттенки: золотящиеся весенним солнцем, зеленящиеся молодой травой, розовеющие ранним закатом, синеющие прибрежной волной, но только у моей семьи белоснежные перышки переливались всеми цветами радуги, ловя в отражение все краски удивительного яркого мира.

Если верить легендам, было у перламутровых и еще одно отличие — они были самыми сильными среди пернатых.

Мне никогда не приходилось проверять, так ли это, но сестра рассказывала, будто бы слышала от матери о том, что в молодости отец, чтобы получить руку приглянувшейся птицы, окруженной толпами кавалеров, участвовал в Полете. Самый сильный, тот, кто дольше всех смог продержаться в воздухе, получил в награду ее сердце. Так захотела сама девушка.

Я пробовал выспросить у матери, так ли это. Она лишь улыбалась в ответ, трепала меня по затылку и говорила, что всякое в жизни бывает, оставляя блуждать в собственных домыслах и фантазиях.

Но тогда, летя над бесконечными водами, я верил в то, что легенды окажутся былью и мои крылья смогут перенести меня на другой берег, а змеи захлебнутся соленой волной и сгинут с лица земли. Такие, как они, не заслуживали жизни.

Судьба же распорядилась иначе. Подлому племени удалось выжить, пусть и потеряв одного по дороге, но дальше рок сделал неумолимый виток, оставив меня в лапах последнего из них. Самого коварного. И теперь я терялся в догадках, для чего Наг сохранил мне жизнь, если все, чего желало его кровожадное племя, это отнимать дыханье небесных созданий себе в угоду…

Как и прежде, Наг решил проигнорировать меня. Зажав в руке железную цепочку, он на поводке поволок меня в небольшую комнату. Вцепившись пальцами в звенья, я пробовал вырвать ее из чужих рук, но змей неумолимо тянул за собой. Остановился он только когда мы оказались в небольшой комнате, ведущей на пролет чердака к подножию винтовой лестнице. Здесь я нашел его самого несколькими днями ранее.

Посреди тесного помещения с низкими нависающими потолками стоял огромный чан полный воды.

— С-с-снимай одежду.

Я вздрогнул не от приказа, но от звука чужого голоса. Сам не понимая, что делаю, я схватился за грязную истрепанную тунику, доходившую до середины бедра, словно стараясь удержать ее в штормовой ветер.

Маленькое окошко едва давало свет, но этого хватило, чтобы стальные блики сверкнули в глубине темных глаз. Змей смотрел на меня с минуту, чуть склонив голову, упирающуюся затылком в потолок, затем схватил за плечо и принялся сдирать обветшавшую одежду.

— Оставь меня! — вопил я, не в силах противопоставить жалкие попытки защититься от колосса, возвышающегося надо мной.

Оставив нагишом, меня подняли под плечи и затолкали в таз.

— С-с-сам будешь мыться или мне это с-с-сделать? — низко шипел змей.

— Сам! — думать было не о чем.

Мы меряли друг друга взглядами целую вечность. Я не отводил глаз, прикрывая собственную наготу руками и крыльями. Роскарус дернул за цепь, заставляя вытянуть вперед руки, и раньше чем я успел возмутиться, он снял кандалы и скользнул в темный угол.

Растирая затекшие и покрасневшие запястья, я вглядывался в очерченный тенью силуэт.

Его лица я не мог видеть, но даже не сомневался, что он пристально следит за каждым моим движением, и убежать отсюда вряд ли получится. На земле змеи были гораздо шустрее и проворней Ависов. С моими крыльями я даже не успею протиснуться в дверной проход следующей комнаты, как он настигнет меня и закует обратно.

Вода грела ступни и голень, посылая приятное тепло усталому телу. Решив, что лучше бежать чистым — когда представится такая возможность — я опустился на колени, позволяя влаге коснуться груди, напитать крылья тяжестью. Понятия не имею, зачем Наг решил меня вымыть. Может, хотел полакомиться плотью Ависов, но запах отпугивал?

Тяжело выдохнув, я стал оттирать ноги найденной в воде тряпкой. Поднялся выше до колен. Ссадины и порезы распарились, начиная неприятно пощипывать, но ощущение, будто я заново рождаюсь, упрямо заползало в голову. Я было потянулся тряпкой к паху, но замер, кинув неуверенный взгляд на змея. Затем повернулся к нему спиной, не боясь, что чудовище вонзит клыки, стоит мне отвлечься. Если бы Роскарус хотел, он уже давно мог убить меня, а я бы даже не понял, что случилось.

Отмыв грязь с груди, шеи, плеч и лица, я вывернул руку, чтобы дотянуться до спины. Тяжелая ладонь легла поверх.

— Нет! — хотел отпрянуть я, но вывернутое запястье не пускало.

— С-с-сиди с-с-смирно, — по коже прокатилась дрожь.

Выпустив мочалку, я застыл, обхватив подтянутые к груди колени. Наг тер мою спину, осторожно обходя основания крыльев — наиболее чувствительное место Ависов. Затем, набирая черпаком воду, поливал сухие перья сверху, перебирая их руками.

Соленая влага не просто утопила мое существование, обойдя жалкий клочок земли замкнутым кругом, она погрузила в себя мое сердце и переполнила глаза. Слегка подрагивая от нахлынувших волной слез, я никак не мог справиться с горечью, заполнившей рот. Я наконец понял, что совершенно один, и теперь постороннее существо, повинное в смерти родных, кощунственно совершает то, что когда-то заботливой рукой делала для меня мама.

Самое отвратительное было то, что не видя лица позади, я мог поверить… хотел обмануться, закрыть глаза и очутиться дома, чувствуя, как осторожно ласкают перышки, как бережно оглаживают куском материи, боясь повредить хотя бы одно.

Горло дико сдавило в тиски, я раскрыл рот, пытаясь ухватить воздух и слыша собственные сдавленные всхлипы. Больше терпеть я не мог, заревев в голос, дико крича. Массивные ладони, накрыли мои плечи не давая упасть. Не сдавливая. Не причиняя боль. Спина прижалась к твердой, словно камень, груди.

Я продолжал выливать ужасную, раздирающую на части боль наружу. Позволяя вопить себе так, словно все те кошмары, что я видел собственными глазами, поднялись вокруг нескончаемой стеной. Ожили, снова погружая меня в пережитое.

Тогда я не проронил ни звука…

Перышко девятое

На Весеннем Балу Ависов я присутствовал не в первый раз. Очень интересный обычай представлять своих чад соседям и тем, кто мог составить отличную партию сыну или дочери в будущем. Мы предпочитали договорные браки, и часто наши дети не видели избранников, коим благоволили родители, до дня Заключения Кольца. Ависы же предпочитали в этом отношение большую либеральность. Они давали чадам возможность посмотреть поближе на тех, с кем они были бы не прочь укрепить отношения разного рода, будь то упрочнение позиций в Верховном Гнезде или увеличения нажитых богатств.

На паркете кружились вошедшие в пору зрелости крылатые и их родители, не теряющие возможность вспомнить собственную молодость. Я и еще пара Нагов, допущенных на важное для Ависов событие, держались ненавязчиво. В нашу задачу входило смотреть и слушать, чем я и занимался последние часы.

Неслышно скользя вдоль приоткрытых дверей в сад, я заметил трепет длинной, от потолка до пола, занавеси, за которой пряталась нерешительная пташка. Уже собираясь скользнуть мимо, я краем глаза заметил нежные переливы перьев. Переливы, принадлежащие только одному гнезду в Республике.

— Не с-с-стоит прятать с-себя от общес-ства, — прошипел я, заставив мальчишку вздрогнуть и обернуться.

Тенери не слышал моего приближения, но всем своим гордым видом и демонстративно поднятым подбородком, старался не выдавать растерянности. Светло-серые глаза серебрились обманчивой луной.

— Не думаю, что общество потеряет очень много, если я понаблюдаю за всем со стороны, — ответил он, стараясь быть вежливым.

Получалось неважно.

Пригубив искристого вина, я облизнулся, зная, что поблизости нет никого и я вполне могу немного расслабиться: завязать короткую ниточку светского разговора и немного подразнить дерзкого птенчика, еще не покинувшего пору беззаботного детства.

— Скромность красит молодость. Это так несвойственно юным птенцам. — Ужалил я словом, впился поглубже взглядом, ожидая сопротивления.

— А что красит змей? — не разочаровал меня юный оппонент.

Похоже, у мальчишки напрочь отсутствует чувство самосохранения. Впрочем, у его отца тоже.

Я не раз завуалировано намекал Гранусу, чтобы он был осмотрительней с кругом общения и лучше следил за отпрысками, но гордец продолжал верить в собственную правоту, пренебрегая предупреждениями. Тучи над ним сгущались все сильнее, но ведь не моя забота вытаскивать глупых пернатых из пасти судьбы, когда они так спешат в ней оказаться.

— Нагов крас-сит рас-судительность и холодный рас-счет, говорящий, что прежде чем с-совершить пос-ступок или произнес-сти с-слово, с-следует хорошо подумать о том, кто может оказаться рядом и как могут быть ис-столкованы двус-с-смысленные речи.

Если птенец посмеет ответить, сомнений не останется — он плохо кончит…

Я видел его похолодевший взгляд, желваки, заигравшие на скулах и висках. Он ответит — понял я до того, как неосмотрительные слова слетели с губ.

— Это угроза, асаид тайной службы Альянса Гнезд? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. Так, будто смотрел на меня сверху вниз. Ни один Авис не позволял себе подобной дерзости. И ни один Наг.

— Вижу, вы прекрас-сно ос-сведомлены, — отставил я бокал в сторону, глядя на птенца. Одним протяжным движением приблизился к отчаянной птахе, решившей нагрубить тому, кто с легкостью раздавит в руке крошечное сердце. — Не стоит так много щебетать, Тенери.

Пораженный, он замер, не в силах оторвать взгляд. Удивился, должно быть, что мне известно его имя. Бледность коснулась юношеских щек.

Он был… красив. Птицы никогда не вызывали у меня ничего, кроме ленивого отвращения, но этот… Маленькому крылатому удалось случайно зацепить мой взгляд, обладая великолепным сокровищем, сложенным за спиной. Вся его семья не осталась незамеченной еще при первой встрече. Запомнилось и имя.

Мне случалось видеть его мельком в столице. Он рос, оставаясь при этом таким же тонким, как тростинка, и таким же изящным, будто тонкая змейка. Шикарный покров перламутра сиял все сильнее, притягивая сотни восхищенных взглядов. Еще два года, и ему подыщут подходящую птицу.

Отчего так переливаются его перья? Ни у отца, ни у других детей нет такой чистоты, такой глубины, такого жемчужного блеска.

Не удержав собственных желаний, я протянул руку, коснувшись перышек кончиками пальцев. Мне давно хотелось это сделать. Наверняка они жесткие, словно тонкие морские раковины…

Нет, я ошибся. Мягкие, словно шапка облетающего одуванчика.

От птенца пахло полем и сладкими акациями. Я опустил взгляд на невинное личико. Его щеки пылали алым… такой растерянный… такой беспомощный.

Снова идя на поводу собственных желаний, я коснулся его обжигающей щеки. Всего лишь на мгновенье… Всего лишь на мгновенье, но мне показалось, будто меня прошибло током.

Тенери вздрогнул, отшатнулся. Ударился затылком о стену и, окатив меня диким взглядом, сбежал.

Акация по весне пахнет чудесно…

>

Примечание к части

https://www.pinterest.com/pin/305470787203201311/

Перышко десятое

После моего позорного срыва, все, что оставалось, это прятать глаза, сгорая со стыда за слабость перед собственным мучителем, повинным во всех моих несчастьях.

Змей продолжал держать меня на цепи, словно пса. Кормить, чистить перья, несмотря на протесты, игнорируемые ненавистным тюремщиком.

Вопреки отчаянному желанию поскорее расстаться с опостылевшей от горя жизнью, физические силы понемногу восстанавливались. Я пробовал голодать, не желая есть рыбу по расписанию, дабы скорее скорчиться от голода назло чешуйчатому. Он насильно разжимал челюсть и запихивал еду в глотку.

Его прикосновения отдавались глубоко внутри точившей меня ненавистью, когда он выкручивал мои руки в крепкой хватке, напоминая, что я всего лишь слабый птенец по сравнению со взрослой, коварной и безжалостной змеей. Слабый, я нахожусь в его полной власти, он свернет мне шею, когда посчитает нужным, или разделает, как бывших товарищей, и засушит на скале тонкими неровными кусочками …

Я ел. Я был готов на все, лишь бы он больше не прикасался ко мне. Умереть хотелось отчаянно, тогда уж он точно больше не станет осквернять мое тело грязными прикосновениями испачканных по локоть в крови рук…

Мне кажется, я начал сходить с ума…

Достаточно сильный, чтобы летать, я не мог расправить крылья и почувствовать вольный ветер. Лишенный движения, метался, запертый в собственной голове. Мысли не давали покоя. Окунали в раздирающую на части злость, горели внутри непримиримой ненавистью, направленной на единственное живое существо, тихо скользящее по комнате и продолжающее заниматься ничего не значащими делами.

Скрипя зубами, я следовал гневным взглядом за каждым шорохом, надеясь, что тварь воспламенится от ярости, сжигающей мою душу, и истлеет в геене огненной.

Ночью все становилось гораздо хуже.

Змей оставлял меня в одиночестве, но вместо того, чтобы радоваться исчезновению твари, я погружался ниже в туманы безумной бездны. Бездны, гудящей болью отчаяния и одиночества. Она раскрывала пасть, стоило лишь солнцу упасть за горизонт.

Семья приходила в мои мысли тихими летними вечерами, шумными обедами, рассветами, полными возмущения матери на то, что мы никак не хотим подниматься, возбуждением от прогулок в парк развлечений и ленивыми походами на раскаленные пески пляжа.

Больше этого не будет никогда.

Никогда.

Такое простое слово. Такое пустое и мелкое в своей однозначности. И такое страшное тупой неотвратимостью.

Больше у меня никогда не будет моей семьи. Никогда никого из них. Я больше никогда не увижу дома и не ступлю на землю Ависов.

Моей жизни больше нет. И никогда не будет.

Луна сияла привычной безучастностью, видя чужие страдания. Словно один большой кусок мяса, я сох на вертеле невыносимой горечи и сосущей тоски, малодушно надеясь на капельку сочувствия, смотря на ее гигантское, беленое холодом лицо, зияющее из темноты окна. Вокруг меня столько воды, неужели одна капля это так много?

Слезы застили глаза, стекая на трухлявую подушку. Мамочка…

Когда становилось совсем невмоготу, я закусывал пропахший сыростью и плесенью край и давил подлые всхлипы, не желая радовать тварь, притаившуюся в сумраке теней, и давать новый повод злорадствовать моему горю.

Да, я раздавлен. Я раздавлен и желаю скорее сдохнуть, чтобы не видеть мерзкой рожи, довольно разглядывающей результат собственных усилий.

Не знаю, сколько длилась эта пытка, когда после очередной кормёжки Роскарус заговорил.

— Ты дос-с-статочно окреп и с-с-сможешь выдержать перелет до Дальних Земель.

Смысл фразы бился о притупленное сознание, словно тяжелый металлический шар, каждый раз откатываясь обратно и снова налетая на глухую стену.

Мой слух стал меня подводить? Я перевел взгляд на змея.

— Завтра я отпущу тебя и ты с-с-сможешь продолжить путь. В Дальних Землях тебя не отыщут. Я вернус-с-сь в Альянс-с и доложу, что ты и другие Наги с-с-сгинули в буре, и только мне чудом удалос-с-сь уцелеть.

Роскарус вытянул руку и убрал прядь волос мне за ухо. Я инстинктивно вздрогнул и чуть отпрянул, продолжая впиваться взглядом в змея. Но ни одно слово не слетело с моих губ. Поступи я так, и сон может развеяться, утянув за собой насколько прекрасную, настолько же сумасшедшую надежду.

Может, он ждал моих слов, но я все еще не мог спугнуть идущую рябью иллюзию. Змей собирался отпустить меня? Что за волшебный сон, где есть место великодушным и милосердным Нагам.

— Однако, я хочу попросить тебя… — змей сделал паузу, пронизывая меня внимательным взглядом, словно хотел проникнуть в мою голову.

Попросить меня? Забавно.

Смеяться не хотелось. Я разглядывал невероятный образ просящего врага. Иллюзия отчего-то не знала, что змеи не просят.

В моем лице, наверное, что-то изменилось, потому что галлюцинация спешила продолжить. Могла ли она углядеть, что ее раскрыли и попытаться убедить меня в обратном? В то, что она самая что ни на есть настоящая явь. Наверное, у иллюзий так принято.

— Тенери, — собственное имя в чужих устах снова заставило прислушиваться. — Останься здесь, пока я не вернусь.

Призрачная навь все еще цеплялась за зыбкое существование, пыталась со мной говорить.

— Тенери, ты меня слышишь?

После паузы я не придумал ничего лучше и кивнул, кажется, она осталась довольна. Я не спешил прощаться с таким чудесным обманом, где добрый змей выпускал меня на волю, после того, как распорядился сожрать мою семью.

— Ты… дождешься меня?

Лицо змея выглядело неузнаваемым. Это был все тот же Роскарус… и все же не он. Не знаю, почему сегодня Наг выглядел совсем по-другому. Черты исказились в кривом зеркале, смешались, изогнулись и выглядели… странно. Все же сон оказался не таким реальным, чтобы поверить ему, хотя бы на мгновенье.

Я снова кивнул.

Галлюцинация нахмурилась, сжала узкую полоску рта, щели, сквозь которые она следила за мной, сузились до невозможности.

— Хорошо.

Кажется, она тоже была не очень довольна моей игрой. Но и мне раньше не приходилось обманывать собственный сон.

— Мне понадобится пять дней, чтобы добраться обратно, — тем временем вещала она. — Еще около четырех, чтобы разобраться с делами. Подожди меня пятнадцать солнц.

Иллюзия считала, говорила. Я кивнул еще раз.

Чудесный сон о том, что завтра мне вернут радость полета, был самым замечательным. Пусть это всего лишь приступ овладевшего мною сумасшествия, но он был до того чудесен, что я не мог противиться его непреодолимой силе. Пусть даже образ, выбранный моим помешательством, был самым отвратительным из всех возможных. Пусть.

— Я вернусь к тебе, — прошептала навь и подалась ко мне.

Отвратительный змей осторожно опустил свои руки на мои плечи. Я не шелохнулся. Обхватил меня сильнее и притянул к груди. Я не противился. На самом деле я сплю и в этом мире возможно даже такое.

Замерший в окровавленных руках, я слышал, как бьется его сердце. Так же отчетливо и ясно, как и в тот день в парке. Может, тогда это тоже был сон…

Перышко одиннадцатое

Неужели Легкий День наконец настал? Я так ждал его, так ждал! Мне исполнилось пять всего неделю назад, и родители настаивали на том, чтобы я потерпел до следующего Дня.

Ни. За. Что!

Я поджидал его с колючим нетерпением, волнуясь и предвкушая то, как впервые распахну крылья и понесусь над землей быстрее ветра.

Мама и папа без конца давали советы, переживая, чтобы я не разбился. Набить на лбу несколько шишек — пара пустяков для птенца, правда, иногда случались и более серьезные несчастные случаи — к примеру, переломанные руки и ноги от неудачной посадки. Однажды я даже слышал, будто бы кто-то сломал крыло…

Ужас! Со мной такого никогда не случится! Лекари, конечно, помогут, но какой позор! Ведь Авис рожден, чтобы летать!

… — Тенери, солнышко, не торопись, — взволнованно тянула мама, застыв за моей спиной. — Слушай ветер, дай ему коснуться перышек. Не спеши сделать шаг…

Я бы ей ответил, но высота ветки, на краю которой я застыл, слегка распахнув крылья, завораживала.

Вековой кедр рос в самом центре парка и был одним из тех великанов, на который с вожделением взирал любой птенец моего возраста. Папа сначала предложил дерево поменьше, но я ответил категорическим отказом, изведя родителя слезами, обидами и уговорами.

И вот я стою на самом краю, почти невесомо покачиваясь над пропастью.

Там, далеко внизу, белые дорожки заворачиваются вокруг зеленых лужаек и усаженных цветами клумб. Ависы прогуливаются неспешно, величаво развесив крылья на обе стороны. Другие облюбовали ровные полянки для пикника и наслаждаются теплым весенним солнышком. Но были и такие семьи, для которых день полнился треволнениями и заботами — удачно ли станет птенец на крыло.

Именно за этим пришли сегодня и мы — эта мысль наполняла меня гордостью.

И все эти Ависы, суетящиеся далеко внизу, были такими крошечными, такими маленькими, словно крошки-муравьи.

— Тенери, осторожно!

Ветка качнулась от сильного порыва, но мне не было страшно. Крылья разошлись в стороны одним плавным движением, я позволил телу наклониться вперед. Опора под ногами растаяла, позволив эфирам щекотать пятки. Порыв ударил в лицо, на мгновенье мне показалось, что я падаю…

Рядом парила семья, я не видел их, но знал — стоит мне обернуться, и я увижу любимые лица. Если у меня не получится с первого раза, то они придут мне на помощь, поддержат, поймают. Наверное, если прислушаться, можно услышать биение трепещущих за меня сердец.

Но крылья подхватили меня и легко понесли вперед.

— Мама! Мамочка! Я лечу!!! — захлебывался я восторгом, не понимая, как жил все это время.

Это было самое прекрасное, самое непередаваемое чувство на свете! Сердце было готово выпрыгнуть наружу, в голове стучало, руки чуть похолодели, пока я рассекал ими воздух, воображая, что вместо двух у меня целых четыре крыла. Ах, если бы можно было поменять их на еще пару чудесных перламутровых крыльев, я бы не раздумывал ни секунды!

Я не переставал носиться над парком среди деревьев и даже иногда поднимался над самыми верхушками. Первый полет с семьей стал самым прекрасным событием в жизни, и я ни за что не хотел останавливаться, как бы не просили мама с папой.

— Тенери, передохни немного! — долетал до моих ушей голос матери.

— Еще немного, мам! — кричал я в ответ, и летел вперед, ловя быстрые порывы.

Решив, что смогу пролететь вон меж тех еловых ветвей, я набрал высоту и пошел на вираж.

— Легче! — кричал где-то позади отец.

Я справился… зацепившись лишь слегка. Внезапно, подхватив шквальным порывом, меня замотало из стороны в сторону, я все еще летел на большой скорости и мах сбился помимо воли, увлекая меня всего за собой.

— Мамочка!

В меня что-то влетело или это я сам в кого-то врезался. Кажется, передо мной шли Ависы — успело мелькнуть в голове за секунду до того, как меня закрутило во что-то мягкое. Свет разом погас. Я приготовился к боли от удара, сжавшись что было сил, но ожидаемого падения не последовало — я перекатился через голову еще один раз и замер.

Набравшись смелости, я приоткрыл глаза. И ничего не увидел, кроме узких полос солнечного света, пробивавшихся сквозь щели. Рискнув проверить, куда попал, я пощупал свое «убежище» рукой.

Мягкое?!

А в следующую секунду меня завертело вновь, не так быстро, но мне пришлось еще несколько раз перевернуться через голову. Хоть бы крылья не помялись… мама меня точно убьет, — успел подумать я, когда все мысли разом вылетели из головы при виде самого необычного лица, которое мне доводилось видеть.

— Настоящий Наг! — восторженно вскрикнул я, тут же собираясь убедиться, что он всамделешный, и потрогал его пальцем. Зеленая кожа на груди была твердая и гладкая, словно полированная океаном ракушка!

— И чешуя такая блестящая, — завистливо пробормотал я.

О Нагах стали говорить около года назад. У сестры мне удалось выпытать, кто это такие. Она рассказала, что у них нет крыльев и они скользят по земле.

— Но почему? — спросил я тогда.

— По кочану! — ответила Ида и отвесила мне щелбан.

С тех пор я часто думал о странных существах. Быть лишенным крыльев представлялось мне ужасной несправедливостью, достойной сочувствия. И вот, видя Нага собственными глазами, я был поражен до глубины души.

Он совсем не выглядел так, словно нуждался в сочувствии. Он был высоким и сильным, потому как легко держал меня на руках, а ведь даже папа иногда жаловался, что я стал уже тяжелым.

Его ни на что не похожая кожа, вившаяся мелким узором, была зеленоватого оттенка. Никаких волос на голове не находилось, а лицо глядело на меня сквозь узкие прорези. Вместо круглого зрачка карие глаза делила пополам узкая полоска. Не было и губ, только длинная черта, обозначающая то место, где должны были прятаться зубы. Так мне показалось, но быть уверенным я не мог, ведь это был первый Наг, с которым мне посчастливилось встретиться.

Водя указательным пальцем вдоль замысловатых трещинок, укрывавших необычное создание, я нечаянно подцепил одну из них ногтем. Чуть отогнул на себя. Тонкий осколок переломился у основания и остался в моих руках.

«Ух ты!» — восхитился я, сияющей, словно перо, перламутровой раковинке с ноготок большого пальца. Конечно, она нисколечко не была похожа на перо, но так сияла и переливалась!

— Можно, я возьму друзьям показать? — с надеждой спросил я у Нага.

— Тенери! — раздался беспокойный голос матери рядом. Ой, похоже мне сейчас влетит…

Оказалось, я чуть не налетел на дядю Птаха!

О нем очень много говорили в моей семье. Он — глава Верховного Гнезда, приходящийся папе единокровным братом.

Взрослые долго знакомились и представлялись друг другу, следуя ритуалу и наводя откровенную скуку. Куда любопытней было разглядывать столпившихся рядом Нагов. Их было так много, что глаза разбегались.

Я глядел на гладкие тяжелые хвосты и то, как ловко им удавалось скользить на этих массивных приспособлениях. Никогда бы не подумал, что можно так проворно управляться с такой огромной на вид конечностью, к тому же не падать и даже не шататься!

— Не возражаете, если я возьму Тенери? — обратилась к моему Нагу мать.

Я даже не заметил, как прижался к теплой груди, продолжая, не глядя, касаться гладкой отполированной чешуи, пока в другой руке сжимал заветную чешуйку.

Меня передали на руки матери, и мы, обменявшись всеми необходимыми взрослым любезностями, двинулись своей дорогой.

— Тенери, ну почему ты такой непослушный, — корила мама, прижимая меня к себе.

— Ма-а-ам, перья помнешь, — пытался я высвободиться из чересчур крепкой хватки.

— Что это у тебя? — спросил отец, разглядев небольшой плоский диск, зажатый между пальцев. — Ты что, вырвал у Нага чешую?!

Родитель немного побледнел… или он всегда был таким? Я пожал плечами — врать папе, когда он смотрел вот так, я не отважился.

— Верни ее немедленно и извинись за свое поведение.

— Но… — попытался воспротивиться я, не желая расставаться с сокровищем.

— Никаких но, Тенери. Немедленно, — твердо закончил отец, и мать опустила меня на землю.

Мне пришлось догонять компанию дяди и Нагов. Я бежал очень быстро, даже запыхался немного.

— Подождите!

Без труда отыскав моего Нага, я подлетел к нему вплотную и завалился на его массивный хвост. Такой необычный на ощупь — потрогал я его немного, совсем как ствол дерева, но упругий и скользкий… Друзья умрут от зависти — пришел я к замечательному выводу.

— Извините, я виноват, — искренне и твердо сказал я, заглядывая в удивительное лицо. — Мама сказала вернуть, — протянул я чешуйку с сожалением.

— Ос-с-тавь себе, — прошипел в ответ Наг.

— А вы не обидитесь?

Сердце радостно забилось.

Какой замечательный Наг! Такой добрый! Я обнял хвост сильнее, желая показать, как я счастлив и благодарен.

— Нет, — ответил он. — Тебя заждались родители.

Но я все никак не мог оторваться от невероятного хвоста. Он жил в моих руках, едва заметно переливаясь тысячами ниточек глубоко внутри.

Грудь Нага едва опустилась, словно от вздоха. Его кисть нырнула за пазуху.

— Держи.

Я подставил ладони и в мои руки упало… яблоко! Красное, лоснящееся боками, округлое со всех сторон.

— Спасибо!

— Беги…

Конечно же, это был всего лишь сон. Глупый, наивный сон ребенка. Наги — злые и жестокие твари, разодравшие мою семью на части.

Перышко двенадцатое

На следующий день я снял с Тенери железные оковы, как и обещал. Солнце зависло над горизонтом водной глади, заливая темную от времени комнату оранжевым теплом.

Авис неторопливо поднял руки, разглядывая натертые запястья, словно не веря до конца в то, что я сдержал слово.

— Ты свободен. Но я прошу тебя дождаться моего возвращения, — повторил я просьбу. — Пятнадцать солнц, Тенери, и мы вместе проделаем путь до Дальних Земель. Я помогу тебе начать новую жизнь.

«Со мной или без меня — решать тебе», — закончил я фразу в собственной голове.

Он сможет преодолеть оставшееся расстояние — наша раса давно знает об обширных территориях за океанами в восьми днях пути — но удастся ли ему приспособиться к новым условиям…

Тенери остался один, ему всего пятнадцать, и видя его затуманенный взор, я не мог сказать наверняка, справится ли юный Авис с непосильной задачей. Да и хотел ли я давать ему право распорядиться собственной судьбой.

Рок распорядилась так, чтобы именно он остался в живых, и я не был достаточно благороден, чтобы не воспользоваться единственной возможностью получить то, чего так жаждал.

Не знаю, когда именно началась моя одержимость. Был ли это тот весенний день много лет назад, бросивший мне в руки едва оперившегося мальчишку, или все началось на кладбище, когда по непонятной мне причине я решил не выдавать Ависа, оправдав собственное решение обычной детской шуткой, не стоившей серьезного внимания.

Сомнений в догадке не было, но обязанности диктовали порядок, который я нарушил не раздумывая. Почему? Или, может, я погряз в наваждении, зачарованный на балу перламутровым сиянием в свете луны?

Почему мне никак не удавалось избавиться от мыслей о горячей коже? Почему до сих пор горели пальцы, коснувшиеся молодого Ависа?

Пытаясь избавиться от неудобных мыслей я проводил многие ночи в обществе хорошеньких птиц, решив, что мой недуг имеет самые простые и низменные потребности. Стоит их удовлетворить, и сказочный образ растает, поблекнет, развеется, оставив мне лишь ухмылку, которой не стоит делиться с посторонними. Однако этого не случилось.

Я тысячи раз объяснял себе, что нет ничего привлекательного в молоденькой пташке. У нее и личности как таковой не было, лишь глупые порывы зеленой молодости, никаких убеждений, принципов и морали, которыми можно было бы восхититься. Мне и говорить с ним не о чем…

Более того, на что я вообще надеялся? На то, что высокорождённого птенца отдадут змее, лишив возможности свить гнездо и обзавестись потомством?

Ход мыслей переворачивался с ног на голову. То есть, размышляя об этом, я и сам был готов отказаться от будущего, от возможности обзавестись змеенышами, сойдясь с Ависом?! Все это походило на полный бред.

Понимая о чем размышляю вечера напролет, я пришел к выводу, что слишком поздно бежать, потому, услышав о готовящемся выпаде в сторону Оррисов, нашел способ предупредить главу семейства. Им стоило скрыться навсегда, если они не желали сложить головы под основание крепкого сотрудничества Нагов и Ависов.

Но Гранус оказался еще более твердолобым, чем казался на первый взгляд. Он попросту проигнорировал предупреждение!

Придя в дом Ависов я не видел другого пути, кроме…

— Я… могу… идти? — развеял туман прошлого слабый голос, вернув меня в печальную действительность — туда, где обитало мое наваждение, сияя в грязном углу разноцветными отблесками неба.

— Да, — ответил я, и осторожно скользнул дальше от выхода, показывая, что не собираюсь удерживать его более.

Оперевшись руками о койку, Тенери поднялся. На меня он даже не взглянул. Застыв на какое-то время, он неуверенно двинулся в сторону прохода, где винтовая лестница уводила на чердак. Ногти впились в ладонь сжатого кулака. Я молчал, пока он продолжал путь, хватаясь за стены.

Тенери не оборачивался, ступая вперед на дрожащих ногах. Ухватившись за железный остов перил, встал на первую ступень и медленно поднял голову вверх. Дверь люка была распахнута, позволяя желтым лучам заполнять квадратный проем.

Он шел наверх, все так же не оборачиваясь и позволяя скользить мне позади.

Подниматься по лестнице для Нага — неудобное и неприятное занятие, но сейчас это не имело абсолютно никакого значения. Я не мог оторвать глаз от тонкой фигуры, спотыкавшейся на каждом шагу.

… тогда, явившись в гнездо Оррисов, я имел разрешение главы союза на то, чтобы оставить себе одну птичку. Я мог сделать Тенери рабом. Рабом, которому бы не понадобились оковы и клетки, ошейники и кандалы. Рабом, который был бы рад сидеть у моего хвоста, заливисто чирикая и не беспокоясь ни о чем на свете. Я собирался погрузить его в забвение.

Яд Нагов, по мнению Ависов, мог обездвижить жертву, лишить на время чувствительности.

Птицы, несомненно, были правы, вот только они заблуждались, считая, что действие яда сводилось к одной-единственной цели. Точно так же заблуждались они, веря, что Наги располагают одним-единственным ядом.

В теле взрослого Нага находится до десяти мешочков отравы различного действия. Применение каждого было уникальным. Чем родовитее был Наг, тем большим количеством ядов он располагал.

При необходимости мы просто сокращали мышцу, овивавшую нужный мешок и заставляли секрет выделяться в канальца. Кусали жертву клыками, пуская вещество в кровоток. Именно это я собирался проделать в тот день с Тенери, отравив его забвением и заставив забыть о том ужасе, что он пережил.

Его сознание превратилось бы в чистый лист бумаги, заставив забыть о годах жизни.

Количество яда на определенный вес прямо пропорционально избавляло существо от некой части багажа воспоминаний. Я собирался стереть лишь последний год, выдумав историю, почему он остался один и куда делись его родители. Укрыв его в моем гнезде в Союзе, я бы навсегда отрезал птицу от прошлой жизни, завладев собственным наваждением целиком и полностью. Размягчённое химикатом сознание удачно поддается внушению.

Мне потребовалось бы совсем немного времени, чтобы подправить картину жизни Тенери. А затем…

Тенери вышел на балкон, рассыпая искры, словно упавшая на землю звезда. Перья затрепетали на ветру, волосы сбило набок. Он остановился в шаге от края. Я тенью следовал позади.

— Тенери, ты дождешься меня?

Он не шелохнулся. Слышал ли он меня вообще? Сумел ли сохранить разум после пережитого?

— Тенери! — снова позвал я, чувствуя, как подо мной осыпается карниз. Авис слегка повернул голову в сторону. — Тенери, умоляю, дождись!

Утренняя прохлада хозяйничала на утесе, крутясь вокруг двух изваяний.

Тенери отвернулся, снова глядя вдаль.

Времени на то, чтобы удержать его не было. Следовало немедленно возвращаться в Альянс, успеть раньше, чем по нашему следу выступит разведывательный отряд. Сроки я знал — я сам их устанавливал. Но что делать с ним?! Оставить его прикованным я не мог — птенец мог легко погибнуть раньше, просто перестав питаться.

Единственное, что оставалось — отпустить на волю.

С недавних пор я ненавидел это слово. Я не желал этой опасной и непредсказуемой «воли» для Тенери. Что случится с ним там, если он не станет ждать, не послушает меня… а ведь он не послушает. Я оккупант, преследователь и вторженец — он хорошо дал мне это понять на кладбище. Я Наг, ненавидимый Ависами, и им в том числе. В его глазах я убийца.

Сколько раз за эти дни я собирался поговорить с ним, попытаться объяснить то, что произошло… но каждый раз, видя ненависть, пылающую раскаленными углями в серых глазах, я понимал, что слушать меня он не станет. Никакие слова не пробьют стену ярости за гибель родных птиц… я и сам не стал бы слушать.

Тенери сделал маленький шаг, пальцы его ног достигли края. Я скользнул вперед, приблизившись вплотную. Перья коснулись груди, словно останавливая.

— Тенери… — Слов не было. Между нами пропасть, бОльшая, нежели тот океан, что разбивает земли на части, — Тенери.

Одним усилием воли я сжал нужный мешок с ядом, еще мгновенье — и сладковатый привкус забвения обволакивает острые клыки.

Золотящаяся на солнце шея стройно поднималась из лодочки изящной ключицы. Такой тонкий, что кажется, достаточно одного порыва ветра, чтобы сломить… но он держался пять дней, летя без устали.

Тенери…

Перышко тринадцатое

Зубы входят легко, прокалывают нежную кожу. Яд растекается по венам, удаляя ненужный груз боли, стирая неудобные картины прошлого, избавляя от тоски, горечи и ярости.

Небо над головой проясняется, утренние облака тают, уступая место светлому лазуриту.

— Где я? — Он оборачивается, поднимая на меня растерянный взгляд.

— Ты далеко от дома, Тенери.

— Вы… — наморщив лоб, он пытается припомнить, откуда знает меня. — Вас зовут Роскарус, ведь так? — с облегчением выдыхает Тенери.

— Да, меня зовут Роскарус Деин Ган.

— А… почему я здесь? — Шумящая мелкой волной водная гладь окружает со всех сторон, приводя птенца в замешательство. — И где мои родители?

— Они доверили тебя мне. Теперь я о тебе забочусь.

Глубокая пара бороздок расчерчивает переносицу.

— Но ведь вы Наг, — скомкано лепечет он, явно чувствуя смущение за свои слова.

— Да, я Наг, но так получилось, Тенери. Обещаю, позже я все тебе объясню, но сейчас мы оба в опасности, и чтобы спасти нас, мне нужно уплыть. Ты меня понимаешь?

Проходит целая минута пока Авис находит силы неуверенно кивнуть — яд замедляет мыслительный процесс и делает птенца спокойным и покладистым, готовым верить.

— Ты должен дождаться меня. Я вернусь через пятнадцать солнц, и мы вместе продолжим путь, туда, где нас никто не найдет. Там мы сможем начать все с чистого листа.

Растерянность наполняет взгляд, но птенец и не думает перечить, внимая моим словам. Губы его слегка приоткрыты…

— Ты должен дождаться, Тенери, — серьезность звучит напряженными нотами. Маленький Авис кивает тверже, проникаясь ко мне все большим доверием. — Оставайся здесь и никуда не улетай. Внизу ты найдешь запасы мяса и источник пресной воды. Ты в абсолютной безопасности.

Тенери снова кивает — пауза становится почти незаметной.

— Хорошо. — Я подхожу к обрыву и, бросив последний взгляд на мальчишку, ныряю в бурлящую внизу пену…

Это было бы замечательно. Тенери бы дождался меня, и мы бы отправились в Дальние Земли вместе…

Едва уловимые всполохи акации касаются обоняния, пока мы неподвижно стоим над пропастью.

— Я не хотел смерти твоей семьи. — Ветер уносит слова, безжалостно топя их в гуле шепчущих океанов. — Решение о казни принял Саммун Птах. Никто бы не спас вас, и моих сил не хватило…

Может, мне только показалось, но острые плечи вздрогнули.

Родной дядя лично подписал бумагу о казни. Сделал он это по наущению Дота, ссылавшегося на заговор. На самом деле он стремился убрать неудобного члена оппозиции, голос которого в последнее время звучал в Верховном Гнезде все громче и, что было самым опасным, к нему прислушивались все чаще.

Тенери больше не шелохнулся.

Все тщетно. Слова не помогут. А больше у меня в запасе не было ничего.

Подняв руку, я помедлил над его угловатым плечом, не решаясь притронуться.

— Тенери, я…

Пальцы коснулись кожи, птенец вздрогнул… и расправив крылья одним мощным движением, сорвался вниз, оставляя меня позади.

— Я найду тебя, — дал я клятву, которую исполню чего бы мне это не стоило.

Или растрачу жизнь на пустые поиски, если ты сгинешь в пучине, так и не достигнув Дальних Земель. Все равно. Без тебя ничего не имеет смысла.

Больше не имеет.

Часть 2

Перышко четырнадцатое

— Роскарус, — окликнул меня бодрый мальчишеский голос, — смотри, что я нашел!

Авис подлетел ко мне, обдав порывом сухого воздуха, и протянул раскрытую ладонь.

На бело-розовой коже, украшенной желтоватыми подушечками мозолей — следами нашего обустройства на новом месте, лежала морская ракушка, завернутая тонким ушком Ависа. Выпуклая посередине, она вытягивалась по краям, обматываясь в горчично-желтую полосу с красно-розовыми вкраплениями.

— Крас-с-сивая.

— Я нашел ее на Толстом мысе, — он указал пальцем на северо-восток. Туда, где находился левый вход в бухту, если смотреть с суши.

Погода стояла на удивление тихая. Штиль сопутствовал мне на протяжении всего обратного пути, мешаясь временами с легким бризом, пускавшим мелкие хребты морских коньков, пузырившихся белой пеной. Мои единственные провожатые словно поторапливали меня, обгоняя один другого, неожиданно выныривая из ниоткуда, пока я наконец не нарушил границы бухты…

— Там есть еще, — горел азартом мальчишеский взгляд.

В родных птенчику землях не было ничего похожего. Морские сокровища отличались многообразием форм и цветов, приводя юношу в восторг, свойственный кладоискателю, в руки которого попала редкая вещь.

— Тенери, — строже, чем собирался, одернул я, — подлетая к воде с-с-слишком близ-с-зко, ты можеш-шь замочить крылья.

Тяжелые мокрые перья утащат на дно, не давая шанса на спасение, и Авис об этом прекрасно знал.

— Я очень осторожно, — заискивающе ответил птенчик, состроив извиняющуюся мордаху, помня, что я строго-настрого запретил ему приближаться к воде слишком близко.

— Доиграеш-шься, — прошипел я, глядя в озорные глаза.

— И совсем не страшно, — нахохлился он.

— Уверен? — я обвил птичку кольцами, нависая над непоседливым сорванцом.

— Уверен, — заявил мальчишка, бесстрашно заглядывая мне в лицо.

Адалар гудел одиноким ветром, выдавая унылую пустоту. Распахнув тогда крылья, Тенери больше не возвращался на каменную твердыню. Сходя с ума от тревоги, я позволил себе лишь быстрый перекус и полчаса нервного отдыха, понимая, что гудящее от напряжения тело возьмет свое, и тогда я потеряю шанс достигнуть дальних берегов и… увидеть тебя.

Ты должен был долететь!

Видя, как тают вдалеке очертания прекрасных крыльев, я, не медля ни секунды, бросился в обратный путь, молясь всем богам которых я знал, будь они покровителями Нагов или Ависов, чтобы я успел, а у тебя хватило сил…

В альянсе все прошло гладко. Приведя в исполнение хорошо продуманный план, над которым я тщательно размышлял весь обратный путь, я избежал подозрений и сумел убедить Дота в твоей гибели, как и в гибели моих товарищей, тела которых забрала буря.

Закончив дела, я разыграл собственную безвременную кончину и ринулся обратно, стараясь не думать о том, сколько времени прошло.

Преодолев Адалар, я стал встречать мокрые перышки, дрейфующие на спокойной воде. Каждый маленький знак вселял все больше надежды и придавал силы плыть вперед. Мне казалось, что эти крошечные частички тебя отмеряют ход жизни, словно песчинки, падающие на дно часов.

Достигнув Дальних Земель, я не надеялся отыскать тебя сразу, если бы не хрупкий перламутр, приведший меня именно в эту бухту. Ты, словно бесплотный дух, застыл на берегу в тени деревьев, опираясь головой о кривой ствол сосны.

В твоем взгляде затаилась пустота. Глухая, непреодолимая. Пугающая.

— Тенери, — звал я тебя, не находя сил прикоснуться. Вдруг ты, словно мираж, подчернишься дымкой и растаешь в воздухе.

— Тенери…

Сейчас ты смотрел на меня совсем по-другому.

Я ослабил кольца, давая тебе пространство.

— Ради твоего же блага, Тенери — держись от воды подальше.

— Я знаю, — неожиданно стушевался птенчик, словно не в его взгляде секунду назад пылал вызов. — Но они такие удивительные и… я хотел подарить ее тебе.

Передо мной снова раскрылась ладонь с ракушкой.

— Я приму твой подарок, если пообещаешь больше не рисковать понапрасну.

— Обещаю, — не раздумывая, согласился проказливый Авис, протягивая подарок.

Я взял ракушку, не коснувшись ладони.

— Спасибо.

Тенери вздохнул, то ли с облегчением, то ли с печалью. Поймав мой внимательный взгляд, он поспешил продолжить:

— Я еще хочу слетать за хворостом к предгорью. Там есть отличные сухие поленья.

— Давай лучше я.

— Справлюсь, — отмахнулся он, и был таков, легко вспорхнув в воздух. Что за непослушное дитя!

Отощавшего и израненного, я принес тебя в пещеру — первое укрытие, которое удалось отыскать на пути. Скоро мы сменили временное жилище, оставляя в темной дыре те первые, страшные дни.

Каждая косточка твоего тонкого тела выступала на поверхность, с усилием натягивая посиневшую от синяков и сгоревшую на солнце кожу. До сих пор не понимаю, как ты остался жив.

Ты не хотел ничего. Отказывался от пищи, и мне приходилось силком вталкивать в тебя еду. Я пытался говорить с тобой, но тщетно — ты не желал откликаться, приходить в себя, оставаясь глухим и безразличным к действительности.

Ты не двигался, и я делал это за тебя. Купал в теплом море, оставлял греться на теплом утреннем солнце, раскрывал твои крылья, в надежде, что веселый ветер, напоминающий о полете, взбодрит тебя, возвратив на эту сторону. Ты не спал, впадая временами в беспокойное забытье, метался на можжевеловой подстилке, крича бессвязные слова, смысл которых доставал мой разум.

В одну из этих отвратительных ночей ты произнес то, что заставило меня сделать выбор.

— Мамочка, мамочка! — звал ты. — Пожалуйста, я больше не хочу лететь! Не хочу мама!

Твоя душа стремилась покинуть отяжелевшее бременем памяти тело, но… я не смог отпустить тебя. Забвение стало твоим спасением и моим проклятием.

Перышко пятнадцатое

Солнце давно нырнуло за горизонт, не забыв собрать теплый свет и позволить ночи занять свое место, когда от размышлений меня оторвало копошение.

— Что с-с-случилось? — спросил я, видя как осторожно, чтобы не упасть в темноте, Тенери подбирается ближе.

— Я… холодно. Можно к тебе? — робко попросил парень.

— Можно.

Недавно Авис приобрел обыкновение спать рядом или на моем хвосте. Коснувшись меня, Тенери поспешил выставить руки вперед и нащупать впотьмах гладкую чешую. Руки его были горячими…

Замерз?

Он перебрался от тонкого окончания до следующего кольца, лежащего к туловищу вплотную, и замер, ища, куда бы поставить ногу. Поскользнулся и упал прямо на хвост. Я придержал его немного, чтобы он не поранил крылья, скатившись вниз.

— Спасибо, — отозвался птах, шаря в темноте взглядом.

В отличие от Ависа, ведущего дневной образ жизни, мое зрение хищника давало преимущество, позволяя с легкостью различить черты его лица в тусклом свете звезд, едва проникающем в пещеру.

Я без труда слышал взволнованный стук сердца, распластавшегося на хвосте птенчика.

— Уш-шибс-ся?

— Нет, все в порядке, — поспешил отозваться Тенери.

Мы замолчали. Я продолжал размышлять о том, как рассказать птенцу правду о прошлом. Скрывать истину я не имел никакого права. Воспользовавшись забвением, хотел лишь спасти Тенери жизнь, а не очистить совесть или дать себе ложный шанс. Мне было нужно гораздо больше, чем тело…

— Роскарус, — прервал мои размышления птенец. — Я хотел тебя спросить, — маленькое сердце вновь ускорило бег.

— О чем?

Тенери сглотнул.

— Скажи, был кто-нибудь, кто тебе по-настоящему нравился в той, другой жизни?

Вопрос был неожиданным.

Под другой жизнью Тенери подразумевал все что он помнил до одиннадцатилетния. Подарив ему забвение, я отнял последние четыре года его воспоминаний. Заставил забыть нашу встречу на кладбище и балу, надеясь, что хватит и первой встречи, чтобы сделать его более восприимчивым к моим словам.

А еще заставил его забыть об отношении Ависов к Нагам.

В начале дипломатической экспансии Ависы относились к нам настороженно, и, скорее всего, степень доверия была минимальной, однако контакт существовал и однозначно отрицательным он не являлся. Около четырех лет назад, после того как Дот вошел в состав Верховного Гнезда и стал активно отстаивать позиции змей на чужой территории, с плеч полетели первые птичьи головы. И, как бы тщательно не оберегалась тайна, в мешке ее было не утаить.

Ависы узнали, вспыхнули первые волнения… Это Тенери помнить тоже было ни к чему. Самое важное я заставил его забыть, а значит, и менее значительные факты не должны были встать между нами, пока Тенери приходил в себя и поправлялся.

Яд сделал сознание пластичным, и Тенери внял моему короткому рассказу о том, что мы беглецы. Спасая Авису жизнь, родители якобы отдали его на мое попечение и мы навсегда покинули родные земли.

Тенери потихоньку пришел в себя и превратился в обычного подростка своего возраста, неугомонного и непоседливого, такого, каким я знал и помнил его до страшной трагедии, разбившей между нами пропасть. Он все чаще спрашивал о близких, хотел знать подробности, не помня, что произошло, а я все резче уходил от ответа, не желая врать, но и не находя сил раскрыть страшную тайну.

Я понимал, что должен это сделать… а может, все же сочинить сладкую ложь и навечно остаться в райском саду? Но нет, я должен был сказать. Это мой долг…

И все же, как приятно чувствовать льнущего ко мне птенчика. Вот только мне нужно не только твое тело, Тенери. Я хочу и твою душу, и потому должен рассказать тебе все. Знаю наперед, что ты не простишь, а снова начнешь ненавидеть…

— Да. У меня ес-с-сть такое с-существо.

— Наверное, ты без него очень скучаешь?

— Это не важно. С-с-судьба воз-с-здвигла между нами непреодолимую с-с-стену.

Пауза повисла печальной тенью.

— Но мы оба живы, разве этого мало?

— Нет, конечно. Но ты, должно быть, думаешь о ней постоянно. Она, наверное, красивая, эта нагайна.

— Отчего вдруг эти вопрос-сы, Тенери?

Крошечное сердце ударило так гулко, словно кто-то стучал слабым кулачком по моему телу. Птенчик немного сдвинулся, крепче обхватывая мой хвост руками и ногами, пока взгляд метался в темноте.

Подсматривать за ним было приятно. Жаль, нельзя протянуть руку и дотронуться…

— Ну… мне тоже кое-кто нравился там, дома, — признался наконец Авис.

В одиннадцать лет?

— Понимаю. Ты с-с-скучаешь?

— Нет… то есть, да. Дело в том, что со мной творится что-то странное.

— О чем ты?

Тенери приподнялся на локтях, минуту сверлил взглядом темноту, а затем отвернулся в противоположную сторону и произнес:

— Теперь, когда я вижу его во снах, с моим телом происходит что-то неправильное.

Слова птенчика озадачивали, а Тенери продолжал:

— Сначала он просто приходил ко мне во снах и все было в порядке. А недавно он приснился мне… иначе, и что-то случилось. Всего однажды, и я не стал придавать этому значения. Но эти сны, — он сглотнул, — повторяются, и каждое утро тело подводит меня. Может, я болен?

Сбивчивый рассказ мало объяснял творящееся…

— Э-э, это проис-сходит поутру?

— Да, — расстроенно буркнул он.

— Тебе при этом хорошо?

— Нет… Не знаю, все это странно! — вспылил он и тяжело выдохнул, попытался слезть с моего хвоста, но я перехватил его локоть, не позволяя.

То, что я могу стереть воспоминания о подростковом созревании, не приходило в голову. В конце концов, никогда раньше у меня не возникало нужды работать с ранними этапами памяти. Промашка. Похоже, Тенери совсем не помнил разговоров с друзьями и отцом.

— Пос-стой, Тенери. С тобой все в порядке, прос-сто твой организм взрос-слеет. Это естес-с-ственно и говорит лишь о том, что ты здоров. Здесь нечего боятьс-ся или с-с-стыдитьс-ся.

— Но оно случается само собой! — возмутился он.

— Именно так и должно быть. Твой организм с-с-созрел для более взрос-слых отношений. Поэтому, когда тебе с-с-снитс-ся тот, кто дорог, тело откликаетс-ся на естес-с-ственные потребнос-сти.

— Какие еще потребности?

Брать на себя роль отца мне совсем не хотелось. И не только потому, что у меня не было на это никакого права, но и потому, что я бы и сам с удовольствием наглядно показал и объяснил все интересующие Ависа нюансы.

Но этого я так же не мог себе позволить. Хотя бы до того момента, когда тайна не будет стоять между нами. Но тогда Тенери уже никогда не позволит себя коснуться…

— Ты ис-спытываешь потребно-сть в физичес-ской близос-с-сти с другой птицей.

— А вот и нет. То есть, да… наверное, — растерялся он окончательно. — Но ведь птиц здесь нет.

— Мне жаль, Тенери.

— Да, я понимаю, что мы не можем вернуться. Ты говорил.

Я почувствовал его желание в очередной раз расспросить меня о случившемся, но Авис не стал.

— Значит, это так и будет продолжаться? — смущение тронуло голос.

— Думаю, да. Пока тебе придетс-ся обходитьс-ся, как любому другому подрос-с-стку.

— Как это?

«Вот же», — отругал я сам себя. Стоит тщательней выбирать какие мысли озвучивать. Последние месяцы уединения позволили мне расслабиться. Однако, пути назад не было. К тому же, ответственность за проблемы Тенери лежали целиком и полностью на мне, значит, и решение должен подсказать я.

— Ес-сли ты немного прилас-скаешь с-с-себя… там… рукой, с-с-станет очень приятно. Попробуй делать это днем и, воз-сможно, с-сны перес-станут так докучать.

Тенери пораздумывал над моими словами, а затем заерзал — снова хотел что-то спросить.

— А у тебя тоже так бывает?

Разговор нравился мне все меньше. Трудно поститься, когда перед носом машут аппетитным кусочком слабо прожаренной тушки.

— Увы.

— И ты тоже справляешься днем?

— Тенери, давай с-с-спать, — решил прекратить я собственную экзекуцию.

Всего лишь на миг на юношеском лице мелькнула обида.

— И правда, поздно… я согрелся и, пожалуй, пойду.

Тенери соскользнул с моего хвоста и, опираясь о стену, ушел в противоположный угол пещеры.

Кажется, я задел его, отказав в откровенном разговоре.

Перышко шестнадцатое

Мне пришлось утвердиться в подозрении уже на следующий день, когда Тенери ни разу ничего не спросил и не приближался ко мне в течение всего дня. Невразумительно что-то мычал на мои слова или отделывался односложными ответами.

На следующий день все повторилось…

Было совершенно очевидно, что Авису требовался друг и отец, с которыми он мог бы обсудить насущные вопросы. И он абсолютно не виноват в том, что воспоминания о сложном периоде испарились навсегда, оставляя подростка в полной изоляции. А я, единственный, с кем он может поговорить, отказал ему в этом только потому, что тема была для меня не удобна. Но ведь Авис в этом нисколько не виноват. Только я.

— Тенери, — заговорил я с ним вечером третьего дня, как только услышал, что птенец затих на своем ложе, — я не хотел тебя обидеть. Прос-сти. Прос-сто я чувс-с-ствую с-себя не в с-своей тарелке, — это была чистая правда. — Ты Авис-с, я Наг. Потомс-ства у меня никогда не было…

— Со мной не нужно обращаться, как с ребенком, — оборвал резкий голос.

— Ты прав, — поспешил я согласиться с несмышленышем. — Ес-сли ты прос-стишь меня, я отвечу на вс-се твои вопрос-с-сы по мере с-сил.

— Только правду?

— Конечно.

— Обещаешь?

— Да.

Тенери обдумывал мои слова, а я не торопил его.

— Значит, — неуверенно начал он, — с тобой бывает тоже самое, что и со мной?

Я все же надеялся, что он не станет возвращаться к этой теме, но, видимо, я слишком мало знал Тенери. Мальчишка оказался настырным.

— Да, Тенери. Нес-с-мотря на то, что мы принадлежим к раз-с-зным видам, в этом наш-ши организмы похожи.

— А… а как это происходит? В смысле, я понимаю, конечно, но… где у тебя этот орган? Я спрашиваю тебя как мужчина мужчину, — взвинчено закончил он.

Я сам во всем виноват…

— Он находится в облас-сти паха, как и у тебя, только с-с-спрятан за чеш-шуей.

Ответом мне было многозначительное молчание. Пока Тенери медлил с допросом, я с удивлением обнаружил, что разговор не оставил меня безразличным.

— А как же ночью?

— Что ты имееш-шь в виду?

— Ну, когда у тебя такие же сны, как и у меня… ведь они есть? — по напряжению, открыто сквозившему в последнем вопросе, я понял, что птенец отчаянно нуждается в положительном ответе.

— Ес-с-сть… Определенная мыш-шца напрягаетс-ся, увеличиваетс-ся в раз-змере и выс-ступает наружу, поднимая щит из чеш-шуек.

— И не больно? — после паузы спросил Тенери.

— Нет. Это ес-стес-ственное движение организма.

— А мне иногда почти больно. Когда пытаюсь сдерживаться и ни о чем не думать. После, внизу все тянет.

— С-с-сдерживаться не нужно. Я уже говорил, что в этом нет ничего пос-стыдного.

— Совсем ничего? — тихо уточнил птенчик из своего угла.

— С-с-совсем.

— И даже сейчас?

— С-с-ейчас?

— Ну, мне и сейчас тоже хочется, — просто ответил Тенери и затих.

Я сглотнул. Похоже, боги все же наказывают меня за прошлые грехи…

Скажи я сейчас что-нибудь не так, и он снова обидится, а может, и вовсе замкнется, решив, что мои прошлые слова ничего не стоят.

— С-с-сейчас тоже не с-стыдно. Ты можешь выбратьс-ся наружу или я могу немного проветритьс-ся.

— Не надо. Я сам.

Тенери резво подскочил и неуклюже поспешил выбраться наружу, спотыкаясь и чуть не падая, скользя на мелких камушках.

Перышко семнадцатое

Снаружи трещали неугомонные сверчки, а Тенери все не возвращался, заставляя беспокоиться. Удерживать себя на месте становилось все сложнее. Поборовшись с собой до последнего, убеждая, что парню нужно время и немного пространства, я выбрался наружу.

Потеря нашлась совсем близко. Тенери взгромоздился на один из уступов и хмуро глядел на луну.

— Вс-се в порядке? — осторожно спросил я, скользнув птенчику за спину.

— Да, — резко рыкнул он в ответ, сведя брови на переносице поуже.

— Что с-с-случилось?

— Ничего, — так же агрессивно отозвался он и отвернул лицо в другую сторону, чтобы я не мог рассмотреть, что именно он скрывает.

Реакция Ависа оставалась загадкой. Кажется, еще минуту назад все было в полном порядке… Что могло произойти?

— Тенери, мне жаль, что, с-сам того не желая, я с-снова умудрился тебя чем-то задеть.

— Если я тебе настолько неприятен, так и скажи! Не нужно отсылать меня подальше или сбегать самому!

От его слов я опешил, не понимая, как Тенери мог такое подумать.

— Я не отс-сылал тебя подальше и не с-стану с-сбегать. Единственное, о чем я пекус-сь, это о том, чтобы ты чувствовал с-себя с-счастливым. Говорить, что ты мне неприятен, просто смешно. Разве я когда-нибудь давал тебе повод?

Я положил руку на его плечо, надеясь, что мои слова не пройдут мимо его ушей.

— Вернемс-ся в пещеру? Ночью здесь не безопас-сно.

Я не лукавил. В можжевеловом редколесье, ниже, в предгорье, обитали дикие звери. Среднего размера, не очень поворотливые, но достаточно сильные, они никогда не взбирались на скалы, но ведь это не значило, что они не могли. Рисковать я не собирался.

— Я еще посижу здесь, — отозвался Тенери себе под нос, все так же заглядываясь звездным небом.

— Ты не против, если я тоже пос-сижу здесь немного?

«Побуду рядом с тобой?»

Авис нарочито безразлично передернул плечами.

Пока птенчик думал о своем, теряясь в мириадах рассеянных над головой созвездий, я любовался дикой жемчужиной моего, только моего пространства.

Бронзовый загар больше не был похож на рваные ожоги на облезшей коже. Темное одеяние отливало ровным бликом вдоль горбинки носа, оставило росчерк на скуле, лоснилось вдоль ключицы, робко касалось плеча.

«Ты прекрасен.»

Крылья трепетали тихим шёпотом позади, мерцая притягательней далеких холодных звезд.

— Ты замерз-с?

— Немного, — Тенери огладил покрытые гусиной кожей руки. Похоже, Авис и не думал возвращаться в укрытие пещеры.

Покачав головой, я обвил хвост вокруг подобравшего колени мальчишки. Едва мы соприкоснулись, он вздрогнул, но не отверг меня.

Через полчаса птах, уютно устроившись в тепле, уснул. Я аккуратно поднял его на руки и направился в убежище.

— Нет, хочу спать рядом с тобой, — очнулся паренек, стоило мне пристроить его на теплой постилке в пещере, — холодно.

Я не стал спорить, свернувшись вокруг Тенери кольцами, приняв его на свой живот — все Ависы спали так, чтобы не ранить крылья. Чувствуя тепло птенца и мерный ритм маленького сердца, я погрузился в блаженный сон.

Перышко восемнадцатое

Эта ночь показалась мне мучительно короткой, несправедливо короткой, жестоко короткой. Я проснулся от того, что малыш беспокойно елозил по мне, словно попав на галечный пляж, пытался отыскать более удобное место, чтобы камушки не впивались в кожу, и раз за разом терпел неудачу. Должно быть, от непривычного положения его тело затекло и не желало возвращать ему покой.

— Роскарус, — сонно прошептал птенчик, укрытый тяжелыми крыльями.

— Хочешь поднятьс-ся? — ему могла понадобиться помощь.

— Нет, — припухшее спросонья лицо уставилось на меня осоловелыми глазами. Тенери облизнул сухие губы и продолжил: — Опять эти сны…

Его зрачки, бездонные ото сна, раскрылись еще шире. Маленькое сердце ускорило бег.

Он желал. И не знал, как сказать об этом. И не был уверен, правильно ли поступает. Приму ли я его, или снова оттолкну с проблемой, мнение о которой он сложил не до конца?

Я прикусил язык, надеясь, что легкая боль приведет меня в чувство и позволит мыслить трезво. Больше я не мог отослать его или сбежать сам — это окончательно разрушит его доверие ко мне. А я… я не желал этого. Все, чего мне хотелось — потакать несносному мальчишке и исполнять все его желания.

Впервые за долгие годы я замер в растерянности, не будучи до конца уверенным, как поступить. Совесть и сердце боролись во мне за право поступить с Тенери так, как считали нужным. Но мнения были диаметрально противоположными.

— Только не уходи… — произнес птенчик, доверчиво заглядывая мне в глаза. — Вчера, — его щеки налились свежим румянцем, — у меня самого не получилось, — доверительно сообщил он и уткнулся носом в мое плечо.

Ценой неимоверного напряжения ни одна чешуйка на моем теле не шелохнулась, предательски показывая, как сильно владело мной искушение. Его власть надо мной стала непреодолима.

— Я могу с-с-сделать это для тебя, если хочешь.

— Хочу, — все еще пряча взгляд, отозвалось мое наваждение.

— Уверен?

«Поздно, Роскарус, ты и сам это знаешь.»

Тенери решительно кивнул.

Мерный шум прибоя раздавался вдалеке.

Мои руки медленно скользнули вдоль разгоряченной ото сна спины, от острых плечиков до поясницы, чувствуя, как напрягаются под моими касаниями мышцы, как дрожит сбившееся дыханье. Остановившись на изгибе поясницы, я позволил себе коснуться углубления позвоночника, соединив руки посередине. Незащищенная природой кожа горела и ластилась мягким бархатом.

Во рту пересохло.

Сердце Тенери тяжело ухало в груди. На щеках расцветала заря, пока полуприкрытые веки дрожали пушистыми ресницами. Я чувствовал напряжение Тенери. Зажатое между нами, оно каменело от приятного трения тел.

— Еще, — хрипло потребовал Авис, приоткрыв чувственные губы.

Противиться приказу не было сил.

Руки скользнули чуть ниже, накрыв упругие ягодицы. С его губ сорвался вздох, заставив меня сжать ценный дар юности в ладонях и крепче прижать к собственному телу, изнывающему от желания, но сдерживаемому разумом.

Взяв небольшую передышку, я справился с собой. Но малыш не желал ждать, и вот он неритмично заерзал бедрами, ласкаясь о мое тело сам. Видя, что я не останавливаю его, повторил телодвижения уверенней, сжав меня коленями с обеих сторон. Задохнулся.

И все же я чувствовал, как он сдерживается, не решаясь переступить невидимую грань.

— Вс-се хорош-шо, — приободрил я его, решив, что он нуждается в моем одобрении. Руки снова сжали раскрытые ягодицы, пока Тенери седлал мой хвост.

— А тебе хорошо? — раздался сухой шёпот в ответ.

— Да, — простое, дурацкое слово не передавало и сотой доли моих истинных чувств, того, как сладко мне было красть толику запретного удовольствия, на которое у меня не было никакого права.

— Не верю.

Справившись с осипшим голосом, я продолжил самый неуместный разговор в моей жизни:

— Почему?

— Ты, — Тенери сглотнул, — ведь чувствуешь, как хорошо мне? — робкий взгляд едва коснулся моего лица поцелуем. — А я нет.

Я ощущал себя неопытным детенышем, впервые познающим радости плотской любви. Почему я чувствовал себя подобным образом рядом с Тенери, несмотря на бесчисленных партнеров двух видов и четырех полов?

Снова пойти на поводу у мальчишки? Согласиться?.. Смогу ли я остановиться в нужный момент?

— Пожалуйста, Роскарус, — попросил он, словно неопытный любовник, сумевший подслушать мысли более опытного партнера.

Однако вряд ли он понимал, чем это могло закончиться, думая лишь о том, чтобы добиться понимания и доверия. Его умоляющий взгляд лег на чашу весов, в миг перевесив все доводы рассудка.

Секунда, и я позволил напряженной до предела щетинке, скрывающей семенной стержень, отогнуться в сторону. Член тут же распрямился во всю длину, заполнившись кровью до краев и мягко пульсируя. Он оказался между ног Тенери, встав ровно меж раскрытых ягодиц.

— Теперь чувствуешь? — от моего легкого движения, ствол едва ощутимо потерся о сердцевину. — Я хочу, чтобы ты расслабился и выкинул из головы все лишнее, — вернул я инициативу.

Не давая ему времени на раздумья, я снова сжал мягкую попку в руках. Сильнее. И потянул птенца чуть вниз, давая малышу упереться яичками и основанием его скромного естества в мой член.

Авис беспомощно охнул и вцепился тонкими пальчиками в мои плечи.

Я продолжал неспешные движения, находя приятный для малыша ритм. Ощущение того, что мой стержень трется о лакомую ложбинку и нетронутый никем вход, пьянило.

Тенери заерзал и сжал меня крепче ногами. Его момент подошел. Не удержавшись, и желая столкнуть малыша в нежащее море удовольствия, я позволил себе сместить руку и положить указательный палец на вход, чуть массируя, но не стремясь вторгнуться. Прижал моего Ависа теснее к себе, дал почувствовать пробравшее тело удовольствие в полной мере.

Он вздрогнул, забился… и расслабленно опустился на мою вздымающуюся грудь, изливая тепло.

Перышко девятнадцатое

Авис замер, глубоко дыша. Не позволить себе полюбоваться оказавшейся в моих руках прелестью было бы преступлением.

Прислонившись к моей груди, Тенери, казалось, закрывал дыру, разъедающую грудь — слишком много зла я совершил в прошлом, за которое понесу наказание. Пусть даже не закон дотянется до меня справедливой рукой, есть в мире и более страшные вещи…

— Прости, — не глядя на меня проговорил он, снова легко сбивая с толку.

— За что?

— Мне было очень хорошо, а тебе… похоже, нет?

— Почему ты так с-с-считаешь?

— Ясно же, — обиженно буркнул Тенери, сжав кулаки. Лица он не поднимал.

Я с обреченностью признал, что в этой юной голове идет абсолютно самобытный и малопредсказуемый процесс, определяющий ход мыслей птенчика. Нам с ним никогда не удавалось как следует пообщаться в прошлой жизни, потому Авис, по сути, был для меня загадкой. За эти месяцы мне удалось лишь немного приоткрыть завесу, скрывающую чудесную птицу.

Пропустив прядь волос сквозь пальцы, я сделал шаг навстречу птенчику, надеясь, что однажды мне удастся проникнуть в его голову.

— Тенери, надеюс-сь, ты поверишь ис-скреннос-сти моих с-с-слов, но я дейс-ствительно иногда тебя не понимаю. И буду очень рад, ес-сли ты вс-се же будешь объяс-снять мне, тугодуму, почему я не должен был получить удовольс-ствие.

Авис тяжело вздохнул, заставив меня на секунду поверить в верность собственного определения.

— Я успел раньше, чем ты… Это нечестно.

Я бы рассмеялся в голос, если бы не боялся спугнуть малыша.

— И я все еще чувствую, — сделал он паузу, — что ты не получил удовольствие.

В последнее время наши разговоры приобрели одну, ярко выраженную направленность, что меня несколько тревожило. Ханжество и борьба за нравы были здесь совершенно не при чем. Проблема заключалась именно в моем желании баловать и потворствовать, которое так приятно сочеталось с потребностями моего невольного подопечного…

Но тронуть его я не мог.

Вернее, я бы с удовольствием дал себе такое волнующее разрешение — протянуть руку на чужую территорию, но сначала нужно было открыть правду… Вот только тогда Тенери вряд ли будет переживать о моих желаниях. Скорее всего, ему навсегда опротивит один мой вид и, уж тем более, прикосновения, которые он принимает с охотой и наслаждением сейчас.

Снова крадя у жизни кроху счастья, я коснулся пальцами оголенного плеча. Тенери вздрогнул. Его дыхание выровнялось, однако он не спешил покинуть мое общество.

«Стоит тебе лишь узнать, то, что вертится на моем языке, как ты навсегда исчезнешь из моей жизни, — размышлял я. — Ты решишь, что я подло воспользовался твоей доверчивостью и своим положением названого опекуна… И будешь прав.»

Но и оттолкнуть тебя, когда ты так близко и веришь мне безраздельно. Мне одному. Вне моих сил.

— Я, кажетс-с-ся, понимаю, о чем ты думаешь. И вряд ли поверишь, но я тоже с-с-создан из плоти и крови. Близос-сть невероятно приятна мне, — я сделал паузу и снова коснулся притягательного плечика, — даже если окончательная точка не достигнута. «Ведь это не является самоцелью.»

Птенчик, конечно, не поймет меня. Откуда ему знать, что это такое — находиться рядом с собственным наваждением. Иметь возможность дышать одним воздухом, сидеть под одним небом и любоваться одними созвездиями… Или так, как сейчас — чувствовать сердцебиение, легкое дыхание, горячую кожу, не защищенную ничем…

— И мне дос-ставляет море удовольс-ствия видеть, как хорошо тебе, — не сумел я сдержать длинный язык.

Тенери наконец приподнялся на локти, показывая заалевшие от смущения щеки. Он внимательно и очень сосредоточенно вглядывался в мое лицо, словно ища подтверждение моим словам.

— Правда? — по-детски наивно вдруг спросил птенчик.

— Ис-стинная правда.

Наши взгляды были так близко. Даже наши тела не могли помочь душам соприкоснуться двумя оголенными нервами. Живот скрутило. Еще секунда, и я соскользну в пропасть, из которой не выбраться.

— Значит, все в порядке? — вдруг спросил Тенери.

Его ресницы не дрогнули. Дурман развеялся, позволяя крепче держать себя в руках. В голове забрежила едва ощутимая мысль…

Шумная птица пронеслась мимо входа в пещеру, пронзительно вскрикнув — день окончательно развеял сумрак. Мы с трудом — и со стыдом со стороны Тенери, оторвались друг от друга, возвращаясь к делам насущным.

* * *

После того, как я, уединившись, снял напряжение, пещера, а вернее, ее обустройство потребовали всех моих сил и внимания, отвлекая ненадолго от размышлений.

Место для костра и простые лежанки были давно готовы. Следующими вопросами на очереди стояли пропитание и климат новых земель.

Охотился в нашей паре я. Судя по тому, что мелкий зверь обладал мехом, приходилось задумываться о продолжительных холодах, которые требовали тщательной подготовки. А это, в свою очередь, означало необходимость запасов и элементарной одежды.

С холодами я стану вялым и медлительным, а значит, от меня будет мало толку. Следует запастить хворостом и насушить мяса — в ловле дичи зимой я смогу рассчитывать только на смекалку и хитрость. Ависы и вовсе не охотники — исконно птицы кормились собирательством, ягодами, плодами, к мясу они пришли гораздо позже и эта пища не входит в число излюбленных лакомств Ависов.

Освежевав очередную тушку к обеду, я бережно промыл шкуру в проточном ручье и подвесил на сухую ленту травы за отверстие глаза, рядом с остальными, коих набралось немало. К счастью, дичь водилась в избытке. Еще немного, и можно будет достать припрятанную иглу и нити, из заплечного набора, с которым я отправился в путь. Тенери не должен мерзнуть.

После сытного обеда мы отдыхали. Температура в разгар дня лишала воли двигаться и потому мы наслаждались блаженными часами отдыха в прохладе пещеры.

* * *

Раскаленная колесница Огненного ящера пронеслась по небу и канула за горизонт — дела остались ожидать до завтра.

Тенери тоже вносил посильную лепту, облетая близлежащие земли. Вечером он рассказывал о том, что видел, делился сделанными открытиями и наблюдениями.

В юго-восточной части побережья отыскалось устье реки.

Разумные существа испокон веков селились рядом с источниками пресной воды, а значит, это был хоть какой-то шанс встретить разумных существ — Нагов или Ависов, не важно. Но до этого еще далеко.

Сначала предстоит хорошо разведать местность, узнать побольше о погоде и обзавестись достаточным количеством скарба для длительного путешествия…

— Роскарус, — вывел меня из раздумий оклик птенца, пригревшегося на своей лежанке.

— Да?

— Ты ведь помог мне получить удовольствие, и я подумал, — голос дрогнул, — подумал, что могу сделать для тебя то же самое.

Перышко двадцатое

Похоже, яд возымел весьма странный эффект… Впрочем, я постоянно упускаю из вида тот факт, что птенцу всего пятнадцать и физиология требует положенного.

Прошло около двух месяцев с тех пор, как Тенери чувствует себя лучше. Морской воздух, регулярное питание и множество полетов сделали свое благотворное дело, способствуя восстановлению молодого организма — Авис абсолютно здоров.

Раны же душевные излечены благодаря забвению. И могущественная природа требует причитающегося.

Вот только как себя вести мне, желающему разделить деликатную проблему подопечного, но, в то же самое время, получить гораздо больше, чем его тело. Мне нужны твое сердце и душа, Тенери, а для этого я обязан раскрыть правду… которая убьет в тебе всякое желание приближаться ко мне.

Пауза затягивалась, из угла напряженно сопели.

— Тенери, мне очень приятно, что ты хочешь подарить мне нас-слаждение, — деликатно начал я, — но ты отнюдь не должен чувс-ствовать с-с-себя обязанным.

— Я не чувствую себя обязанным, — тут же раздался строптивый голосок, — я так хочу.

Похоже, я не ошибся в планах судьбы наказать меня жестоким и довольно изощрённым способом.

— Ты сам сказал, что в этом нет ничего необычного, что это естественно, и я подумал… что мы могли бы делать это друг для друга.

Пришлось подавить протяжный вздох.

— Ты прав, Тенери, я так с-с-сказал, — «и сам, по-видимому, вырыл себе могилу», — но тебя не с-с-смущает, что мы оба мужчины?

«И разных видов», — не решился произнести я вслух. Я надеялся, что, озвучив столь очевидный факт, мне удастся вселить в птенца сомнение.

— Нет, — твердо прозвучало из другого конца пещеры. — А тебя?

— Нет, — не решился я врать и рыть себе следующее место упокоения. — Прос-сто мне казалос-сь, что для тес-сных отношений тебе больше подойдет милая птичка, — «нежели Наг».

Даже со своего места я смог различить в густом сумраке, как Тенери подернул плечами. Я уже порядком успел изучить эту реакцию — она говорила, что сказанное мной птенчика заботит мало, если вообще интересует.

— Ависов здесь нет. А мы есть. И если я тебе не неприятен, — в голосе чувствовалась изрядная доля напряжения, он не смог произнести «нравлюсь», — то почему нет? Ведь мы еще долго будем вместе? То есть, я хотел сказать, будем здесь вдвоем.

Вопрос звучал двусмысленно. Для меня. И ответа я не знал, но прекрасно понял, о чем именно говорит Тенери. Похоже, он решил, что если мы вдвоем задержимся на незнакомых берегах, то нам вполне достаточно друг друга, чтобы справиться с некоторыми особенностями во всех смыслах неудобной ситуации.

— Да, мы пробудем здес-сь некоторое время, — прозвучал уклончивый ответ. — Мы не можем вернутьс-ся, а к путешес-с-ствию мы пока не готовы.

— Ты говорил, что путь домой закрыт, — печально выдохнул Тенери.

Повисла гнетущая тишина.

Я словно кожей чувствовал, как птах хочет спросить о многом, как вопросы вертятся на языке. Я уже столько раз избегал прямых ответов, уходил от этих разговоров, не находя в себе силы врать и, тем самым, лично копать и так бездонную пропасть между мной и Тенери.

— Так ты не против моего предложения? — неожиданно спросил он, словно и не было этой, давящей пустотой и болью паузы.

Всеми конечностями за, — хотел бы ответить я, но… что мне сказать, чтобы ты оставил эти мысли? И оставишь ли ты их по моему желанию или найдешь другой способ получить желаемое? Упрямство — одна из твоих ярких черт, любимый.

Перышко двадцать первое

— Не против, — после некоторых раздумий, ответил я. Представить себе не мог, что стоит ожидать подобных сложностей.

— Но у меня ес-сть ус-словие.

— Какое? — спросил Тенери, не сумев подавить откровенное любопытство, смешанное с настороженностью.

— Мы могли бы попробовать… ес-сли ты с-с-согласишься сделать это так же, как и вчера вечером.

Хруст можжевельника дал понять, что Авис изменил положение. Он сел на согнутых коленях, уставившись в мой угол и стараясь разглядеть мое лицо, скрытое густой тенью надежней, нежели непроницаемым занавесом.

Тенери закусил губу. Я медленно сглотнул.

— Я не совсем понял.

Улыбка тронула губы. Возможно, мне все уже удастся сладить с тобой.

— Получать удовольс-ствие будешь ты. Я нас-слажус-сь тем, что ты позволишь мне наблюдать, — «и дарить его тебе».

— Но почему? Я знаю, что опыта у меня нет, но если бы ты рассказал мне, — голос дрогнул, — я бы справился.

— Тенери, ты с-сделал с-с-свое предложение, и я принял его с-с одним лишь ус-словием.

Дипломатия не была мне чужда. Раньше мне неплохо удавалось затыкать за пояс самых языкатых оппонентов, и Нагов, и Ависов…

В голову пришла неожиданная, но вполне логичная мысль. Птенчику удавалось прогибать мою линию поведения именно потому, что я заранее был готов сдаться. Желал уступить, зная, что эту партию мне все равно не выиграть.

Рассказать правду и оставить Тенери себе — невозможно.

Авис погрузился в раздумья. Эмоции на его лице сменялись шустрыми галками: не успевала одна занять свое место, как на на нем уже гнездилась другая.

— Хорошо, — неспешно проговорил он после некоторых раздумий. Лицо его было серьезно, словно мы обсуждали условия сделки, а не довольно пикантный вопрос.

Тенери снова волновался, но я не хотел торопить его. Я был бы даже рад, подумай он хорошенько и откажись от собственного намерения. Наконец он поднялся и на нетвердых ногах стал продвигаться ко мне, пытаясь не упасть в темноте.

— Осторожно, — предупредил я, когда он чуть не наступил на самый кончик моего хвоста. Авис пошатнулся, неуклюже захлопал крыльями… и не сумел удержать равновесие.

— Спасибо, — поблагодарил он, оказавшись в моих руках — я не мог позволить птенчику пораниться по неосторожности, подхватив его на руки раньше, чем он успел бы навредить себе.

Наше дыхание смешалось. Я осторожно скользнул в сторону, позволяя ему встать на ноги, но не отдалился слишком далеко, оставаясь напротив. В пещере стало прохладно. По оголенной коже скользнули мурашки. Я, кажется, мог различить заполошное биение его сердца.

— Ты позволишь мне?

Легкий кивок сказал мне, что птенчик прекрасно все понимает, хотя и не знает, чего ожидать. Тяжелое кольцо, державшее птичку в ловушке, двинулось по кругу. Я осторожно обогнул сложенные крылья, оказываясь у Тенери за спиной.

— Опустись на колени, — шепнул я, и перышки на изгибе чуть дрогнули.

Авис послушно встал на колени, примостившись ягодицами на пятки. Я опустился позади. Бережными движениями развел крылья в стороны, так, чтобы оказаться вплотную к птенчику. Длинные бороздки щекотали мои бедра.

— Я уберу это, — озвучил я свое движение, чтобы не напугать парня, и сдвинул в сторону набедренную повязку. Чтобы сделать это, мне потребовалось обхватить тонкую талию, неплотно прильнуть к спине, выдохнуть в чужой затылок.

Тенери дрожал.

— Тебе холодно?

— Нет, — шепотом.

— Страшно?

— Немного, — признался он. Но в голосе не было ужаса, Тенери всего лишь страшился неизвестности и новизны ощущений.

— Ты можешь остановить меня в любой момент.

Молчание.

Мои пальцы легко разделались с узлом, повязанным на бедре, и ненужная тряпица была небрежно отброшена в сторону.

Его горячая кожа притягивала своей гладкостью. Не такой твердой и безжизненной, как змеиная, облаченная в хитиновую защиту. Кожа птенчика была горячая и приятно льнула к моим пальцам.

Я позволил себе коснуться узкой юношеской груди, огладить еще проступающие ребрышки. Впалый живот вздрогнул под моими касаниями, но я не был груб или настойчив, только разрешил себе немного изучить запретный плод, за которым раньше смел наблюдать только глазом. Палец скользнул в ямку пупка, крылья вздрогнули. Я снова поднялся выше к груди, почти случайно задев нежный сосок.

На мгновенье мы оба перестали дышать.

Он находился в полной моей власти, и это чувство пьянило лучше всяких ядов. Язык сам выскользнул изо рта, потянувшись к пахнущему акацией затылку. Стоило мне коснуться Тенери, как он дернулся, но не проронил ни звука, кроме слабого отблеска подавленного стиснутыми губами вздоха.

Влажная длинная полоска оставалась там, где мой язык проходил по коже. Гибкий и голодный, он наслаждался солью и бархатом, позволил себе забраться до самого основания головы. Грудь Ависа в моих руках наполнилась воздухом и замерла, а затем медленно расслабилась, выдыхая.

Левой рукой я огладил бок, скользнул вниз по бедру, прошелся по отведенной в сторону ноге, заставив птенчика напрячься. Я уже знал, что меня ожидает. Накрыл небольшой, тугой от желания отросток, что легко помещался в руку.

Прижался чуть плотнее, лишая птенца возможности двигаться. Заставил облокотиться спиной на мою грудь. Сжал немного туже, задел мизинцем подтянувшийся мешочек…

Тенери громко выдохнул, не сумев справиться с собой.

— Ни о чем не думай. Ты прекрасен, — язык предательски развязывался сам собой.

Тенери оперся рукой о мой хвост и немного сдвинулся, позволяя ногам выскользнуть из-под него. Тело чуть сместилось вбок. Я с легкостью нашел приятный для него ритм, оглаживая массирующими движениями.

Неожиданно Тенери повернул голову. Его лицо оказалось напротив моего, чуть ниже. Затуманенные глаза, приоткрытый рот, лихорадочно вздымающаяся грудь: он был близок.

Тенери опустил взгляд на мой рот. Его глаза просили, нет, умоляли меня.

Я не помню, когда потянулся навстречу. Припал к влажным губам, проник в его рот языком. Тенери ответил, словно изнывал от жажды и наконец получил желанный глоток. Он всем телом подался навстречу, я ускорил ритм, не отдавая себе в этом отчет, просто двигаясь вместе с птенчиком.

Он был сладким на вкус, словно нектар полевых цветов с загадочной, едва ощутимой горчинкой. Я бы заглотил его целиком, жадно вкушая то, что мне с такой готовностью отдавали.

Я резче сжал его скромное достоинство в ладони, позволяя выплеснуть теплые капли. И поедая, поглощая его звенящее удовольствием дыхание.

Перышко двадцать второе

Тенери погрузился в сон, распластавшись на сгибе моего хвоста. Сегодня он не спросил дозволения, как делал это обычно. Крылья расслаблено опустились с обеих сторон, прикрывая хрупкое тело. Спина мерно вздымалась.

А я замер, боясь шелохнуться и понимая, что позволил себе то, на что не имел права. Что будет в следующий раз, когда он потянется ко мне всем сердцем? Я вижу, каким доверчивым взглядом он смотрит на меня, как нуждается во мне, как тянется… А ведь я обманываю его, скрываю правду, с легкостью способную поменять его отношение к такой подлой змее, как я…

Что же делать? Как поступить?

Авис без малейшего усилия показал мне, на ком застегнут ошейник и у кого в руках поводок. Понимает ли он сам, насколько сильно я завишу от него?

В следующий раз я могу попросту не удержать себя в руках, а если сдержусь, то сколько еще таких вечеров я смогу противиться его желаниям?

* * *

Следующий день пролетел стремительней падающего за добычей орла, и вот закат, ползучий сумрак, освежающая прохлада… и Тенери, переставший уходить на свое место.

После ужина он остается подле, чирикая о том, что видел в этот день, рассказывает о восточном кряже и слабо сочащихся родниках на недоступных никому, кроме птиц, высотах. Его речь журчит бодрым ручейком, и я пытаюсь запомнить его таким беззаботным и довольным, каким буду вспоминать все те дни, что мне останутся, уже без него.

Он тянется ко мне, смущенно касаясь пальцами чешуи хвоста.

— Тенери, — я взял его руку в свою ладонь, останавливая.

Птенец вопросительно заглянул в мои глаза.

— Я хочу поговорить с-с тобой, — начал я самый тяжелый разговор в своей жизни, понимая, что сжигаю этим единственный хлипкий мостик, повисший над пропастью паутинкой.

— О чем?

— О том, что мы не можем делать то, о чем раз-сговаривали вчера.

Слова давались с трудом. Лицо Тенери в миг похолодело, и он сам отнял руку.

— Почему?

— Потому что я должен рас-сказать тебе о том, из-за чего мы бежали и что с-с-стало с-с твоей с-с-семьей. У тебя было много вопрос-сов, на которые я не давал ответов. С-с-спрашивай, я готов.

Сердце в груди сжалось мучительным спазмом, словно я взял в руки нож и вот-вот собираюсь вырезать его из себя самостоятельно.

Тенери отодвинулся и сел прямо. Его взгляд сосредоточился на моем лице.

— Я рад, что ты наконец готов поговорить об этом, но…

— Но?

— Но почему именно сейчас? — недоумение отражалось в правильных чертах лица.

Я выдохнул, не таясь, и, одновременно, поражаясь, каким наблюдательным оказался Тенери. Оторванные от цивилизации, мы оба имели достаточно времени, чтобы разобраться в собственных мыслях и немного понаблюдать друг за другом. Стало очевидно, что наблюдал не я один. А ведь больше я не носил привычной маски. Что удалось заметить юному Авису?

— Ты прос-сишь у меня то, что я бы с радос-стью хотел тебе подарить, но у меня нет никакого права кас-саться тебя. Я даже с-с-смотреть в твою с-с-сторону не должен, — откровенно признался я, глядя в дорогие глаза.

Тенери поджал губы и нахмурился, не торопясь задавать следующий вопрос и тщательно обдумывая мои слова.

— Ты избегаешь меня из-за того, что случилось в прошлом? Из-за того, что я не помню?

Мне оставалось только сокрушенно кивнуть.

Брови на переносице сошлись ближе, и Авис оторвал взгляд от моего лица, уставившись в догорающий костер. Он напряженно думал о чем-то.

— Ты не подпускаешь меня, потому что скрываешь что-то?

— Да, — прошипел я.

Тенери набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул. Он снова не спешил говорить, сцепив перед собой ладони и продолжая размышлять.

— Если ты расскажешь мне то, что собираешься… мы не сможем больше, м-м, общаться, как прежде? — спросил наконец Авис, и я понял, что он говорит совсем не о наших вечерних наслаждениях, а о том, что за прошедшее время мы стали очень важны друг для друга.

Не знаю, на что было похоже наше общения.

Видел ли Тенери во мне старшего наставника, отца, брата, друга, товарища. Не всегда мы понимали, о чем думал каждый из нас, но это совсем не мешало быть вместе и не скучать. Удивительным было то, что я ни разу не вспомнил, что мы изгнанники, которым навсегда заказана дорога домой, и, возможно, мы так никогда и не встретим разумных существ в Дальних Землях. Не пожалел об этом, не опечалился. Зачем, если одна прекрасная птица с перламутровыми перьями составляла для меня целый мир. Удивительный и прекрасный, он зачаровывал меня одним своим видом.

— Мне нужно подумать, — серьезно произнес Тенери, поднялся и выбрался из пещеры.

Сказать, что я был поражен, означало не отразить и десятой доли моего удивления странному поведению Ависа.

Вместо того, чтобы услышать, что так долго скрывалось за моим молчанием, напасть на меня с вопросами, потребовать ответов, он встал и ушел.

Мне ничего не оставалось, как ждать.

Шли часы. Самые долгие и мучительные часы ожидания, которые мне когда-либо доводилось переживать. И впервые мне пришлось признаться в собственной трусости, не пускавшей меня наружу. Словно осужденный на смерть, я оттягивал мучительный конец изо всех сил.

Наконец, когда рассвет расправил могучие крылья, Тенери вернулся. Темные тени залегли у птенчика под глазами. Он выглядел уставшим, руки подрагивали. Он сел напротив меня.

— Пожалуйста, — начал он, — просто отвечай на мои вопросы.

Час настал, — понял я, кивнув Тенери в ответ.

— Мои родители мертвы?

— Да.

— Братья, сестра? — дрогнул взволнованный голос.

— В живых-х ос-стался только ты.

Снаружи просыпалось редколесье. Чириканье, скрежет насекомых, суета зверья, перестук клювов оживили новый день. Только наша пещера утонула в давящей тишине.

Тенери впервые услышал, что остался один.

— Ты повинен в смерти моих родителей?

— Да, — ответил я. — И нет.

— Ты убил их? — задохнувшись, спросил он.

— Нет. Я видел это и не мог ос-становить. Приказ-с был отдан не мной.

Тенери закусил губу, его глаза увлажнились. Он сжал кулаки и притиснул к исказившемуся лицу. Ему понадобилось время, чтобы справиться с чувствами.

Я не хотел смотреть, как он мучается, но мое наказание вступило в силу и отвернуться я не мог.

— У тебя был шанс спасти их?

— Нет. Я… — хотел объяснить я.

— Молчи! Пожалуйста, не говори ни слова! — срывающимся голосом потребовал Тенери. Грудь его судорожно вздымалось.

Мы снова замолчали.

— Я жив благодаря тебе?

— Да, — это было так, но… — Тенери, пос-слушай…

— Роскарус, умоляю не-на-до, — его раненый взгляд уперся в меня с дикой мольбой.

И я послушно прикусил язык, боясь представить, как ему сейчас больно.

— Отец попросил тебя сохранить мне жизнь? — через силу продолжал он этот странный разговор.

— Нет. Я с-с-соврал. Твой отец меня ни о чем не прос-сил.

— Это было твое решение?

— Да.

— Почему? Ты должен что-то моей семье, тебя мучила совесть? — требовал он. — Зачем ты это сделал?

Горькое сожаление в чужом голосе резало душу на части, и я понял, что он предпочел бы погибнуть с близкими…

— Потому что я влюбилс-ся в тебя, — шепотом ответил я, еще минуту назад не зная, что действительно собираюсь признаться в тайне, которую из меня не вытащили бы пытками.

Тенери долго глядел в мои глаза, а затем закричал. Громко. Навзрыд.

В этот момент больше всего на свете я хотел прижать птенца к себе и попытаться забрать его боль, но я замер, не шелохнувшись. Я, чьи руки так или иначе окропила кровь дорогих ему существ, больше не смел прикоснуться. Не смел.

Вдруг Авис поднял на меня невидящий взгляд.

— Роскарус, — позвал он тихо, и уже в следующий миг я обвился вокруг него, заключил в крепкие объятья, прижимая к себе, давая уткнуться в мое плечо и выплакать всю ту невыносимую боль, что я причинил.

Я не просил прощения. Прощения для меня не существовало.

— Роскарус, — повторил он, захлебываясь, и крепче вцепился в меня пальцами. — Роскарус! — кричал он, и я понимал все то горе, что горело в нем поедающим пламенем. Обжигало душу, причиняло жуткую муку.

Мы так и сидели, прижавшись друг к другу, впиваясь друг в друга, словно два существа, потерявшиеся в штормовых водах.

Вне нашего укрытия кипела жизнь. Огненная ящерица восседала на колеснице так же, как и вчера. Так же, как сделает это завтра. Но что ожидает завтра нас? Я не хотел думать.

Примечание к части

Вторая часть писалась под эту песню Skylar Grey — I Know You (OST 50 Shades of Grey) Читать под нее тоже приятно.

Перышко двадцать третье

В тот день мы с Тенери больше не разговаривали. Выплакавшись, он не отстранился, оставляя голову на моей груди. Я не мог видеть его глаз и, наверное, был счастлив этому. Легкими успокаивающими движениями я поглаживал птенчика по спине. Его дыхание стало глубже, спокойнее, он погрузился в тяжелый сон.

Я постарался уложить его поверх себя, как можно незаметней. Веки Тенери трепетали, словно назойливые сны все никак не желали оставлять его в покое. Не представляю, что за мысли сейчас крутились в его голове.

Серебряный свет луны проникал в пещеру, касаясь перламутрового украшения, гипнотизирующего взгляд неземной красотой. Великолепное творение природы или богов? Что или кто мог создать совершенную радугу, струившуюся вдоль разрозненных перышек, что складывались в единое полотно залитых светом облаков.

Вся наша жизнь похожа на перышки. Я помню множество разных моментов своей жизни. Некоторые из них отливают стальным синим и призрачным зеленым, другие окрашены розовой зарей и бирюзовым морем. И пока течет мое время, блики переливают свет, заставляя его скользить вдоль поверхности, двигаться, течь, менять оттенок, становиться глянцевым, будто мокрые голыши или матовым, словно обласканные ветром обломки скал. Все эти перышки и есть моя жизнь, сложенная подобно облаку, распростертому над моим птенчиком.

Некоторые перышки красивее и важнее остальных. Эту скромную горсть дорогих воспоминаний я хочу сложить в ладони и наслаждаться ими вечно.

Я никогда не забуду, как судьба упала мне в руки далеким весенним днем. Не забуду, когда впервые ощутил его теплую притягательность в холодном склепе кладбища. Всегда буду помнить румянец на его щеках, стоило моим пальцем коснуться кожи на том роковом балу…

Эгоистично пользуясь тем, что Тенери спит, я осторожно обхватил его за плечи и пояс, скользнув под крылья. Прижал к себе. Уткнулся носом в волосы.

Акация — самый притягательный запах по эту сторону существования.

Обожание сводило с ума и заставляло разжать хватку, отпустить на волю. А я все продолжал прижимать его к себе, понимая, что это последнее, что я могу украсть у этой жизни.

Щедрая ночь закончилась; стоило Тенери завозиться, я против воли развел руки-клетку. Птенец был бледен и подавлен, попросил позавтракать, и я приготовил немного оставшегося в запасе мяса. Принес немного сладких ягод голубики, росшей неподалеку.

Мы ели в молчании.

— Почему я ничего не помню, Роскарус? — спросил вдруг Авис осипшим от рыданий голосом.

— Я ис-спользовал яд, — поднял я виноватый взгляд. — Родители погибли на твоих глаз-сах, и, видя в каком ты сос-стоянии, я понял, что это убьет тебя… Это почти с-с-свело тебя с ума.

Тенери застыл, уставившись в залитый светом проход.

— Я не мог допус-стить этого и зас-ставил тебя забыть вс-се те ужас-сы, с-с-свидетелем которых ты явилс-ся.

— Я просил тебя об этом? — подавленно задал вопрос Тенери и перевел на меня полный обиды взгляд.

— Нет, — выдержал я его немое обвинение. — К тому времени ты уже не мог с-с-связно раз-сговаривать и не понимал ничего из-с того, что я говорил.

На его глаза снова навернулись слезы.

— Слишком тяжело, — выдохнул Авис, словно грудь его действительно давила невидимая глыба. — Я полечу на восток, посмотрю что там, за кряжем.

С этими словами он поднялся, быстро собрал полетную котомку, положив внутрь немного еды и повязки на случай травм, как я всегда заставлял его делать. Питьевая вода в этих местах была повсюду.

— Вернусь вечером, — бросил он, не оборачиваясь, и шагнул вон.

«Прощай», — не произнес я вслух вырывающего душу слова, продолжая взирать на слепящую кляксу света, в которой ты растворился навсегда.

«Прощай, любимый.»

Свернувшись тугими кольцами, я сложился пополам в самой сердцевине и замер.

Двигаться я не хотел. Не хотел дышать, не хотел продолжать видеть, посему закрыл глаза. Не хотел слышать, но жизнь напоминала о своей бескрайней энергии шумным прибоем и мириадами живых существ, не прекращающих движения ни на секунду.

Но это ничего, пройдет какое-то время и все закончится…

— … Роскарус! Роскарус! — звали меня из прекрасного далека, где я не был тем, кем являлся на самом деле — палачом, смертоносным орудием в чужих руках.

— Роскарус, очнись! — продолжала звучать в ушах самый прекрасный голос на свете.

До хруста костей мне хотелось его увидеть, и я раскрыл глаза.

Минута, и расплывающаяся картина приобрела четкие границы — я видел перед собой обеспокоенное лицо птенчика, он хмурился. Вытянув руку, я коснулся его лба, стараясь стереть волнение.

— Роскарус, с тобой все хорошо?

— Вс-се прекрас-с-сно, — прошипел я наваждению, убирая упавшую на глаза челку.

— Я звал тебя, но ты не приходил в себя. Я подумал, что случилось что-нибудь плохое. Мне не следовало уходить надолго, не предупредив тебя, — щебетала сладкоголосая птичка, растерявшая где-то все свое спокойствие. — Просто мне было тяжело и я решил, что поблуждаю еще денек в окрестностях.

— Ты вернулся? — все еще находясь в полусне оцепенения, спросил я, не будучи уверен, что сон откликнется на мои слова.

— Конечно, — растерянно ответил Тенери. — Конечно, вернулся. Ты… ты думал, я улетел от тебя навсегда?

Слова не были нужны, ответ он прочел на моем лице.

— Я… — он задохнулся. — Я никогда бы так не сделал. Я верю тому, что ты рассказал. Если ты говоришь, что выхода не было, значит, так оно и было. Ничто на свете не вернет мне семью, но потерять еще и тебя, я… — венки вздулись на влажных висках и тонкой шее. — Без тебя я не выживу.

Неужели у меня в запасе есть еще немного времени? Жизнь невыразимо щедра к крошечному муравью, поправшему ее дары не единожды, отнимая дыхание других существ.

Я приподнялся. Тенери сидел на сгибе моего хвоста, перетекавшего в живот.

— Я с-с-счастлив, что ты решил поз-сволить мне помочь, — сухим от прерванной спячки голосом прошипел я.

— Помочь?

— Помочь выжить здесь и отыскать других.

— Нет, Роскарус, — сердясь, ответил Тенери. — Я не выживу без тебя не потому, что не сумею отыскать еду, воду или укрытие. Я не сумею сделать это, потому что ты мне нужен. Нужен, понимаешь? — хрупкие пальчики впивались в мои плечи. — Не для того чтобы развести костер и согреть ночью. Понимаешь?

Я слышал его, но…

— Помнишь, тогда, в Летный день, ты спас меня?

Я завороженно кивнул, считая, что могу продлить чудесный сон заблуждений еще ненадолго.

— С того для я постоянно думаю о тебе. Сначала я просто восхищался твоей красотой, — говоря это, Тенери робко огладил щетинки у шеи.

Нет, не робко — благоговейно, вдруг осенило меня.

— Потом я стал следить за твоей жизнью, собирая любые упоминания, будь то разговоры взрослых или упоминание в новостях. Ты был таким сильным, уверенным… немного пугающим. Я завидовал тебе и думал, что хочу стать таким же, потому и думаю о тебе постоянно. Но пожив рядом с тобой, я понял, что не хочу быть на тебя похожим, я хочу… хочу… чтобы ты был со мной. Был моим, — краснея спелой ягодой, оборвал пламенную речь Тенери и опустил глаза. — Моим, понимаешь?.. Это ведь ты мне снишься все время.

Ты однажды спросил, не нахожу ли я странным то, что мы делали это вместе. Ну то, что мы оба мужчины… и очень разные. Нахожу. Поверь, я понимаю, о чем ты говорил. Но… но мне все равно не удается избавиться от мыслей о тебе. Как бы я не старался. А потом я понял, что просто не хочу забывать о тебе…

Угловатые плечи судорожно вздымались, губы волнительно приоткрылись. Я смотрел на него сверху вниз. Как он ломает пальцы, как трепещут от дрожи его прозрачные перышки.

— … Мне показалось, что и я для тебя привлекателен, ну хотя бы немножко. Иногда мне казалось, что ты на меня очень долго смотришь и… и я видел, что когда я не смотрел в твою сторону, ты наблюдал за мной. Поэтому я предложил быть ближе. Но ты меня оттолкнул, — легкая обида скользнула в тихом голосе. — Я думал, ты отвергаешь близость со мной, потому что я тебе неприятен. Ведь я Авис, и мальчик… Это правда, что ты сказал мне тогда? — вдруг потребовал он ответа. — Правда, что ты меня любишь?

В его серых, пьяных от откровенности глазах штормил океан надежды.

— Правда.

Тенери выдохнул и уткнулся лбом в мою грудь.

— Когда ты сказал, что не можешь ко мне притронуться, потому что скрываешь какую-то тайну, я заподозрил самое страшное. Я давно подозревал что-то неприятное, ведь ты не хотел мне рассказывать, как мы здесь оказались и что стало с… моей семьей, — его голос дрогнул, произнося сокровенное слово. — Но я тебе верил, слышишь? Чувствовал, что ты бы никогда не причинил мне зла. Роскарус, я… я не желаю знать обо всем, что произошло, потому что люблю тебя и верю тебе.

Теплые капли упали на чешую.

— Я люблю своих родных и буду вечно молиться о них Небесным птицам. Но ты нужен мне, чтобы продолжать парить высоко в небесах. Если ты меня примешь таким никчемным и жалким, я попытаюсь сделать тебя счастливым, как ты делаешь меня, всегда скользя рядом, ожидая меня под вечер, разговаривая со мной и давая себя коснуться.

Он неожиданно обнял меня со всей крепостью, на которую был способен.

— Роскарус, мне никто больше не нужен. Хочешь, можем остаться здесь навсегда. Пожалуйста, давай начнем все сначала? Вместе.

Сердце Тенери билось в груди как сумасшедшее, когда мое почти остановилось.

Не говоря ни слова, я нежно обвил руками свою птичку, не понимая, за что получил прощение, но собираясь выплатить этот долг сполна, делая Тенери счастливым каждый день.

Content

Сергей Барк
ПЕРЛАМУТРОВЫЕ КРЫЛЬЯ

Часть 1

Перышко первое

Перышко второе

Перышко третье

Перышко четвертое

Перышко пятое

Перышко шестое

Перышко седьмое

Перышко восьмое

Перышко девятое

Примечание к части

Перышко десятое

Перышко одиннадцатое

Перышко двенадцатое

Перышко тринадцатое

Часть 2

Перышко четырнадцатое

Перышко пятнадцатое

Перышко шестнадцатое

Перышко семнадцатое

Перышко восемнадцатое

Перышко девятнадцатое

Перышко двадцатое

Перышко двадцать первое

Перышко двадцать второе

Примечание к части

Перышко двадцать третье