Роман Злотников

Руигат: Рождение. Прыжок. Схватка

Руигат. Рождение

Пролог

«Ковш» еще не остановился окончательно, а Ши Оиентал уже упруго выпрыгнул из него и огляделся. Да, здесь ничего не изменилось. Широкая мраморная лестница, взбегавшая от весьма небольшой парковки для «ковшей» (Учитель не очень любил, когда его тревожили посетители), выводила на просторную, отделанную ониксом и пластолитолем террасу, на которой росли десятки деревьев, причудливо сплетались ветвями, образуя над каменной площадкой живой, трепещущий, но от этого служащий не менее надежной защитой от дождя и ярких лучей светила полог. Оиентал прикрыл глаза и втянул носом воздух. Да, все так же – ноздри почувствовали запахи онулы и лиолля, разбавленные горьковатыми тонами имелы и едва заметным сладковатым дурманом шои… Запах гармонии, запах спокойствия, запах мудрости, запах, сразу показывающий любому приблизившемуся к этой иуэле, что он вступает в место обитания одного из величайших умов современности. И Ши внезапно снова почувствовал себя юным учеником, только что сдавшим экзамены на третью ступень Самостоятельного и рискнувшим отправить Просьбу самому Алому Бенолю, титану научной мысли Киолы, который уже лет двадцать отказывается брать Ученика и вообще исповедует замкнутый тип общения с обществом. Впрочем, для девяти Цветных это было не столь уж необычно. Кроме Алого, так же вели себя еще трое. При том объеме Общественной благодарности, какой находился в распоряжении каждого из Цветных, все необходимое им – приборы, агрегаты и даже материалы сопутствующих исследований – можно было заказывать на стороне. Так что острой потребности в формировании собственного большого исследовательского коллектива ни один из Цветных не испытывал. И наличие либо отсутствие такового было личным выбором каждого, отражением его внутренних запросов. Четверо, в том числе и Алый Беноль, предпочитали творить в одиночестве.

– Ученик… я на морской террасе, – прошелестел в воздухе голос Учителя. Ну да, деревья террасы уже сообщили ему все о том, кто решился нарушить столь любимое им уединение. Все, в том числе и то, в каком психологическом состоянии пребывает посетитель. Ши даже во времена ученичества не тешил себя иллюзией относительно того, что в иуэле Алого Беноля растут обычные, никак не модифицированные деревья.

Оиентал радостно улыбнулся и упругим шагом двинулся вверх по ступеням.

Расположение залов и лабораторий иуэлы, которую построил для Алого Беноля один из величайших архитекторов современной Киолы Таой Ауэл, Оиентал знал наизусть. Ну еще бы, он провел здесь десять лет. Счастливейших лет. Поэтому до морской террасы добрался быстро.

Иуэла Учителя находилась на скале над Термическим заливом Савиэнского моря – с морской террасы открывался захватывающий вид на морской простор. Ши притормозил, впитал взглядом давно не виданную, но такую знакомую картину – море, облака, Две Подружки (так назывались две близко расположенные скалы, соприкасавшиеся верхушками, отчего они казались двумя девушками, склонившими друг к другу головки, чтобы посекретничать), а затем ступил на лазуритовую мозаику террасы.

Учитель сидел на своем любимом месте – широком ложе из пурпурного квириана, твердая каменная основа которого, как помнил Оиентал, была покрыта теплым отростком ковеоля того же пурпурного цвета. У него самого был такой же, правда, не пурпурный, а желто-оранжевый. Эти псевдоживые конструкции, а скорее даже создания-эмпаты, способны были не только поддерживать мозаичную температуру своей поверхности, подогревая или, наоборот, охлаждая разные ее фрагменты, соприкасающиеся с разными частями тела, но и с помощью ворса осуществлять вентиляцию нужных участков кожи и легкий массаж. Поэтому их использовали все, кто завел себе собственное жилище. Но ковеолю Учителя было уже более сорока лет, и за это время он не только изучил малейшие оттенки желаний хозяина, а также его самых близких и частых гостей (хотя в отношении гостей Алого Беноля слово «частых» звучало диссонансом), но и пронизал всю иуэлу тысячами отростков. Так что в любом, даже самом дальнем уголке иуэлы всегда можно было рассчитывать на его теплую заботу… С обеих сторон ложа склоняли ветви два роскошных лиолля.

Ши подошел поближе и остановился, ожидая, пока Учитель обратит на него внимание.

– Присядь, Ученик, – тихо сказал Беноль, и Ши осторожно опустился на край ковеоля, который тут же зашевелился под ним, подгоняя свою толщину, конфигурацию, температуру, степень мягкости и упругости под новый объект.

Учитель некоторое время молчал. Похоже, Ши прибыл в самом конце сеанса медитации. Большинство обычно совершают ее либо рано утром, либо поздно вечером, но, возможно, Учитель размышлял над какой-то трудной и важной проблемой, вследствие чего ему потребовалось подпитать себя дополнительной энергией в середине дня. Судя по тому, что Учитель почти сразу отреагировал на появление гостя, Беноль уже вышел из состояния полной концентрации, но его неподвижность и отстраненность позволяли предположить, что его дух и сознание еще не окончательно покинули океан сияющего луэ и он пока не полностью вернулся в «твердый» мир. При таких условиях начинать разговор не было смысла, и Ши оставалось лишь сидеть, любуясь окружающей его гармонией и ожидая, когда Учитель наконец соизволит обратиться к нему. То, что Алый Беноль не только впустил его в иуэлу до полного выхода из состояния медитации, но и позволил ему войти в место медитации, да еще и присесть рядом, наполняло сердце Ши радостью и гордостью. Ибо это означало, что Учитель по-прежнему считает его, Ученика, уже двадцать лет как ушедшего из этого дома и начавшего выстраивать самостоятельную жизнь, частью своей гармонии. В принципе Ши в этом не сомневался. Он любил Учителя и знал, что Алый Беноль так же любит и его. Но получить еще одно, да столь явное и в то же время очень личное подтверждение этому знанию было очень волнительно и приятно…

Наконец Учитель пошевелился и повернулся к Ши:

– Рад тебя видеть, Ученик. Что послужило причиной моей нечаянной радости и привело тебя ко мне?

Оиентал склонил голову в скромном, но исполненном истинного счастья и бесконечной благодарности поклоне:

– Я думал, что еду к тебе по делу, имеющему отношение к будущему Решению, Учитель, но теперь понял, что истинной причиной моего прибытия является то, что я… очень соскучился.

– Ну да, – лукаво усмехнулся Беноль, – за четыре-то года можно было.

Ши слегка покраснел: действительно, в последний раз он посещал иуэлу Учителя четыре долгих года назад. А затем рассмеялся: Учитель был в своем репертуаре, никогда не упускал повода поддеть.

– Пойдем, – внезапно произнес Беноль, одним плавным движением поднимаясь на ноги.

Ши знал, что в молодости Учитель был известным танцовщиком, да и в те годы, когда Ши был его Учеником, Алый Беноль не оставил окончательно это занятие. Не было оснований думать, что изменилось что-то и сейчас. К тому же он знал: две из трех постоянных Возлюбленных Учителя также занимались танцами. Хотя сказать «занимались» о Исиле Лагенок, одной из самых талантливых танцовщиц современности, было бы верхом несправедливости. Да и в требованиях к Соискательницам, кои были заявлены в профиле Учителя на его портале, занятия танцами указывались в числе приоритетных. Ши и сам любил танцы, хотя в развитии телесного луча своей личности отдавал предпочтение водным видам. Он вообще любил воду. И потому морская терраса иуэлы Алого Беноля была и его любимым местом.

Они спустились на два уровня и вышли в Сад. Ши радостно рассмеялся: Учитель был стоек в своих привычках, поэтому на знакомом столике из цельного кристалла топаза их уже ждали две чашки крепкого, ароматного плое и тарелка с тонким, хрустящим миндальным печеньем – оно рассыпается в пальцах, стоит только чуть сильнее сжать в руках его невесомую, почти прозрачную пластинку. Учитель добродушно усмехнулся. О том, что его Ученик способен поглощать это печенье, изготовленное сервисио иуэлы, коробками и мешками, ему было известно.

– Клянусь, Учитель, – с чувством произнес Ши, усаживаясь на очередной отросток ковеоля, уже предупредительно развернувшийся на сиденье легкого стула рядом с кристаллом топаза, – я никогда и нигде не ел миндального печенья вкуснее, чем у тебя.

Беноль промолчал, но в глазах у него сверкнула искорка удовольствия.

Они не торопясь отведали плое. Традиции повелевали пить его в молчании, наслаждаясь цветом, вкусом, ароматом напитка, подаренного людям древними богами, чтобы те могли ощутить хотя бы тень Божественной Благодати, а также возможностью разделить все это с дорогим сердцу человеком. Ибо плое можно было пить только вместе с кем-то близким. На все остальные случаи были другие напитки, от кавы до растворов алкалоидов. Но плое…

– Итак, – негромко начал Учитель, ставя на поверхность кристалла опустевшую чашку, – ты желал меня видеть. Я рад. Но, как я понял, ты исполняешь не только твое личное желание, но и некое поручение Симпоисы.

Ши, уже допивший свой плое и просто вертевший в руках тончайшую чашку, любуясь изяществом формы, глубиной цвета и законченностью рисунка, тоже поставил ее на топазовый столик и поднял на Учителя ясный взгляд глубоко посаженных ярко-синих глаз. Он знал, что красив, что талантлив, что силен и неутомим в любви, и потому у него никогда не было отбоя от Соискательниц, поскольку он предпочитал свободные отношения постоянным привязанностям. Хотя в последние пять лет Оиентал несколько остепенился и даровал постоянство Даэле Амбол, звезде телесных картин на воде, с коей познакомился как раз вследствие своего увлечения водными видами развития тела. За прошедший год они отдали друг другу не менее половины того времени, которое каждый из них сумел уделить Любви. Но вся красота и талант Ши меркли перед человеком, сидящим перед ним. Алый Беноль. Один из девяти Цветных, величайших ученых, коим общество Киолы даровало высшую долю Общественной благодарности, которую может получить человек. Даже если бы Алый Беноль решил устроить себе иуэлу, ничуть не уступающую этой – с ее террасами, садами, лужайками, водопадами и фонтанами, – где-нибудь на астероиде, благодарное общество предоставило бы ему возможность сделать это… Впрочем, нет, на астероиде ничего бы не вышло. Но причиной тому была бы отнюдь не скупость жителей Киолы или ее управителей…

– Да, Учитель! – почтительно кивнул Ши.

– И что им надо?

Ши ответил вопросом на вопрос – не сразу, а после короткой паузы, как будто спрашивать об этом Учителя ему было несколько неудобно:

– В курсе ли ты Большой дискуссии, которую ведет Киола?

Беноль молча склонил голову в знак согласия. И то, что Учитель предпочел выразить свое мнение так, жестом, заставило сердце Ши забиться слегка тревожно. Человек живет в гармонии, и любое его движение или слово, равно как и их отсутствие, могут многое сказать опытному взгляду и уху. Большинство жителей Киолы, правда, предпочитали более сосредотачиваться на выстраивании собственных гармоний, нежели изучать гармонии других, слишком просто и наивно трактуя общеизвестное положение о том, что свою гармонию невозможно выстроить, не взаимодействуя с гармониями окружающих, но Ши принадлежал как раз к развитому меньшинству. И знал, что подобная урезанная реакция означает неодобрение. Но к чему именно оно относится, пока было неясно.

– Тогда тебе известно, что более трети всех обладающих правами Деятельных разумных активно участвуют в этой Дискуссии. А если учитывать всех, кто высказал свое мнение хотя бы один раз, то это число приблизится к четырем пятым жителей планеты. Ну, исключая Остров, конечно. Хотя и островитяне также затронуты куда сильнее, чем это случалось во времена предыдущих Дискуссий. Мы не можем отслеживать участие островитян столь же точно, как жителей остальной Киолы, но, по прикидкам, не менее четверти жителей Острова Дискуссия задела за живое. Такого не было со времен Потери!

Учитель усмехнулся:

– А что, вы отделяете Дискуссию от Потери?

Оиентал запнулся. Нет, в том, что Дискуссия связана с Потерей, никто и не сомневался, но вот то, что она неотделима от Потери, вызывало большие сомнения. Во всяком случае, в Симпоисе подобного мнения придерживалось абсолютное меньшинство. И сам Ши к нему не относился.

– По этому поводу есть различные мнения, Учитель, – дипломатично отозвался Оиентал. – В конце концов, Потеря случилась сто сорок лет назад. Прошло много времени…

– Но тебе эта точка зрения не кажется достоверной? – уточнил Беноль.

Ши мгновение помедлил, а затем качнул головой, показывая Учителю, что не испытывает желания углубляться в эту тему. Учитель ответил легким кивком, но атмосфера в Саду слегка сгустилась. Что ж, Оиентал и не ожидал, что они будут способны сохранить безмятежную гармонию, обсуждая то, ради чего он и отправился в гости к Учителю.

– Значит, Симпоиса склоняется к принятию Решения, – задумчиво произнес Беноль спустя некоторое время, когда ощущение сгустившейся атмосферы было слегка развеяно ароматами Сада.

– Не сиюминутно, – тут же отозвался Ши. – Но ты же понимаешь, Учитель, Симпоиса просто вынуждена отреагировать на такую Дискуссию. И мы очень боимся совершить ошибку. Поэтому я здесь.

Алый Беноль все так же задумчиво кивнул и откинулся на спинку стула. Оиентал молчал. Учитель размышляет. Если его размышления приведут к некоему выводу, который можно будет облечь в слова, мимику и жесты, он удостоит его ответом. Если нет – значит, и Ши, и Симпоисе придется подождать.

– Мы испугались, – негромко начал Учитель спустя долгое время. – Нет, не сейчас. Тогда. Сто сорок лет назад, когда случилась Потеря. Мы испугались…

Ши молчал, ожидая продолжения. Слова, только что произнесенные Учителем, отдавали банальностью. Ну, конечно, они испугались! А как еще может отреагировать общество, построенное на Любви и Гармонии, когда на него из Бездны обрушивается такое? Но Оиентал знал, что даже банальность в устах Учителя всегда имеет свой, совершенно отличный от общепринятого смысл. И потому он немного напрягся, сосредоточившись на том, чтобы максимально точно уловить малейшие нюансы и оттенки того, что еще скажет ему Учитель. Когда общеизвестную истину произносит один из Цветных, не стоит морщиться – подобная реакция характерна для Деятельного разумного самых низших ступеней, способного оперировать лишь все теми же банальностями, причем всегда безапелляционно и громогласно. Но тем, кто относит себя к высшим ступеням, следует не отмахиваться от банальности, которая прозвучала в устах мудреца, а попытаться понять, почему он ее произнес.

– Нет, испуг перед насилием был объясним и оправдан, – неспешно продолжил между тем Учитель. – Для тех, кто исповедует Любовь и Гармонию, насилие неестественно и необъяснимо. Но мы испугались другого. Мы испугались изменения, собственного изменения…

Брови Ши дрогнули. Он почти справился с удивлением. Почти…

– Почему испугались, Учитель?! Мы воспротивились собственному изменению. Потому что оно означало потерю себя, потерю всего того, чего мы достигли за тысячелетия непрерывного развития. Разве это может быть поставлено нам в вину?

– И да, и нет, – все с той же неспешностью, показывающей, что он продолжает размышлять над этим, проговорил Учитель. – И да, и нет… Я не знаю, пока не знаю, в каком соотношении находятся эти «да» и «нет», но в том, что здесь присутствует и то и другое, я уверен. И я уверен в том, что в этой Дискуссии вы упустили вопрос, насколько плотно связан тот, как всем кажется, оставшийся в прошлом Испуг с тем, что происходит на Киоле сегодня. Вам, во всяком случае, большинству из вас – я имею в виду только тех Деятельных разумных, кои действительно способны разобраться в высших переплетениях Дискуссии и облечены доверием принятия решений, – вам кажется, что это совершенно разные вещи. А мне – нет… – Тут Беноль сделал короткую паузу и еще раз повторил: – Мне – нет.

Ши прикрыл глаза, постаравшись отстраниться от всего, что происходило вокруг, и полностью погрузиться в только что высказанное предположение Учителя. Он был не согласен с этим предположением, но оно исходило от Беноля. И это означало, что многое из того, что Оиентал уже считал обдуманным и даже очевидным, требовало нового обдумывания. На некоторое время в Саду вновь установилась тишина размышления – не абсолютная, а заполненная легким шелестом ветвей, журчанием небольшого водопада и почти неслышным дыханием двух человек, погрузившихся в свои мысли.

– И все равно я не понимаю, Учитель, – произнес наконец Оиентал. – В первую очередь не понимаю того, что из всей связки Испуг – Гнев – Страдание, для того чтобы обозначить неотделимость, ты избрал только Испуг. Мне казалось более логичным…

– Ты потерял нить, – перебил его Учитель.

Неслыханно! Хотя Ши был и оставался, более того – сам продолжал считать себя его Учеником, он все же стал Свободным Ученым и членом Симпоисы, то есть принадлежал к тем, кто принимал решения за всю Киолу. Простое уважение требовало предоставить ему возможность закончить мысль. А Беноль его прервал. Неужели он, Оиентал, находится в плену столь глубокой ошибки, что это дает Учителю не только право, но и обязанность вытолкнуть его из тенет заблуждения, даже рискуя нарушить гармонию их разговора?..

– Я не имел в виду Испуг перед кем бы то ни было! Я говорю об Испуге перед тем, чем мы могли бы стать. Это не тот Испуг, который подразумевают, говоря о Потере. Это тот Испуг, о котором известно очень немногим. И судя по тому, что я не слышал ни об одной, даже очень ограниченной Дискуссии на сей счет, все эти немногие отчего-то хранят заговор молчания. – Тут Учитель сделал короткую паузу и, вернувшись от резкого, тревожного, диссонансного тона, который использовал в этом посыле, к задумчивому, закончил: – Возможно, потому, что никто не знает не только верного решения, но и путей его достижения.

В Саду снова на некоторое время воцарилась тишина, а потом Ши задумчиво проронил:

– Возможно, правильное решение состоит в том, чтобы разорвать связь между Испугом и действием.

– Правильное решение известно, и именно оно было принято, – отозвался Учитель. – И состоит оно в том, чтобы не изменяться. Но вот правильное ли оно? И не отвратило ли оно нас от истинно верного решения? Быть может, не изменившись, мы просто не способны ничего сделать с Потерей? И если это так, значит, мы потеряли более ста лет, в течение которых никто не пытался искать ответа на вопрос, как нам следует измениться.

– Но почему? – изумился Оиентал.

Однако Учитель не ответил на этот вопрос. Он еще некоторое время помолчал, а затем тихо, будто не Ши, а самому себе сказал:

– И где взять тех, кто поможет нам измениться?..

Однако Оиентал не сдался:

– Учитель, но почему ты так уверен, что мы обязательно должны измениться?

– Не уверен, – качнул головой Беноль, – совсем не уверен. И так же, как те, кто принял решение не изменяться, вижу всю опасность изменения. Мы действительно можем потерять себя. И уж точно мы станем другими. И еще более вероятно, что те, кем мы станем, не слишком понравятся нам сегодняшним.

Ши наморщил лоб. Ему казалось, что в рассуждениях Учителя нет никакой логики: Беноль полагает, что им необходимо измениться и что отказ от изменения губителен, но при этом считает, что изменение непременно сделает их хуже…

– Так в чем причина твоих сомнений, Учитель, в верности принятого решения?

– Я вижу очень большую вероятность того, что без изменения у нас нет никаких шансов вернуть Потерю.

– Как?! – Ши не верил своим ушам. Да вся Дискуссия развернулась только из-за того, что по всем расчетам, причем не просто инициативным, а проверенным и утвержденным Симпоисой, у них появилась реальная возможность в ближайшее время вернуть Потерю! Пусть и дорогой ценой. И сейчас основным вопросом Дискуссии было вовсе не то, возможно ли это, – в выводе, подтвержденном Симпоисой, никто не сомневался, – а то, не слишком ли велика цена… Учитель же утверждает – ну ладно, пусть предполагает, – что без изменения возвращение Потери просто невозможно! Если бы это заявил кто угодно, только не Алый Беноль… ну, или еще кто-нибудь из Цветных, Оиентал просто рассмеялся бы ему в лицо. Так противопоставлять свою гармонию всей остальной планете!.. Но Учитель…

– Ты… у тебе есть, чем обосновать свои предположения? – слегка севшим от волнения голосом спросил Ши.

Учитель пожал плечами:

– Кое-что, что пока не заслуживает внимания. Я еще работаю над этим. – Он улыбнулся. – Сейчас я занят другим, старым проектом, который отнимает все мое время, поэтому я и не посчитал себя вправе принять участие в Дискуссии. Моя позиция не полностью оформлена, и доказательства ее обоснованности пока не отвечают всем критериям научной достоверности. Так что, если бы Симпоиса не прислала тебя, я, вероятно, промолчал бы. Но скрывать сомнения от своего Ученика я не вправе.

Ши снова склонил голову, на этот раз благодаря Учителя за подобное отношение. Беноль в ответ снова ласково улыбнулся.

– Но что же тогда делать? – спросил Оиентал.

– Когда я закончу свой старый проект, возможно, у меня будет ответ на этот вопрос, – уклончиво отозвался Беноль, предоставив Ши самому догадываться, связано ли то, что Учитель называл «старым проектом», с предметом Дискуссии, или он имеет в виду, что после окончания этого «старого проекта» у него появится время надлежащим образом обосновать свои предположения.

– Но, Учитель, Решение будет принято через десять дней!

Беноль небрежно взмахнул рукой.

– Я живу уже очень давно, Ши, – немного устало начал он, впервые обратившись к Ученику по имени, – и не раз был свидетелем тому, как Решения, причем такие, в истинности которых никто не сомневался, в том числе и я сам, немного позже оказывались то ошибочными, то неисполнимыми, то просто никому не нужными. Так что я не вижу необходимости торопиться. Все равно истечет еще много времени, пока принятое Решение дойдет до реального воплощения. А к тому моменту я надеюсь успеть…

Следующие три часа они более не говорили о предстоящем Решении. Но когда Ши покидал иуэлу Учителя, дух его находился в смятении. Учитель чувствовал это, потому, когда они прощались на террасе у стоянки «ковшей», он протянул руку и положил ее на плечо Ученика:

– Не стоит принимать мои слова так остро, Ши. Я же сказал, что еще думаю об этом. Возможно, я ошибаюсь…

Оиентал благодарно кивнул. Эти слова многое открыли ему. Учитель любил его и ради гармонии Ученика готов был даже поступиться частью найденной истины. Но Ши уже давно не был тем порывистым и горячим молодым человеком, способным воспарить в облака от одной одобрительной фразы Учителя или прийти в отчаяние от неудачи всего лишь одного эксперимента, построенного на слишком зыбком теоретическом фундаменте. Ши вырос, приобрел опыт и сам стал руководителем огромного научного коллектива. А работа в Симпоисе, в которую он избирался уже шесть лет подряд, закалила и отточила его деловую хватку и знание людей. Он, конечно, допускал, что Алый Беноль способен ошибиться. Более того, он был уверен, что Беноль действительно ошибается. В чем-то. Но суммарная доля этого «в чем-то» в общей оценке ситуации столь могучим умом была настолько невелика, что в крайнем случае ею можно пренебречь. А вот общая оценка… И это означало, что Ши предстоит выдержать настоящую схватку с другими членами Симпоисы, дабы максимально замедлить процесс принятия Решения. Тянуть время до тех пор, пока Беноль не сумеет сформулировать свою позицию. Или пока они сами не поймут того, что Бенолю очевидно уже сейчас…

А еще его очень заинтересовало, что же кроется за словами Учителя о «старом проекте». Потому что чем больше Ши размышлял над ними, тем яснее становилось, что Учитель вовсе не имел в виду недостаток времени. Предмет Дискуссии был слишком важным для всей Киолы, и Беноль никогда не обошел бы его молчанием, если бы не ожидал того, что нечто скоро позволит ему проникнуть в интересующий его предмет гораздо глубже, чем он уже это сделал. Но что именно может помочь ему?.. Однако задавать подобные вопросы было в высшей степени неэтично. Если бы Учитель захотел, он бы сам все ему рассказал, а раз нет… Поэтому Ши так и отбыл, не удовлетворив своего любопытства.

* * *

Проводив взглядом «ковш», уносящий в голубую высь его Ученика, Алый Беноль прикрыл глаза и шумно втянул ароматы террасы. Слабый запах озона, всегда сопровождавший работу граувира «ковша», уже почти не ощущался. Легкий, одноместный аппарат имел слишком маломощный граувир, чтобы его работа, даже на взлетном режиме, приводила к заметному индуцированию этого газа. Не то что грузовые транспортные системы – на них приходилось ставить тяжелые рекомбинаторы, преобразующие более девяноста восьми процентов продуцируемого озона обратно в двухатомный кислород, но все равно при старте или посадке таких машин по ноздрям тех, кто находился рядом, бил сладковатый, резкий, свежий аромат. Из-за этого операторские кабины погрузочно-разгрузочных манипуляторов в терминалах оборудовали системами фильтров. Беноль знал такие подробности, потому что в молодости, когда доступная ему доля Общественной благодарности была еще совсем незначительна, в свободное от науки, танцев и бурных любовных приключений время подрабатывал оператором. С тех пор прошло почти восемьдесят лет. Но манипуляторы, как, впрочем, и граувиры, ничуть не изменились…

Беноль еще раз глубоко вдохнул, наслаждаясь уже совершенно очистившимся воздухом, в который деревья на террасе, примыкавшей к стоянке «ковшей», добавили его любимых ароматов. Он снова остался один, и потому весь биоценоз его иуэлы вновь перешел в спокойное состояние, перестав отслеживать запахи посторонних и пребывать в готовности защитить хозяина от любых неожиданностей. Беноль грустно усмехнулся. До чего он дошел! Он, один из Цветных, настолько отдалился от гармонии, что в собственной иуэле не может ощутить себя в полной безопасности. Вернее, не он сам. То есть не его тело. Ему даже в самом неблагоприятном случае не могло грозить ничего серьезнее, чем лишение статуса Цветного и, соответственно, резкое, на порядки, уменьшение доступной доли Общественной благодарности. Опасность грозила его планам…

Постояв еще несколько минут, Беноль развернулся и двинулся внутрь иуэлы. Дойдя до граулифта, он спустился на уровень моря и, обогнув бассейн, направил стопы в узкие коридоры, уводящие в глубь ядра сервисио иуэлы. Обычно туда не ступала нога человека. После установки и подключения всех контуров ядра причин для появления человека в этих коридорах уже не возникало: сервисио самостоятельно справлялся со всеми проблемами, которые могли возникнуть как в процессе его функционирования, так и в процессе эксплуатации всей иуэлы в целом. Так что подобные коридоры слышали людские голоса лишь несколько дней перед запуском, пока шел монтаж оборудования, а потом они замолкали на века. Сервисио были самообучающимися системами, а если требовалось наращивание их мощности, то хозяину надо было просто озвучить свои планы, после чего сервисио самостоятельно связывались со всеми необходимыми проектными, производственными и сервисными структурами, самостоятельно производили расчеты, оценку предложенных проектов, заказ компонентов, при получении которых сами осуществляли их монтаж. А хозяину оставалось лишь пользоваться результатами. Ну, если, конечно, в его распоряжении имелось достаточно Общественной благодарности. Впрочем, когда для планируемых изменений ее не хватало, сервисио уведомляли об этом хозяина, и он принимал решение либо умерить свои аппетиты, либо обнародовать, на что именно ему потребовались запрошенные ресурсы. После чего Деятельные разумные должны были рассудить, следует ли предоставить ему дополнительные средства… Но для Цветных подобных ограничений не существовало. Так что, когда Алый Беноль двенадцать лет назад пожелал произвести переконфигурацию ядра своей иуэлы, все изменения были осуществлены точно в запланированных масштабах и заняли целых полтора года. И это при том, что стандартное наращивание не только вычислительной, но и исполнительной мощности ядра на один порядок, то есть в десять раз, обычно занимало максимум неделю. Но кто осмелится задавать вопросы Цветному?

Беноль обогнул круглый центральный зал ядра по плавно изгибающемуся коридору и спустился на уровень ниже по отлогому, широкому пандусу. Его пришлось сделать, поскольку заказанные сервисио компоненты переконфигурации оказались столь тяжелыми и громоздкими, что для их транспортировки к предназначенным местам понадобилось использовать специальные колесные транспортеры. Колесные, потому что использование транспортеров с граувирами было бы куда более затратным. Маломощные граувиры не справились бы, более мощные требовали рекомбинаторов, а это раздувало линейные размеры транспортеров до таких величин, что размеры коридоров для транспортировки выросли бы на порядок. А Беноль и сейчас следовал к своей цели по коридору высотой в два его роста…

Наконец он достиг створок входной двери. Их поверхность светилась слабым алым цветом. Обычно так подсвечивались двери, за которыми были расположены системы и резервуары с веществами – нахождение поблизости от них могло создать угрозу человеческому здоровью и жизни. По мере приближения человека они набирали яркость, а когда тот оказывался на расстоянии вытянутой руки, начинали мигать и громко звенеть. Так произошло и сейчас. Но едва Беноль коснулся двери ладонью, все стихло, и створки плавно втянулись в стены. Он криво усмехнулся и сделал шаг вперед…

Часть первая

Прибытие

Глава 1

– Эй, Банг, тебя зовет лейтенант О’Коннел!

Мастер-сержант Джо Розенблюм по прозвищу Банг как раз пристроился слегка передохнуть после завтрака в тенечке, образованном брезентовым тентом. Тент прикрывал от яркого тихоокеанского солнца ящики с патронами, гранатами, взрывчаткой и детонаторами, то есть спасал имущество, находившееся под личной опекой мастер-сержанта, отчего тот имел вполне законное право воспользоваться кусочком тени, а потому с неохотой оторвал голову от скатки и посмотрел на Сэма.

– И зачем я ему? – лениво поинтересовался Розенблюм, не делая попытки подняться на ноги.

Второй лейтенант О’Коннел был сопляком, да еще озабоченным глупыми подозрениями по поводу того, что мастер-сержант все время подвергает сомнению его авторитет. Вероятно, этот юный лейтенантик, прибывший в их роту только две недели назад и пока не побывавший ни в одном бою, просто завидовал ветерану-сержанту, успевшему уже заработать и Пурпурную дырку, и Серебряную звезду. Причем завидовал, возможно, даже не осознавая этого. Но Джо от того было не легче. Когда какой-то придурок постоянно срывает тебя, только прилегшего отдохнуть или собравшегося с друзьями перекинуться в картишки, по совершенно пустячному поводу и начинает грузить всякими глупостями – ну кому это понравится?

– Не знаю, – ухмыльнулся Сэм. Хотя он, как и лейтенант, был ирландцем, но, будучи таким же ветераном-сержантом и старым приятелем Банга, лейтенанта не одобрял. Что отнюдь не мешало ему потешаться над страданиями Розенблюма, у которого не было никакой возможности послать сопляка О’Коннела в задницу. Сэм был в курсе, что после первого же конфликта, случившегося прямо в день прибытия второго лейтенанта в роту «Браво», Розенблюма вызвал командир батальона майор Бабберидж и выдрал как бодливого козла. Он имел на это право, поскольку и сам воевал с января сорок второго да к тому же родился и вырос там же, где и Джо, – в Бронксе. Далее майор заявил, что, если мастер-сержант еще раз пошлет офицера куда подальше, то очень об этом пожалеет. А уж потом попросил: «Потерпи, Джо. Парень еще не был ни в одном бою. Оботрется…» И мастер-сержант ему это пообещал. Потому-то он и вынужден был стоически терпеть все выходки сопляка-лейтенанта, к ярко выраженному удовольствию своих старых приятелей.

Банг еще несколько мгновений полежал, мысленно прощаясь с желанием прихватить минуток сто, как он собирался, а затем с легким кряхтением встал с ящика, на котором с таким комфортом расположился.

– Присмотри за моими вещичками, Сэм, пока я поизображаю из себя дрессированную собачку.

– Без проблем, Банг, – отозвался Сэм. И, дождавшись, когда приятель скроется за ближайшей палаткой, тут же занял освободившееся место. Ну не пустовать же столь уютному уголку из-за того, что какому-то второму лейтенанту вновь потребовалось продемонстрировать старине Бангу, у кого в роте самые здоровенные яйца?

В палатку к лейтенанту мастер-сержант вошел, небрежно откинув полог ногой. О’Коннел оторвал взгляд от раскладного столика, на котором были разложены накладные и ротные платежные ведомости, и в упор уставился на Розенблюма. Некоторое время оба молча смотрели друг на друга. Второй лейтенант, похоже, ждал, что мастер-сержант отдаст ему доклад по всей форме, но о таком Банг с майором не договаривался. Вот еще, много чести этому сосунку! Поэтому лицо второго лейтенанта О’Коннела довольно быстро пошло красными пятнами.

– А ну-ка, мастер-сержант, отдайте мне честь! – слегка приглушенным от едва сдерживаемого возмущения голосом приказал молодой лейтенант.

– Хо, так вы звали меня, чтобы потренироваться во взаимном отдании чести, сэр? – осклабился Розенблюм. – Так лучше нам выйти на ту площадку перед палаткой командира батальона, на которой штаб-сержант Каллахен гоняет провинившихся.

– Мастер-сержант! – взревел лейтенант О’Коннел, но сумел обуздать свою столь типичную для ирландца ярость и продолжил уже на два тона ниже: – Я знаю, что вы ветеран и потому презираете меня как человека, еще ни разу не нюхавшего пороха, что вы, сержанты, считаете себя привилегированной кастой, что вы земляки с командиром батальона, и потому…

Но тут уж не выдержал Банг. Этот сопляк смеет попрекать его особыми отношениями с майором, хотя именно из-за этих, черт возьми, особых отношений он до сих пор и терпит всплески раздутого самомнения сопляка!

– Послушайте, сэр, – перебил лейтенанта мастер-сержант, – если у вас есть ко мне важное дело, так говорите. А слушать ваши бредни я не обязан.

Второй лейтенант вскочил на ноги:

– Вы… я… я подам на вас рапорт! Вы пойдете под трибунал! Я…

– Да сколько угодно… сэр! – рявкнул в ответ окончательно выведенный из себя Банг и выскочил из палатки. Эх, жаль, брезентовым пологом нельзя приложить так, чтобы у этого мальчишки зазвенело в ушах…

– Ну что, опять поцапались? – лениво спросил Сэм, когда мастер-сержант вернулся к своим ящикам, укрытым тентом, и пнул занявшего его место товарища в подошвы армейских ботинок.

Банг только выругался в ответ.

– А ты подшути над ним, – предложил старый приятель, скорешившийся с Бангом еще в учебной роте, в такой далекой отсюда Джорджии, где Розенблюм, тогда носивший только капральские нашивки, гонял новобранца Сэма. Уж ему-то было известно, как может пошутить старина Джо.

Помнится, Джо назначили на дежурство как раз перед Днем Благодарения. И надо ж было такому случиться, что в их подразделение позвонила какая-то из этих чопорных белых леди. В южных, бывших конфедератских, штатах таких много. Так вот, престарелая леди, мучимая приступом патриотизма, сообщила, что они с товарками были бы очень рады, если бы им прислали пятерых солдат, чтобы те разделили с ними праздничный ужин. Джо Розенблюм тогда даже облизнулся в предвкушении. После Перл-Харбора пожилые экзальтированные тетушки, ранее презрительно поджимавшие губы при виде человека, одетого в мундир «этих несносных янки», пришли в крайнее патриотическое возбуждение. Так что можно было ожидать, что прибывших на обед солдат накормят до отвала… Но следующая фраза собеседницы повергла Джо, тогда еще не носившего прозвище Банг, сначала в недоумение, а затем в ярость: «Только прошу вас, сержант, никаких евреев!»

Он едва не поперхнулся. Заявить такое нью-йоркскому еврею?! Но сбить Розенблюма с толку не так-то просто. Поэтому он твердо отчеканил в трубку: «Вас понял, мэм! Самолично проверю, чтобы их там не было!»

И выполнил-таки обещание. Толстый Том, возглавлявший откомандированную пятерку, потом долго зарабатывал себе на пиво, рассказывая, какое выражение лица было у отворившей им дверь благообразной белой леди в кухонном фартуке, когда она обнаружила у своего порога пятерку одетых в военную форму негров.

«О боже! – всплеснув руками, пробормотала ошарашенная леди. – Произошла какая-то ужасная ошибка…»

«Никак нет, мэм, – браво отрапортовал Толстый Том. – Наш сержант Розенблюм никогда не ошибается!»

Мастер-сержант скрипнул зубами:

– Уж я бы подшутил… Да уж… Да только если я подшучу так, как у меня руки чешутся, то майор Бабберидж мне этого в жизни не простит, а меньшего сопляк не заслуживает… Ладно, вали с моего места!

Сэм, нарочито кряхтя, сел и с хрустом потянулся. В этот момент из-за штабеля ящиков послышался голос часового:

– Эй, Банг! Тебя там комбат вызывает.

Розенблюм зло сплюнул:

– Ну вот, уже нажаловался.

Сэм ухмыльнулся и молча развел руками. Мол, и рад бы помочь, но нечем. А затем нагло поинтересовался:

– Ты не против, если я еще поваляюсь?

Но Банг его уже не слышал. Он развернулся, проверил ладонью, точно ли по центру лба расположена кокарда на пилотке, расправил складки на поясе и, стиснув губы в нитку, зашагал вперед. Майор Бабберидж – это не какой-то там сопливый второй лейтенант, это серьезно…

Майор ждал его в своей палатке. Когда Банг подходил к ней, штаб-сержант Каллахен, по уже установившейся привычке гонявший на утоптанном пятачке перед палаткой майора провинившихся солдат, оторвался от этого увлекательного занятия и ухмыльнулся Бангу. У мастер-сержанта екнуло сердце. Неужели папаша Бабберидж после рапорта сопляка О’Коннела так сильно разозлился, что отдал приказ Каллахену погонять его, Банга, по этому импровизированному плацу будто зеленого новобранца? Вот позору-то будет…

– Сэр!

– А, Банг, это ты? Заходи…

Второй лейтенант О’Коннел был здесь. Как, впрочем, и остальные офицеры батальона. И несколько самых старых и опытных сержантов. У Джо мелькнула мысль, что майор решил устроить ему выволочку перед всем командным составом батальона, но тут же пропала. Папаше Баббериджу для выволочки не нужна была никакая компания. Он и сам был способен так отодрать провинившегося – тому потом неделю казалось, что ему больно садиться…

– Итак, господа, – начал комбат, едва только Банг опустил свой сухопарый зад на раскладной стульчик, стоявший в самом дальнем уголке палатки, – поступил приказ грузиться на корабли. Через три дня мы отправляемся. И нам надо решить, что именно из того цыганского табора, в который превратился наш батальон, способно помочь нам лучше выполнить свою задачу. Потому что взять все, как бы этого ни хотелось некоторым присутствующим, – тут он обвел взглядом лица своих командиров, задержав его на некоторых из них, среди коих загорелая рожа Банга занимала отнюдь не последнее место, – мы не сможем.

И Банг понял, что его публичная порка откладывается. Похоже, второй лейтенант не выполнил угрозу и ничего не доложил комбату. Впрочем, особой радости это Бангу не доставило, потому что, как следовало из слов комбата, ему предстояло расстаться с большей частью того имущества, которое он все прошедшее время любовно собирал, будто птичка, зернышко к зернышку, выменивая у интендантов на дефицитное здесь виски или на джапанские трофеи. Тыловики всех армий во все времена очень неровно дышат к вещам, снятым в бою с трупов врагов. Возможно, потому, что сами не способны ни на что подобное…

Совещания майор Бабберидж устраивал всегда после получения приказа на выдвижение. И Банг участвовал в них вовсе не благодаря своей должности – он числился всего лишь заместителем командира взвода. Дело было в том, что полтора года назад мастер-сержант увлекся взрывным делом и за это время стал, как в шутку называл его майор, «секретным оружием батальона». Банг частенько проделывал с помощью взрывчатки путь там, где его не было, или поднимал в воздух позиции каких-нибудь особенно упорных джапов. Именно потому его «хозяйство» всегда было куда более объемным, чем у любого другого замкомвзвода…

* * *

Их батальон выбросили во второй волне десанта, когда парни, шедшие первыми, уже закрепились за узкую полоску пляжей, а очухавшиеся джапы успели подтянуть к занятым парнями из 2-й дивизии морской пехоты плацдармам резервы из глубины острова.

Прибрежную полосу они преодолели быстро. А вот как только углубились в джунгли, начались проблемы. В первый раз на ожесточенное сопротивление они наткнулись где-то в полумиле от побережья. Желтожопые оборудовали позиции на небольшой высоте, с которой хорошо простреливались все окружающие заросли. Наткнувшись на плотный огонь, батальон откатился назад и залег, огрызаясь выстрелами.

Джо Розенблюм некоторое время лежал за деревом, то и дело вытягивая шею и оглядываясь, а потом заприметил очень уютную ложбинку, куда почти не добивали очереди джапанского пулемета, и, ловко шуранув по-пластунски в сторону, скатился в нее.

Спустя пять минут там собралась довольно теплая компания. Первым к Бангу присоединился его приятель Сэм, затем по травяному склону съехал на заднице штаб-сержант Каллахен, за ним еще двое солдат-новобранцев, а последним в ложбинку сполз второй лейтенант О’Коннел. Молодой офицер весь перемазался в земле и траве, каска съехала на ухо, в глазах таился страх, но при этом он был здесь, на первой линии, и не проявлял поползновений притормозить и отсидеться в тылу. И Сэм, бросив на Банга изучающий взгляд, удовлетворенно кивнул, мол, похоже, сопляк не трус, а страх в глазах – чепуха, кто и когда не испытывал его в первом-то бою?

– Ну что, парни, вляпались? – глухо проревел штаб-сержант Каллахен. После контузии он слегка оглох на левое ухо и потому всегда говорил громче, чем остальные.

Второй лейтенант замер и настороженно прислушался. У него хватило ума не встревать в разговор ветеранов, но этот вопрос его определенно интересовал ничуть не меньше, чем их.

Банг ухмыльнулся:

– Да нет. Мы пока еще довольно близко от побережья. Большие парни помогут.

В этот момент в отдалении загрохотало. Второй лейтенант О’Коннел нервно вздрогнул. Сэм с довольным видом произнес:

– Ну все, макакам – крышка. В дело вступили большие парни.

– Не гони, старина, – отозвался Банг. – Когда это большие парни добирались до каждой норки? Они на то и большие, чтобы не замечать мелюз…

Тут уж поблизости шарахнуло так, что всех прямо подбросило. А новобранцы рефлекторно зажали уши. Руки лейтенанта О’Коннела тоже дернулись к ушам, но молодой офицер удержался и бросил короткий взгляд на сидящих кружком сержантов – не видел ли кто? Однако даже Банг сделал вид, что не заметил.

Это снаряды, выпущенные из корабельных орудий главного калибра, наконец-то долетели до берега.

– «Айдахо» приложил, точно, – уверенно заявил Сэм.

– Нет, старина, – проревел штаб-сержант Каллахен, – это не меньше чем «Норт Каролина». Для «Айдахо» слишком сильно.

– И ничего не сильно, – тут же вскинулся Сэм, – просто близкое накрытие. Четырнадцать дюймов – это, знаешь ли, тоже очень здоровая корова.

– Но это был разрыв шестнадцати – точно тебе говорю…

Разгореться спор так и не успел, потому что откуда-то издали донеслось:

– Приготовиться!..

Банг досадливо поморщился: залп корабельных орудий почти никак не отразился на частоте, с которой джапанские пулеметы молотили по их батальону. Похоже, корабли обрабатывали какие-то цели в тылу у желтожопых. Но им-то от этого какой прок? Впрочем, может, оно и к лучшему. Большие парни привыкли стрелять по целям размером с линкор, так что если один из их «чемоданов» прилетит на сорок ярдов ближе, чем расположены пулеметы «макак», то это для больших парней будет считаться точным попаданием. А вот батальону в этом случае очень не поздоровится. Так что пусть лупят куда-нибудь подальше в тыл желтожопым. Целее будем…

Впрочем, как выяснилось, совсем без поддержки их не оставили. Спустя минуту со стороны пляжа, на котором расположились морпехи из 2-й дивизии, донеслись завывания минометов. Банг расплылся в довольной улыбке. Вот это уже лучше…

Следующие полторы мили батальон преодолел довольно легко. После подавления пулеметов джапов батальон сбил неполную роту «макак», занимавшую почти не оборудованные позиции, и двинулся вперед под аккомпанемент залпов корабельных орудий… чтобы ровно через полторы мили наткнуться уже на оборудованный японский опорный пункт.

Первые очереди японского пулеметчика прозвучали внезапно, но оказались убийственно точны. Шедшее впереди отделение роты «Альфа» будто корова языком слизнула. Банг и Сэм успели рухнуть на землю и торопливо отползти в сторону, пока джапанская «мясорубка», установленная в умело оборудованном скальном доте, поливала огнем залегших «джи-ай».

– Вот черт, – выругался Сэм, оглядывая свое отделение, – Пита зацепила. Чертовы джапы, как ловко установили свою «мясорубку». Не подобраться и минометами не накрыть.

Банг никак не ответил на тираду приятеля. А что тут скажешь – все так и есть! Японский пулемет можно было достать только прямой наводкой. Но когда еще сюда дотащат на руках через джунгли хоть какое-нибудь орудие? По всему выходило: они тут застряли надолго.

– Хоть бы Господь разорвал эту макаку! – в сердцах выругался Сэм. – Ну или ты, Джо, устроил бы ему какой-нибудь Большой Банг!

И тут, перекрывая грохот джаповского пулемета, послышался знакомый рев штаб-сержанта Каллахена:

– Эй, Банг, майор зовет!

Мастер-сержант криво усмехнулся:

– Не знаю как Господь, а майор Бабберидж твои слова услышал, Сэм. – После чего подполз к самому краю валуна и замер, ожидая момента, когда у японского пулеметчика закончится лента и он займется ее сменой.

Майор Бабберидж лежал за стволом кокосовой пальмы, срезанным под корень близким разрывом крупнокалиберного орудия, и смотрел в бинокль на японские позиции.

– Сэр?

Майор оторвался от бинокля, вытер ладонью лицо и повернулся к мастер-сержанту:

– Ну что, Банг, видишь, что творится?

– Так точно, сэр.

– Этот пулемет у нас как заноза в яйцах. Сможешь его успокоить?

Банг ответил не сразу. Он присел за деревом, осторожно выставил голову из-за поваленного ствола. С того места, которое он занимал ранее, подступы к чертову пулемету было не разглядеть.

– Вот, глянь.

Мастер-сержант обернулся – майор протягивал ему бинокль. Банг благодарно кивнул и поднес оптику к глазам. На первый взгляд к пулемету было не подобраться. Левый фланг позиции примыкал вплотную к скале, а по центру и справа были открытые, полностью простреливаемые сектора. Нет, никаких шансов! Хотя… Мастер-сержант внимательно присмотрелся к скале. А если забраться туда? Это отсюда никаких шансов, а сверху, может, что и удастся разглядеть. Ну есть же у этого проклятого, вырубленного в скале дота тыл? А в тылу должен быть проход. Носили же чертову пулеметчику обеды, патроны должны подтаскивать, да и поссать же он куда-то выходит – не под себя же гадить? Вот куда-нибудь туда и можно будет швырнуть со скалы заряд помощнее. Ну там веревками как следует обмотать, чтобы не рассыпался при падении, – и швырнуть. Чтоб рвануло от души. Чтоб если даже и не уничтожить, то оглушить – тогда ребята смогут подобраться поближе и забросить в амбразуру гранату… Да, можно попробовать…

– Можно попробовать, – решительно сообщил майору Банг.

– Что тебе для этого надо?

– Пару-тройку парней покрепче, желательно из тех, кто умеет лазать по скалам, и несколько мотков веревки. Ну и прижать этих макак огнем, когда я буду карабкаться вон туда, сэр.

Майор бросил внимательный взгляд в указанном направлении, с сомнением покачал головой, но затем кивнул:

– Хорошо. Все будет. Людей возьми из роты «Альфа». У первого лейтенанта Бриггса во втором взводе есть сержант Луи. Он вроде как хвастался, что у него в башке не все в порядке, поэтому, вместо того чтобы пить виски и жарить симпатичных курочек, он в свободное время предпочитал лазать по скалам. Бери его, и если он знает еще таких же ненормальных – то и их тоже. И… Банг, я очень на тебя рассчитываю. Мы в полной заднице из-за этого пулемета. Не подведи меня.

– Да не волнуйтесь, сэр! – широко улыбнулся Розенблюм. – Первый раз, что ли? Я вобью этих желтожопых макак в землю. Вы только на всякий случай приготовьте еще пару ребят с гранатами, чтобы после моего взрыва они добавили макакам пару подарочков. Ну, для верности…

Сержант Луи оказался маленьким вертлявым итальянцем, сбежавшим в Штаты вскоре после того, как к власти в Италии пришел Муссолини. В их батальон Луи прибыл с последним пополнением, после ранения, которое заработал на Гуадалканале. Услышав о приказе майора, он покровительственно махнул Бангу рукой:

– Не волнуйтесь, мастер-сержант, у нас на Сицилии такие горы, что этот обломочек перед ними – тьфу.

На подобные пригорки мы обычно ходим с девушками любоваться на закат.

Банг криво усмехнулся, но спорить не стал. Что толку спорить, если через полчаса все увидишь в деле? К тому же все итальянцы – сплошь рисовщики. Вечно выпендриваются.

– А еще такие любители полюбоваться на закат есть на примете?

– Таких, – гордо заявил Луи, – больше нет. Но тех, у кого при карабканье на этот холмик коленки не затрясутся, – еще парочка найдется. – И, обернувшись, он зычно проорал: – Эй, Дик, Мачо, давай ко мне! Майор Бабберидж задал нам работенку!

Приготовления к подъему на скалу закончили быстро. Ну да время не ждало. Батальон уперся в эту пулеметную точку как в пробку, и пока Банг не разберется с чертовым пулеметным расчетом, двинуться куда-то вперед нечего было и думать.

– Попрыгали, – коротко приказал мастер-сержант, когда все четверо выстроились у подножия скалы. И удовлетворенно кивнул: нигде ничего не съезжало и не цеплялось. – Ну… вперед! До заката еще далеко, и не уверен, что мы наверху задержимся настолько, что успеем на него полюбоваться, но роскошный вид на окрестности я вам гарантирую.

Первым в связке пошел Луи, за ним двинулся Мачо, кряжистый мексиканец из предгорий Сьерра-Мадре, решивший, что служба в армии позволит ему быстрее заполучить вожделенное американское гражданство, а уж за ним шел сам Банг. Замыкал связку Дик, родом из Монтаны, на гражданке промышлявший охотой на горных козлов и потому тоже имевший опыт восхождения на горные кручи.

Первую треть подъема они преодолели буквально за пять минут, а вот затем начались проблемы. Где-то на последней четверти путь вверх перекрывал небольшой карниз. Вероятно, опытные альпинисты с необходимым снаряжением взяли бы его на раз, но с опытными альпинистами на этом острове было плоховато, а со снаряжением – вообще полная задница. Так что с карнизом шедший первым Луи проваландался около получаса, дважды чуть не сорвавшись. Дальше дело снова наладилось, и все было хорошо… до того момента, пока Мачо не дернулся и едва не свалился на голову мастер-сержанту, мешком повиснув на веревке, которую держал уже забравшийся на самый верх Луи.

– Что с тобой, Мачо?

– Подстрелили меня, серж, – глухо отозвался мексиканец.

Луи присвистнул.

– Залезть сможешь?

– Смогу, – пропыхтел мексиканец, зажимая ладонью рану на плече. – Тут уже легко.

Но, как видно, ему на роду было написано окончить свои дни на этой скале. Потому что когда он, постанывая, снова начал карабкаться наверх, Банг услышал еще один шлепок и тело Мачо окончательно обмякло. А на макушку мастер-сержанта капнуло чем-то мокрым и горячим.

– Эй, серж, – спустя несколько мгновений послышался сверху голос Луи. – Я его долго не удержу. Так что поднимись к нему и обрежь веревку. Только сделай это после того, как ухватишься за нее как следует и обрежешь тот кусок, которым Мачо привязан к тебе, а то ухнете все вместе. Понял?

– Понял, – зло выпалил Банг, кляня себя за глупую идею, которая привела его на эту богом проклятую скалу. И какого дьявола полез? Нет бы заткнуться и спокойно сидеть, пока не подтянется поддержка – ребята с пушками или огнеметчики. Так нет – выпендриться захотелось, прозвище оправдать, легенды, которые о нем ходят по батальону, да что там по батальону, по всей их дивизии, мол, Банг даже сатане в аду может воткнуть под хвост хороший сосредоточенный заряд…

– И поосторожней там, – снова раздался голос Луи. – Похоже, Мачо снайпер достал.

– Да уж точно не Дональд Дак, – проворчал Банг, остервенело карабкаясь вверх.

До вершины он добрался совершенно без сил. Потому что прежде чем отрезать от связки труп Мачо, он, вися на одной руке, умудрился стянуть с мексиканца вещмешок со взрывчаткой. Японский снайпер несколько раз пытался отправить его вслед за Мачо. Дважды пули щелкали о скалу, а раза три впивались в мертвое тело. К счастью, патрон «арисаки» был куда менее мощным, чем «грантовский», так что достать Банга сквозь мешавший ему труп не сумел.

– И чего ты возился с этим мешком? – брюзжал Луи, торопливо подтягивая Дика. – И так навьючил на всех едва не сотню фунтов взрывчатки…

– Запасливый бурундучок переживет зиму, – шумно дыша, ответил ему мастер-сержант известной пословицей. – Мне надо достать пулемет, а я пока не знаю, сколько взрывчатки на это понадобится.

Луи хмыкнул и рывком вытянул на верхушку скалы мощную тушу Дика. Тот радостно осклабился, но почти сразу же его лицо исказила страдальческая гримаса, и он взвыл:

– А-а-а! Чертов желтожопый!

Луи сначала недоуменно уставился на приятеля, который вцепился в собственную ляжку… в самой верхней ее части… как раз там, где ноги теряют свое благородное название. А затем громко расхохотался.

– Опа! Дик, так эта макака успела послать тебе свой прощальный привет! – радостно орал он, разрывая перевязочный пакет. – И в такое место! Поздравляю! Представляю себе, как сестричке будет весело бинтовать тебе столь страшную рану. А как ты будешь объяснять ей, откуда она у тебя взялась? Это ж как героически надо бежать в атаку, чтобы заполучить себе рану в такое место! Клянусь, я бы хотел послушать историю, которую ты будешь рассказывать сестричке!

– Ладно, парни, – наконец отдышавшись, оборвал Розенблюм словесный поток итальянца. – Побалагурили – и хватит. Давайте-ка мне сюда взрывчатку и веревки. Папаше Бангу пора заняться тем делом, ради которого он согласился изображать из себя горную ящерицу.

Заряд мастер-сержант собрал быстро – ну да это дело привычное, – осторожно подполз к краю скалы и заглянул вниз. После чего грязно выругался. Нет, подход с тылу к доту имелся. К небольшому скальному козырьку, прикрывавшему дот с этой стороны, вела изрядно протоптанная тропа, являвшаяся продолжением той, по которой батальон и поднялся к перевалу. Вот только с этой стороны она резко сбегала вниз. Так что если он швырнет заряд, то, прежде чем догорит шнур, заряд успеет укатиться довольно далеко от дота. А значит, расчету пулемета не будет причинено никакого вреда.

– Что там, Банг? – насторожился Луи.

– Чертов склон, – мрачно отозвался мастер-сержант. – Ничего не получится – заряд скатится.

Луи присвистнул, скорчил огорченную рожу, щелкнул пальцами, потряс головой, короче, исполнил все, что можно было ожидать от итальянца в такой ситуации.

– И что делать?

Банг вздохнул:

– Пока ничего. Скину вниз записку на веревке. Пусть привяжут к ней несколько колышков или просто палок. Попробую сделать упоры, чтобы заряд не покатился. Может, получится…

Но первый заряд все равно скатился и рванул ярдах в сорока от скального уступа. А вот к ним вследствие неудачной попытки было привлечено внимание едва ли не сотни желтожопых, до сих пор предпочитавших стрелять в сторону залегшего батальона.

– И что теперь? – поинтересовался Луи, прижимаясь к верхушке скалы и жмурясь от мелкой каменной пыли, вышибаемой вонзающимися в скалу японскими пулями.

– Не знаю. Думать надо, – зло ощерился мастер-сержант. Но в этот момент вскинулся Дик, залегший за мелким скальным пальцем у дальнего от японцев края скальной верхушки.

– Минометы, – испуганно пробормотал он и сразу заорал во весь голос: – Минометы!

Луи и Банг переглянулись. Минометы в джунглях – самое поганое.

– По батальону бьют, – прошептал Луи.

Банг молча кивнул. Батальон растянулся вдоль широкой тропы, идущей по склону горы. И деваться с нее было некуда. Так что как только японские минометчики пристреляются, смерть начнет собирать среди ребят свою обильную жатву. Мастер-сержант несколько мгновений молча размышлял, отчаянно морща лоб, затем развернулся и начал лихорадочно связывать очередной заряд. Луи так же молча смотрел на него.

– Веревку, – бросил Банг, вешая подготовленный заряд себе на руку за веревочную петлю.

– Что ты задумал?

– Спустишь меня на ней вниз, а уж оттуда я сумею зашвырнуть взрывчатку прямо в глотку макакам.

– Да ты с ума сошел! – ахнул Луи. – Тебя же подстрелят, едва ты высунешься за обрез скалы!

– Не подстрелят. Видишь – стрелять уже перестали. Думают, что мы здесь забились в щелку и будем сидеть до конца боя. Так что проскочу. А вот если ребята будут все так же торчать на этой тропе, желтожопые положат полбатальона.

Луи несколько мгновений не отрываясь смотрел на Банга, а потом вдруг вскинул руки и потянул через голову форменную куртку.

– Ты что? – удивился мастер-сержант, увидев, как итальянец тесаком отхватил от нее оба рукава.

– Вот, возьми, обмотаешь ладони. Да потолще мотай, в несколько слоев. Потом возьмешь веревку и будешь пропускать ее в руках, а ногами отталкиваться от выступов скалы. Так быстрее получится. Понял?

Банг кивнул и, ухватив веревку, конец которой Луи торопливо обматывал вокруг здоровенного выступа скалы, протянул ему зажигалку. Луи непонимающе уставился на мастер-сержанта.

– Подожги заряд, – сурово приказал ему Банг и пояснил: – Внизу может не хватить на это времени… или возможностей.

Итальянец понял. Чтобы поджечь заряд, а затем метнуть его в дот, требуются две руки. Но не факт, что к тому моменту как мастер-сержант окажется внизу, они обе будут у него в рабочем состоянии…

– Ну, с Богом, – напутствовал его Луи.

– Не уверен, что у нас с тобой он один и тот же, – отозвался Банг.

– Ну, ты молись своему, а я помолюсь за тебя перед своим, – ухмыльнулся итальянец. После чего щелкнул зажигалкой и сразу же налег всем телом на свой конец веревки.

Несмотря на намотанные на руки рукава форменной куртки Луи, у самой земли мастер-сержант выпустил веревку, довольно чувствительно ударившись о землю ступнями. Потому что в конце спуска ладони припекло так, что он едва не взвыл. Но как бы там ни было, он стоял на земле, цел и невредим. А прямо перед ним зиял узкий ход, в котором виднелись потные спины японских пулеметчиков. Банг радостно оскалился и сорвал с руки заряд с догорающим бикфордовым шнуром.

– Банзай!

Банг размахнулся и скосил глаза. Прямо к нему несся японец, выставив вперед свою «арисаку» с примкнутым штыком. Он был близко, очень близко, так что мастер-сержант мог успеть сделать что-либо одно – или отскочить в сторону, или швырнуть заряд. И… Банг нагло ухмыльнулся в перекошенное узкоглазое лицо, а затем, с выдохом, как когда-то он швырял мяч в школьной бейсбольной команде, метнул заряд в узкий зев хода сообщения дота…

Глава 2

– Как будто и войны нет, – задумчиво произнес высокий, ростом за сто девяносто сантиметров, молодой мужчина со шрамом на лице, одетый в гражданское. Стоявший рядом с ним офицер в немецкой военной форме кивнул:

– Да, солнце, тишина и живописные будапештские улочки…

Рослый хмыкнул:

– Да, живописные и, на наше счастье, совершенно безлюдные. Будем надеться, что и дальше нам будет так же везти. Ребята уже на месте, фон Фолькерсам?

Если бы у сторонних наблюдателей возник вопрос об отношениях этих двоих, он был бы мгновенно снят, ибо то, как подобрался офицер, отвечая человеку в штатском, сразу показало, что рослый мужчина со шрамом, несмотря на гражданскую одежду, несомненно его командир.

– Так точно, герр майор. Рота заняла позиции в аллее неподалеку, а ваш шофер и унтер-офицер Гагге в форме люфтваффе уже расположились на скамейке в сквере, который занимает большую часть площади. Все на местах.

– Ну-ну, не так официально, капитан, – добродушно усмехнулся рослый. – Значит, и мне пора выдвигаться. Будем надеяться, что все обойдется без стрельбы. Во всяком случае, еще раз повтори мой приказ ребятам – не стрелять до крайней возможности. Если что, именно я открываю огонь первым. Понятно?

– Да, Отто! – коротко кивнул военный. Несмотря на вроде как озвученное разрешение рослого обойтись без официоза, он позволил себе лишь такое скромное проявление фамильярности.

Рослый пожал руку капитану и, развернувшись, зашагал к «Мерседесу», припаркованному в трех шагах от них. Ловко уместив свое крупное тело в водительском кресле автомобиля, он завел двигатель и, умело развернувшись, двинулся вниз по улочке. Капитан фон Фолькерсам проводил его взглядом. С этой стороны за успех можно было не беспокоиться: его командир отлично водил машину.

Между тем «Мерседес» выехал на площадь и, обогнув сквер, где на лавочке, вальяжно развалившись, сидели двое мужчин в немецкой военной форме, при взгляде на которых любой бы сразу понял, что парни в увольнительной, затормозил и довольно неуклюже подкатил к бровке, перекрыв при этом путь двум припаркованным у неприметного дома автомобилям – легковушке и грузовику с эмблемой Гонведшега[1]. Причина подобной неуклюжести стала понятна спустя минуту, когда «Мерседес» остановился, после чего из него вылез рослый, покачивая головой, обошел машину и поднял капот. Насторожившийся было шофер грузовика понимающе усмехнулся. Ну да, понятно, красавчик-неумеха из числа «мажоров», на что ясно указывают и отличный костюм незадачливого водителя, и марка, и модель автомобиля, попал в неприятную ситуацию. Можно было ожидать, что спустя некоторое время, попробовав традиционные средства «мажоров» – ну там постучать по колесу, протереть стекло или поправить зеркало, – этот богатенький повеса, которому самое место в окопах (вон какой здоровый!) и который благодаря деньгам и влиянию папаши избежал этой участи, отправится к нему просить помощи…

Еще какое-то время ничто не нарушало безмятежное спокойствие площади. Рослый «мажор» ковырялся в моторе, едва слышно поругиваясь себе под нос, водитель грузовика насмешливо пялился на него, двое немцев в скверике наслаждались теплым солнечным днем, но затем из крытого брезентом кузова грузовика спрыгнули два офицера в венгерской военной форме и, одернув кители, двинулись к скверу. Рослый на мгновение оторвался от мотора «Мерседеса», бросил в сторону венгров быстрый взгляд и снова склонился над двигателем. Водитель грузовика нахмурился. Взгляд рослого ему как-то не понравился: уж слишком внимательный для того, кто должен быть сосредоточен на своей поломке. Однако никаких выводов из этого он сделать не успел, потому что в следующее мгновение из дома напротив показались двое немцев в форме полевой жандармерии и с решительным видом зашагали к дому, у которого были припаркованы все три машины.

Едва немцы приблизились к подъезду, из кузова грузовика раздалась очередь из пистолета-пулемета, кровавой строчкой перечеркнула шедшего последним жандарма. Он на мгновение замер и осел на брусчатку, словно тряпичная кукла. В то же мгновение все вокруг пришло в движение. Второй жандарм, уже поднявший руку, чтобы требовательно постучать в дверь, бросился к товарищу. Двое венгерских офицеров, прогуливавшихся по скверу, выхватили пистолеты и бросились вперед, стреляя на ходу по жандармам. В ответ на это рослый «мажор», копавшийся в двигателе «Мерседеса», тоже выхватил револьвер и открыл огонь по приближающимся венграм, громко ругаясь по-немецки, что тут же устранило всякие сомнения в его национальной принадлежности. На него тотчас перенес прицел автоматчик, продолжавший стрелять из кузова грузовика. По автоматчику открыли огонь двое немецких солдат, до того сидевших на лавочке в сквере. Сейчас они вскочили, кинулись к водителю «Мерседеса», и автоматчик сразу отвлекся на них…

Огневое преимущество в этой схватке явно оказалось на стороне венгров. Против четырех немецких пистолетов и револьверов венгры выставили пять пистолетов и пистолет-пулемет. Так что уже через несколько секунд один из подбегавших немцев получил в бедро пулю из пистолета-пулемета и, хотя не упал, но захромал, резко снизив скорость. Спрятавшийся за открытой дверцей «Мерседеса» рослый, на мгновение прервавшийся, чтобы подать громкий сигнал свистком, извлеченным из кармана пиджака, перенес огонь на кузов грузовика, стараясь если не пристрелить, то хотя бы отвлечь автоматчика. И это ему удалось. Автоматчик перестал поливать свинцом немцев, приближающихся со стороны сквера, и переключился на «Мерседес», за минуту превратив его бока в решето. Однако положение немцев любой сторонний наблюдатель явно назвал бы критическим. Еще несколько минут такой перестрелки, и с ними будет покончено…

Но тут из ближайшего переулка послышался гулкий топот. Спустя несколько мгновений на площадь начали выскакивать солдаты в пятнистых комбинезонах войск СС, возглавляемые тем самым капитаном фон Фолькерсамом, с которым рослый беседовал перед тем, как сесть в «мерседес» и отправиться на эту площадь. И положение сторон тотчас изменилось на сто восемьдесят градусов. Венгры, огрызаясь редкими выстрелами и короткими очередями, ретировались под арку соседнего дома. Рослый, до того момента под плотным огнем противника рисковавший только на долю секунды высунуть голову из-за «мерседеса», на этот раз приподнялся и окинул цепким взглядом всю картину. А затем коротко пролаял приказ. Сразу после этого все трое оставшихся на ногах немцев из числа той пятерки, что первой вступила в бой, подхватили под руки тяжело раненного жандарма и второго, с пулей в бедре, и, рывком преодолев десяток метров, отделявших их от дверей, куда собирался постучать жандарм, перед тем как венгры открыли огонь, ввалились в дом. Хлипкий замок не выдержал мощного удара ноги рослого, так что у дверей они задержались всего лишь на долю секунды…

Подошедшее к немцам подкрепление между тем довольно умело рассредоточилось по площади, используя в качестве укрытий углы домов, массивные боковины лавочек, чугунные и бетонные вазоны, даже бордюры, и непрерывно поливало огнем арку того дома, в котором скрылись венгры, а также его окна. Так что ответный огонь венгров практически иссяк.

И в это мгновение с едва слышным в грохоте выстрелов скрипом распахнулись окна второго этажа того дома, куда вломились пятеро немцев, первыми вступившие в бой. Стрельба прекратилась. Кого бы немцы ни собирались захватить в этом доме, похоже, он сейчас попытается прорваться. Руководителю операции необходимо принять быстрое и точное решение…

А в следующее мгновение из вышибленных ногой рослого дверей вылетела граната, взрыв которой обрушил арку и створки кованых ажурных ворот, ведущих во двор. И это означало, что, если даже беглецы выпрыгнут из окна второго этажа, быстро выбраться на площадь и воспользоваться какой-нибудь из трех стоящих у дома машин они не успеют…

Спустя пять минут из дверей на площадь, которую уже полностью контролировали эсэсовцы, вынесли два отчаянно брыкающихся тела, завернутых в ковры, и закинули их в кузов грузовика с эмблемой Гонведшега. Рослый, появившийся из дома вместе с людьми, несущими тюки, жестом подозвал к себе капитана, командовавшего эсэсовцами:

– Отлично, фон Фолькерсам. Вы очень вовремя. Операция закончена. Сажайте людей в грузовики и побыстрее увозите их отсюда, пока венгры не опомнились.

– А вы, герр майор?

– Я? – Рослый ухмыльнулся. – Я на всякий случай провожу ребят с нашим призом. Ну, мало ли что… У тебя же была еще одна легковая машина?

Капитан понимающе усмехнулся и кивнул в сторону, откуда слышалось завывание моторов:

– Да, «Опель-Капитан». Мой шофер сейчас должен подогнать ее вместе с грузовиками для роты.

– Вот и отлично. Я возьму твой «опель». А ты скажи своему шоферу, чтобы глянул, как там мой «мерседес». Если сможет стронуться с места – захватите, а если нет – не задерживайтесь. К тому моменту, как наши ребята загрузятся в кузовы, здесь не должно остаться никого из наших. Понятно?

– Так точно, герр майор!

Через две минуты грузовик и «Опель-Капитан» тронулись с площади. Однако едва они успели проскочить пару узких улочек и выехать на очередную небольшую площадь, рослый глухо выругался: навстречу им быстрым шагом двигались не менее трех рот Гонведшега, явно привлеченные яростной перестрелкой. В голове майора промелькнула картина, как венгры выбегают на оставленную ими площадь и открывают огонь по его парням, сидящим в грузовиках и потому лишенным возможности маневра. Он решительно крутанул руль, перекрывая движение колонне венгров.

– Кто здесь старший? – рявкнул он, вылезая из кабины и натягивая на лицо самое наглое из доступных ему выражений.

Следовавший во главе колонны венгерский офицер встал как вкопанный и развернулся к рослому.

– В чем дело? – произнес венгр на не очень правильном, но вполне понятном немецком.

– Остановите ваших людей. Там, наверху, неописуемая сумятица! Никто не знает, что происходит. На вашем месте я сначала сходил бы посмотреть сам.

Офицер нахмурился и отдал громкую команду на венгерском, отчего колонна солдат остановилась. Венгр, наморщив лоб, бросал взгляды то вверх по улице, куда они двигались до остановки, то на этого немца, столь внезапно возникшего на его пути, но рослому было наплевать. Он стоял рядом, с затаенной радостью считая, как мчатся мгновения. Вот прошло десять секунд, двадцать, минута… Еще немного – и его ребята беспрепятственно уберутся с площади.

– Кто вы такой? – наконец спросил венгр.

Рослый развел руками:

– Просто проезжал мимо. Извините, я спешу. – Он широко улыбнулся и ловко вбросил свое крупное тело в салон не слишком-то большого автомобиля. Спустя еще полминуты об «Опель-Капитане» напоминала только медленно развеивавшаяся вонь от не слишком качественного бензина…

* * *

– Поздравляю с успехом, мой дорогой Отто! – такими словами поприветствовал рослого майора, уже переодевшегося в форму, генерал Венк, когда тот вошел в его кабинет, располагавшийся в отеле на вершине одного из многочисленных холмов Будапешта. – Вы взяли и эмиссаров Тито, и Николаса фон Хорти, сынка регента, и его приятеля Бронемица. Отличная работа!

Майор склонил голову:

– Благодарю вас, мой генерал. Как на это отреагировал адмирал Хорти?

– Пока неизвестно, – сдержанно отозвался Венк. – Но положение явно обостряется. Некоторое время назад мне звонил наш военный атташе. Он пытался выехать из Замка на Горе, но всюду натыкался на венгерские посты, которые не разрешали ему проезд. Так что он вынужден был вернуться в посольство. А сейчас, похоже, прервалась и телефонная связь.

– Мне представляется, что это уже можно рассматривать как «недружественный акт», – хищно усмехнулся майор.

– О да, – кивнул генерал. – И обергруппенфюрер так жаждет использовать свою «малышку»…

Собеседники понимающе переглянулись. Обергруппенфюрер СС Бен-Залевски, присланный в Будапешт Генеральным штабом фюрера, а до этого крайне жестоко подавивший восстание поляков в Варшаве, приволок за собой огромную мортиру калибра шестьдесят пять сантиметров, которую до того момента использовали только против мощных казематов Севастополя и, собственно, в подавлении варшавского восстания. Теперь он просто мечтал обрушить ее мощь на венгров. Но большинство офицеров и генералов из командования немецких частей, расквартированных в Будапеште, изо всех сил противились этому. Ибо, если до использования чудовищного орудия сохранялась возможность заставить адмирала Хорти и его правительство отказаться от планируемого ими сепаратного мира с русскими, который мгновенно ставил под удар дислоцированную в Венгрии миллионную немецкую армию, то вступившая в дело «малышка» обергруппенфюрера уже никаких шансов на восстановление нормальных отношений с венграми не оставит.

– Ну, будем надеяться, что, если даже обстановка максимально обострится, ваши парни, мой дорогой Отто, справятся с ситуацией без привлечения столь «тяжелых» аргументов.

– Мы сделаем все, что в наших силах, господин генерал!

Следующие несколько часов прошли в ожидании, но в четырнадцать часов в штабе появился обергруппенфюрер Бен-Залевски. В его глазах горело мрачное торжество.

– Ну наконец-то! Наконец-то эти мадьяры показали свое истинное лицо! Вот полюбуйтесь! – Он взмахнул каким-то листком.

– Что это? – спокойно спросил генерал Венк, протягивая к листку руку.

– Это подтверждение моего мнения о предательстве адмирала. Вот полюбуйтесь – по венгерскому радио сообщают, что Венгрия только что заключила сепаратный мир с Россией! – Бен-Залевски резко развернулся к майору. – Надеюсь, теперь ни у кого нет возражений против самых беспощадных мер, которые следует немедленно применить к венграм? Если они откроют русским проходы в Карпатах, весь южный фланг наших войск ожидает катастрофа!

Майор промолчал, лишь бросил красноречивый взгляд на генерала Венка. Тот несколько мгновений разглядывал текст на листке, который с таким пафосом швырнул на стол обергруппенфюрер, а затем осторожно произнес:

– И все-таки я пока против наиболее жестких мер. Предлагаю на первом этапе объявить тревогу в городе и окружить Будберг нашими частями. Например, двадцать второй дивизией СС. А также занять вокзалы, почту, телеграф, телефонные и радиостанции и важнейшие общественные здания… Майор Скорцени!

– Да, герр генерал!

– Вы готовы приступить к вашей операции немедленно?

Майор выпрямился во весь свой немалый рост.

– Конечно, герр генерал, но… – Он бросил настороженный взгляд на обергруппенфюрера, однако решился продолжить: – Я бы с ней не торопился. Сначала стоило бы выяснить настроения венгерских частей на фронте. Если венгры повсеместно настроены на капитуляцию, захват Замка на Горе ничего нам не даст, кроме обострения отношений. И тогда нам все равно придется выводить войска из страны, но уже под огнем венгров, ставших нашими противниками. Если же эти настроения пока ограничены самим Будбергом – все еще можно изменить.

Генерал Венк кивнул:

– Да, пожалуй… Я немедленно распоряжусь отправить делегата связи к венгерскому командованию на Карпатском фронте. Думаю, мы будем иметь необходимую информацию уже к вечеру сегодняшнего дня. В крайнем случае – завтра утром. Вы будете готовы к атаке утром?

– Так точно, герр генерал.

Обергруппенфюрер сердито насупился:

– Я гляжу, вы тут спелись! Стыдно, майор. Вы же начинали в СС, откуда столь непонятная мягкотелость?

Отто Скорцени зло нахмурился:

– Я всего лишь стараюсь с максимальной эффективностью выполнить задачу, поставленную передо мной фюрером. А она заключается в том, чтобы сохранить венгров в числе наших союзников, а не дополнить ими число наших противников. Расстреливая венгров направо и налево и разрушая их столицу, мы вряд ли добьемся этой цели.

Бен-Залевски смерил оппонента злобным взглядом и, резко развернувшись, двинулся к двери. У порога он остановился и раздраженно произнес:

– Хорошо, я даю вам два дня. Если за это время вы не добьетесь результата, я начну действовать теми методами, которые уже доказали свою эффективность.

Вечером пришло сообщение, что направленный на Карпатский фронт делегат связи опоздал: командующий венгерскими войсками вместе со своими офицерами и секретарями успел перейти к русским. Однако к обоюдному удивлению, ни объявление капитуляции, ни бегство командования почти никак не отразились на настроении венгерских частей. Делегат связи докладывал, что практически повсеместно венгерские части продолжают удерживать позиции. Но все могло измениться, если в войска из штаба Гонведшега поступил бы новый приказ о капитуляции. Штурм Замка на Горе становился неминуем…

– Итак, подведем итоги… – Голос майора Скорцени, склонившегося над туристским планом центральной части Будапешта, густо покрытым карандашными значками, образовавшими поверх него как бы вторую, гораздо более подробную и точную карту, был глух и напряжен. – Мы наносим концентрический удар одновременно несколькими отрядами. Нас усилили ротой танков «Пантера» и ротой новейших танков «Голиаф». Последние, по существу, – сухопутные торпеды, поскольку управляются дистанционно и имеют в передней части заряд мощной взрывчатки. Отличное средство для преодоления баррикад и проделывания проломов в стенах. Батальон венских курсантов начнет движение по садам, покрывающим южный склон Горы. Задача сложная, поскольку там обнаружено несколько пулеметных огневых точек. Один из отрядов моего особого батальона, поддерживаемый танком, нанесет удар вдоль по западной подъездной рампе, чтобы захватить один из боковых въездов в Замок. Часть 600-го батальона парашютистов СС пройдет по туннелю, выкопанному под подъемным мостом, и просочится в здания, в которых находятся военное министерство и министерство внутренних дел. Остальные люди из моего батальона, основная часть батальона парашютистов СС, четыре танка, а также «Голиафы» останутся под моим началом для атаки на Венские ворота и Замок. Что же касается парашютистов из люфтваффе, то я их оставляю в резерве на случай непредвиденных осложнений. Начало атаки – шесть утра. Вопросы?

– Герр майор!

Рослый разогнулся. Его окликнули из коридора. И судя по тому, что он велел охране не отвлекать его от совещания, если не возникнут какие-то серьезные причины, таковые причины возникли.

– Я сейчас, – бросил он своим офицерам…

Вернулся майор Скорцени спустя почти два часа.

– Прибыл венгерский генерал из военного министерства, чтобы вступить с нами в переговоры. Похоже, они и сами смущены таким резким поворотом Хорти по отношению к нам, так что наша встреча прошла в почти дружеской обстановке. Хотя я сказал ему, что не вижу смысла ни в каких переговорах, пока регент не аннулирует свой сепаратный мир с Россией.

– Это как-то повлияет на наши планы, герр майор?

Рослый усмехнулся:

– Я думаю, нет. Я в принципе назначил срок, к которому венгры должны в знак серьезных намерений нормализовать обстановку, убрать все мины и баррикады, преграждающие движение по Венскому шоссе, и снять ограничения на передвижение сотрудников нашего посольства, но я бы не очень рассчитывал на то, что они исполнят наши требования. Хотя, судя по настроению этого венгра, они не нацелены на жесткую конфронтацию с нами. И это дает нам шанс захватить правительственный квартал с наименьшими потерями. Что очень хорошо. Ибо чем больше трупов между нами и венграми, тем сложнее достигнуть примирения. А именно оно – наша главная цель. Так что открывать огонь – только в ответ. И старайтесь просто связать венгров огнем, по возможности не убивая их. Все понятно?

– Так точно!

– И вот еще что… – Отто наморщил лоб, задумчиво пожевал губами, а затем решительно произнес: – Мой отряд двинется вверх на грузовиках, колонной.

Офицеры переглянулись. Если венгры откроют огонь, солдатам в грузовиках не поздоровится. Майор вздохнул:

– Понимаю всё… Но это шанс быстро добраться до цели. Если мы двинемся цепью, то венгры почти неминуемо откроют огонь, а так… есть шанс. К тому же в моей колонне пойдут танки. Надеюсь, вид наших «Пантер» сможет остудить немногие горячие головы.

– Если их действительно будет немного, – едва слышно пробормотал капитан фон Фолькерсам.

До половины шестого утра никто не ложился. Темная громада Будберга молчаливо возвышалась на фоне светлеющего неба. В пять сорок пять Отто Скорцени подошел к грузовику, стоявшему в голове колонны, и, вспрыгнув на колесо, заглянул в кузов:

– Ну как вы тут?

– Все в порядке, герр майор, – отозвался один из пятерых унтер-офицеров, сидевших в кузове. Кроме обычного вооружения, принятого в особом батальоне майора и состоящего из пистолета-пулемета и гранат, каждый из унтер-офицеров был вооружен новейшим оружием под названием фауст-патрон. И всем было интересно, как покажет себя новое оружие, объявленное доктором Геббельсом истинным вундерваффе[2], призванным остановить русские танки. Как там сложится с русскими танками, пока было непонятно, но вот шанс испытать фауст-патроны на венгерских сегодня мог вполне представиться. А если вундерваффе окажется очередной выдумкой доктора Геббельса – что ж, на этот случай у них есть старые добрые связки гранат…

Майор вскинул к глазам запястье левой руки, на котором блеснул браслет часов. Пять пятьдесят девять. Пора. Он развернулся к колонне и сделал круговой жест. Спустя несколько мгновений взревели моторы грузовиков, и почти сразу в гул автомобильных моторов вплелся рев танков. Еще через десять секунд колонна медленно, поскольку дорога вела круто вверх, тронулась в путь.

Отто сидел рядом с водителем первого грузовика, напряженно вслушиваясь и время от времени высовываясь из окна и бросая напряженный взгляд назад, на колонну. Только бы не нарваться на мину. Неспешно приближалась массивная арка Венских ворот. Ворота были перегорожены баррикадой, в середине которой оставлен проход. Рядом темнели силуэты венгерских солдат.

– Прямо, – глухо приказал майор, осторожно извлекая из кобуры револьвер, который он предпочитал и вальтеру, и парабеллуму.

Водитель чуть надавил на газ. Венгры до самого последнего момента продолжали оставаться на местах, молча смотрели на приближающийся грузовик, а затем, все так же не проронив ни звука, сделали по шагу назад, освобождая проход. Майор шумно выдохнул и расслабил руку, державшую пистолет. Пока все идет как хотелось…

Когда колонна преодолела крутой подъем, справа показалась казарма Гонведшега, перед воротами которой, защищенные баррикадой из мешков с песком, были установлены два пулемета. Майор нервно сглотнул. Кинжальный огонь из пулеметов по кузовам грузовиков, переполненным солдатами, защищенными всего лишь тонким брезентом, мог бы в пару минут покончить со всей его колонной. Но пулеметы остались позади, так и не сделав ни единого выстрела. До Замка еще едва ли километр… И вдруг раздался глухой взрыв, затем второй. Похоже, это парашютисты СС пробивают себе дорогу по тоннелю. Майор напрягся, прислушиваясь, не взорвется ли утро грохотом автоматных и пулеметных очередей. Но все было тихо. В этот момент колонна выскочила на площадь перед Замком. Там, грозно направив дула на колонну, замерли три венгерских танка. Секунда, другая… и тут первый из венгерских танков медленно поднимает орудие вверх, показывая, что не будет стрелять! Есть!

Перед замковыми воротами высится баррикада из строительного камня высотой несколько метров. Майор коротко командует водителю, приказывая остановиться, открывает дверь и выпрыгивает из еще не до конца остановившейся машины. Его рослая фигура отлично видна защитникам баррикады на фоне уже совсем светлого неба, но со стороны Замка не доносится ни единого выстрела. Майор понимающе хмыкает. Что ж, если так, то и мы будем по-немецки вежливы… Он подскакивает к следующей за его грузовиком «Пантере» и бьет рукояткой пистолета по башне.

– Эй, там, внутри!

– Слушаю, герр майор, – почти сразу отзывается танкист, высунув голову из башенного люка.

– Можешь снести эту баррикаду?

Танкист окидывает командира операции недоуменным взглядом. Зачем? Ведь «Голиафы» следуют в колонне как раз для такого случая – один залп, и всё… Но затем его лицо озаряет понимание: раз венгры не стреляют по ним, значит, и им самим не стоит начинать боевые действия.

– Так точно, герр майор. Сделаю.

«Пантера», взревев двигателем и выплюнув струю черного дыма, устремляется на баррикаду. Майор сопровождает ее взглядом, а когда стальная громада ударом своих сорока с лишним тонн выносит преграду из проема ворот, оборачивается к грузовикам и командует высадку. Все, прогулка на колесах закончена. Теперь дело за ногами…

Сквозь ворота они просачиваются по обеим сторонам «Пантеры» – та замерла в проеме, грозно поводя длинным дулом пушки. Уже в дверях навстречу попадается какой-то венгерский полковник, пытается вскинуть револьвер и открыть стрельбу. Но капитан фон Фолькерсам ударом плеча опрокидывает его на пол. Все идет по плану. Никакой стрельбы, пока командир не разрешил… Солдаты во главе с майором быстро взлетают на второй этаж, но едва лишь они вступают в коридор, из-за ближайшей двери раздаются пулеметные очереди. Судя по звуку и по тому, что пули не хлещут по коридору, стреляют по кому-то на улице. Унтер-офицер Хольцер плечом вышибает дверь и, сделав громадный прыжок вперед, хватает пулемет, выкидывает его в окно. Пулеметчик, лежавший за пулеметом на столе, придвинутом к самому окну, оторопело падает на пол и изумленно пялится на бегущих по коридору немцев. Между тем майор громко командует какому-то венгерскому лейтенанту, высунувшемуся на шум из двери, вереницы которых тянутся по обеим сторонам коридора:

– Немедленно ведите нас к коменданту Замка!

Венгр на мгновение оторопело замирает, но затем под требовательным взглядом майора послушно покидает свое убежище и устремляется по коридору. Замок заполняется топотом и приглушенными командами на немецком. Наконец лейтенант останавливается у высокой двустворчатой двери. Майор быстрыми жестами отсылает несколько солдат занять позиции в обеих концах коридора и решительно распахивает дверь.

Навстречу ему, едва не столкнувшись лоб в лоб, выскакивает генерал Гонведшега.

– Полагаю, вы комендант Замка? Требую у вас немедленной капитуляции! Вы один будете ответственны за кровь, которая может напрасно пролиться, если вы откажетесь сдаться. Пожалуйста, потрудитесь принять решение сейчас же.

Генерал ошеломленно замирает. И в этот момент раздаются выстрелы…

Глава 3

– Товарищу старший лейтенант!

Старший лейтенант Воробьев с силой воткнул лопату в глинистый бруствер и обернулся, вытирая рукой обильно выступивший на лице пот.

– Что, Перебийнос?

– Так я… это… – Старшина машинально поправил свой ППС (единственный, кстати, в роте), к которому он относился с нескрываемым трепетом. – Доложить треба.

– Обнаружили чего?

– Точно так, товарищу старший лейтенант, – кивнул старшина. Своего ротного он уважал. Правильный мужик. Хоть и молодой, а нахлебался всего и много. И сам в разведчиках отходил. Восемь раз в тыл фашистам забрасывали. Дважды похоронка домой приходила. И на снайперском счету у этого фронтового производства старшего лейтенанта, получившего первую, младлеевскую звездочку на погоны еще в ноябре 1941-го, было девяносто четыре фашиста. Шестерых не хватило до Героя…[3] – Немчура уже на том берегу.

– Уверен? – Воробьев развернулся в сторону блестевшей за кукурузным полем ленты реки, прекрасно видимой с этой небольшой высоты, где его рота торопливо окапывалась. Сразу за рекой тянулось кукурузное поле, за которым начинался лес. Ну, по местным меркам. В его родной Рязани это считалось бы в лучшем случае перелеском…

– Ось там, товарищу старший лейтенант, – начал доклад старшина, указывая рукой, – птицы дюже гамкали. А туточка треск слышен был. Вроде как кто ветки ломал. И будто б пилы слышно. Но сторожко так, тихонько пилють…

– И вы с этой стороны услышали? – недоверчиво переспросил Воробьев.

Старшина замялся.

– Ну… почти, товарищу старший лейтенант.

– На ту сторону плавали? – нахмурился командир роты. – Я ж запретил.

– Та мы так, тихонько, – потупился старшина, – трохи-трохи… Та и не зазря ж. Я ж еще главного не баял. Вон на тому бугорку стеклышки сверкали.

– Стеклышки? – насторожился Воробьев.

– Точно так, товарищу командир, стеклышки.

– А откуда засек?

– Ось оттуда…

Старший лейтенант Воробьев некоторое время всматривался в противоположный берег, прикрываясь от солнца ладонью. День клонился к концу, поэтому солнце било прямо в глаза и ничего разглядеть на противоположном, западном берегу реки было нельзя. В принципе немцы прорывались из котла как раз на запад, и, по идее, солнце должно было бы находиться за спиной бойцов его роты, но именно в этом месте отроги Карпат делали финт, вследствие которого выход фашистов к перевалу был возможен только фланговым маневром. Так что на этот раз природа оказалась за фашистов. Не то что зимой сорок первого. Но русских в сорок четвертом уже было никак не смутить подобными вывертами…

Ротный опустил ладонь и витиевато выругался. Перебийнос уважительно качнул головой. Старший лейтенант Воробьев ругался очень редко, а подобную семиэтажную конструкцию старшина слышал от него в первый раз. Нет, причины для ругани он понимал ясно. На таком расстоянии и при подобном угле падения солнечных лучей стеклышки, замеченные в указанном старшиной месте, означали отнюдь не очки, даже не бинокль и не прицел снайперской винтовки, а стереотрубу. И это означало, что противник не только уже рядом, но еще и обладает поддержкой артиллерии. Так что отрытые ротой окопы и вообще весь район обороны окажутся слабой защитой. Лучше, чем никакой, конечно, но слабой – от немецких-то 10,5-сантиметровых гаубиц и при отсутствии своей артиллерии, способной вести контрбатарейную борьбу, что означало возможность для немцев подтянуть свои орудия максимально близко к переднему краю и садить снаряды прямо в их не слишком глубокие окопы. Полный-то профиль они отрыть точно не успеют… Этак потеряют от трети до половины личного состава еще до начала немецкой атаки. А фрицев на них перло до черта.

– Ладно, – переходя с командного на литературный русский, закончил свою тираду ротный. – Понятно все. Ты давай-ка, старшина, пришли ко мне командиров взводов, а сам передохни пока. Часок. А потом у меня для тебя работа будет.

Старшина степенно кивнул и быстро, но этак небрежно, вразвалочку, ну как положено разведке, двинулся вниз по склону небольшого холма, на котором ротный вместе со всеми трудился над оборудованием своего КНП. Траншеи взводов располагались метров на шестьдесят ниже по склону, а ход сообщения они уже точно отрыть не успеют.

Приказ остановить прорыв немцев, пробивающихся из котла на запад, к американцам, поступил старшему лейтенанту Воробьеву в полдень. Его рота, выдвигающаяся вослед ушедшей далеко вперед 72-й Гвардейской стрелковой дивизии Красной Армии, как раз остановилась на привал в румынской деревеньке. Ротный с взводом управления расположился в деревенском гаштете, остальные подразделения рассосались по окрестным дворам. Немецкой авиации особенно не опасались, но светиться на улице ротный своих бойцов давно отучил (сам-то он приобрел эту привычку уже давно, в тяжелом и страшном сорок первом) …

* * *

…Только успели сесть, опрокинуть первый стакан слабенького румынского домашнего вина, закусить куском колбасы и ложкой мамалыги, как на стойке гаштета затрезвонил телефон. Заросший до бровей густым черным волосом трактирщик, все это время опасливо поглядывавший на расположившихся за столами его заведения солдат, ошарашенно вскинулся и, бросив на русских еще один опасливый взгляд, протянул руку к телефону.

– Ты гляди, – поразился младший лейтенант Ковалевич, командир взвода ротных минометов, – телефон у них тут.

– Так это ж, товарищу младший лейтенант, – отозвался командир разведчиков старшина Перебийнос, – туточки фольварк рядышком. Мабуть, оттуда провели.

– Уже пошарил? – прищурился ротный, сразу же верно оценив озвученную разведчиком информацию.

– Та трохи, – смутился старшина. – И нету там ничого. Всё кляты фрицы вже пограбили. Даж патефону немае.

– А был? – усмехнулся ротный замполит.

– Пластинки е, значить был, – поделился старшина выводом из оценки оперативной обстановки.

Но тут у столика нарисовался испуганный трактирщик и взволнованно залопотал по-своему, размахивая руками.

– Чего это он? – недоуменно произнес замполит. – Денег, что ль, требует? Так мы… это…

– Погоди, – прервал его ротный, – чего-то он в сторону телефона пальцами тычет. Может, меня?

Замполит рассмеялся:

– Да ты что, Иван? Ну кто мог знать, что мы остановимся на обеденный привал в этой деревушке? Их же здесь до черта. Через пару верст следующая будет.

Но старший лейтенант уже поднялся из-за стола и решительным шагом направился к лежащей на стойке трубке телефонного аппарата.

– Слушаю.

– Командующий 52-й армией генерал-лейтенант Коротеев. С кем я говорю?

Ротный ответил не сразу. Представившийся генерал действительно носил фамилию командующего 52-й армией, соседней с той, в которую входила 72-я Гвардейская стрелковая дивизия, чей тыл и был вверен под охрану их 239-му батальону НКВД. Но самого генерала Коротеева старший лейтенант Воробьев никогда не видел и голоса его не слышал. Так что первой его реакцией было – провокация!.. Но с другой стороны, какая-то глупая провокация получается. Командующий армией выходит на связь с командиром роты – нелепость! Слишком далеки уровни подчиненности. Может, чья-то шутка?.. Да тоже какая-то глупая.

И он решил не спешить с выводами.

– Командир первой роты 239-го отдельного батальона войск НКВД старший лейтенант Воробьев.

– НКВД… Вот, значит, как. – Голос в трубке прозвучал немного смущенно, но затем вновь набрал уверенность: – Вот что, старший лейтенант, ты с какого года воюешь?

– С сорок первого, товарищ генерал, – осторожно отозвался ротный.

– Ну, значит, опытный. Слушай сюда. Немцы прорвали внутреннее кольцо котла. И двигаются от Поприкани прямо на тебя. Большими силами. Пехота, минометы, бронетранспортеры, возможно даже танки. Хотя авиаразведка их не обнаружила. Никого, кроме тебя, у меня в этом районе нет. Ближайшие подкрепления, которые я смогу перебросить, подойдут только к рассвету. Если ты их не остановишь… – Генерал замолчал.

Ротный переваривал информацию. В принципе останавливать прорвавшиеся войска противника – совершенно не их задача. Они – НКВД, то есть войска охраны тыла. Их задача – ловить диверсантов, шпионов и мелкие группы разбежавшихся гитлеровцев. А тут… С другой стороны, если все так, как говорит этот незнакомый генерал, немцы вполне могут вырваться из котла. И если это произойдет – никто не будет разбираться, НКВД ты или не НКВД и какие перед тобой стоят задачи. Ты – воинское подразделение, на тебя идет враг – стой насмерть. Старшина Воробьев свой первый бой в этой войне принял, поднимая своих бойцов в лобовую атаку на огрызающуюся огнем окраину подмосковного Юхнова. У него-то за спиной уже была финская, которую он начал рядовым, а закончил сержантом, а у его бойцов – вообще никакого опыта. Вот они и залегли, не добежав до окраины несколько десятков метров. Аккурат под бросок фашистских гранат…

– Какова примерная численность прорывающихся?

– Не менее шести тысяч человек.

Воробьев охнул. Шесть тысяч! И это на его полторы сотни бойцов…

– Все понимаю, старший лейтенант, все понимаю… Но больше остановить их просто некому. Совсем некому, слышишь? Уж больно ловко они маршрут отхода выбрали. Если не ты – уйдут фрицы.

Ротный стиснул зубы так, что образовались жесткие желваки.

– Понимаю, товарищ генерал, – тихо проговорил он.

Что ж, если так, то… теперь надо удостовериться, что это действительно так. Приказ, конечно, дело серьезное, но старший лейтенант был опытным волком и потому желал убедиться, что позвонивший ему и правда является советским генералом и командует той армией, о которой говорит. А то мало ли… Может, немец готовит серьезную диверсию в тылах той самой дивизии, за охрану тыла которой и отвечает их батальон, и ему жизненно необходимо на какое-то время отвлечь роту Воробьева от выполнения служебных обязанностей. Немцы на такие финты куда как горазды. И возможностей у них, с тех пор как наступающая Красная Армия перешла государственные границы СССР, заметно прибавилось. Недаром дивизиям для охраны тыла теперь по батальону НКВД придается. Раньше-то одной ротой обходились…

– А откуда вы узнали, что моя рота находится в этой деревне?

– Да ничего я не знал, старший лейтенант. Нет у нас по докладам тут никаких воинских частей и подразделений. Так что просто посадил переводчика обзванивать все близлежащие деревни, на случай если кого случайно застанем. С тобой вот повезло…

Ротный молча кивнул. Что ж, похоже на правду. Но этого мало.

– А можно попросить вас пригласить начальника особого отдела?

Трубка несколько мгновений молчала. А затем отозвалась:

– Понимаю… Сейчас будет.

Старший лейтенант Воробьев ждал, не оглядываясь на своих, которые совершенно точно навострили уши, прислушиваясь к разговору.

– Начальник особого отдела 52-й армии подполковник Доценко. Слушаю вас.

– Товарищ подполковник, командир первой роты 239-го отдельного батальона войск НКВД старший лейтенант Воробьев. Не могли бы вы назвать мне имя и звание начальника особого отдела 72-й Гвардейской стрелковой дивизии?

Человек на другом конце провода тут же ответил. А затем перебил уже начавшего задавать следующий вопрос ротного:

– Проверяете, старший лейтенант? Правильно. Хвалю. Но у меня тут для вас полное подтверждение имеется. Передаю трубку.

И в следующее мгновение в телефонной трубке зазвучал знакомый хриплый голос:

– Ваня? Птичкин? Жив еще, чертяка?!

– Коля? – Воробьев слегка расслабился. Он узнал говорившего, да и это его прозвище – Птичкин – было известно только близким друзьям и сослуживцам. С младшим лейтенантом Пудлиным они познакомились и подружились в том же страшном сорок первом. Пудлин был командиром батальонного взвода станковых пулеметов их отдельного батальона, а также отчаянным певуном и плясуном. Как, впрочем, и сам Воробьев. Помнится, они тогда выиграли конкурс художественной самодеятельности, который проходил в стоявшем рядом с ними в деревне Кузнецово инженерном батальоне. И заграбастали первый приз – бутылку водки, целый круг домашней колбасы и две буханки пшеничного хлеба. Ох и орал тогда комиссар инженерного батальона, до которого только после того, как они выскочили из деревенского клуба, дошло, что столь жарко ходившие вприсядку плясуны, одетые, как и все вокруг, в ватники и ушанки, – пришлые, а не его бойцы.

– Точно, – тихо рассмеялся Коля Пудлин.

Ротный пару мгновений помолчал. Похоже, все верно, но шесть тысяч фрицев… Он прикрыл глаза. Что ж, значит, пришел их срок умирать. Ну да он и так старуху с косой три года за нос водил.

– Знаешь? – тихо спросил друга.

– Знаю, Ваня, – глухо отозвался Пудлин. – Сам с подкреплениями иду. Гнать их буду, как… Но раньше рассвета не успеем.

– Понятненько, – резюмировал старший лейтенант. – Ну что ж, передай генералу – будем держаться сколько сможем. А если не удержимся – не обессудьте. – И аккуратно положил трубку на рычаг.

Когда он обернулся, в гаштете царила мертвая тишина. Все сидевшие в зале бойцы и командиры отлично поняли суть состоявшегося разговора. И хотя слов генерала они не слышали, но народ в роте почти сплошь был опытный, воевавший не один год, так что всем все было ясно. Чего не слышали – додумали, основываясь на реакциях ротного.

Воробьев не торопясь подошел к столу и, широким жестом сдвинув в сторону тарелки и стаканы, вытащил из командирской сумки карту, развернул на столе и склонился над ней. Бойцы так же молча уставились на карту. Некоторое время все рассматривали линии и значки, привычным взглядом военных выуживая из этого непонятного глазу гражданского нагромождения символов и знаков информацию о том, откуда и с какой скоростью приближается их смерть. Сколько приблизительно пройдет времени, прежде чем она появится перед ними. И где ей наиболее неудобно будет заниматься своим черным делом. Потому что именно там и следовало оборудовать позиции… Потом ротный по-прежнему молча кивнул, скорее своим мыслям, чем сидящим рядом бойцам, поднял голову и упер взгляд в ординарца:

– Волобуев, взводных ко мне. – Остальным приказал: – Во двор. Дождемся взводных и на рекогносцировку…

* * *

Старший лейтенант Воробьев выбрался из окопа, который копал, и, нагнувшись, поднял аккуратно сложенную нижнюю рубаху. Пока шла беседа со старшиной Перебийносом, пот высох, так что можно было одеваться. Он не торопясь натянул нижнюю рубаху, гимнастерку, аккуратно затянул ремень и перекинул через плечо портупею, продернув ее под погоном. И все это время его глаза напряженно рассматривали кукурузное поле.

– Товарщ старш лейтенант, командир третьего взв…

Ротный махнул рукой, останавливая доклад младшего лейтенанта Кучкова. Взводный-три в роте был самым молодым, прибыл с пополнением прямо перед началом наступления, поэтому все делал подчеркнуто по уставу, зато частенько упускал то, что ни в каких уставах не упоминается, но для выживания на войне является необходимым. Впрочем, на боеготовности взвода это никак не сказывалось, потому что у Кучкова был довольно опытный «замок»[4] – сержант Шапиро, с которым старший лейтенант Воробьев воевал с сорок третьего.

– Всё? – коротко скорее даже не спросил, а констатировал ротный, обводя взглядом куцый строй своих офицеров.

– Так точно, – тихо отозвался замполит. Его лицо было слегка напряженным. Он тоже воевал давно и понимал, что еще раз собирать офицеров до того, как рота закончила оборудование опорного пункта, просто так командир не будет. Значит, что-то произошло…

– Давайте-ка, командиры, отойдем в сторонку, вон туда, в балочку, – указал подбородком Воробьев, – а то уж больно мы здесь все как на ладони.

Замполит и командир первого взвода лейтенант Жабий обменялись понимающими взглядами: вот оно, значит, как…

– Значит, так, командиры, – начал ротный, – оборудование опорного пункта продолжаем с той же интенсивностью. До ужина. Ужин сделаем на закате. Старшина понял?

Старшина роты, дюжий степенный сибиряк Провоторов, согласно наклонил голову:

– Да у меня уже все готово, товарищ старший лейтенант. Могу сейчас бойцов покормить…

– Сейчас не надо. На закате, я сказал. Понятно?

– Так точно.

– Вот и ладушки. Далее. Перед ужином все кирки и лопаты оставить на бруствере, будто мы собираемся продолжать оборудование позиций. Но едва только солнце скроется за горизонтом, приказываю оставить по одному отделению, которое будет имитировать продолжение работ, в основном создавая шум, а остальной личный состав вывести из окопов и скрытно, еще раз повторяю – скрытно, – чуть возвысив голос, подчеркнул ротный, – выдвинуть к берегу реки. Где и занять оборону.

– Без оборудования позиций? – удивленно спросил взводный-три.

– Без единого звука. Если кто-то не то что лопаткой о камень звякнет, а просто чихнет, разрешаю придушить гада на месте. Понятно?

– Так точно, – слегка сконфуженно отозвался Кучков. А лейтенант Жабий тихо спросил:

– Гаубицы?

Ротный молча кивнул.

– Поня-атно, – задумчиво протянул взводный-один и после короткой паузы задал еще один вопрос: – А не опоздаем?

Воробьев пожал плечами. А что тут ответишь? Может, и опоздаем. А если немцы увидят, что русские уже знают об их присутствии, – точно опоздаем. Они-то пока накапливаются и готовят переправочные средства, рассчитывая накрыть русских внезапным огневым налетом, прижать их к земле, а тем временем переправить свою пехоту на этот берег, дать ей возможность подтянуться поближе, метров на двести, и уж потом атаковать. Поэтому и ныкаются до поры до времени. Если же поймут, что внезапность утеряна, – немедленно откроют огонь. В принципе по всем канонам войны уже должны были бы. Застать пехоту на недооборудованных позициях – для артиллерии самое милое дело. Но эти-то фрицы прорываются из котла – значит, с боеприпасами у них вряд ли густо. Потому и молчат. Берегут боезапас.

– Значит, запоминайте сектора, – спустя пару минут продолжил старший лейтенант. – Третий взвод, занимаете оборону от одинокой ветлы до мшистого валуна… Сидеть! – рявкнул он на молоденького младлея, попытавшегося вскочить, чтобы рассмотреть указанные ему ориентиры. – По пути посмотришь.

– Так точно, – отозвался уже совершенно покрасневший Кучков.

– Вот и хорошо. Второй взвод…

После постановки задачи старший лейтенант Воробьев распустил командиров и неторопливо, вразвалочку, вернулся к своему КНП. Пару минут он молча смотрел, как споро работают бойцы, а потом расстегнул ремень, намереваясь тоже еще поучаствовать в действе, практическая польза от которого после принятых решений стала довольно сомнительной. Но тут сбоку послышался голос старшины Перебийноса:

– А я ось и туточка, товарищу старший лейтенант, та и поснидать вам захватил. Ох и добрую кашу наш старшина наварил, ох и добрую…

Ротный окинул хитроватую рожу командира разведчиков насмешливым взглядом, перевел его на солнечный диск, нижним краем уже зацепившийся за горизонт, и протянул руку за котелком. В других условиях он бы, пожалуй, поостерегся: при ранении в живот полный желудок – верная гибель. Но им предстояло продержаться целую ночь против врага, превосходящего их численностью в сорок раз. Так что выжить он не слишком надеялся. А вот сил до утра могло и не хватить…

– Ну давай… Значит, так, старшина, – неторопливо начал старший лейтенант, степенно уплетая кашу, щедро приправленную «вторым фронтом», как шутливо именовали американскую тушенку. Причем, судя по обилию лука, поначалу ротный старшина, похоже, не собирался расходовать столь ценный продукт, частенько выполнявший на фронте роль «золотого запаса», на который можно было обменять что-нибудь полезное в хозяйстве, но затем, видно, решил: когда не помирать – все одно день терять, пусть уж бойцы перед ночным боем, который должен был стать для большинства, а то и для всех последним, хоть наедятся до отвала. О том, что шансов выжить в ночном бою практически никаких, в роте уже давно знали, но особенного страха у людей не было. Они были солдаты, русские солдаты, и война шла уже четвертый год. Как много умных, сильных, честных русских людей уже лежало в земле. Они погибли не только за своих близких, родных, любимых, но и за то, чтобы вот они, бойцы первой роты 239-го отдельного батальона войск НКВД, сумели дожить до сегодняшнего дня. А сегодня, значит, пришел их черед… – Значит, так. Ты со своими орлами сразу после заката отойдешь на правый фланг и займешь позицию вон за теми сухими деревьями.

– Так… товарищу старший лейтенант! До него ж, мабуть, больше километра!

– Вот именно. А еще там дальше река поворот делает. А ну как фрицы, после того как мы им здесь по сусалам дадим, решат мне фланговый обход устроить? И что мне тогда делать?

– Так это же после того как дадим. А до того-то чего я там торчать буду? Товарищу старший лейтенант, дозвольте я им сначала трохи…

– Отставить разговоры! Будешь делать что я сказал, – сурово сдвинув брови, оборвал Перебийноса ротный. А затем, смягчившись, пояснил: – Пойми, старшина, нам ночь, целую ночь держаться! И в начале мне твой десяток автоматов – нешибкая подмога. На первую атаку стволов хватит… ну, я думаю. А ежели немцы так попрут, что не хватит, – и твой десяток не поможет. А вот дальше… Так что ты – моя последняя надежда будешь. Нет, не отбиться – остановить. Если даже фрицы на обход не решатся – сиди до последнего. А уж когда они вот сюда, на гребень, заберутся, а никого из нас, чтобы их задержать, уже не останется – вот тогда и ударь! Чтобы они снова остановились. Чтобы на тебя развернулись. Чтобы дальше не пошли. И чтоб наши успели сюда подойти и их, гадов, прищучить. Понятно?

– Так точно, командир, – слегка дрогнувшим голосом отозвался старшина Перебийнос. Ему предстояло самое сложное, что только может выпасть на войне: сидеть и ждать, пока не убьют всех своих…

– Вот и ладушки, – повторил любимую присказку ротный. – Ну все, иди к своим. Вон солнце уже почти село.

* * *

Они не опоздали. Когда бойцы, сторожко, стараясь не шибко колыхать уже подросшую кукурузу, выдвинулись к береговому обрезу, на западе еще алела узкая полоса. Зато за их спиной небо было уже черным-черно. Старший лейтенант Воробьев сдвинул каску на затылок и вытер вспотевший лоб. Успели. Справа и слева маячили фигуры выделенных взводными связных, ибо ни о какой организации телефонной связи и речи быть не могло. Он прислушался. Впереди, на противоположном берегу, кукуруза колыхалась слишком сильно, а легкий ветерок время от времени доносил обрывки немецкой речи. Похоже, немцы также начали выдвижение к реке. И им было, пожалуй, посложнее, поскольку они еще волокли плоты. Что ж, значит, скоро нач…

Гаубицы рявкнули еще до того, как ротный закончил мысль. Он обернулся, и когда столбы разрывов накрыли его недостроенный КНП, злорадно усмехнулся. А вот вам, суки, выкуси! И так у вас со снарядами – швах, так мы еще вас и обдурили. Давайте, тратьте их на то, чтобы перекопать землю! Он снова развернулся в сторону противника и мановением руки подозвал к себе одного из посыльных:

– Передай по цепи: огонь только по команде!

Немцы рванулись дружно. Сомкнутые группы солдат в грязно-зеленых мундирах, вынырнув из кукурузы, бегом бросились к реке, волоча крепко связанные плоты. Но за ними бежали цепи солдат уже без всяких плотов. Эти, похоже, должны были преодолеть реку вплавь. А может, вплавь должны были идти все, а плоты предназначались только для оружия и средств усиления. Не важно, сейчас увидим…

Старший лейтенант Воробьев дождался, пока плоты, на которых фрицы действительно переправляли через реку пулеметы и минометы, а не солдат, приблизились к его берегу на расстояние броска гранаты, и, чуть приподнявшись, прокричал:

– По плотам гранатами – огонь! Рота – огонь!

И восточный берег взорвался грохотом выстрелов, заглушивших скудную, хотя все еще продолжающуюся артподготовку немцев…

Первый натиск они отбили. И практически без потерь. По докладам командиров взводов в роте появилось всего лишь одиннадцать раненых. Из них только двое тяжелых. Фрицев же покрошили знатно. Не менее полусотни положили. И все плоты расколошматили гранатами.

Сразу после того как ошеломленные немцы откатились от реки назад, ротный отдал приказ отходить к высотке, на которой весь вечер оборудовали позиции. И они успели добраться до ее подножия, когда в ночном небе снова засвистели снаряды немецких гаубиц и мины присоединившихся к ним минометов. Судя по разрывам, они у фрицев были малого, ротного калибра, и потому в артналете на опорный пункт роты не участвовали: для такого калибра – далеко, разброс большой, да и сама мина не шибко мощная, такой только по открыто расположенной пехоте стрелять… На этот же раз они били по самому берегу. Старший лейтенант Воробьев зло оскалился. Снова обманули дурака на четыре кулака, как говорится в детской считалочке. Ну да самое главное еще впереди. Ночь-то только начинается…

Следующую атаку немцы начали через час. Но на этот раз артналет оказался совсем коротким, да еще и очень рассеянным. Сначала немцы опять ударили по уже опустевшему берегу, а когда к реке подошла их пехота, теперь уже безо всяких плотов, перенесли огонь на пустое кукурузное поле перед высотой. Так что сами позиции на высоте, которые заняла рота, они обстреливали всего минут десять. Впрочем, хватило и пехоты. Немцы полезли густо. К тому же, судя по реву и воплям, доносившимся от приближающихся цепей, немцев перед атакой накачали шнапсом. Похоже, иначе подвигнуть пехоту на атаку у фрицев уже не получалось. Так что они ринулись в бой горланя песни и ругаясь. Да, не тот пошел немец, что в сорок первом, совсем не тот…

Ротный дал передовой цепи подтянуться метров на триста, высунулся из окопа и крикнул:

– Ковалевич, врежь-ка по реке! Они что-то на том берегу завозились. Похоже, снова плоты ладят.

– Понял! – донеслось сбоку.

Проводную связь они протянуть не успели, ну да позиции минометчиков располагались метрах в сорока от КНП, не страшно. Старший лейтенант поднес к глазам бинокль. Снаряды и мины немцев изрядно проредили кукурузу, небо было звездным, поэтому, несмотря на ночь, приближающихся фрицев было видно довольно хорошо. Еще чуть-чуть…

Сбоку дружно рявкнули минометы Ковалевича. Вот теперь – пора!

– Рота – огонь!

И по приближающимся пьяным немцам ударил залп из винтовок и автоматов, перекрывая который дружно зарокотали два «максима» с затянутыми винтами вертикальной наводки. Такой огонь, открытый в упор, длинными очередями, на закипание воды в кожухе, с заранее выверенным и установленным прицелом, называется кинжальным.

Немцы откатились довольно быстро. Пьяная удаль тем и плоха, что скоро сменяется не менее пьяным страхом. Ротный, продолжавший стрелять из своего ППШ даже после того, как немцы ушли за пределы не просто действительного огня, который обеспечивал маломощный пистолетный патрон его оружия, но и вообще за дальность его убойного действия (а пусть пули своим свистом подгоняют улепетывающих фрицев), отпустил спусковой крючок и вытер пот. Отбились. Надо же… Отбились, твою мать! Воробьев облизнул сухие губы и сорвал с пояса фляжку. Сделав большой глоток тепловатой, отдающей алюминием воды, в этот момент показавшейся небывало вкусной, он высунулся из окопа и хрипло прокричал:

– Командирам взводов – доложить о потерях!

Эту атаку они пережили, в общем, тоже неплохо.

Девять убитых и двадцать три раненых. Из них тяжело – трое. Причем из трех десятков легкораненных только четверо ушли в тыл, остальные после перевязки остались в строю. При таком превосходстве в силах противника за две немецкие атаки потерять в огневой линии всего полвзвода… Не тот уже фриц, точно не тот.

– Товарищу старший лейтенант, – внезапно послышался чуть в стороне знакомый голос.

– Перебийнос, а ты какого черта здесь?! Я тебе что приказывал?

– Та я ж с предложением, – отозвался старшина-разведчик, скатываясь в окопчик КНП. – Я ж чого думаю. Мабуть, нам самим на тот бережок сплавать, и как немчура на вас пойдет, так мы им сбоку-то и врежем? Они ж с того…

– Нет, – оборвал его ротный. – Запрещаю. Делать только то, что я приказал. – И чуть смягчив тон, пояснил: – Пойми, старшина, ну устроишь ты шурум-бурум, но немцев-то на том берегу до черта, они тебя там быстро к ногтю возьмут. А помочь тебе я не смогу. Так что единственное, чего ты добьешься, – это чуток ослабишь очередную атаку, которую я, процентов на девяносто, и так отобью. Мне же надо будет, чтобы после того как фрицы с нами покончат, ты заставил их откатиться или хотя бы завязнуть и от этого решиться еще на одну атаку. Ну, со всем, что для нее требуется – артналет, разворачивание в цепи и так далее. Понимаешь?

Старшина тяжко вздохнул:

– Та понимаю, товарищу старший лейтенант, та только так на эту немчуру клятую руки чешутся…

Следующую атаку немцы предприняли через сорок минут. И артподготовку на этот раз осуществляли только малокалиберные минометы – похоже, гаубичные снаряды у немцев закончились. Бойцы Воробьева едва успели заново набить обоймы и магазины и восполнить от старшины Провоторова запас израсходованных гранат, да по быстрому зажевали ДП, состоявший из все той же тушенки, хлеба и лука (ох и расщедрился старшина), как фрицы поперли снова. А куда им деваться-то – немецкое командование отлично понимало, что каждый лишний час, потерянный на этом рубеже, повышает шансы на то, что подтянутые русскими подкрепления здесь их и закопают. Так что им во что бы то ни стало требовалось уничтожить намертво вцепившуюся в высоту одинокую русскую роту, невесть как оказавшуюся у них на пути.

На этот раз немцы перли остервенело. Рота начала поливать огнем немецкие цепи еще за полкилометра до своих окопов, но немцы шли и шли. Устилая кукурузное поле мертвыми телами, падая, затем вновь поднимаясь и следующим броском подбираясь к переднему краю роты еще на десяток-другой метров. Еще в самом начале атаки осколком мины убило командира второго взвода, поэтому ротный перенес свой КНП в его расположение. Когда до немцев оставалось уже метров двести – замолчал один из «максимов». Ротный на четвереньках метнулся к нему (хода сообщения до него прорыть так и не успели).

– Павло, что тут у тебя? – окликнул он наводчика, кряжистого степенного крестьянина с Полтавщины.

– Убили Павло Георгича, товарищ командир, – отозвался тонкий голосок второго номера, шестнадцатилетнего минчанина Яши Неймана. Яша был из интеллигентной городской семьи. Мама – портниха, папа – преподаватель в музыкальной школе. Яша и сам играл на скрипке. – И кожух посекли. Вся вода вытекла. Боюсь, заклинит.

– Вода есть? – тут же оценив обстановку, спросил ротный.

– Так точно, вот, целое ведро… Но она ж сразу вытечет!

– Быстро режь чепики и затыкай дырки.

– Есть… А из чего?

Ротный выругался. Вот же интеллигенция – ни хрена не соображают. Привыкли, что им всякие учителя все на блюдечке разжевывают, вот и повторяют за ними ранее затверженное, а ежели своей головой думать – так никак!

– Что, дерева нет? – рявкнул он, вырывая из чехла малую пехотную лопатку.

– Н-никак… То есть так точно – нет!

– А черенок лопатки?

– Ой, и правда…

– Быстрее! И не фигурничай тут. Пусть даже малехо и капает, лишь бы не лилось. Атаку отобьем – другие вырежем, чтоб не капало…

Через три минуты лихорадочной работы «максим» застучал снова. Ротный сам лег за пулемет, отослав Яшку в первый взвод за новым наводчиком. Нет, Воробьев был стрелком знатным, но пока рота дерется – не дело ротного лежать за пулеметом.

Наконец слева послышалось шуршание, и в окоп вслед за Яшей свалился… лейтенант Ковалевич.

Ротный ожег его взглядом и молча отодвинулся. А что спрашивать? Если командир взвода ротных минометов здесь – значит, минометов у роты больше нет.

Зато фрицы решили не жалеть оставшихся мин, и немецкие минометы садили как проклятые…

А когда он добрался до окопа второго взвода, откуда-то со стороны третьего донесся и медвежий рев старшины Провоторова. Похоже, всем уже стало ясно, что рота едва держится, но оставаться в тылу не захотел никто. Ну да как говорится – на миру и смерть красна.

Так что, когда до ушей лихорадочно менявшего очередной магазин в своем ППШ ротного донеслись неожиданно громкие гортанные выкрики, он на мгновение замер, а затем выругался. Черт, похоже, всё… Фрицы на расстоянии броска гранаты. Сейчас последует команда «Форвертс!» – и они рванут всей толпой. Просто числом задавят. Оставался единственный, хотя и почти призрачный, шанс… Старший лейтенант высунулся из окопа и, напрягая голосовые связки, заорал:

– Рота, приготовить гранаты! Приготовиться к атаке! – Он едва успел занырнуть обратно в окопчик, как по брустверу ударили сразу несколько очередей. Совсем близко гады… Между тем руки торопливо разгибали усики вставленных в гранатные запалы чек. Ротный стиснул в кулаках по ребристой лимонке, свел их вместе, продев указательные пальца в противоположные кольца гранат, и, уже не высовываясь наружу, прямо из окопа закричал: – Рота, гранатами – огонь! – после чего резко развел руки в стороны, вырывая кольца, и одновременным броском швырнул обе лимонки по крутой траектории. Авось замедлитель успеет догореть еще до того, как они упадут на землю, и гранаты рванут в воздухе, накрыв дождем тяжелых осколков открыто расположенных фрицев.

И в этот момент по ушам ударила громкая команда на немецком. Воробьев радостно ощерился. Опоздали, сволочи!..

А сразу после того, как утих грохот гранатных разрывов, ротный поудобнее перехватил ППШ со свежим диском правой рукой, левой вырвал из кобуры ТТ и сильным движением выбросил свое молодое, гибкое тело на бруствер.

– Рота – в атаку, в рукопашную, за Родину, за Сталина, ур-р-ра-а-а!..

Глава 4

Младший офицер первого класса Токусигава на мгновение замер, бросив придирчивый взгляд в зеркало у входа в небольшой домик, занимаемый штабом флота Юго-Восточного района, затем решительно поднял руку, затянутую в белоснежную перчатку, и постучал в дверь. Спустя несколько секунд дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо вице-адмирала Кусаки Дзинъити.

– Господин вице-адмирал, обед для вас и главнокомандующего готов, – четко доложил Токусигава.

– Отлично, – кивнул Кусака. – Главнокомандующий как раз справлялся о том, что сегодня на обед.

– Окасирацуки[5] и еще нечто неожиданное. Повар сегодня попробовал приготовить сукияки из мяса морских черепах…

– Что там, Кусака? – послышался от стола недовольный голос адмирала.

– Мне сообщили, что обед готов, – отозвался вице-адмирал, поворачиваясь к главнокомандующему, – и что вас сегодня ждет приятный сюрприз.

– Приятный сюрприз – это хорошо. – (Теперь младшему офицеру в голосе главнокомандующего почудилась легкая печаль.) – А то что-то последнее время на нас обрушиваются неприятные…

Но тут дверь закрылась, лишив Токусигаву возможности и дальше слушать голос своего адмирала. Впрочем, о чем тот думал, было понятно – после Мидуэя-то и потери Гуадалканала…

Обед начался достаточно мирно. Тотальное воздушное наступление на Гуадалканал развивалось вполне успешно, поэтому, несмотря на все предыдущие неудачи, главнокомандующий Объединенным флотом Ямамото Исороку был настроен благодушно. Тем более что эвакуация остатков японских войск с Гуадалканала, ранее представлявшаяся почти невозможной, была успешно завершена благодаря хитрости, придуманной группой разведки и связи. Зная о привычке американцев посылать в чрезвычайных случаях незакодированные радиограммы, объединенное подразделение связи номер один на базе в Вунаканау на Рабауле использовало шанс, который появился из-за плохой связи между американскими патрульными самолетами «каталина» и их базой на Гуадалканале, и послало от имени какой-то «каталины» радиограмму на американскую базу. Когда американцы ответили, японцы отправили поддельную радиограмму: «Обнаружил два авианосца противника, два линкора, десять эсминцев, широта… долгота… курс…» Эту радиограмму быстро переслали в Нумеа и Гонолулу, а спустя двадцать минут радист США из Гонолулу передал распоряжение всему американскому Тихоокеанскому флоту: «Всем бомбардировщикам США на базах Гуадалканала приказано оставаться на земле».

Так что эвакуация японских войск прошла без какого-либо противодействия. К тому моменту, как американцы догадались об обмане, она уже была завершена.

– Как вы думаете, – обратился к адмиралу Кусака, когда подали десерт, – американцы смогут устоять перед нашими атаками?

– Перед нынешними – нет, – благодушно отозвался поевший с обычным аппетитом Ямамото. – Если бы я думал, что смогут, не отдал бы приказ на начало операции. Но все равно нашему правительству стоит предпринять максимум усилий для запуска процесса переговоров. Ибо мы всё больше и больше скатываемся в яму. – Он вздохнул. – Да вы и сами всё понимаете, мой друг. В такой ситуации нет смысла быть неискренними друг с другом. На флоте обычно говорили, что один истребитель «зеро» может сразиться с пятью, а то и десятью американскими самолетами, но это в начале войны. После потери стольких хороших пилотов на Мидуэе нам трудно обеспечить им замену. О, как прав тот, кто первым сказал: «Надо выбирать себе друзей!»

После обеда главнокомандующий поднялся в свой коттедж, расположенный на холме, именуемом холмом Резиденции, поскольку во времена германского контроля над островом там жил немецкий губернатор. Адмиралу Ямамото исполнилось уже пятьдесят девять лет, большую часть которых он провел на службе Японии. Успел даже в молодости поучаствовать в знаменитом Цусимском сражении на крейсере «Ниссин», заполучив более ста шрамов на теле и потеряв два пальца на левой руке – из-за этого в квартале гейш Симбаси его прозвали Восемьдесят Сэнов[6]. После начала Второй мировой войны на него свалилась столь серьезная нагрузка, что здоровье адмирала заметно пошатнулось. Стали неметь пальцы правой руки. Не так давно флотский врач сделал ему серию из сорока инъекций витаминов В и С, после чего адмирал уверял окружающих, что чувствует себя прекрасно, но все, кто находился рядом с ним, видели, насколько ему тяжело. Так что его израненному телу, на которое обрушилось столько забот, после обеда не помешал бы небольшой отдых, тем более что в четыре часа главнокомандующий собирался посетить больных и раненых во флотском госпитале.

День прошел довольно спокойно. Потери среди летчиков морской авиации оказались меньше, чем днем ранее, и это доказывало, что американцы выдыхаются. Следовательно, тотальное воздушное наступление, задуманное главнокомандующим, действительно двигалось к успешному завершению.

Вечером, играя в сёги[7] с Кусакой в его кабинете, Ямамото задумчиво произнес:

– После сегодняшнего посещения госпиталя мне пришло в голову, что для поднятия морального духа наших солдат и офицеров мне было бы полезно облететь базы в районе Шортленда, ближайшие к линии фронта.

Командующий флотом Юго-Восточного района согласно склонил голову:

– Я завтра же отдам соответствующие распоряжения, адмирал…

На следующий день на передовые базы была отправлена радиограмма:

«Главнокомандующий Объединенным флотом 18 апреля лично посетит Баллале, Шортленд и Буин. Расписание посещения следующее. 6.00 – вылет из Рабаула на атакующем самолете средней дальности (с эскортом из шести истребителей). 8.00 – прибытие в Баллале и немедленное продолжение маршрута на „морском охотнике“ до Шортленда с прибытием в 8.40… 14.00 – отбытие из Буина на самолете средней дальности. 15.40 – прибытие в Рабаул… Из-за плохой погоды переносится на один день».

Никто из японских военных даже не догадывался, что американцы сумели взломать флотский и дипломатический код «тип 97 индзики», присвоив ему внутреннее наименование «пурпурный»[8]. Даже поражение под Мидуэем, понесенное японцами во многом как раз вследствие того, что американцы были в курсе всех их планов и перемещений, не заставило Ямамото насторожиться. Так что спустя всего лишь несколько часов информация о появлении самолета главнокомандующего Объединенным флотом легла на стол президенту США Франклину Делано Рузвельту.

– Насколько можно доверять этой информации, Фрэнк? – спросил Рузвельт, откладывая листок с сообщением.

– Он поступил от группы «Мэджик», мистер президент, – коротко отозвался министр Военно-морских сил США.

Президент кивнул. Под кодом «Мэджик» значилась группа, осуществлявшая раскодирование японских официальных сообщений.

– Ты думаешь, они еще не догадались и это правда? Ведь во время эвакуации с Гуадалканала они сумели обмануть нашу службу радиоперехвата.

Фрэнк Нокс качнул головой:

– Они обманули не службу радиоперехвата, а связистов. К тому же они передали дезинформацию открытым текстом. Так что пока нет никаких оснований сомневаться, что они еще не подозревают о том, что мы читаем их код. Хотя… – Нокс задумчиво потер рукой подбородок. – Стопроцентно уверенным в этом быть, конечно, нельзя. Но… я бы рискнул. Да и в сущности, чем мы рискуем? Эскадрильей истребителей? А в случае удачи можно будет считать, что мы сорвали джекпот.

Рузвельт с минуту размышлял над словами министра, затем принял решение:

– Хорошо, передай Нимицу, пусть попытается достать его…

Между тем подготовка к визиту адмирала Ямамото на Бугенвиле шла своим ходом. Подавляющее большинство офицеров, прекрасно зная, что в том случае, если адмирал принял решение, спорить с ним практически бесполезно, деятельно готовились к предстоящему полету. Все попытки немногочисленных противников этой операции отговорить главнокомандующего провалились. Командующий 3-м флотом Одзава Дзисабуро, тоже потерпев фиаско, в сердцах сказал офицеру штаба Куросиме:

– Если он все-таки настаивает на поездке, то шесть истребителей совершенно недостаточно. Скажите начальнику штаба, что он может взять у меня столько самолетов, сколько сочтет нужным.

Однако Куросима до начальника штаба Угаки так и не добрался – тот слег от лихорадки денге.

История генерал-лейтенанта Имамуры о том, как он сам за два месяца до этого, 10 февраля, едва не стал жертвой американцев, когда направлялся на Буин и внезапно был атакован тремя десятками истребителей, рассказанная им с тайной надеждой на то, что адмирал откажется от своих опасных планов или как минимум уделит больше внимания обеспечению безопасности полета, также не достигла цели. Ямамото лишь похвалил мастерство и хладнокровие младшего офицера, пилотировавшего летающую лодку генерал-лейтенанта, и высказал радость по поводу спасения Имамуры.

Даже прибытие 17 апреля командующего 11-й воздушной флотилией на Шортленде контр-адмирала Дзосимы, оказавшегося последним из числа немногочисленных противников полета (Дзосима пришел в крайнее возмущение, получив телеграмму, столь подробно разъясняющую маршрут и график движения адмирала), не смогло поколебать решимость Ямамото. В ответ на горячую речь контр-адмирала он лишь мягко улыбнулся и произнес:

– Я должен лететь. Я дал им знать, и они готовятся к моему приезду. Полечу завтра утром и вернусь к закату. Не поужинать ли нам вместе?

* * *

Утро 17 апреля выдалось солнечным. Ямамото проснулся раньше обычного и долго лежал, глядя в потолок и вспоминая прошлые годы. Эх, молодость, молодость… На что бы он только ни согласился, лишь бы ее вернуть. Адмирал не обладал ни высоким ростом, ни огромной силой, но всегда был гибким и ловким. Во время своей первой поездки в Америку на корабле «Сува-мару» он устроил настоящее шоу. Это случилось через три-четыре дня после отплытия из Иокогамы. Шло обычное увеселительное мероприятие на борту. В те времена японцы обычно не очень-то любили появляться на людях, поэтому салон заполняли в основном европейские лица. Капитан «Сува-мару» уже заканчивал процедуру, когда Ямамото Исороку, тогда молодой капитан 2-го ранга, вдруг вышел вперед и сделал стойку на балюстраде салона. Корабль медленно менял курс, и один промах мог привести к опасному падению на нижнюю палубу, но Ямамото тогда охватил азарт. И не удовлетворившись одной лишь стойкой на голове, он одолжил у стюарда два больших подноса и стал крутить их на кончиках пальцев, а завершил выступление кульбитом, причем подносы оставались у него в руках. Гибкость и ловкость вместе с силой духа всегда помогали ему одерживать победу и в тренировочных схватках, даже с теми, кто был куда искуснее в единоборствах, чем он сам. И куда все делось?..

Ямамото сел на постели и некоторое время прислушивался к своему телу. К его удивлению, ничего особенно не болело, он чувствовал себя на редкость хорошо. Адмирал улыбнулся: «В такое утро хорошо умереть». Он откинул теплое одеяло – ночами в коттедже было холодно – и поднялся с футона. После чего подошел к тазу с кувшином, приготовленному вестовым, и быстро умылся. Распахнул дверцы шкафа. Все то время, что он находился здесь, в Рабауле, адмирал носил белую парадную форму, чтобы пилоты самолетов, улетающих на задание, могли ясно видеть своего главнокомандующего, приветственно машущего им фуражкой. Но сегодня он решил надеть темно-зеленую полевую. Щеголять в белоснежном парадном кителе перед бойцами, которые неделями не покидают окопы или регулярно прыгают в перекрытые щели, спасаясь от града сыплющихся сверху американских бомб, было бы крайне неуместно.

Закончив облачение, Ямамото подошел к стойке с мечами и замер, размышляя, какой из них выбрать. В его коллекции были и очень дорогие, древние клинки. Правда, большинство из них он оставил дома, взяв с собой лишь несколько. И сейчас рука сама потянулась к простому мечу, изготовленному оружейником Амадой Садаёси из Сибаты, префектура Ниигата. Этот меч ему подарил старший брат Кихати. Брат…

Кихати гордился им, Исороку, младшим братишкой, но, когда адмирал приезжал домой, все время подчеркивал, что именно он, Кихати, главный в доме. И когда адмирал садился за стол без формы, что дома случалось довольно часто, Кихати гордо занимал место во главе стола. С тех пор как брат умер, у главнокомандующего остался единственный близкий человек на земле – сестра Кадзуко. Ну и, конечно, Тиёко… С женой Рэйко и детьми он проводил куда меньше времени, чем с этой женщиной, ставшей ему верным другом и надежной опорой на долгие-долгие годы.

Когда адмирал, уже одетый и при мече, взглянул на себя в зеркало, ему снова пришла в голову мысль: «В такое утро хорошо умереть…»

Завтрак прошел бодро. Даже Кусака, страдавший от жестокой тропической дизентерии, и тот сумел съесть небольшой кусочек. Ямамото чувствовал необычайный подъем. Он подшучивал над сотрапезниками, но иногда замолкал, просто глядя на них и вспоминая разные истории, связанные с теми, кто сидел сейчас за столом. С некоторыми он учился, с большинством служил – либо на флоте, либо в авиакорпусе «Касамигаура», расположенном на одноименном озере (это было самое зарождение японской морской авиации, у истоков которой он стоял…), либо в департаменте аэронавтики, либо в министерстве военно-морского флота. А не так давно Кусака и Одзава устроили вечеринку выпускников Морской академии. И он приперся на эту вечеринку с бутылкой «Джонни Уокер. Блэк лэйбл» (дело в том, что в 1909 году, когда курс оканчивал Морскую академию и отправлялся в тренировочное плавание в дальние моря, Ямамото, тогда еще лейтенант, служил дивизионным офицером на учебном судне «Сойя» – корабле, на котором выпускники уходили в океанский круиз после завершения учебы). В разгар вечеринки кто-то предложил отметить событие сбором ёсэгаки[9], и Ямамото выдвинул идею послать по копии адмиралам Судзуки и Коге (тридцать четыре года назад, во время того учебного плавания, Судзуки был капитаном «Сойи», а Кога – вольноопределяющимся на судне). Сам Ямамото начал коллекцию для Судзуки, написав кисточкой свое имя и должность в то время и на данный момент: «Ямамото Исороку, дивизионный офицер на „Сойе“, ныне главнокомандующий Объединенным флотом». Остальные последовали его примеру… И вот сейчас Ямамото сидел и смотрел на своих товарищей, вспоминая тех, кто уже никогда не сядет за этот стол. За семь десятилетий существования Этадзимы[10], считая период Японско-китайской и Японско-русской войн, вместе с Первой мировой и «китайским инцидентом», погибли всего пять процентов выпускников академии, но теперь уровень потерь взлетел в разы, и все говорило за то, что он взлетит еще выше – не менее чем на порядок.

После завтрака все вышли на летное поле, чтобы проводить главнокомандующего. Вместе с ним должны были лететь восемь человек – флотский врач Такада, офицер штаба авиации «А» Тоибана, который принял должность от Мивы, и помощник Фукудзаки; они сели в первый самолет, с адмиралом, остальные заняли второй. Куросима и Ватанабэ, прилетевшие с главнокомандующим с «Микасы», остались в Рабауле.

Когда адмирал Ямамото шел к своему самолету – бомбардировщику наземного базирования типа 1, – пилот одного из истребителей «зеро», выделенных для сопровождения главнокомандующего, младший офицер Хаяси Хироси с удивлением подумал: «Как же это так? Наш адмирал на голову ниже меня…» Но все, кто наблюдал за Ямамото в то утро, потом признавались, что чувствовали некие флюиды величия, исходившие от него. Как будто он не шел к самолету, а шагал прямо в Вечность…

Самолеты взлетели точно в срок, в шесть часов утра, и, сделав разворот, направились в сторону Баллале. Никто из сидевших в них даже не подозревал, что незадолго до этого восемнадцать специально оборудованных Р-38 из 339-й истребительной эскадрильи 347-й истребительной группы 13-й Воздушной армии США поднялись с аэродрома на Гуадалканале и, тщательно соблюдая радиомолчание, отправились в путь протяженностью в 430 миль к точно рассчитанной точке, расположенной чуть к северу от Мойла-Пойнт, на юго-западной оконечности острова Бугенвиль. Даже с учетом подвесных баков, на то, чтобы выполнить задание, которое заключалось, как объявило командование, в перехвате «важного старшего офицера японцев», у пилотов Р-38 было всего несколько минут. Если бы бомбардировщики стартовали не столь точно по графику…

Ямамото Исороку сидел на месте капитана, любуясь окрестностями и все так же вспоминая – по большей части тех, кто был ему дорог: Соримати Дзэна, священника храма Хасимото Дзэнган в его родной Нагаоке, Хори, Каваи Тиёко, других женщин из квартала Симбаси и прочих, прочих. У него было много друзей. Хотя и врагов немало. Но что еще можно ожидать от человека из семьи потомственных самураев?.. И вообще он прожил счастливую жизнь – интересную, бурную, в которой нашлось место и игре: он очень любил сёги, бильярд, бридж, маджонг и покер. Даже разработанные им военные операции, тот же Перл-Харбор или уничтожение британского соединения «Z», в которое входили линкоры «Принс оф Уэлс» и «Рипалс», несли на себе налет его приверженности игре. Он знал много женщин, но сумел встретить и настоящую любовь. Хотя, конечно, главное место в его жизни занимал долг. Долг перед страной и долг перед тэнно[11], который одарил его своим уважением и дружбой. Есть ли на свете что-то более значимое для настоящего мужчины, чем осознание того, что он полностью исполнил свое предназначение на этой земле? А ведь многие смеющие называться мужчинами не способны даже понять, в чем состоит их предназначение. Они проживают жизнь подобно траве и червям, копаясь в навозе собственных страстишек и похоти, и именно это жалкое копошение называют жизнью… А ему есть с чем предстать перед богами!..

В этот момент пилот бомбардировщика повернулся к главнокомандующему, почтительно склонил голову и произнес:

– Мы уже подлетаем. Ожидаемое время прибытия в Буин – 7.45.

Адмирал благодарно кивнул и, вытянув шею, заглянул в боковой блистер. Самолеты шли над джунглями, покрывавшими Бугенвиль, на небольшой высоте. Чуть дальше виднелось море… И тут один «зеро» резким рывком вывалился из строя и приблизился к самолету главнокомандующего. Пилот «зеро» отчаянно жестикулировал.

– Что случилось? – недоуменно спросил Ямамото.

Побледневший пилот бомбардировщика шумно выдохнул:

– Американские самолеты! Я попытаюсь снизиться и пойти на бреющем. Держитесь!

Ямамото нахмурился и, выпрямившись в кресле, к которому он был притянут ремнями, ухватился за рукоятку меча. Если настал его срок уйти за пределы мира, он хотел сделать это именно так, как делали многие поколения мужчин его рода – на поле боя, с мечом в руке. И тут ему снова вспомнились слова, с которых начался сегодняшний день: «В такое утро хорошо умереть». Адмирал Ямамото улыбнулся. Так вот, значит, как… Аматэрасу послала ему свое пророчество. Что ж, это добрый знак. Он развернулся и бросил на приближающиеся американские истребители безмятежный взгляд. Ха, эти американские парни думают, что поступают по своей собственной воле! Но он-то знает, что они всего лишь орудие в руках божественной Аматэрасу.

И в этот момент по двигателю бомбардировщика хлестнули пулеметные трассы…

Глава 5

Иван Воробьев очнулся от того, что в лицо бил яркий свет. Этот свет проникал даже сквозь плотно смеженные веки, тревожа и вытягивая сознание из забытья. Он распахнул глаза и тут же снова зажмурился, едва не вскрикнув. Но когда через минуту опять попытался чуть-чуть приоткрыть глаза, оказалось, что свет снаружи вовсе не такой уж яркий, как в первый раз. Впрочем, возможно, и в первый раз ему так только почудилось, вследствие того что и потолок, и стены той комнаты, где он лежал, были ослепительно белыми. Иван несколько секунд рассматривал потолок и стены сквозь ресницы, затем решился и широко открыл глаза. Да, все точно. Потолок и стены – белые. Окон нет. Иван скосил глаза вправо, влево. Двери, похоже, тоже нет. Вроде как… Что это, плен? Или госпиталь? Последнее, что он помнил, была рожа немецкого фельдфебеля, в которую он швырнул заклинивший МР-43, подхваченный им с какого-то немецкого трупа, после того как закончились патроны в ТТ. А за перекошенной рожей немецкого фельдфебеля блестела река. И это означало, что они сумели, что у них получилось, что они отбили-таки и эту атаку…

Иван попытался приподняться и… у него не вышло. Тело не реагировало. Никак. Нет, чувствовал он его вполне нормально, но вот все усилия поднять или хотя бы подвинуть руку не привели ни к чему. Рука осталась на месте. Там, где она и лежала. Вот чертовщина… Связали его, что ли? Да вроде не похоже… А может, чего вкололи? Кто их знает, этих медиков… С другой стороны, какой-то странный госпиталь. Прямо огурец из загадки. Без окон, без дверей – полна горница людей… Впрочем, с полной горницей тут ошибочка. Никого, кроме его самого, поблизости не наблюдается.

И тут старший лейтенант почувствовал, что у него пошевелился палец на левой руке. Мизинец. Опа! Значит, все не так уж безнадежно. Он сосредоточился на своих ощущениях и попытался еще раз пошевелить пальцем – уже не рефлекторно, а сознательно. И это получилось. Более того, вместе с мизинцем дрогнули и остальные пальцы…

Спустя десять минут офицеру удалось-таки, прилагая невероятные усилия, сначала перекатиться на бок, а потом, помогая себе дрожащими от слабости руками, кряхтя, сесть на постели… ну или, вернее, на том, на чем он лежал. Поскольку постельных принадлежностей под ним не было. Никакого белья. Так же как и на нем. Он был абсолютно наг. И это озадачивало еще больше. Он сам был ранен четырежды, два раза легко и два – тяжело, трижды лежал в госпиталях, но никогда не слышал, чтобы раненых там раздевали догола. Ну, разве что во время операций. Но после них сестрички обычно тут же одевали прооперированных в исподнее, и в себя человек приходил уже в приличном виде. А тут… К тому же он никак не ощущал себя прооперированным: нигде не болело, не тянуло, не кровило… вроде как. А что касается странного паралича, то он стремительно проходил, Иван уже вполне спокойно мог двигать не только руками, но и ногами. Он внимательно осмотрел и даже ощупал свое тело – нет, никаких швов, разрезов и шрамов… Шрамов! Старший лейтенант Воробьев дернулся и удивленно уставился на свою левую руку. Вот же, здесь было ранение. Вот здесь вот прошла пуля. Лидочка же зашивала, на живую, он ясно помнил… А теперь – чисто. Почему?.. Нет, тут точно голова кру́гом пойдет!

Иван несколько мгновений ошарашенно пялился на абсолютно гладкую кожу левой руки, потом провел пальцами по правому боку, который ранее также украшал шрам от тяжелого ранения. И тряхнул головой. Ладно, разберемся. В конце концов, он фронтовой офицер, да не просто пехтура какая-то, а из войск НКВД – и в разведку ходил, и в тыл врага забрасывался, и языков брал, и немецких парашютистов-диверсантов скручивал. И здесь не пропадет. Где бы и чем бы это «здесь» ни было. Он осторожно поднялся на ноги и огляделся повнимательнее.

Помещение казалось непонятно чуждым. Ну совсем. Хотя вроде как ничего совсем уж необычного в нем не было: большая комната метров десять на десять, а ровно посередине – плоский постамент, тоже квадратный, где-то три на три метра… на котором он и лежал. И все. Ни окон, ни дверей, ни… лампочек? Иван торопливо запрокинул голову. Ну да, никаких лампочек не было. Светился весь потолок. В русских госпиталях он такого никогда не встречал… Старший лейтенант зло ощерился. Значит, плен! Ну ничего – он жив, здоров и в силе. Так что фрицам придется сильно пожалеть о том, что они не надели на русского офицера наручники и не привязали его к кровати. Смерти старший лейтенант не боялся – он умер уже там, в гаштете, когда получил приказ генерала Коротеева одной ротой остановить в сорок раз превосходящие ее силы противника. Наоборот, у него даже какая-то обида появилась. Мол, как же это так, ребята мои все погибли, а я еще жив – несправедливо! Но пока излить эту обиду было совершенно не на кого. Так что оставалось только ждать.

Иван прошелся по комнате, внимательно приглядываясь к окружающему: а ну как получится оторвать откуда-нибудь что-то такое, что можно использовать как оружие? Нет, он и сам был довольно опасным оружием. Служить Иван начал в тридцать восьмом. В Кремлевском полку. А там к подготовке солдат подходили очень серьезно – в программу, кроме рукопашного боя на штыках, а также с использованием ножа и подручных средств в виде гранаты без запала, пехотной лопатки или просто какой-нибудь палки, входило и джиу-джитсу. Кроме того, в полку действовали спортивные секции: бокс, стрельба, лыжи, гимнастика и то же джиу-джитсу. Рядовой Воробьев еще на гражданке был неплохим лыжником, брал призы на районных и даже областных соревнованиях. Ну да семилетка-то, в которую он ходил, была от их деревни в восьми верстах, так что всю зиму каждый день приходилось становиться на лыжи и пробегать это расстояние сначала туда, потом обратно. А поспать-то подольше хочется. И опаздывать никак нельзя. Так и наловчился шустро на лыжах бегать… Да и стрелком Иван был тоже знатным. Их деревенька в самых глухих лесах Рязанщины пряталась, в Мещере. Там редко какой хозяин ружьишка дома не имел. И в их местности сызмальства сыновей к охотничьему делу приучали. А порох, дробь да капсюли – покупные, так что за каждый промах пацанам отцы ой больно чубы трепали! После такой учебы Иван нормативы «Ворошиловского стрелка» выполнил на золотой значок, а в армии сразу же вошел в сборную полка по стрельбе и лыжным гонкам. Отставать где бы то ни было Ваня Воробьев не привык. На деревне он считался первым парнем, ну еще бы – высокий, статный, русоволосый, с голубыми глазами (впрочем, вполне себе обычная рязанская внешность), а как на гармони играл! Да и в райкоме комсомола значился в числе главных активистов. Ему даже поручили организовать в разогнанном советской властью Солотчинском монастыре детский дом для беспризорников, и комсомолец Воробьев отлично справился с этой задачей. Ну, почти. Ватага пацанов «оторви-да-брось», буквально с пеленок обитавших на улицах, просто затерроризировала окрестные сады и огороды, но своего молодого директора обожала и слушалась беспрекословно. На субботники, воскресники и иные ударные трудовые вахты выходила дружно и работала с огоньком… Кстати, во многом отличные характеристики от райкома комсомола и рекомендация из райкома партии вкупе со спортивными достижениями как раз и послужили причиной того, что парень из глубинки Рязанской области попал служить в самое сердце страны. В Москву, в Кремль… Так вот, поняв, что несмотря на всю свою силу, ловкость и опыт деревенских драк, в рукопашном бою без оружия красноармеец Воробьев против опытного профессионала сто́ит дешевле советского пятака, Иван основные усилия сосредоточил на боксе и джиу-джитсу. И к концу службы в этом деле также преуспел. А потом две войны – финская и эта. Марши, мокрые или заледеневшие окопы, атаки, перестрелки, рукопашные, в которых приходилось драться и штыком, и прикладом, и ножом, и пехотной лопаткой, и заводной ручкой от полуторки, и расщепленной доской, и голыми руками тоже… Да не за призы и награды, а за собственную жизнь. Так что старший лейтенант Воробьев в свои двадцать шесть был очень опасным противником для любого…

Ничего подходящего в комнате не нашлось. Первое ощущение от нее оказалось верным – абсолютная пустота. Пол и стены покрыты таким же материалом, как и лежак (ну язык не поворачивался назвать это постелью), – мягким и слегка проминающимся под пальцами; ни отогнуть, ни оторвать хотя бы кусочек старшему лейтенанту не удалось. Создавалось впечатление, что лежак, пол и стены обтянуты одним фрагментом этого материала, вытканным по контурам помещения, потому что ни одного шва ни в одном углу обнаружить также не удалось. И заинтересованный взгляд офицера вознесся к потолку. Светящаяся поверхность, по его разумению, не могла быть ничем иным, как толстым стеклом, за которым как раз и прятались лампочки. А стекло – это хорошо. Осколки стекла, как правило, имеют острые края и вполне могут быть использованы как оружие. Ну или как инструмент, которым удобно, скажем, отрезать кусок этого мягкого покрытия, для того чтобы затем обмотать им часть того же стеклянного осколка, сделав из него некое подобие кинжала. Старший лейтенант легким движением вскочил на лежак, прикинул расстояние до потолка и, чуть присев, мощным толчком выбросил свое тренированное тело вверх, на лету со всей силы ударив по стеклянному потолку кулаком. Ну, попытался ударить… Потому что, вместо того чтобы врезаться набитыми мозолями костяшек в холодную твердость стекла, его рука стремительно пролетела сквозь потолок, как будто там, наверху, ничего не было.

Оттого что расчетная кинематика удара нарушилась, Иван рухнул обратно на ложе очень неуклюже, боком, едва успев сгруппироваться. Впрочем, покрытие ложа оказалось просто удивительным: несмотря на то что под пальцами оно едва поддавалось, врезавшиеся в него локоть, плечо и коленку приняло очень мягко и этак обволакивающе, так что ушиба старший лейтенант не почувствовал. Он еще около минуты провалялся на ложе, приходя в себя от ошеломления, а затем осторожно поднялся на ноги и уставился на потолок.

Иван разглядывал его долго. Да нет, плоскость как плоскость. Конечно, на нем не видно, как на обычном потолке, покрытом побелкой, шероховатостей, подтеков и трещин – еще и поэтому он решил, что потолок стеклянный, – но… ничего совсем уж необычного тоже не заметно. Все в пределах странностей этой комнаты, к которой Иван уже понемногу начал привыкать. Так что это было? Он случайно попал рукой в замаскированный люк? Но почему в потолке отсутствуют какие бы то ни было следы его прикосновения – ни пролома, ни отворившейся створки? Офицер осторожно вытянул руки вверх и слегка подпрыгнул, постаравшись рассчитать прыжок так, чтобы только коснуться поверхности. И расширившимися от изумления глазами увидел, как его руки по запястья погрузились в потолок.

Иван ошеломленно опустился на ложе. Да что же это творится-то?! Ясно видимый и при этом совершенно неосязаемый потолок пугал. Это было настолько необычно и непривычно, что старший лейтенант даже на мгновение почувствовал, как к горлу подкатил колючий комок. Но затем натренированная годами войны (то есть множеством перенесенных нагрузок, немыслимых для обыденной мирной жизни) психика вновь взяла ситуацию под контроль, и офицер окинул потолок уже заинтересованным взглядом. Проницаемый потолок, говорите? Гм, посмотрим, как этим можно воспользоваться… Иван решительно встал и прикинул высоту. Несколько раз глубоко вдохнул, насыщая кровь кислородом, чуть присел и мощным рывком взметнул тело ввысь.

Рухнув обратно на ложе, снова принявшее его в мягкие объятия, он несколько минут лежал неподвижно. Того, что он увидел, просто не могло быть. Там, наверху, на высоте в несколько человеческих ростов, над его комнатой медленно извивал огромные, толщиной в полдесятка метров кольца гигантский змей.

Это был именно змей, причем многоголовый. Его четыре головы свисали гораздо ниже, одна из четырех разверстых пастей смотрела точно на комнату старшего лейтенанта. И из этой разверстой пасти лился… лились… лилось… короче, истекало нечто, рассеиваясь в воздухе и изображая из себя потолок комнаты. Это было настолько… даже не страшно, а просто невозможно. Иван разом осознал: произошло нечто настолько невероятное, что и гадать об этом пока не стоит. А то вообще можно с катушек слететь.

Однако, когда он наконец зашевелился и сел на ложе, выяснилось, что в его комнате кое-что радикально изменилось. А конкретно – пропала одна стена. Совсем. Будто ее и не было. Причем без звука. Перед прыжком была, а сейчас – нет. Теперь вместо нее зиял огромный открытый пролет, по обеим сторонам которого маячила еще парочка проемов поменьше. Ну как если бы за пропавшей стеной был коридор и после исчезновения стены он просто соединился с комнатой… Старший лейтенант несколько мгновений сидел, тупо пялясь на представшую его глазам картину, потом вскочил на ноги и, чуть пригнувшись, бросился к углу левого проема. Замерев у угла, он некоторое время прислушивался, пытаясь уловить хоть какие-нибудь звуки, способные подсказать опытному уху, что же там такое творится в глубине, а затем, бросив взгляд в легкий сумрак противоположного проема и не заметив там ничего опасного, осторожно заглянул за угол. Там действительно был коридор – пустой и плавно изгибающийся, так что уже метров через пятнадцать-двадцать обзор перекрывала стена коридора. Иван так же осторожно скользнул к другому проему – пространство за ним выглядело абсолютно идентично. Старший лейтенант задрал голову и задумчиво посмотрел на потолок. Вернее, его занимал не сам потолок, а тот, кто скрывался за ним. Значит, этот Змей Горыныч[12] решил его выпустить. Ну что ж, пойдем посмотрим, что эта тварь приготовила…

Изогнутый коридор оказался коротким – метров через сорок впереди замаячил другой проем, который вывел Ивана в огромный зал, часть которого он и смог увидеть, когда выпрыгнул сквозь потолок. Офицер остановился и огляделся. Змей Горыныч был здесь, и четыре его головы все так же висели странным ромбом над четырьмя концами огромного зала, ни на йоту не изменив своего положения с того момента, как он увидел их в первый раз. Ну, вроде как. Он же впервые увидел этого Змея Горыныча в другом ракурсе, так что, если изменения были незначительными, вполне возможно, старший лейтенант не смог бы их уловить. Зал опоясывала не слишком высокая стена, в которой виднелись еще четыре проема. А ближе к центру находились какие-то непонятные конструкции. За ними же…

Иван чуть присел и тщательно ощупал окружавшую его обстановку взглядом опытного разведчика. Первый закон разведки – непонятное опасно – здесь помогал слабо. Потому что непонятным было буквально все: стены, купол, свет, какие-то странные конструкции впереди, даже уже ставшая почти родной комната, которую он покинул. Но особенно этот фантасмагорический Змей, чье огромное тело, как выяснилось, вырастало прямо из пола в самом центре зала…

Минут пятнадцать спустя офицер разочарованно выпрямился. За все время наблюдения ничего не произошло. Змей Горыныч все так же неторопливо извивал свои кольца, ни скорость, ни частота, ни амплитуда перемещений не изменялись. Остальное содержимое зала пребывало в неподвижности. Что ж, если внешний осмотр из проема коридора ничего существенного не дал – значит, следует изучить все подробнее с близкого расстояния. Старший лейтенант снова пригнулся и устремился вперед короткими перебежками, умело передвигаясь от укрытия к укрытию. Он уже почти добрался до «подножия» Змея, в живой природе которого у него появились сомнения, несмотря на то что гигант по-прежнему медленно извивался и даже шевелил чешуйками, как вдруг откуда-то сзади и слева послышался негромкий голос:

– Здравствуй!

Иван резко обернулся, тут же уходя вправо и прячась за укрытие. Человек! Высокий мужчина, физически развитый, необычно одетый, без оружия (вроде бы, потому что как может выглядеть здесь оружие, старший лейтенант не смел даже предполагать – да как угодно!), с элегантно подстриженной бородкой и усами. Вот и все выводы, которые можно было сделать при первом взгляде на хозяина этого места… Если это действительно хозяин.

Офицер замер, настороженно разглядывая появившегося перед ним мужчину. Тот вскинул руку в успокаивающем жесте:

– Не бойся! Я не сделаю тебе ничего плохого.

Иван криво усмехнулся. Ну, насчет того, кто кому может сделать что-то плохое, он бы не был так уверен. Однако не лезть же в драку сразу же, не имея никакой информации. К тому же этот тип ведет себя вполне мирно, не приказывает, не угрожает, не требует. Пожалуй, можно попытаться его порасспрашивать, не применяя специальных мер воздействия. Ну, на первых порах…

– Кто ты?

– Меня зовут Беноль. Я ученый.

Ученый – это серьезно. И хотя дядя, судя по имени, является иностранцем, ученые определенно принадлежат к прогрессивному человечеству, а все прогрессивное человечество сочувствует героической борьбе советского народа с немецко-фашистскими захватчиками. Так что, пока не видно охранников – а такой объект, пожалуй, должны охранять эсэсовцы, – можно попробовать столковаться с этим ученым и раздобыть хоть какое-нибудь оружие, а то и вообще выбраться отсюда.

– Ученый – это здорово. Старший лейтенант Воробьев. Иван Федорович. Товарищ Беноль, вы не подскажете, где здесь можно…

– Не торопись, – вскинув руку, остановил его ученый. – Мне многое нужно вам рассказать. Но я прошу вас подождать, пока очнутся ваши товарищи.

Товарищи?! Так значит, из его роты выжили еще несколько человек?! Вот это здорово! Настроение у Ивана сразу улучшилось. Интересно, кто? Хорошо бы кто-нибудь из ветеранов. С надежной поддержкой он бы здесь развернулся. Наизнанку бы этот секретный объект фрицев (а в том, что это именно секретный объект, русский офицер уже не сомневался) вывернул… Впрочем, старший лейтенант воевал слишком долго, чтобы тешить себя пустыми надеждами. Война – штука непредсказуемая. И жестокая. Кто выжил – тот выжил. И тому рады будем…

– А как скоро это произойдет?

Назвавшийся странным именем Беноль ученый сделал причудливое движение, которое, как догадался Иван, должно было изображать что-то типа пожатия плечами, и произнес:

– Не знаю. Я проводил этот эксперимент в первый раз. Ты очнулся первым. Как скоро очнутся другие – мне неизвестно.

И тут старший лейтенант внезапно почувствовал, что у него отчего-то отчаянно болят губы, а в следующее мгновение до него дошло, что разговор с ученым велся на каком-то незнакомом ему языке. Иван знал десяток-другой фраз на финском, с сотню слов и фраз на немецком и теперь уже с полсотни на румынском. Но этот язык был ему совершенно точно не знаком. Однако он не просто понимал, что ему говорил загадочный Беноль, но и отвечал ему на том же языке… Из-за этого и заболели губы, непривычные к такой артикуляции… Он ошеломленно уставился на ученого и только открыл рот, чтобы задать вопрос, как вдруг в проеме, расположенном слева от Беноля и почти напротив Ивана, шатаясь, появился еще один человек. Сделал шаг, другой и, выйдя из легкого полумрака коридора, предстал взору офицера во всей свой красе. Это был кореец. Ну вроде как. Во всяком случае, он сильно напоминал красноармейца Пака, которого лейтенант Воробьев обучал на снайперских курсах, где прослужил инструктором три месяца в сорок третьем. Ну вылитый Пак – такой же мелкий, кривоногий и тощенький. Корейцу явно было плохо, и Ивану припомнилось, как туго пришлось ему самому, когда он только очнулся на том своем ложе…

– Вот и ответ на твой вопрос, – послышался мягкий, но звучный голос ученого. – Остальные тоже начинают приходить в себя.

Иван стиснул зубы. Так это что же, остальные, про которых говорил Беноль, – не из его роты? А он-то губу раскатал… Ну что ж, значит, надо будет создать смычку с товарищами с Востока. Организовать, так сказать, местный Интернационал. А уж потом можно и… Но продолжить планирование ему не удалось, потому что еще из двух проемов, расположенных справа и слева, показались две шатающиеся фигуры. По виду вполне себе европейцы, во всяком случае никаких признаков монголоидной расы – ни узких глаз, ни желтой кожи у них не наблюдалось.

Появившийся из левого проема стриженный под бокс черноволосый мужчина оторвал руку от стены, сделал шаг вперед и едва не упал. Ухватившись за какую-то плоскость, выступающую из пола, он пробормотал:

– Ah, damn it… How much could I drink yesterday, if now I feel so crummy? What a potz I am! And what a shlimazl can tell me, where the hell I am?[13]

Тот, кто вышел одновременно с ним из правого проема, вытаращил на чернявого глаза и ошарашенно произнес:

– Jude?[14]

Иван почувствовал, как у него рефлекторно стиснулись кулаки. Это слово на немецком он знал. Выходит, всё точно – фрицы! Ну держитесь, суки…

– Jude! Jüdische Schwein![15]

– Nazi?[16] – столь же удивленно отозвался чернявый, а в следующее мгновение, когда он перевел взгляд на корейца, его лицо исказила такая же гримаса отвращения, которая в этот момент полыхала на роже у немца, и он завопил: – Jap! Yellow assed macaque!!![17] – но в следующее мгновение был сбит с ног мощным хуком немца и покатился по полу.

– Jude!!! – орал фриц, прыгая на упавшего чернявого и хватая его за горло обеими руками.

Этого старший лейтенант уже стерпеть не мог. В Киеве он с офицерами батальона побывал на месте массовых расстрелов эсэсовцами киевлян в Бабьем Яру. Жуткое зрелище. Ряды и ряды полуразложившихся человеческих тел, присыпанные землей. А под ними тоже слой земли – и новые ряды, и еще… Замполит рассказывал, что эсэсовцы организовали там настоящий конвейер. Привозили людей, делили на группы – отдельно женщин, мужчин, детей, выстраивали по размерам одежды и приказывали раздеваться. После чего, уже раздетыми, подгоняли к краю рва и сдирали с голых людей обручальные кольца, перстни, вырывали из ушей серьги, а потом, поставив на колени, убивали выстрелом в затылок. Последним актом был осмотр полостей рта у трупов на предмет золотых зубов. Эсэсовцы сбрасывали тела в ров, ценности оприходовали, заранее разложенную по размерам одежду упаковывали в ящики и, загрузившись в машины, отправлялись за новой партией жертв…

Так вот, как говорил замполит, большинство погибших в этом самом Бабьем Яру были евреями. Фашисты вообще отчего-то шибко ненавидели евреев. Ну, почти как коммунистов… Сам Иван с евреями сталкивался всего несколько раз и зла от них не видел. Евреем был портной, у которого ему к четырнадцатому дню рождения пошили первую в его жизни новую рубаху – до того он всё донашивал за старшими братьями. Рубаха была пошита до́бро, грех жаловаться… Евреем был второй секретарь райкома комсомола, подписавший ему характеристику, благодаря коей он попал в Кремлевский полк. Ну и евреем был Яша Нейман, второй номер пулеметного расчета станкового пулемета «максим» в его роте…

Поэтому Иван зло стиснул зубы и бросился вперед, прыгнув на спину немцу и взяв его шею в удушающий захват. Фашист дернулся, отпустил чернявого и попытался оторвать руки Ивана от своего горла. Но тот держал крепко и технично. Так, как его научили на занятиях по джиу-джитсу… Держал до тех пор, пока слева не послышался крик: «Кий-я!» – и небольшая, но крепкая ступня корейца не обрушилась ему на голову…

У старшего лейтенанта круги пошли перед глазами, он слегка ослабил хватку, так что фриц сумел сильным рывком выдернуть голову из захвата и, жадно хватая воздух широко разинутым ртом, откатился в сторону. Иван тряхнул головой, приходя в себя, шумно выдохнул. Чернявый, уже оклемавшийся, вскочил на ноги и принял боксерскую стойку рядом с ним.

– Поляк? – глухо спросил Иван. Круги перед глазами уже исчезли, но в ухе еще звенело. О том, что в Польше много евреев, ему рассказывал отцов брат, с которым отец во времена НЭПа держал на паях в Рязани постоялый двор. Иван те времена помнил. Тогда у них было пять лошадей, большой клин земли и маслобойка. Отец даже планировал расширить дело и открыть еще один постоялый двор, уже в Москве. Но потом НЭП сошел на нет, в их деревне начали организовывать колхоз, в который отец с братом вступили одними из первых и работали в нем ничуть не хуже, чем в своем хозяйстве, – все стены в избе грамотами да вымпелами были увешены. А нынче, когда мужики из деревни все на фронт ушли, отца вообще в председатели выбрали. Его-то на фронт не взяли по здоровью. В Гражданскую белоказак разрубил ему позвоночник, отец еле выжил и с тех пор все время ходил в корсете. Однако на работу был лют…

– Американец, – отозвался чернявый. Причем не по-русски и, похоже, не на своем английском. Но Иван не успел удивиться тому, что они друг друга поняли, потому что немец с корейцем пошли в атаку.

Удар немца старший лейтенант встретил блоком левой руки и тут же провел ему прямой в челюсть, а взять фрица на удушающий не успел – в этот момент кореец вырубил американца и плавным, скорее даже текучим, движением скользнул к нему. Иван чуть отскочил назад и принял боксерскую стойку. Кореец прыгнул, на лету выбросив вперед левую ногу. Метил он противнику ниже пояса, да тренер в секции джиу-джитсу всегда говорил Ивану, что у него очень хороша реакция, так что офицер успел подставить коленку, на которую и пришелся удар. Ивана чуть развернуло, но прямой в нос правой и хук левой ему удались почти идеально. На тренировках так не получалось, как здесь… Поэтому кореец только хрюкнул и мягко сложился у его ног. Иван шумно выдохнул, отыскивая взглядом фрица, но тот нашелся сам, вынырнув откуда-то слева и впечатав свой крепкий кулак прямо ему в диафрагму. В последний момент старший лейтенант успел напрячь мышцы пресса, что немного скомпенсировало удар, но все равно дыхание перехватило. А немец между тем не терял времени, снова и снова обрушивая на него удары.

– Russische Schwein! Кommunistische Schwein![18] – ревел он, метя по уху, по скуле, в челюсть, в диафрагму, опять по уху.

Иван под градом ударов отступал, уворачиваясь и подставляя под фашистские кулаки то плечо, то локоть, то предплечье…

– Остановитесь! О, Мать Бездны, успокой их безумство! Верни разум этим… этим… тем, кто еще может стать людьми! Остановитесь, заклинаю вас всем святым для вас! – Этот голос Иван слышал краем уха – похоже, кричал тот чудак-ученый. Но сейчас это было не важно. Совершенно не важно…

Наконец Иван настолько очухался, что сумел поймать момент и, поднырнув под очередную линию удара фрица, провел захват его предплечья, тут же взяв на болевой. Немец глухо взвыл и попытался достать его другой рукой.

– Остановитесь! Глядя на вас, я уже сам теряю рассудок! Хватит!..

Иван посильнее надавил на согнутое запястье, намереваясь сломать фрицу кисть, чтобы он больше не был таким шустрым, но тут на его многострадальное ухо обрушился еще один удар. Это очухался кореец. Ивана вместе с фрицем повело влево, он рефлекторно надавил – раздался хруст, немец коротко вскрикнул, но не обмяк, а бешено дернулся, пытаясь вырваться из ослабевших рук русского. С той стороны, откуда напал кореец, послышалось шумное «И-эх!» – и сразу после этого довольный возглас еврея-американца:

– Так-то, макака желтожопая!

А затем в ушах вдруг раздался какой-то странный звон, от которого мышцы сразу начали обмякать. Иван скрипнул зубами, изо всех сил пытаясь удержать фрица, однако руки слушались все хуже и хуже. Спустя несколько мгновений немец вывернулся из захвата, но отчего-то не перешел тут же в атаку, а, тряся головой, с искаженным страдальческой гримасой лицом рухнул на пол. Иван, шатаясь, на дрожащих ногах сумел-таки удержаться еще на пару секунд в вертикальном положении – и тоже упал. Его взгляд, устремившийся к куполу, заприметил, что головы Змея Горыныча поменяли свое положение и теперь висели вплотную друг к другу точно над четырьмя бойцами.

А в следующее мгновение яркий свет, изливающийся из их глоток, вспыхнул просто нестерпимо, и сразу после этого наступила тьма…

Глава 6

Иван лежал на уже знакомом квадратном постаменте, осторожно трогая пальцами опухшее ухо, и время от времени, морщась, облизывал языком раздувшуюся от удачного удара фрица губу. За кем осталось поле боя и как он снова очутился в этой комнате, офицер не помнил. Звон, яркий свет – и в следующее мгновение он валяется на своем ложе и тупо пялится в светящийся матово-белый потолок. Сначала, когда он только очнулся, боли не чувствовалось, но когда попытался повернуть голову, чтобы посмотреть, на месте ли проем, и задел покрытие ложа многострадальным ухом, на которое несколько раз обрушивались удары корейца, чуть не взвыл. Похоже, кореец сломал ему ушной хрящ. Вот ведь сволочь! Точно американский товарищ еврей заметил – макака! Кто такие макаки, старший лейтенант знал, поскольку еще во время службы в Кремлевском полку побывал в зоопарке. Их батальонный комиссар регулярно организовывал коллективные посещения красноармейцами различных заведений культуры – зоопарка, цирка, планетария, а также музеев и картинных галерей. Для повышения культурного уровня. Среди бойцов наибольшим успехом пользовались походы в музеи и картинные галереи, поскольку там можно было увидеть статуи и портреты голых баб. Впрочем, красноармейцы радовались любой экскурсии – индивидуальных увольнений не было, и каждый выход за пределы расположения полка считался наградой…

Страдания Ивана оказались напрасными – проем на месте стены исчез. Офицер досадливо скривился: ну вот, всё по новой! Он осторожно оперся на руку и сел. Предплечья, локти, плечи болели. И это было хорошо – значит, он сумел блокировать бо́льшую часть мощных ударов немца. И вообще, если бы не этот проклятый звон, он бы точно прикончил гада, несмотря на присутствие корейца…

Некоторое время Иван сидел, анализируя произошедшее. Результат анализа его не порадовал, поскольку порождал больше вопросов, чем ответов. Например: если это секретный немецкий объект, то почему фриц оказался точно в таком же положении, как и он сам – голым и без оружия? Почему во время драки не появилась охрана? Почему кореец начал сражаться на стороне гитлеровца? И вообще, почему он, Иван Воробьев, старый боец и опытный разведчик, до сих пор не имевший проблем с самоконтролем, вот так, ни с того ни сего вспыхнул гневом и бросился в драку?.. Ответов на эти вопросы не было. Офицер вздохнул и качнулся вперед, собираясь подняться на ноги. Но тут светящийся потолок вроде как расступился, и сквозь него в комнату вдвинулась огромная башка Змея Горыныча. Иван рефлекторно рухнул на спину и выставил руки, лихорадочно прикидывая, куда ловчее врезать, когда эта тварь приблизится. Но башка остановилась под самым потолком. А затем пасть распахнулась шире – и в белесом свечении, заполнявшем ее, внезапно проступило нечто, что поначалу старший лейтенант не смог идентифицировать, а когда наконец ему это удалось, ошарашенно мотнул головой, отчего ухо снова задело ложе и он зашипел от острого приступа боли.

– Лягте, – велел нос.

Да-да, из белесого свечения в пасти Змея Горыныча торчал обычный человеческий нос.

– Я сказал – лягте!

Иван озадаченно покосился по сторонам: к кому этот нос обращается-то? А Змей Горыныч еще шире разинул пасть, которая уже занимала половину потолка, и стало понятно, что нос не сам по себе, а принадлежит тому самому ученому, с которым Иван говорил в том самом зале, где извивалось тело этого самого Змея Горыныча. Белое же свечение в пасти башки Змея – что-то вроде киноэкрана, только демонстрируемый на нем фильм – цветной и… ну совсем как настоящий. Казалось, протяни руку – и окажешься внутри.

– О, Мать Бездны, еще раз говорю вам – лягте, лягте на свои ложа! Так вам будет лучше видно и слышно все то, что я хочу вам рассказать.

Ах, вот оно что… Значит, кино показывают не ему одному, а чудной ученый с еще более чудным именем Беноль как-то подсматривает за всеми. Может, через какую-то специальную киноустановку… или нет, там же нужно еще пленки проявлять… ну так через особенный бинокль или стереотрубу. Короче, через что-то. И сейчас он пытается уговорить остальных лечь на ложа, с которых, естественно, гораздо удобнее пялиться в потолок. Так что Иван устроился поудобнее, ожидая, пока ученому удастся загнать остальных на места и он начнет говорить. Может, хоть что-то прояснится.

Прояснилось…

Беноль начал рассказ с того, что они уже не на Земле.

Иван обалдело таращился на картинки, сменявшиеся перед ним на экране. Нет, в целом объяснение он понял, недаром батальонный комиссар их в планетарий водил, но все это звучало настолько невероятно, что понять-то он понял, а вот осознать… На это психика старшего лейтенанта пойти покамест отказывалась. Вероятно, в таком же состоянии пребывали и другие слушатели. Потому что ученый стал как-то обеспокоенно поглядывать в угол экрана, а затем внезапно оборвал рассказ:

– Я вижу, то, что вы услышали, вас сильно взволновало. Поэтому пока я прекращаю разъяснения. Попытайтесь осмыслить все, что я уже рассказал, и сделать верные выводы, главный из которых таков: вы должны осознать – все, что разделяло вас, осталось там, на вашей родной планете, за тысячи и тысячи световых лет отсюда. Здесь, на Киоле, нет ничего, что вас разделяет. Более того, я надеюсь на ваше сотрудничество…

Старший лейтенант Воробьев криво усмехнулся. Ну этот Беноль и загнул! Да чтоб он, советский офицер, с этим фашистом…

Похоже, подобные мысли отразились и на лицах остальных пленников, поскольку Беноль быстро закруглил свою политинформацию о борьбе за мир и дружбу во всем мире и отключился. Башка Змея Горыныча, похоже, являвшегося не страшным героем русских сказок, а этакой передвижной киноустановкой – вероятно, способной еще на тучу всяких фокусов, – то есть всего лишь механизмом, плавно и бесшумно втянулась в потолок, оставив офицера с его мыслями. Мыслей же в голове роилось бесчисленное множество.

Если ученый не соврал, Иван являлся первым из советских людей, ступившим на другую планету. О других планетах старший лейтенант знал только то, что им рассказывали в планетарии, и то, что он вычитал в захватывающей книжке Алексея Толстого «Аэлита». В ней описывалось, как русский инженер Лось и красноармеец Гусев на изобретенном инженером космическом корабле слетали на Марс, где у инженера случилась сильная любовь, а идеологически подкованный красноармеец возглавил трудящиеся массы марсиан, поднявшие мятеж против тысячелетнего ига эксплуататорских классов. Выходит, и ему, старшему лейтенанту Воробьеву, бывшему комсомольцу, коммунисту с 1939 года, выпало так же помочь трудящимся этой планеты восстать против местных капиталистов. На инженера Лося он точно не тянул… С другой стороны, судя по всем этим устройствам и механизмам, вполне возможно, что у них тут уже вообще коммунизм, потому как видел Иван покамест еще немного, но даже этого хватало для вывода, что всякие приборы здесь куда как хитрее и мудрее, чем на оставленной им Земле. А такое ведь возможно только при самом передовом общественном строе в истории человечества – коммунизме. Ведь только коммунизм может полностью раскрыть все дарования человека и открыть ему тайны мироздания! Иван сам как командир и коммунист делал об этом доклад на ротном комсомольском собрании, посвященном 25-летию Великой Октябрьской социалистической революции. Он тогда долго сидел в своей землянке при свете коптящей трехлинейки из сплющенной гильзы от 45-миллиметрового снаряда, копаясь в «Кратком курсе истории ВКП (б)» и первоисточниках – трудах Ленина и Сталина, которые выпросил у начальника политотдела дивизии. Перед комсомольцами надо было выступить мощно и убедительно, поскольку в его роте они были самыми образованными – шестеро из студентов ушли на фронт прямо из институтов, а у остальных или десятилетка, или техникум за плечами. Ну да и войска-то у них какие – тут без образования и идеологической подкованности никак…

С этими мыслями старший лейтенант и уснул.

* * *

Следующий киносеанс состоялся через полчаса после того, как Иван проснулся. Пробуждение было странным – легким и спокойным; так бывает, когда спишь ровно столько, сколько надобно, не более и не менее.

Потому что если спишь меньше, чем нужно, телу не хватает времени отдохнуть, а если больше – тело затекает, и ты встаешь с трудом, хрустя суставами и рефлекторно начиная разрабатывать затекшие мышцы. Да и из сна выходишь тяжко, зевая и наминая руками глаза. Сейчас же глаза Ивана будто сами открылись, а в следующее мгновение он упругим движением сел на лежаке и глубоко вдохнул, ощущая себя полностью готовым к новому дню… ну или что там на дворе? Из этого помещения, не имеющего ни окон, ни дверей, не видно…

Место нахождения… или заточения Ивана снова изменилось. Когда он обвел взглядом комнату, в одной из стен обнаружился дверной проем. Молодой офицер несколько мгновений посидел, настороженно рассматривая открывшееся ему новое направление движения, а затем с решительным видом поднялся и шагнул к проему. Что бы там ни было – не дело просто сидеть и ждать. Если там опасность – надо брать инициативу в свои руки, идти навстречу и попытаться навязать возможным противникам свою волю, а если нет – разберемся.

Опасности за дверным проемом не обнаружилось (во всяком случае ничего такого, что могло быть немедленно распознано как опасность). За дверным проемом оказалось… буквище[19]. То есть больше всего оказавшееся за дверным проемом походило именно на это. Хотя никакой реки, которая своим изгибом могла бы его образовать, не было. Однако вода текла. Прямо над буквищем нависал небольшой каменный карниз, с которого низвергался довольно бурный водопад, отчего по всему буквищу разбегалась сетка волн. Куда потом уходила вода – было непонятно. Никаких отверстий, в которые она могла бы стечь, не видно, хотя вода на удивление прозрачная, совсем не речная, скорее колодезная, и дно, а также боковины этого искусственного буквища просматриваются отлично…

Иван некоторое время постоял, настороженно вглядываясь во все сооружение, но решил, что никакой угрозы оно не несет и потому можно воспользоваться приглашением и освежиться. Впрочем, ухо все одно следовало держать востро, ибо когда появятся остальные трое, схватка непременно начнется по новой, и не хотелось бы, чтобы фашист застал его врасплох, да еще и в воде… Мысль о том, что искусственный бочаг может быть предоставлен в распоряжение его одного, молодому офицеру даже в голову не пришла…

Освежился он знатно. Да что там освежился – помылся и побрился! Все произошло неожиданно. Едва только Иван осторожно спустился в водоем, на ближней к нему стенке зажглись несколько символов. Молодой офицер замер и оглянулся: это кто же тут за ним наблюдает? Но никого поблизости не обнаружилось… Он слегка расслабился и повернулся к символам. Первый представлял собой полосу, на одном конце которой горело примитивное изображение снежинки, типа того, какое получается, когда обрезаешь ножницами углы сложенного бумажного листа. Они со старшими детдомовцами украшали такими снежинками елку, которую ставили к Новому году на радость малышне, других-то игрушек не было… А на втором конце – изображение языков пламени, как на пионерском значке. Одна половина этой полосы была подсвечена немножко ярче. Иван некоторое время рассматривал полосу, затем осторожно коснулся ее пальцем рядом со «снежинкой». Линия яркой подсветки мгновенно уменьшилась до того пятачка, которого он коснулся, а вода ощутимо остыла и стала совсем как в сентябре на Пахре. Причем остыла вся сразу, а не, скажем, тот поток, что извергался с каменного карниза. Иван вздрогнул и поежился, потом, бросив испытующий взгляд на полосу, коснулся ее посередине – и вода тут же послушно вернулась к прежней температуре.

– Ишь ты, – усмехнулся Иван, – значит, вон оно как…

После нескольких манипуляций с полосой он установил желаемую температуру воды и обратил внимание на другие символы. Один из них изображал человеческий профиль, нижняя часть которого была в каких-то облаках. Иван осторожно протянул руку к этому значку, и на его поверхности тут же сама собой выступила пена.

– Ага, для бритья, значит, – догадался Иван и уже не опасаясь принялся зачерпывать пену и намыливать подбородок, щеки и верхнюю губу. Где взять бритву – разберемся…

Однако ни одного значка, хотя бы отдаленно напоминающего бритву, он так и не обнаружил. Другие символы включили подсветку водоема, извергли на поверхность целый водопад пены (от которой Иван пять минут отплевывался, моля бога, чтобы в этот момент в купальню не ворвался немец), заставили воду шумно вскипеть (так что с испуга он едва не выпрыгнул из резервуара, прежде чем понял, что это не от нагрева, а от того, что в воду просто струей вдувался воздух), ну и насытили воздух купальни всякими ароматами. И никаких бритв.

Иван сердито смыл с физиономии пену, но тут же замер, не найдя под рукой щетины – пена начисто съела всю молодую поросль усов и бороды.

– Ли-ихо! – ошеломленно произнес старший лейтенант. Решив более в такой удивительной купальне не засиживаться, он наскоро ополоснулся сразу же очистившейся водой и вылез, оглядываясь в поисках полотенца. Полотенца нигде не оказалось, но пока Иван шел от купальни до дверного проема, его обдало несколькими волнами теплого воздуха, причем этак по-хитрому, не с одной стороны, а закрутив вихрь вокруг тела, так что в комнату, а вернее, в зал, он вошел абсолютно сухим.

В зале также произошли изменения. В центре ложа стояло несколько… наверное, это были тарелки и стаканы, но уж очень необычные. И все чем-то наполнены. В одной тарелке – нечто вроде каши с ложкой… То есть это Иван вначале подумал, что видит ложку, а на самом деле штуковина оказалась палочкой с утолщением на конце, состоящим из множества полосок – каша набивалась между ними, и ее можно было зачерпнуть не хуже, чем собственно ложкой. Во второй тарелке – либо в широком стакане, черт его разберет – было нечто жидко-тягучее, как кисель. В третьем лежали вроде как обычные куриные яйца, но когда он взял одно в руку, выяснилось, что они мягкие на ощупь, а на вкус – что-то среднее между сливой и терном. И без косточек. Короче, не пища, а сплошное недоумение…

Пока Иван ел, он размышлял над тем, что еще ему удалось узнать об этой планете. Можно было предположить, коммунизм здесь победил. Эвон какие купальни делать наловчились! С другой стороны, может быть, пленники просто оказались во дворце какого-нибудь кровопийцы-аристократа. Ну и что, что этот непонятный Беноль назвался ученым – это ж ничего не отменяет. Как рассказывали в планетарии, знаменитый астроном Тихо Браге был целым герцогом и сам себе построил огромную астрономическую обсерваторию. Может, и это какой-нибудь герцог, отсюда и все блага. Опять же еду он что, сам по их залам разносит? Явно прислуга имеется… Но на кой черт ради пленников эту самую прислугу напрягать? Ладно ради фрица – он же точно представитель эксплуататорских классов, но за-ради него, советского офицера-то, зачем?.. Короче, несмотря на то что информации о том месте, где он, Иван, находится, у него вроде как слегка прибавилось, ясности не наступило…

Покончив с едой и сходив в купальню сполоснуть руки (за это время постамент быстро и совершенно бесшумно очистился от тарелок и стаканов), Иван завалился на ложе и упер взгляд в потолок. Все, что ему предложили сделать… ну, так ненавязчиво, открыв дверь в купальню и сервировав завтрак, он исполнил, оставалось только ждать. Этот странноватый Беноль должен снова проявиться. Насчет сотрудничества с фашистом, он, конечно, загнул, но насчет остальных двух товарищей можно подумать. Даже насчет корейца. Чего это он так на него взъелся-то? Товарищ из американских евреев особых сомнений не вызывал – как-никак союзник, опять же Второй фронт имеется, причем нынче уже не только в виде тушенки. А вот с корейцем стоило разобраться – поговорить там по-товарищески, мозги вправить, объяснить про солидарность трудящихся… Да и вообще, прежде чем что-то планировать, надо понять, чего этому Бенолю от них надо. В каком таком деле ему требуется их сотрудничество? Ну и пояснить товарищу ученому важность правильного подбора и расстановки кадров. Товарищ Сталин на этот момент особо указывал, и тут Иван вождя горячо поддерживал…

Дальнейшие разъяснения, как ожидал молодой офицер, Беноль будет делать, скорее всего, с помощью все той же кинопередвижки в пасти головы Змея Горыныча, которого теперь, разобравшись в его природе, Иван совершенно не опасался. Снова собирать пленников вместе, после того как они едва не оторвали друг дружке головы, было бы глупостью. Так что самым разумным, по его мнению, будет устроиться поудобнее и спокойно ждать, пока Змей Горыныч не просунет сквозь потолок свою башку-кинопередвижку… Ну и не возбранялось слегка подремать при этом. Фронтовой опыт приучил офицера спать всегда, едва лишь выдается свободная минута. Ибо когда представится следующая возможность – угадать нельзя. Война – такое дело, часто приходится бодрствовать несколько суток подряд. А у офицерского состава возможностей прикорнуть намного меньше, чем у рядового и сержантского…

Башка Змея Горыныча вынырнула из потолка минут через пятнадцать после того, как старший лейтенант занял исходную позицию… Ну, приблизительно, поскольку засечь точное время было нечем. Кстати, это тоже тема для размышления. Если ученый Беноль переправил их сюда, то куда он дел оружие и обмундирование? Необходимость все делать голым Ивана уже начала напрягать. Так что, едва башка-кинопередвижка вдвинулась в комнату, он тут же приподнялся и замахал руками:

– Эй, как тебя там, Беноль! Эй!

– Подожди, – спустя пару мгновений отозвалась башка, – подожди, пока твои товарищи приготовятся к просмотру того, что я хочу вам показать.

– Ну, это еще большой вопрос, кто кому товарищ, – огрызнулся молодой офицер, – да и не об этом я. У меня оружие было, обмундирование. Гимнастерка шерстяная, новая совсем – месяца еще не носил. Опять же награды. Куда все делось-то? Ты б выдал, а? Если там грязная или рваная, так то ничего – постираем, зашьем, чай привычные.

Но эти его просьбы остались без ответа. Во всяком случае, без немедленного ответа. Змей Горыныч снова разинул пасть почти на весь потолок, явив взору величественную фигуру Беноля, сидящего на какой-то террасе, устроенной на высокой скале над морским заливом. И Иван решил подождать, пока ученый не покажет им того, что собирался. Может, тогда наступит время потолковать.

– Я уже говорил вам, что я – ученый, – торжественно и даже несколько гордо начал Беноль. – И мое имя – Алый Беноль. В нашем обществе я занимаю один из девяти высших уровней, доступных для Деятельного разумного. Ибо указание цвета рядом с именем означает, что обладатель его имеет в своем распоряжении почти неограниченную долю Общественной благодарности и способен привлечь для достижения своих целей почти любые ресурсы, доступные нашей цивилизации. – Ученый сделал короткую паузу, бросил взгляд в морскую даль, расстилавшуюся перед ним, и продолжил: – Для того чтобы вы поняли, почему я привел вас на Киолу, я должен немного рассказать об истории нашей цивилизации. – Тут он снова сделал паузу и заговорил нараспев, будто сказитель: – Наша цивилизация насчитывает уже более сорока тысяч оборотов планеты вокруг центрального светила. Вы это называете годами. Хотя протяженность нашего и вашего года не совпадает – наш длиннее на сто двадцать семь дней. Но для моего рассказа это не важно… Итак, наша цивилизация гораздо древнее вашей, и мы гораздо дальше продвинулись по пути познания законов природы и божественного Провидения, чем это сделали вы. Еще в те времена, когда ваши предки только вышли из пещер, чтобы охотиться на странных лохматых зверей с бивнями и хоботами, наши корабли уже бороздили астрос.

Беноль гордо вскинул подбородок и устремил взгляд в центр экрана, так что Ивану, да и каждому из пленников, вероятно, тоже, показалось, что он посмотрел именно на него.

– Однако около семи тысяч лет назад, овладев энергиями тиолэя и стабилизировав свою численность на уровне, достаточном для комфортного проживания в пределах нашей звездной системы, мы остановили свою звездную экспансию и направили всю энергию на внутреннее совершенствование. Ибо именно тогда один из величайших умов нашей цивилизации Белый Эронэль доказал, что приблизиться к божественным пределам совершенства возможно, лишь отринув насилие и встав на путь гармонии. Экспансия немыслима без допущения насилия как одного из элементов общей этической системы, так что встать на путь внутреннего совершенствования мы могли, только отказавшись от внешней экспансии, тем более что никакой необходимости в ней у нас уже не было. Ибо овладение энергиями тиолэя полностью освобождает цивилизацию от задачи искать ресурсы, доступные для извлечения и переработки – энергии тиолэя способны обеспечить цивилизацию любыми необходимыми ресурсами. Численность же нашего населения к тому моменту стабилизировалась, и с тех пор продолжала оставаться на приблизительно неизменном уровне почти все эти семь тысяч лет. Вот поэтому Симпоиса, собрание величайших умов, которым даровано народом право определять пути развития нашей цивилизации, и приняла решение встать на путь, указанный Белым Эронэлем.

Ученый замолчал и наморщил лоб, так что Ивану стало понятно: не всё так просто с древним отказом от насилия, не всё, и Беноля эта история чем-то гнетет.

– Наша система довольно необычна, – продолжил между тем ученый. – Вокруг светила, называемого нами Тиороном, вращаются всего две планеты. Но вращаются они по единой орбите, одна напротив другой, закрытые друг от друга центральным светилом. Наши предки назвали родную планету Ола. Вернее, когда на ней существовали еще множество отличных друг от друга народов и языков, она носила множество названий, но потом, когда наша цивилизация наконец сумела объединиться, осталось одно – Ола. И когда по ту сторону светила нашими учеными была сначала вычислена, а затем и обнаружена вторая планета, очень схожая с нашей, это вызвало настоящий шок. Именно в то время у наших ученых зародилась мысль, что мы, разумные, были некогда созданы какой-то другой, более могущественной цивилизацией, которая и приготовила нам для дальнейшего развития эту дополнительную «шкатулку с ресурсами», причем не столько с первичными промышленными элементами – металлами, кремнием, нефтью и так далее, сколько с самым важным ресурсом – территорией с атмосферой, силой тяжести и климатом, при которых человек чувствовал себя не менее, а то и куда более комфортно, если учесть, что к моменту открытия Киолы наша цивилизация только-только отошла от метода получения энергии путем сжигания горючих веществ и едва вступила на уровень овладения энергиями распада, лишь приблизившись к энергиям слияния, отчего наша родная планета была изрядно нами загрязнена… – Ученый усмехнулся. – Вам пока не понять, насколько мы были взволнованы, но для тех, кто жил в ту эпоху, это был настоящий шок. Никто не мог понять, как на планете, отделенной миллионами суэлей вакуума, развилась очень похожая на нашу флора и фауна. Тем более что на самой Оле континенты, отстоящие друг от друга всего лишь на несколько тысяч элей, по составу флоры и фауны зачастую разительно отличались…

Иван молча пялился в потолок, хотя очень многое ему было непонятно. И как он подозревал, остальным землянам, которые слушали Беноля, тоже. Ну скажите на милость, что это за энергии тиоэля или там распада? Хотя слово «распад» звучит знакомо… Или на каких-таких мохнатых зверей с бивнями охотились его предки? На кабанов, что ли? И кто такие эти Флора и Фауна? Вроде похоже на женские имена… Однако задавать вопросы он пока не решался. Не факт, что товарищ Беноль ответит (во время рассказа Иван снова решил считать его не кровопийцей-аристократом, а классово близким ученым), но какая-никакая информация все одно идет. Правда, пока для понимания текущей ситуации совершенно бесполезная. Ну да посмотрим, что там дальше будет…

– Так вот, шагнув на путь, предначертанный Белым Эронелем, мы ограничили ареал своего расселения всего двумя планетами – Олой и Киолой, как стали называть планету-близнеца нашей прародины. Я думаю, одной из причин отказа от звездной экспансии стало то, что за много лет мы так и не нашли не только убедительных свидетельств, но и хотя бы ясно различимых следов тех, кто действительно мог бы создать разумную жизнь во Вселенной. Нет, парадоксов и артефактов, которые походили на таковые, мы обнаружили довольно много, но их нельзя было однозначно интерпретировать именно как следы Создателей. – Беноль вздохнул. – Возможно, Создатели настолько превосходили нас в развитии, что действовали уже из других планов Бытия. Поэтому мы сдались…

Молодой офицер нахмурился: а вот это они зря! Сдаться – это же лапки вверх, и всё. Да как такое возможно? Эвон поляки да французы перед Гитлером лапки задрали – и что? Лучше им от этого стало? Замполит батальона рассказывал, наши наступающие войска в Польше целые фабрики смерти обнаружили. Ну, лагеря такие специальные, где все было предназначено, чтоб людей, которые и не воевали уже, а в плену там были или вообще жили себе в своих домах, никого не трогая, уничтожать. И так все по-немецки аккуратно было рассчитано, что за день можно было не одну тысячу человек расстрелять, газом отравить или в крематории сжечь… А ведь как тяжко нам в сорок первом-то пришлось. Казалось, всё – кранты! И тоже ведь вопли раздавались, что всё, мол, сдаваться пора, авось пожалеют. Мол, немцы – люди цивилизованные, высокой культуры, европейского образования и развитых технологий… Вот они свое образование с технологиями и показали. В этом… как его там?.. Освенциме, что ли, и Майданеке. Все очень культурно и технологично. И ежели бы мы в сорок первом тогда сдались, то сколько таких высокотехнологичных Освенцимов и Майданеков цивилизованные и культурные европейцы в Советском Союзе понастроили бы? Иван на жалость этих европейцев в Бабьем Яру насмотрелся. Нет, сдаваться никак нельзя… А если уж совсем не повезло, то лучше руки вверх задирать не перед цивилизованными и культурными, а перед дикарями какими-нибудь – больше шансов…

– Следующие тысячелетия, казалось, полностью подтвердили верное направление избранного нами пути. Отринув насилие, наша цивилизация сумела построить уникальную культуру, в рамках которой каждый из нас способен был не только подняться до предельных высот развития тех способностей и талантов, коими одарили нас природа и боги, но и прожить жизнь в счастье и гармонии, невозможных при иных условиях. И мы считаем, что именно в этом и состоит единственное назначение разумного человека – множить в мире счастье и гармонию…

Голос Беноля дрогнул, и Ивану почудилось, что эти слова причинили ученому сильную боль. Ой, что-то не так здесь со счастьем и гармонией…

– А сто сорок лет назад пришли они, – тихо закончил Беноль.

И сразу после этого изображение ученого на экране башки-кинопередвижки куда-то исчезло, а взамен появились другие картинки. Сначала они были невообразимо прекрасны. Буйная зелень лесов, синева озер, гладь морей, величественные водопады, стаи птиц, заслоняющие небеса, и… люди – красивые, счастливые, смеющиеся. Огромные, величественные башни, вздымающиеся к облакам, и маленькие уютные домики, прячущиеся в буйном цветении садов, паруса кораблей… а потом взрывы, взрывы, взрывы! Рушащиеся башни, горящие корабли, мечущиеся в испуге люди – и трупы, множество трупов…

– Киола с момента ее заселения была научным и промышленным центром. – Голос Беноля зазвучал глухо, надтреснуто. – Здесь нам удалось сразу же вписать заводы, плантации и энергостанции в природу так, что они ничем не нарушили экологический баланс планеты. Ну да к моменту, когда началось ее активное заселение, наша цивилизация уже владела энергиями слияния и вплотную подступила к овладению энергией тиоэля. А вот Олу нам пришлось долго восстанавливать и лечить, поэтому большинство промышленных комплексов на ней закрыли. Нашей цивилизации хватало и того, что мы производили здесь, на Киоле. Ола же стала своего рода мемориальным миром, планетой-курортом, планетой-музеем, планетой-праздником. Большая часть населения обитала на Киоле, а на Олу прилетала отдохнуть или пожить некоторое время, подышать воздухом далекой прародины, прикоснуться к истокам… Мы не знаем, почему они ударили именно по Оле. Возможно, это было сознательное решение, потому что на Киоле в распоряжении Симпоисы оказалось на несколько порядков больше промышленных и энергетических ресурсов. А возможно, всего лишь случайность, и Ола просто первой попала под удар. Но они ударили…

Голос ученого сорвался, но он нашел в себе силы продолжить:

– На Киоле мы сумели остановить их, удержаться – закрылись энергетическими полями и сожгли направленными лучами энергии тех немногих, что сумели проникнуть внутрь нашего энергетического кокона. Правда, после этого три оператора из семи, которым пришлось сжечь живых разумных, сошли с ума, а остальные навсегда покинули наше общество, удалившись на Остров. Но мы сумели… здесь, на Киоле… А на Оле остались они… – Беноль замолчал.

Иван еще некоторое время глядел на экран, на котором все так же мелькали картины взрывов и разрушений, затем досадливо сморщился и вздохнул. Ишь они какие здесь нежные все – бомбежки испугались, а те, кто захватчиков грохнул, и вовсе рехнулись… Ой, куда-то они не туда завернули с этой своей гармонией и ненасилием. Ну понятно же, что со временем классовая борьба обостряется – значит, диктатура пролетариата неизбежна. А она есть насилие пролетариата над бывшими эксплуататорскими классами. Здесь же, похоже, рабочий класс упустил ситуацию и получил мировую, то есть эту… как ее?.. межпланетную войну! Все в соответствии с учением марксизма-ленинизма, развитым и углубленным вождем советского народа товарищем Сталиным. Это даже ему, Ивану, не слишком-то подкованному в области марксистско-ленинской теории, совершенно ясно. Поня-атно теперь, зачем им бойцы понадобились. Только вот ошибся немного товарищ ученый-то – не тех в суматохе заграбастал. Этот фриц, фашист проклятый, явно скорее на ту сторону перебежит, чем коммунистический строй защищать будет. А в том, что здесь точно построен коммунизм, Иван после просмотра кинокадров, снятых на Оле, их бывшей, захваченной фашистами (а кем же еще?!) планеты-прародины, не сомневался. И с корейцем, похоже, не все так просто будет…

– Я нашел вас очень далеко от Киолы. Очень. Даже луч света, отправленный с вашей планеты в сторону Киолы, достигнет ее только спустя тысячи и тысячи лет. Я искал вас долго. Именно вас. Разумные живут на множестве планет. Но некоторые планеты окружены столь мощными защитными полями, что мои поисковые ваоры не смогли проникнуть сквозь них. Пространство вокруг других переполнено таким количеством излучений от разных источников, что мне не удалось создать стабильные каналы. На третьих, более доступных, цивилизация находилась на слишком низком уровне развития, так что их разумные, появись они здесь, испытали бы культурный шок, который мог бы привести к непредсказуемым результатам. Наконец я обнаружил вашу планету. Вы были достаточно цивилизованны, чтобы легко перенести культурный шок или вовсе его не испытать. И вы были способны к насилию. Поэтому я сосредоточился на вашей планете и стал искать тех, кто мне был нужен. Простого умения… умения… – голос Беноля задрожал, как будто он никак не мог заставить себя произнести следующее слово, но в конце концов ученый справился с собой, – убивать… мне было мало. Я выбирал тех, кто может удержаться от неконтролируемых порывов насилия, более того, тех, кто способен спланировать насилие, поставить его на службу своим целям… А также тех, кого я смогу вытащить. Два года я пытался сделать это. Двести тридцать одна попытка, сто семьдесят три из них сорвались в первую же секунду – я не смог даже начать считывать код. Что-то пошло не так, канал оказался нестабильным. Еще в пятидесяти четырех случаях код был скачан не полностью. Вы четверо – единственные, кого мне удалось воплотить… без потерь. Вы – моя единственная надежда. – Беноль замолчал.

Некоторое время Иван обдумывал его слова, но едва он открыл рот, чтобы задать первый из теснившихся у него в голове вопросов, раздался голос корейца. И в то же мгновение Иван понял, что Беноль вел свой рассказ на том самом языке, который так внезапно оказался в его памяти. Но этот факт тотчас заслонило содержание заданного корейцем (всё на том же языке) вопроса:

– Скажите, а что означает «воплотить»?

Кинопередвижка перестала транслировать документальные кадры бомбежек и разрушений, на экране вновь появился ученый. Но на этот раз его лицо занимало почти весь экран.

– Дело в том, – немного смущенно начал он, – что ваша планета расположена очень далеко от Киолы. Мы не обладаем технологией переноса материальных тел на столь значительное расстояние, хотя, вероятно, могли бы ее разработать. Но до сих пор она была нам не особенно нужна. У нас нет необходимости доставлять ресурсы, мы не ведем экспансии, а путешествия на Олу по астросу и так занимали не слишком много времени, да еще и были очень популярны, поскольку рассматривались людьми как некое увлекательное приключение. Поэтому я не мог перенести вас на Киолу, так сказать, во плоти. Я просто считал ваш сатимис-код и уже здесь воссоздал, воплотил вас в ваши тела… Ну, не совсем ваши, конечно. Я думаю, вы уже заметили, что все механические повреждения, которые накопились за годы вашего существования в прежнем мире, здесь устранены. Кроме того, ваши вновь обретенные тела находятся на пике развития – я имею в виду отрезок жизни, когда скорость образования новых клеток еще немного превышает скорость отмирания старых. То есть все вы моложе своего прежнего биологического возраста, некоторые чуть-чуть, на несколько лет, а кто и существенно. Кроме того, вы хоть медленно, но растете. Ну и ваши тела слегка реконструированы по нашим медицинским технологиям, то есть вы выглядите по-своему, так, как выглядели в своем родном мире, но физически и физиологически более совершенны…

– Так это что, я – здесь, а там, на Земле, в этот момент другой сержант Розенблюм попивает пивко с ребятами и даже не подозревает, что у него появился брат-близнец? – вступил в разговор американец.

– Ну… не совсем так. – Смущение Беноля стало еще заметнее. – Дело в том, что ваор-каналы на таком расстоянии очень нестабильны, а падение чувствительности довольно значительно. Так что я предполагаю, что осуществить удачное считывание мне удалось только потому, что в этот момент клетки вашего тела произвели резкий выброс жизненной энергии. А такое возможно только… только… ну, в исключительно редких случаях… Возможно даже, лишь в одном… – Он замолчал, не в силах выразиться более понятно. И не потому, что не знал тонкостей, а просто не мог произнести это вслух.

– То есть… – после длинной паузы послышался голос немца, – там, у себя, мы все мертвы?

– Это не обязательно так, – поспешно сказал ученый. – Возможно, вы в тот момент просто… ну, посчитали, что вот-вот… ну… прекратите жить… а на самом деле вам удалось… не умереть. Такая возможность вполне допустима.

Иван почувствовал, что у него полегчало на душе. Значит, он не оставил своих ребят на берегу той румынской речушки и вместе с ними ушел за грань. Что ж, так тому и быть. И хорошо, что так. А то получилось, что он вроде как бросил своих. Предал… Он родился под Солотчей, на Рязанщине, и в их краях было живо предание о воинах Евпатия Коловрата. Был такой рязанский воевода – давно, во времена Батыя. Когда тот зорил Рязань, не было Коловрата в городе, а как вернулся на пепелище, так и бросился со своей дружиной вдогон за Батыевым войском. И как налетел на него, как начал бить басурманов – те завопили от ужаса и принуждены были всем своим войском огромным против жалкой тысячи рязанцев развернуться, да еще и выставить против них камнеметные машины-пороки. Когда же принесли к Батыю израненных воинов Коловратовых, что уже не могли от ран ни на ногах стоять, ни оружие держать, то спросил он их: «Чего это вы таким малым числом на мое войско кинулись? Ведь мало вас, никак вы победить не сможете. Сгинете все». А те ему ответствовали: «Так за тем мы и пришли. Ибо давали мы клятву Рязань беречь, а не смогли, и нет нам мочи клятвопреступниками жить!» С тех пор для русского воина ничего не изменилось…

Глава 7

Ямамото Исороку сидел на берегу моря и кидал камушки в воду. Светило солнце, веял легкий ветерок, а впереди вспарывали воду стайки летучих рыбок. Всю картину можно было обрисовать единственным словом – идиллия. Но на душе у него было тяжело.

…После рассказа об истории своего мира и о том, как они, четверо землян, сюда попали, наивный ученый по имени Беноль обратился к ним с просьбой помочь людям Киолы вернуть себе родной мир. Но немец сразу же заявил, что не собирается общаться с евреем, а русского просто прикончит. Русский хмыкнул и емко сообщил, какие он имел интимные отношения с матерью немца, с самим немцем, а также с его великим фюрером. Американец развил тему и, в свою очередь, известил всех, что, если в пределах его досягаемости окажется «желтожопая макака», он тут же свернет «ей» шею. В ответ Ямамото вежливо предложил ему попытаться осуществить угрозу, но после не обижаться на результат…

Короче, вопли Беноля о том, что они теперь совершенно другие люди и что все, разделявшее их на родной планете, там и осталось, и что здесь, на Киоле, они теперь являются самыми близкими друг для друга людьми, не подействовали. Как и заявление, что его расчеты показывают: четверо – это минимально необходимая группа для направленного воздействия на общество Киолы. Да что там минимально необходимая – даже силы четверых может не хватить, потому что рассчитанный на них уровень воздействия находится в пределах статистической погрешности и воплощение модели изменения общества возможно лишь в случае расширения пределов погрешностей, да и в этом случае лишь в семи процентах расчетных решений. Так что, даже если один из них не согласится сотрудничать с остальными, не говоря уж о прямой конфронтации, все усилия Беноля окажутся напрасными. Но его никто не слушал. За исключением Ямамото Исороку. И, вероятно, русского. Тот все-таки больше молчал, поэтому был шанс, что он лучше контролирует эмоции. А немец и американец просто закусили удила…

В общем, спустя несколько минут бесполезных увещеваний киольский ученый убрал киноэкран, на котором демонстрировалось звуковое и цветное кино невообразимого для Земли качества, и японец остался в одиночестве. Поднявшись, Ямамото прошелся по своей комнате. С первой минуты он воспринимал ее как небесное отражение зала храма Ясукуни, где находят покой души умерших воинов. Здесь тоже в центре находился алтарь, а сам он, Ямамото Исороку, был жертвой, то есть даром Аматэрасу, которым богиня распорядилась вот таким образом. А наивный ученый с другой планеты – всего лишь ее инструмент. Как и тот пилот американского истребителя, чья очередь закончила его земной путь. Поэтому просьбу Беноля о помощи Ямамото сразу расценил как волю Аматэрасу и готов был немедленно и всеми силами помочь ему во всем, о чем бы он ни попросил. Но вот остальные…

Несколько раз в течение дня японец поднимал глаза к потолку и звал ученого, но тот так ни разу и не откликнулся. Дважды, когда Ямамото выходил в купальню – не столько для того, чтобы освежиться, сколько для того, чтобы занять время, ибо делать в зале было нечего, – на его лежанке появлялись столовые приборы с едой, но более никакой реакции адмирал не обнаружил. Адмирал… хм, смешно… Вряд ли он теперь мог называть себя так. У него больше не было флота, и на взгляд постороннего он был совершеннейшим сопляком. Ямамото вспомнил свое последнее пробуждение в прошлой жизни. Как он мечтал снова стать молодым и здоровым! И вот он стал… И что? Эх, правильно говорил тот священник из американской миссии Ньюол в Нагаоке: когда Господь желает наказать человека, он исполняет его самые заветные желания… Ямамото неплохо знал Библию, но христианство так и не принял. Хотя во время учебы в Военно-морской академии у него часто возникали споры с друзьями из-за того, что на столе в своей комнате он держал эту книгу. И тем вечером он внезапно почувствовал, что ему остро ее не хватает. Нет, он не сомневался в промысле Аматэрасу, но длительный контакт с христианством породил у него некую причудливую теорию, совмещавшую в себе и христианского Бога и всех других богов – японских и, скажем, китайских, которые находились между собой в неком причудливом и не всегда понятном человеческому разуму, но несомненном взаимодействии. Вот и этот Беноль, будучи ученым, в чьем распоряжении явно имеются невообразимые для землян возможности, все равно в разговоре поминает богов. Вряд ли это земные боги, но само присутствие веры здесь, так далеко от Земли, да еще у цивилизации, на тысячи лет обогнавшей земную, указывает на то, что божественные силы существуют…

Так, под теологические размышления, адмирал и уснул.

Утро началось с того, что Ямамото посетил купальню и с аппетитом позавтракал. После чего сквозь потолок вдвинулась голова дракона с экраном в пасти и Алый Беноль поинтересовался, не сумели ли земляне за прошедшее время как следует обдумать его слова и оценить свое положение. И не решились ли они на попытку сотрудничества. Снова немец и американец категорически и очень эмоционально ответили «нет». Русский ответил спокойнее, отвергнув сотрудничество только с «фашистом».

Адмиралу припомнились дебаты, которые шли в японском обществе в целом и на флоте в частности по поводу присоединения Японии к Тройственному пакту. Флот и сам генерал Ямамото тогда были против, но… Он тяжело вздохнул. Киольский ученый не прав. Все, что разделяло их там, на Земле, хвостом дракона притащилось за ними сюда, на Киолу. И по-иному быть не могло, потому что разделяло их не что-нибудь, а война, причем все еще идущая и потому являющаяся едва ли не самым важным в их жизни, той жизни, которую они вели. По-иному и быть не могло, ибо именно война дала им то, ради чего Беноль привел их на свою планету, – умение убивать и выживать… Поэтому, когда настала его очередь отвечать, он коротко поклонился дракону и попросил о личной встрече.

Выслушав всех, Беноль, не скрывая разочарования, сообщил, что в таком случае он не считает себя вправе задерживать кого-то из них в своей иуэле, они вольны немедленно покинуть ее и отправиться куда пожелают. Он внес данные о гостях с Земли в каталог Деятельных разумных Киолы, и потому они обладают всеми правами и возможностями киольцев на территории планеты. Однако он предупреждает, что земляне должны держать в узде свои агрессивные наклонности, потому что если кто-то из них попробует дать им волю, то будет немедленно изолирован. После этого ученый отключил связь, никак не ответив на просьбу Ямамото о личной встрече. А когда адмирал отвел взгляд от экрана, обнаружилось, что стена комнаты, отделявшая его от коридора, по которому он в прошлый раз вышел в центральный зал, где извивалось тело искусственного дракона, снова исчезла. Путь был открыт…

Когда и куда ушли остальные, Ямамото так и не узнал. Он прожил в своей комнате еще три дня – ну, приблизительно, поскольку ни часов, ни смены времени суток там не было, – и все три дня с похвальным терпением, поднимая лицо к потолку, вежливо просил ученого о личной аудиенции. Но Беноль не отвечал на его просьбы. Когда же японец решился покинуть комнату и попытаться отыскать ученого в переплетениях коридоров его жилища, оказалось, что это невозможно. Нет, комнату он покинул и выход наверх (поскольку, как выяснилось, они находились глубоко внизу, в скале) отыскал достаточно быстро, вот только свернуть с определенного пути, ведущего прочь из дома, не удалось. Ямамото трижды пытался изменить направление. Один раз дорогу ему перекрыла массивная дверь из камня, почти бесшумно, но стремительно выросшая из пола. Второй раз, едва он ступил во вроде бы обычный коридор, его ноги начали буквально прилипать к полу. Шаг, другой… третий он сделать не сумел, как ни пытался. И вовсе не потому, что пол был намазан какой-то клейкой субстанцией – просто ноги внезапно отказались нести его дальше по коридору. А когда он попытался рвануться и упасть вперед, чтобы руки оказались за пределами этого коридора, уже в самом начале движения все мышцы будто парализовало, так что он только слегка качнулся вперед и замер. Однако стоило ему сделать поползновение вернуться, как оцепенение полностью прошло. А в третий раз террасу, по которой он попытался обогнуть дом, прямо на глазах перекрыли тонкие, но чрезвычайно прочные отростки странного растения, мгновенно протянувшиеся из стен, пола и потолка. Странного, потому что отростки и причудливые листья на них были ярко-красного цвета и всякие попытки порвать стебли или хотя бы оторвать лист, оказались напрасными. И Ямамото Исороку сдался. Он послушно проследовал до того места, где на каменной скамье была сложена несколько необычная, но пришедшаяся ему впору одежда, облачился в нее и покинул дом ученого. И вот уже третью неделю он путешествовал по этому удивительному миру, сначала показавшемуся ему воплощением рая…

Адмирал бросил последний камень и поднялся на ноги. Хватит грустить, надо позаботиться о еде, а это не слишком простая задача. Нет, когда речь идет только о том, чтобы набить брюхо, никаких трудностей это не представляет – достаточно найти местечко, где он был бы не против принять пищу, затем вызвать «куб» и вложить в него ладонь. Анализатор «куба» мгновенно оценит состояние организма, необходимый объем восполнения запаса питательных веществ и витаминов, поинтересуется формой, цветом и вкусовыми предпочтениями заказывающего, после чего выдаст результат в любой желаемой форме – от стакана обычной воды до куска, по виду напоминающего булыжник, которые, однако, полностью обеспечат организм всеми питательными веществами и витаминами, а заодно, если потребуется, добавят нужные лекарства или стимуляторы… Хотя, конечно, подавляющее большинство киольцев заказывали не воду и не булыжник, а предпочитали куда более изысканные сочетания. Здесь даже существовали люди, чьим занятием было изобретение новых цвето-звуко-вкусовых сочетаний, которые потом другие жители планеты заказывали для себя. Однако в гигантском, на тысячи и тысячи наименований, каталоге «кубов» не было ни суси, ни сасими, ни мисо, ни тэрияки, то есть ничего из того, что Ямамото действительно хотелось съесть. После первых десяти дней удивительных экспериментов со вкусом и внешним видом еды он понял, что все равно отдает предпочтение тем блюдам, к которым привык с детства и которые предпочитал на протяжении всей своей, как он теперь выяснил, по здешним меркам не слишком-то и долгой жизни. Но чтобы заставить «куб» сотворить нечто похожее, скажем, на сякэ тядзукэ[20], напоминающего адмиралу о том времени, когда он частенько сиживал за трапезой и игрой в карты в маленькой комнате на выходе из дома гейши в квартале Симбаси, следовало изрядно постараться.

Ямамото поднялся на широкую общественную террасу и побрел мимо каменных и деревянных скамей – некоторые были заняты людьми, но большинство еще ожидали посетителей. Эта терраса заполнялась позднее, ближе к вечеру, когда множество киольцев собирались здесь, чтобы полюбоваться на закат. А сейчас, знойным днем, на террасе было мало народу. Впрочем, знойным день был только для адмирала. Воздух вокруг остальных слегка дрожал, показывая, что они окружены зоной индивидуального климата. Да-а, местные жители способны были на многое, но при этом они не могли вытерпеть малейшие бытовые неудобства. Немудрено, что столь могучий ум, как Алый Беноль, понял, что без помощи извне его соотечественники окажутся бессильны вернуть себе потерянное. Какое бы совершенное оружие ни вручили ученые Киолы своим людям – все будет напрасно. Из этих людей никогда не получится солдат, даже если не вспоминать о том, что сам факт собственноручного лишения жизни кого-то, пусть настоящего и безжалостного врага, мог ввергнуть их в пучину безумия… А значит, все затраты и жертвы, которые готовы были понести жители Киолы ради возвращения своей прародины, – бессмысленны, и все надежды – беспочвенны. Хотя подавляющее большинство жителей Киолы и думали иначе…

Через двадцать три минуты Ямамото удовлетворенно кивнул и, дождавшись, пока формирующее поле закончит свое мелькание, протянул руку, чтобы взять себе чашку долгожданного сякэ тядзукэ. За прошедшее время он научился вполне сносно программировать «куб», а ведь первые эксперименты отнимали у него чуть ли не по два часа времени, да и по полученным результатам были весьма скромны… Палочки для еды вообще получались уже автоматически. Впрочем, многое другое тоже – как правило, из числа заказанного ранее. Похоже, общепланетная сеть «кубов» откладывала в своих каталогах все, что было хоть раз приготовлено одним из аппаратов, так что, если кто-то приступал к вводу уже встречавшейся комбинации действий, «куб» получал сообщение об этом и тут же предлагал пользователю автоматически воспроизвести сохраненную в каталоге последовательность для одного или нескольких блюд, если фиксировалось совпадение в «рецептах». Достаточно было просто подтвердить выбор, и спустя несколько мгновений в формирующем поле появлялось заказанное. Так что со временем Ямамото надеялся воссоздать весь известный ему набор японских кушаний. С этим была только одна беда. Пробуя одно и то же блюдо у разных поваров, всегда находишь в нем некие новые, необычные и свежие оттенки, являющиеся отображением индивидуального искусства каждого из мастеров, и эта встреча с новым составляет важную часть предвкушения и наслаждения для любого ценителя хорошей кухни, к которым относил себя и Ямамото. У «кубов» же блюдо получалось всегда одинаковым, с раз и навсегда установленными оттенками вкуса. Нет, поиграть с ними возможность, конечно, присутствовала, но это было не то. Совсем не то…

– А что это у вас?

Адмирал оглянулся. За его спиной стояла девушка и с любопытством смотрела в его чашку. Ямамото широко улыбнулся. Его уже не шокировали, как это было поначалу, чрезвычайно свободные нравы обитателей Киолы. Здесь к нему вполне могли подойти на улице и с улыбкой предложить разделить постель, вместе отправиться на танцевальный вечер или отойти подальше, потому что он мешает кому-то наслаждаться красотой камня или, скажем, текущих струй. Причем ни первое, ни второе, ни даже третье не являлось оскорблением. От него действительно хотели того, о чем просили. Не менее и не более. Так, женщина, позвавшая адмирала на «ночь любви», утром поднялась с его груди, одарила роскошным поцелуем, в стиле тех раскованных американок, с которыми он встречался, когда учился в Гарварде, в группе «Инглиш И», сказала: «Благодарю», – после чего поднялась и, даже не собрав свою разбросанную одежду, ушла. Больше они не виделись.

Впрочем, насчет одежды все было понятно. Скорее всего, нагой она прошла не слишком много – до первого же «цилиндра», где и сделала заказ, причем, вероятнее всего, ее новые одежды никак не напоминали те, что остались лежать на песке вокруг Ямамото…

– Это называется сякэ тядзукэ.

– А что это?

Японец улыбнулся:

– Лосось с рисом и зеленым чаем.

Любопытная девушка широко распахнула глаза, от чего стала еще милее.

– Лосось, рис, чай… Никогда не слышала. Это новое сочетание Тиэлу?

Адмирал, все так же улыбаясь, покачал головой. Тиэлу был как раз одним из тех, кто занимался разработкой новых цвето-вкусо-звуковых сочетаний для пищи, причем едва ли не самым знаменитым из них и уж точно самым модным в настоящее время.

– Нет, это сделал я.

– Ты?! – Ротик девушки восхищенно приоткрылся, и она почему-то внезапно напомнила Ямамото его первую любовь – Цурусиму Цуру, которую, впрочем, все знали как Масако; первая их встреча состоялась вскоре после того, как она стала работать в ресторане «Такарая» в городе Сасэбо под именем Котаро вместе со своей сестрой, которую звали Умэтиё…

Вообще, внешность людей Киолы представляла собой смешение всех расовых признаков, еще более усиленное тем, что каждый киолец имел возможность варьировать свои внешние параметры, начиная от цвета глаз и заканчивая оттенком кожи. В принципе изменить можно было все – разрез глаз, форму носа, рост, ширину бедер, но большинство придерживались определенных рамок, позволяющих при любой вариации все-таки узнавать друг друга. Так что в том, что стоящая перед ним миниатюрная курносая киолка сейчас довольно сильно напоминала японку, не было никакой неожиданности. Видимо, ей просто захотелось выглядеть так…

– Хочешь попробовать?

– Да, конечно! – Щечки девушки раскраснелись, и она с жаром кивнула. – Только я вряд ли сумею так ловко подцеплять кусочки этими твоими смешными палочками.

– Не волнуйся, я покажу тебе – это несложно, – пообещал Ямамото.

Это действительно оказалось для нее совсем несложно. Адмиралу пока трудно было сказать, насколько далеко люди Киолы продвинулись по пути внутреннего совершенствования (в том, что они продвинулись, не было никакого сомнения – столь мягких, эмоционально-искренних и неконфликтных людей он еще не встречал), но вот телесного совершенства они уже достигли. Японец чувствовал это и по тому телу, которым одарил его Беноль. Оно явно было выносливее, сильнее и обладало куда более развитой координацией, чем его прежнее. Не говоря уж о таком бонусе, как наличие всех десяти пальцев на руках. Хотя оно все равно оставалось человеческим телом – никаких особенных способностей он за собой не чувствовал… Так что палочками для еды киолка овладела довольно быстро. И принялась с аппетитом поглощать выданную «кубом» вторую чашку сякэ тядзукэ. А Ямамото сидел рядом с ней на теплом, нагретом местным светилом камне и исподтишка любовался ею. Она была такой юной и непосредственной…

– Благодарю тебя, – улыбнулась девушка, покончив с едой и аккуратно вытерев рот ладошкой, отчего у адмирала защемило сердце – этот жест напомнил ему Тиёко… Ямамото на мгновение замер, а затем внезапно решился.

– Ты уже обещала кому-нибудь сегодняшнюю ночь? – спросил он.

Киолка удивленно воззрилась на него:

– Нет, но…

Адмирал протянул руку и осторожно взял в свою ладонь ее маленькую ладошку.

– Прошу тебя, отдай ее мне. Клянусь Аматэрасу, ты никогда не пожалеешь об этом.

Девушка удивленно моргнула:

– Кем клянешься?

– Аматэрасу – богиня, покровительница моего народа, – пояснил Ямамото.

Девушка несколько мгновений недоуменно и даже слегка настороженно смотрела на него.

– Ты какой-то странный. Непонятный. Ты что, с Острова?

– Да, – кивнул удивленный Ямамото. Откуда она могла знать о Японии?.. А девушка как-то встрепенулась и, отступив на шаг, покачала головой:

– Нет. Прости, но я пока не готова провести ночь с человеком с Острова.

Улыбка адмирала стала немного грустной. И киолка это почувствовала.

– Прости, – снова произнесла она, – но это так… – И вдруг спросила: – А это правда, что вы там… ну… – похоже, то, что она хотела узнать, с одной стороны, очень ее смущало, а с другой, вызывало жгучий интерес, – сами ловите рыбу?

Адмирал поначалу растерялся, а затем до него стало доходить, что они говорят о разных островах.

– Извини, – осторожно начал он, – но, по-моему, мы не поняли друг друга. Я живу… жил на острове под названием Хонсю. А о каком острове спрашивала ты?

Киолка уставилась на него с прежним недоумением, потом звонко рассмеялась:

– Ты действительно странный! Ты точно не с Острова? О нем же все знают. Он же один такой. То есть, конечно, есть множество других островов, но Остров только один. Неужели ты ничего о нем не слышал?

Ямамото покачал головой:

– Нет. Расскажи мне.

– Ну… я сама о нем не очень-то много знаю, – неуверенно сказала девушка. – Просто там собираются все, кто не смог найти себя. Кому не удалось отыскать себе дело. И вообще всякие странные люди. У них там довольно экстравагантные привычки. Говорят, что многие из них не пользуются «кубами» и «цилиндрами». Что они рубят деревья и сами строят себе хижины. Что ловят рыбу и делают из нее пищу… – Тут девушку слегка передернуло, но она тут же взяла себя в руки. – Нет, я не утверждаю, что все это правда. Я никогда особенно не интересовалась Островом. Но так говорят… А ты точно не оттуда?

– Я же сказал, что я с Хонсю, – задумчиво отозвался адмирал. Вот оно как… Значит, в этом раю есть свои изгои. Интересно…

– Эй… – Легкая девичья ладошка накрыла его кисть, отвлекая от вихря мыслей, завертевшихся в голове. – Раз ты не оттуда, то я, пожалуй, могла бы подарить тебе эту ночь. Если ты еще не передумал… и если ты действительно обещаешь мне, что я ее никогда не забуду.

– Да, – благодарно улыбнувшись, ответил Ямамото, – я обещаю тебе это. Можешь быть уверена…

* * *

До Острова адмирал добрался только через три дня, которые по большей части провел у «окна» – так назывался общедоступный терминал Всепланетной информационной сети, существование которой ему открыла Ители, как звали его юную подругу-киолку, оказавшуюся, кстати, не такой уж и юной. На самом деле Ители было двадцать восемь местных лет, что в пересчете на земной календарь давало более сорока, поскольку и длительность суток здесь также отличалась от земных… Но и выглядела киолка, да и вела себя лет на пятнадцать-семнадцать. Впрочем, как выяснилось, подобное положение дел было для местных вполне обычным: здесь жили долго, счастливо, радостно, а «к богам» уходили по большей части не от болезней, а потому, что уставали жить, или потому, что считали себя подготовленными к «следующей жизни», ну и так далее…

Он действительно постарался в ту ночь так, что Ители пришла в восторг.

– Ты чудесен! – утром заявила она ему. – Я хочу заявить на тебя свои права. Ты не против?

Ямамото, улыбаясь, помотал головой. Его слегка покоробило выражение «заявить свои права», но он уже понял, что ясные и понятные заявления из прошлой жизни на Земле здесь могли означать нечто иное, едва ли не противоположное, поэтому давно решил никак не реагировать даже на то, что дома непременно счел бы оскорблением, а то и вызовом, пока не разберется, что же действительно ему желали сказать.

– А знаешь, – задумчиво произнесла Ители, – я в какой-то момент испугалась тебя… ну, когда ты так резко, даже грубо перевернул меня на спину и вошел. Клянусь, это было по-настоящему страшно. Дико. Необузданно! – Тут она рассмеялась и поцеловала его. – Но в этом и оказалась самая прелесть…

А затем они отправились к ближайшему «окну», где Ители записала его в свой профиль как постоянного возлюбленного. Все это время Ямамото Исороку стоял рядом, с интересом наблюдая за ее действиями.

– Странно… – Ители удивленно наморщила лобик. – Твой профиль зарегистрирован в Сети всего двадцать дней назад. Ты менял имя?

Японец в ответ улыбнулся. Он вообще понял, что на Киоле улыбка является лучшей реакцией. Пожалуй, в этом киольцы были гораздо ближе к людям Востока, хотя господствующим типом внешности при всем имеющемся разнообразии здесь все-таки являлся западный. Причем скорее скандинавский, или, как говорили немецкие союзники, арийский тип…

Ители рассмеялась:

– Прости. Я не поняла, что ты желаешь оставить это личной тайной.

– А что еще ты можешь узнать обо мне из этого «окна»? – мягко спросил адмирал.

– А, ты заметил? – снова рассмеялась Ители. И на этот раз смех звучал шаловливо. – Ну да, в моем профиле написано, что я – профессиональный поисковик. И это правда. Я уже двадцать лет этим занимаюсь и создала себе имя в среде поисковиков. – Она с недоверием воззрилась на него: – Нежели ты ни разу не слышал обо мне?

Ямамото улыбнулся и обнял ее.

– Ах ты обманщик! – снова рассмеялась Ители. Она вообще смеялась много и с удовольствием, как, впрочем, и все киольцы. А Ямамото начал лихорадочно прикидывать, как ему потихоньку, не вызывая удивления у новой подруги, овладеть открывшимися возможностями. Подумать только, целых двадцать дней он живет на этой планете, где никто никогда и не думал ничего от него скрывать, и только сегодня – совершенно случайно! – обнаружил, что многие ответы на мучившие его вопросы лежали буквально на расстоянии вытянутой руки…

Доступ в Сеть большинство киольцев получали через небольшой терминал, который носили либо на руке, в виде браслета, либо на груди, в виде кулона. Хотя были и более экзотические варианты – серьги, кольцо, продетое в нижнюю губу, ноздрю или пупок. Место расположения личного терминала могло быть произвольным, потому что изображение каким-то образом проецировалось прямо в глаз, а звук приходил во внутреннее ухо. Фантазию пользователей ограничивало лишь то, что информацией, которую человек считал закрытой, самостоятельно решая, что именно признать таковой, личные терминалы обменивались с «окном» по специальному каналу, требующему физического контакта терминала и «окна». Потому приспособления в виде серег или колец, вставленных в нос или губу, были не слишком распространены – их носили в основном те, кто принципиально отрицал в отношении себя любую закрытость… У Ители, конечно, был личный терминал, но поскольку она занималась сетевым поиском, ей удобнее было работать с большим стационарным «окном», оснащенным полноразмерным блоком программирования. Все-таки и по набору функциональных возможностей, и по удобству обращения личные терминалы заметно уступали «окнам», благо таковые встречались ничуть не реже тех же «кубов». Отсутствие у Исороку личного терминала Ители расценила как его желание «отстраниться»; этот вывод в ее глазах подтверждался и недавним сроком его регистрации в Сети. Среди киольцев встречались такие, кто в какой-то момент решал разорвать все прежние связи и совершенно изменить свою жизнь, вплоть до переезда куда-нибудь подальше. Чаще всего это случалось после серьезной неудачи в каком-нибудь проекте, которым они были сильно увлечены, или в любви, которая не нашла отклика. Даже в этом раю личные трагедии были не такой уж редкостью…

Следующие три дня Ямамото провел с Ители у «окна», осваивая не слишком хитрое, но имеющее множество характерных особенностей искусство поиска информации в Сети. Вернее, с Ители они провели только два дня, в течение которых она с удовольствием демонстрировала ему свое мастерство. Но на третий день ей это немного наскучило, и, к удивлению Ямамото, подруга заявила ему, что собирается смотаться на Ставис, другой континент. И что он может поехать с ней. А если нет, то ему пора бы обзавестись новым личным терминалом, чтобы она в любой момент могла обратиться к своему «постоянному партнеру» с предложением о ночи любви. Именно тогда и выяснилось, что отказ от старого личного терминала и новая регистрация в Сети среди решивших «отстраниться» были не редкостью. Японец несколько по иному представлял себе постоянное партнерство, в особенности со стороны женщины, но… Короче, он дошел до «шара», полчаса поколдовал над внешним видом личного терминала и его дополнительными функциями, сделав прибор максимально похожим на те наручные часы, что он носил в период работы заместителем министра военно-морского флота, после чего прижал свой терминал к терминалу-кулону Ители, обменявшись с ней личными регистрационными номерами, и… попрощался с подругой. А сам вернулся к привычному «окну» и начал искать информацию о взаимоотношениях мужчин и женщин на Киоле.

Как выяснилось, эти взаимоотношения были совершенно свободными. Подавляющее большинство людей жили здесь обособленно и независимо. Длительные устойчивые связи между мужчиной и женщиной, которые можно было бы считать аналогом семьи, составляли на Киоле ничтожные доли процента. Статус же постоянного партнера был чистой формальностью, он всего лишь позволял отвечать отказом на предложение ночи любви со стороны незнакомцев, не теряя лица и не обижая обратившегося. Ибо отвергать такие предложения во всех остальных случаях считалось невежливым. Киольцы полагали, что любовь – великое и святое чувство… поэтому заниматься любовью как можно чаще и с кем угодно – значит множить ее в мире, что есть священная обязанность жителей Киолы перед самими собой, природой и богами.

Последний день адмирал провел, собирая сведения об Алом Беноле, а также о Потере, как здесь именовалась утрата их цивилизацией прародины и Острова. А потом он отправился на Остров.

Остров оказался диким и необустроенным по сравнению с теми местами на Киоле, которые успел повидать Ямамото. Впрочем, повидать он успел пока лишь ничтожную часть ее территории. Но там, где он побывал, все было устроено невообразимо красиво, удобно и уютно. Люди на Киоле действительно жили, а не ютились в своих жилищах, все равно, роскошных или убогих, как это было на Земле. По его ощущениям, подтвержденным рассказами Ители – уж она-то за свою жизнь объездила все континенты, предпочитая, впрочем, морские побережья, – планета представляла собой огромный обустроенный парк. Люди ели, спали, занимались любовью, смеялись, знакомились и расставались под сенью цветущих деревьев и кустарников, на коврах из цветов или каменных ложах, на пляжах, лугах или под сенью тенистых беседок, образованных вьющимися растениями, и лишь изредка заходили под крыши очаровательных бунгало, домов и дворцов. Потому что здесь, на Киоле, можно было, устав, опуститься на траву и уснуть, установив вокруг себя полог тишины и не обращая внимания на окружающих, а потом, проснувшись, подняться и, пройдя сто ярдов, омыться в ближайшем фонтане или под небольшим водопадом, живописно низвергающимся со скалы, либо пройти чуть дальше и устроить себе водную феерию в купальне вроде той, что была предоставлена в распоряжение Ямамото в доме ученого Беноля. Для того же, чтобы получить доступ к «кубу», «цилиндру» или «шару», которые обеспечивали жителей Киолы всем необходимым, достаточно было преодолеть еще сотню-другую ярдов до ближайшей террасы… И похоже, это сделано было в первую очередь для того, чтобы киольцы не разучились ходить.

На Острове же все было грубее, проще и ближе к природе. Только здесь Ямамото повстречал обычные горные тропинки, пляжи без фонтанов и водопады, в которых можно было смыть с кожи морскую соль. Здесь в живописных местах не было вырубленных в скалах либо как-то иначе обустроенных роскошных террас с полным набором «кубов», «цилиндров» и «шаров». А «окна» на Острове он видел только в терминале прибытия, когда сошел на берег с борта удивительной яхты, похоже, приводившейся в движение энергией ветра, но при этом развивавшей скорость торпедного катера.

Короче, как адмирал теперь понимал, именно Остров был настоящей Киолой, а не ухоженный садик размером с целую планету. И если он желал хоть как-то продвинуться в решении той задачи, что возложила на его плечи Аматэрасу, искать соратников ему предстояло именно здесь. Остальные киольцы были юны, прекрасны, наивны и непосредственны, как дети или, скорее, домашние животные, и так же, как и они, неспособны существовать вдали от мягкой подстилки и регулярного корма. Да, они радовали глаз и вызывали множество положительных эмоций, но более ни на что не годились…

Первые четыре дня Ямамото просто путешествовал, за день иногда проходя до десяти миль. Стоянок «ковшей» – самого распространенного на Киоле средства индивидуального скоростного передвижения, являвшего собой нечто вроде летающего с огромной скоростью сиденья, при этом обеспечивающего пассажиру надежную защиту от любых неудобств типа сильного встречного ветра или яркого солнца, – он на Острове не встретил. Ну, за исключением одной, все в том же морском терминале. Людей, впрочем, адмирал тоже встречал не часто; все они заметно отличались поведением от киольцев и даже напомнили ему землян: во-первых, многие островитяне жили семьями, и во-вторых, у большинства отсутствовала привычка постоянно улыбаться. Да и на контакт они шли очень неохотно. Впрочем, пока Ямамото особенно не навязывался. Он изучал Остров…

На пятый день адмирал остановился на ночлег у ручья, впадающего в залив. Роща, в которой он решил заночевать, чем-то напомнила ему общественный парк в его родной Нагаоке, разбитый на месте главной башни цитадели. В парке продавались пастила-ёкан из красных бобов и прочие сладости. Его семья была, однако, настолько бедна, что юный Такано Исороку[21], как его тогда звали, чувствовал себя счастливым, если доводилось полакомиться ими хоть раз в году.

Еще в первый день на Острове, пройдя около десяти миль и не обнаружив поблизости ни единого «куба», адмирал вернулся обратно к терминалу, где озаботился оснастить себя набором путешественника в виде ранца, связки рыболовных крючков и лесок (Ители говорила, что островитяне ловят рыбу), запаса продуктов, включающего в себя рис, бобы, соевый соус и приправы, медного котелка и иных мелочей. Совсем пропасть на Киоле было невозможно. Едва только личный терминал зафиксирует снижение жизненных параметров организма, его тут же обнаружат и эвакуируют, причем, как утверждала Ители, даже против его желания. Это был едва ли не единственный случай, когда желание Деятельного разумного являлось вторичным по отношению к решению Симпоисы. Потому что, если человек хотел уйти из жизни, он должен был сделать это наиболее легким и безболезненным способом, а не страдая от голода или медленно умирая от травмы…

Клев оказался отличным. Исороку выудил две большие рыбины, чем-то напоминавшие морского карпа, но заметно крупнее, после чего развел костер, набрал в котелок воды и, повесив его над огнем, принялся чистить и потрошить рыбу на берегу. Он так увлекся этим занятием, что голос, прозвучавший с другой стороны ручья, застал его врасплох.

– Так вот кто, значит, облюбовал мой ручей?

Адмирал вздрогнул. Этот вопрос был задан совсем не так, как его задал бы киолец. В голосе были явственно выражены насмешка и даже вызов. Японец медленно поднял голову. На дальнем берегу ручья, опираясь на предмет, который он с натяжкой мог бы назвать острогой, стоял американец и глядел на него с кривой ухмылкой.

– Я-то гадал, кто это тут костер развел? А это, оказывается… – Тут говоривший запнулся, будто сначала хотел произнести нечто более привычное, например «желтожопая макака», но сделал-таки над собой усилие и сказал вот что: – Япошка в гости пожаловал.

Ямамото несколько мгновений вглядывался в глаза американца, а потом широко улыбнулся:

– Привет! Я тоже рад тебя видеть.

Глава 8

Иван сладко потянулся и сел на полу из плотно пригнанных деревянных плах. Вот как, он вчера заснул здесь, на работе. Иван усмехнулся. Да, можно сказать, совсем… обкиолился. Киольцы-то все поголовно падали и засыпали там, где их сморил сон, – на газонах, скамьях, просто под кустом или деревом, либо на прибрежном песке, нагретом за день жарким солнцем. А что, никаких проблем – тепло, уютно (если активировать зону личного климата), а также мягко и абсолютно безопасно. Если ночью налетит шторм, а ты окажешься в зоне прибоя, автоматически включится сфера личной защиты. Так что некоторые умудрялись не просыпаться, даже когда на защитную сферу накатывали огромные валы. Иван, впервые увидев это, сиганул с обрыва в воду – на помощь… Но кончилось все тем, что его выдернула из воды его собственная сработавшая защитная сфера, о которой он до сего момента не подозревал, и мягко опустила на террасу, расположенную метров на пятнадцать ниже той, с которой он прыгнул, – как раз за пределами накатывающихся на берег валов. И только оттуда он разглядел, что валяющиеся на песке тела стихия не тревожит, многие киольцы даже и не спят, а просто лежат и смотрят, как их накрывает водой и пена стекает по сфере, когда волна отступает. Очень он тогда глупо себя чувствовал… Тем более что к нему подбежал какой-то мужчина и принялся сердито его отчитывать. А когда до Ивана дошло, что киолец думает, будто он, советский офицер, сиганул в штормящее море, дабы покончить с собой, и имел наглость проделать это в тот момент, когда люди пришли полюбоваться на бушующую стихию, – он совсем обалдел. Это что же, здесь принято сводить счеты с жизнью, что ли, да еще правила установлены? Как выяснилось – да. Причем места, где совершать самоубийство считалось приличным, были обустроены как настоящие райские уголки. Если, конечно, эту характеристику можно отнести к какому-то отдельному уголку, а не ко всей планете. Впрочем, от остальной Киолы они все-таки отличались. Киола была яркой, солнечной, живой, зеленой; места же для самоубийства скорее походили на этакие уютные норки, где можно было, уединившись либо в небольшой компании, заказать «уход к богам», как здесь называли смерть, и осуществить его путем поглощения специально приготовленной пищи, после которой человек просто засыпал и не просыпался, воскурения неких благовоний с тем же результатом или совсем необычным способом: человек просто ел, пил, размышлял или беседовал с друзьями и в процессе этого тихо и незаметно «уходил к богам» – технологию этого процесса Иван не понял. Впрочем, самоубийства на Киоле случались не часто. Большинство жили долгие и долгие годы, десятилетия и даже столетия. Но обратной стороной подобной жизни оказалось то, что на планете, населенной внешне юными и прекрасными людьми, почти не было детей. Причем, как Ивану удалось выяснить, дело было отнюдь не в том, что кто-то запрещал их рожать, – просто большинству вечно юных и долго-долго живущих киольцев дети были не нужны…

– Ты уже проснулся, сердце мое?

Иван оглянулся и едва не охнул. Сегодня Сантрейя выглядела русалкой: ярко-зеленые волосы, губы и ногти, кожа представляет собой мелкую и гладкую чешую. Иван хмыкнул. Киолка довольно улыбнулась. Похоже, одной из главных причин того, что эта ветреная особа все еще оставалась рядом с ним, являлось вот это его неподдельное ошеломление, когда поутру, после бурной и страстной ночи, она являлась ему в новом обличье. Ей нравились его, как она это называла, «свежие и естественные реакции».

С Сантрейей он повстречался на семнадцатый день своего путешествия по планете. Вообще, то, как Беноль выпер их из своего дома, его неподдельно удивило и даже где-то оскорбило. Иван всего-то вышел из своей комнаты, намереваясь осмотреться, однако обратный путь оказался отрезанным. И минут пятнадцать спустя, после нескольких попыток вернуться тем же путем или найти обходной, молодой офицер оказался в небольшом зале, вход в который закрылся за его спиной, едва только он переступил порог. В противоположном конце зала, мрачно глядя на него, стоял рослый фашист, одетый в нечто вроде тельняшки с короткими рукавами, только не полосатой, а какой-то невообразимо пестрой расцветки, и в короткие, по виду холщовые порты. Советский офицер несколько мгновений настороженно следил за фрицем, слегка напружинив мышцы, чтобы мгновенно отреагировать на малейшее движение этого Гитлерова выкормыша, но тот, на свое счастье, не сделал ни одного враждебного жеста. Просто окинул русского презрительным взглядом и, сплюнув себе под ноги, прошипел:

– Больше не попадайся мне на пути – ноги вырву.

Иван тоже сплюнул и весело ответил:

– Похвалялась наша теляти волка забодати…

Немец зло ощерился, но решил не вступать в пререкания с расово неполноценной особью и, развернувшись, вышел из зала. Иван проводил его насмешливым взглядом, затем огляделся. Зал был несколько меньше комнаты, где он спал и смотрел ту кинопередвижку в башке Змея Горыныча, к тому же вдоль стен здесь были расставлены массивные лавки, по виду каменные, а на них, похоже, лежали комплекты одежды. Русский настороженно оглянулся на дверной проем, в котором скрылся фашист, потом подошел к одному из свертков и развернул его. Ну да, точно такой же комплект обмундирования был на фрице. Иван брезгливо скривился – вот еще, во фрицевские тряпки рядиться, – но еще два комплекта оказались такими же. Так что выбирать не приходилось. Он повертел все три комплекта, прикидывая, какой из них придется ему впору, но все они были одинаковыми. Однако, когда Иван, плюнув, натянул один из комплектов, тот сел по фигуре так, будто неведомый портной снял с него мерки с особым тщанием.

Облачившись в свою первую на этой планете одежду, Иван некоторое время посидел, то ли просто не зная, что делать дальше, то ли поджидая кого-нибудь еще, союзника там или корейца, но никто так и не появился. Поэтому спустя где-то час он встал, досадливо крякнул и зашагал наружу.

Дом ученого оказался окружен широкой террасой, начинавшейся под высоким куполом и продолжавшейся еще метров на семь-восемь. Терраса была выложена каменными плитами и засажена незнакомыми, но очень красивыми деревьями, чьи кроны сплетались на высоте вытянутой вверх руки, образуя тенистый полог. Сразу за террасой была ровная площадка в полсотни метров, а за ней виднелась широкая и довольно пологая лестница, метров через двести переходящая в дорожку, которая тянулась над обрывом вдоль морского берега. Иван постоял на верхней площадке, любуясь открывшимся видом, вздохнул и, оглянувшись, двинулся вниз по лестнице. Раз его выперли из этого дома, куда он совершенно и не собирался попадать, да еще вот этак – не попрощавшись и ничего не объяснив, – значит, не хрен дергаться. Чего есть и где спать – разберемся. Если он сумел пережить две войны… ну ладно, пережить одну и три года выживать во второй, при этом будучи восемь раз заброшенным в тыл врага, то и здесь не пропадет. Человек – тварь живучая, а уж чтобы прищучить русского, вообще надобно очень постараться. Никаким Покорителям Мира, Порясателям Вселенной и Покорителям Европы это не удавалось, как ни пытались…

Что он попал в город, Иван понял не сразу. Тропа все так же продолжала виться над морем, однако по обеим сторонам от нее начали попадаться уютные лужайки, уставленные великолепными резными лавочками, скамьями и иной парково-садовой мебелью, укрытой от палящих солнечных лучей зелеными крышами, образованными вьющимися растениями. Затем появились террасы, к которым от дорожки вели плавные ответвления, то сбегающие вниз, то, наоборот, поднимающиеся. Чуть погодя на этих лужайках и террасах начали встречаться и люди. Некоторые спали, другие сидели, о чем-то тихо беседуя, а третьи… тьфу ты! Когда Иван в первый раз увидел, чем еще люди занимаются на этих лавочках, он густо покраснел и припустил пошустрее, чтобы не быть застигнутым за подглядыванием и не получить по морде от разъяренного кавалера. При этом костерил про себя охальников, которым так приспичило, что даже отойти в лесок не успели, и прикидывал, что сделает с незадачливым кавалером отец девчонки, которую этот нетерпеливый так припозорил. Тут, пожалуй, вожжами дело не обойдется – как бы поленом не отходил… Однако всего-то метров через пятьсот он заметил вторую парочку. Причем эта занималась любовью не просто неподалеку от дорожки, а на террасе, где находились еще человек восемь. И половина из них наблюдали за процессом с явным любопытством, а вторую половину зрелище ничуть не заинтересовало, из чего молодой офицер, на этот раз ограничившийся простым румянцем, сделал вывод, что подобные мероприятия здесь в порядке вещей… И лишь наткнувшись на, так сказать, процедуру в пятый раз, Иван рискнул притормозить и некоторое время понаблюдать за активно кувыркающейся парочкой, изо всех сил стараясь никак не реагировать на наблюдаемую картину. Ну, как минимум физиологически. Но схватку со своим молодым и здоровым организмом офицер позорно проиграл и потому принужден был довольно быстро ретироваться, а потом и сойти с тропинки, чтобы нырнуть под живописный водопад, низвергающийся с невысокой скалы, дабы чуть-чуть остыть и перестать с голодным вожделением пялиться на все встречающиеся по дороге женские фигуры. Ведь все замеченные им в парке особы противоположного пола выглядели крайне привлекательно, а одеты были так, что, казалось, сами предлагали немедленно заняться с ними тем, на что он рискнул полюбоваться…

Иван вылез из-под водопада, отряхнулся, пригладил ладонью волосы и огляделся. Эх ты, да он, похоже, дошел до города! Хотя это был очень необычный город. Никаких улиц, только дорожки, а вместо площадей и проспектов – заросли и пруды, среди них тут и там разбросаны здания – от совсем небольших, типа московских купеческих усадеб, на которые он успел насмотреться во время службы в Кремлевском полку, до огромных, вроде стадиона, куда их отряжали для оказания помощи милиции в поддержании порядка во время футбольных матчей. А еще тут были башни, от почти что рыцарских до чем-то неуловимо напоминающих Шуховскую, что-то вроде дворцов и нечто совершенно удивительное – дома, наполовину выстроенные из какого-то блестящего материала, чуть ли не стали, а наполовину врезанные в скалу. Иван хмыкнул и покачал головой. Ладно, разберемся, а теперь, раз уж он добрался до города, стоит оглядеться и посмотреть, где и как тут можно перекусить. А то после такого марш-броска под ложечкой уже посасывало…

Поужинать оказалось гораздо проще, чем ему представлялось. Когда Иван занял позицию на одной из вознесенных над морем террас, он заметил, как некоторые киольцы, развалившись на лавочке, просто протягивают руку к боковине и там мгновенно вырастает массивный куб, а в нем после неких манипуляций появляется какая-то ерунда, напоминающая еду весьма отдаленно, тем не менее ее с удовольствием поглощают. Понаблюдав некоторое время, Иван придвинулся к краю занятого им диванчика и вытянул руку. Спустя мгновение рядом с ним возник точно такой же куб, блестящий и гладкий со всех сторон. Откуда взять то, что можно будет пожевать, молодой офицер не представлял. Он несколько секунд озадаченно пялился на куб, и тут над кубом возникло изображение симпатичной пухленькой девушки, которая мило улыбнулась и произнесла:

– Желаете, чтобы я вам что-то подсказала?..

В том городе Иван провел почти пятнадцать дней, наслаждаясь коммунизмом. Во всем. Первым же вечером, когда он, основательно подзаправившись весьма странной, режущей глаз, но довольно вкусной пищей, предложенной ему той пухленькой девушкой как «одно из самых величайших творений Тиэлу», умиротворенно возлежал на диванчике, лениво пялясь на великолепный закат, к нему внезапно подошла женщина. Вернее, поначалу он принял ее за девушку, настолько она была стройна и так юно выглядела.

– Я присяду здесь, ты не против? – мягко улыбнувшись, спросила незнакомка.

Иван, при взгляде на нее потерявший дар речи, молча подвинулся. Хотя для него это означало еще то испытание, поскольку, едва она приблизилась к нему, в памяти мгновенно вспыхнули картины, которые он наблюдал совсем недавно в парке… Некоторое время они сидели молча. Она – любуясь закатом, а он – безуспешно сражаясь со своим естеством, которое снова, при появлении рядом такой красивой, да еще и столь скудно одетой женщины, принялось его позорить. Однако сразу сбежать было вроде как некультурно… а потом и поздно. Потому что незнакомка внезапно повернулась и бросила любопытный взгляд на его короткие холщовые порты, туго натянувшиеся в паху.

– Вот как, – произнесла она и подняла на побагровевшего Ивана смеющиеся глаза. – Клянусь, на меня уже лет сорок никто так не реагировал. Я думаю, это заслуживает награды. – С этими словами она протянула руку и… просунула ее в Ивановы порты. А когда он окаменел, ошеломленный этим… этим… ну просто… сказала: – Я полагаю, спрашивать, обещал ли ты кому-то эту ночь, бессмысленно, – после чего улыбнулась и гибким движением набросилась на него…

С Тиреей, как звали эту удивительную женщину, они расстались через три дня. Он даже не сразу понял, что расстались. Просто на четвертое утро она, проснувшись, как обычно, поцеловала его, а потом встала и ушла. Иван еще повалялся некоторое время, ожидая, что она сполоснется после сна в ближайшем фонтане и вернется, но когда с момента ее ухода прошел час, он забеспокоился. Ну мало ли… Фриц-то покинул дом Беноля этой же тропой. Так что всю вторую половину дня Иван носился по городу, разыскивая Тирею, но так ее и не нашел. После этого он три дня не мог успокоиться – ну как же так, у них же все было так… так… ну прям как в книжках! А потом она раз – и исчезла. Даже не попрощалась… Но затем к нему подошла еще одна девушка, которую он довольно грубо отшил. А она… расплакалась. И это привело в шок буквально всех, кто находился на террасе. Иван слегка опешил – на него смотрели прямо как на врага народа, и всё из-за того, что он отказался заняться любовью с первой встречной, которая ему это предложила. Нет, ну дела здесь творятся… С той террасы пришлось уйти. А на новой, куда он пробрался едва ли не украдкой, к нему снова прицепилась какая-то девица. С этой он обошелся более мягко, чем с предыдущей, тоже, впрочем, отказавшись, однако количество осуждающих взглядов, которыми его наградили присутствующие киольцы и киолки, отнюдь не уменьшилось. Так что Ивану пришлось ретироваться и с этой террасы и в конце концов вообще заночевать в лесу. Когда же на следующий день к нему подошла очередная девушка с предложением отдать эту ночь ей, Иван плюнул и согласился. И не пожалел. Так и пошло…

Но через две недели Иван заскучал. Какой-то здесь был неправильный коммунизм – можно есть, спать, заниматься любовью и больше ничего не делать. Ничегонеделанием, как ему казалось, все в основном и занимались. Нет, когда он спрашивал, кем работают его случайные подруги, те называли какие-то профессии, часть из которых были ему знакомы, например художник или скульптор, а часть звучали как-то причудливо, например «мастер по внешнему облику» или «консультант по личному времени». Но если он начинал расспрашивать, чем именно они занимаются, выяснялось, что по большей части они не занимались ничем. То есть ели, спали и… хм… любились. Ну или увлеченно изменяли себя, причем, похоже, не только там прическу или маникюр делали, а еще и всякое другое – наращивали или убирали грудь, подправляли себе лицо, вытягивали или укорачивали ноги, и так далее. И лишь очень редко, раз в несколько недель или месяцев, когда было настроение, они отвлекались на что-то иное…

Кстати, как понял Иван, в нем большинство девушек привлекала его естественность. Он был красивым парнем, но не идеально, а именно естественно красивым. С неким несовершенством, с этакой природной незавершенностью. Да, именно природной, настоящей, данной от рождения, а это в мире людей, способных сотворить со своим телом и лицом все что угодно, особенно ценилось. Ибо сделать себе идеальные нос, грудь, ноги или лицо и тело полностью было несложно, но вот достигнуть именно такой, кажущейся естественной, природной незавершенности – почти невозможно…

Круговерть непостоянных подруг тоже стала его утомлять. В юности, когда из-за гормонального взрыва мозги вышибает из головы и смывает в яйца, пацаны жадно провожают глазами любую привлекательную фигурку, частенько мечтая, чтобы было так: щелкнул пальцами, и – раз! – твоя. И сейчас вроде как Иван оказался именно в таком положении. Его внешность действовала практически безотказно, так что стоило ему просто чуть дольше задержать взгляд на какой-нибудь куколке, она подскакивала к нему и предлагала себя на ближайшую ночь. Даже если пришла на террасу уже с каким-то кавалером. И ведь кавалеры на это никак особенно не реагировали. Нет, кое-кто явно был расстроен, но максимум, на что они отваживались, – это бросить в сторону неверной подруги раздосадованный взгляд, после чего молча удалялись. Иван их совершенно не понимал!..

Однако он уже прошел тот возраст, когда думают яйцами, а не головой, так что дней через десять голое перепихалово со сплошь красивыми и похотливыми бабами начало его утомлять. Никто из них не пытался даже хоть немного познакомиться с ним, поговорить, узнать, откуда он и как здесь появился. Нет, на его вопросы они отвечали, причем простодушно-честно и, если он бывал настойчив, достаточно подробно. И из этих ответов он узнал много нового о жизни при киольском коммунизме. Например, уже спустя пять дней Иван обзавелся личным терминалом, по виду напоминающим часы «Командирские» с радиевыми стрелками, светящимися в темноте (он видел такие у своего комбата, и они ему очень нравились). А также не только научился пользоваться «кубом», «цилиндром» и «окном», но и покатался на «ковше». Вот только ничего сверх этого добиться от девушек не удавалось. Временами ему казалось, что для всех этих подруг он вроде косы-литовки для поденщика: подобрали по руке, отработали, получили свое и пошли дальше… Нет, если бы все эти девицы вдруг решили воспылать к нему глубокой и сильной любовью, наверное, вышло бы куда хуже, но и литовкой чувствовать себя как-то не хотелось. А приходилось, ибо, как он теперь уже знал, если у тебя нет постоянного партнера, отказывать человеку, предлагающему тебе ночь любви, на Киоле было не принято, потому как считалось, что любовь, ну хоть такая, в виде «похоть потешить», и есть чуть ли не основный смысл существования человека. Мол, все есть любовь и любовь есть все… ну как-то так. Отсюда и обиды отшитых девушек, и те сердитые взгляды, которыми наградили молодого офицера свидетели, когда он отфутболил сразу несколько предложений.

Так что по всему выходило: надобно искать постоянного партнера, ибо только его наличие позволяет на законных, так сказать, основаниях отвергать требования похотливых дамочек. Иван даже затосковал о Лидочке, оставшейся там, на Земле. Она-то его точно любила. И она была не просто партнершей на час или на ночь, а настоящей подругой. Верной и честной. С которой можно было не просто провести ночь или несколько ночей, а пройти жизнь, не опасаясь того, что она тебя предаст, потому что, мол, любовь – это что-то эдакое, главное, а все, что мешает заниматься ею неутомимо, снова и снова: честь, верность, долг, дети и все такое прочее – глупости, отсталость и зашоренность… И вообще, какая-то тут, на Киоле, больно легкая жизнь получалась. Прям сон нескончаемый. Немудрено, что они, эвон, родную планету потеряли, с таким-то отношением…

И еще ему надоело бездельничать. Нет, неделю все было классно, даже, пожалуй, дней десять. Но он же все-таки человек, а не кот некастрированный вроде материного Васьки. Да и Васька такую жизнь ведет не круглый год, а только в марте, и то потому, что тварь безмозглая и своим животным инстинктам противостоять не может. В остальное же время он делом занят – мышей ловит, отчего вполне заслуженно пользуется уважением у всей их большой семьи. А как же иначе-то? Каждый должен быть для чего-то нужен другим, близким или не очень, иначе зачем он на свет народился-то? Воздух портить? Тем более у человека, в отличие от кота, разум есть. И руки, которые чего-ни-то да и могут.

Так что на пятнадцатый день Иван, проснувшись и отпихнув с груди очередную очаровательную головку, сбегал до водопада на пляже (мышцы уже давно начали требовать нагрузки, поэтому он стал устраивать себе по возможности длительные пробежки), наскоро перекусил там же, на приморской террасе, и, усевшись на камень, принялся размышлять, чем же ему заняться, ибо бездумное и бездеятельное существование уже сидело в печенках.

Профессий, востребованных здесь, на Киоле, за ним не значилось. Нет, программировать «куб» на то, чтобы тот выдал порцию жареной картохи или свиную отбивную, он уже наловчился. И эти блюда, числившиеся здесь экзотикой, шли на ура в тех компаниях, где он обретался по вечерам. Но Иван всегда отличался трезвой самооценкой и понимал, что до вершин искусства программирования «куба», достигнутых, скажем, тем же Тиэлу, ему как до Луны пешком. Мастерство изменения образа также отпадало, хотя он обзавелся вполне приемлемой футболкой с эмблемой общества «Динамо», в котором состоял по ведомственной принадлежности[22] и по велению души, и изрядно усовершенствовал собственные порты. Чего еще?.. Иван крепко задумался. Единственное, чем он владел, возможно, заметно выше среднего уровня киольца, так это навыками работы с деревом. Уже в двенадцать лет он ходил с отцом и дедом по зиме на плотницкий промысел. Так что сладить добрый конек или славный наличник ему труда бы не составило. Да и целую избу. Так, шаг за шагом, у него возникла мысль сладить здесь, на Киоле, пятистенку. А что? Каких только он тут домов не повидал. Причем, как он быстро выяснил в Сети, те, что были слажены вручную, ценились куда выше, чем сделанные с помощью современных строительных технологий, а их производители занимали в обществе более значимое место и имели в своем распоряжении большую долю Общественной благодарности.

Иван вообще очень удивился, когда обнаружил эту самую Общественную благодарность, то есть выяснил, что отнюдь не все блага в этом мире общедоступны. Нет, жить так, как он жил эти две недели, мог каждый. Более того, любой человек имел право в весьма широких пределах варьировать свою внешность, получать в неограниченном количестве одежду (обувь тоже, но она здесь была не особенно популярна), а также быть обеспеченным почти абсолютным здоровьем и свободно путешествовать по всей Киоле. Но сверх этого начинались лимиты. Скажем, построить собственный дом обычный Деятельный Разумный мог только раз в десять лет, да и на размеры и набор материалов для строительства существовали некие ограничения. Что, впрочем, учитывая возможность с помощью личного климата и защитной сферы вполне комфортно существовать хоть на Северном полюсе, а также гигантское количество свободных помещений в общественных домах, многие из которых были настоящими дворцами вроде тех, где после революции в СССР стали устраивать санатории для трудящихся, никого особенно не напрягало. Такая же ситуация была и со средствами передвижения. Если желаешь иметь что-нибудь, кроме «ковша», с этим надобно потерпеть или неким образом получить право на личное увеличение доступной для всех минимальной доли Общественной благодарности. Этот подход заметно отличался от того, который, как рассказывал на политинформации приглашенный комиссаром полка лектор из Института марксизма-ленинизма, должен быть при коммунизме. То есть «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Впрочем, что местный пролетариат не готов жить при коммунизме, Ивану уже было понятно. По советским меркам народ на Киоле был обеспечен по самую макушку, то есть имел куда больше удовлетворенных потребностей, чем обычному советскому рабочему или колхознику могло помыслиться, а вот отдачи «от каждого по способностям» Иван тут что-то не наблюдал. Большинство киольцев предпочитали свои способности никак не демонстрировать. Ну, разве что в любовных делах… Так что подход местного ЦК, именуемого здесь Симпоисой, к распределению Общественной благодарности Иван вполне себе понимал и даже одобрял. В СССР же, эвон, тоже при социализме деньги пока не отменили.

Так вот, прикинув себе занятие, Иван отправился к «окну» и принялся активно искать в Сети сведения о том, как здесь строят. Ибо, как он подозревал, ставить избу где ни попадя на Киоле было нельзя. Как, впрочем, и на Земле.

Спустя полчаса Иван отодвинулся от «окна», задумчиво морща лоб. В принципе особых напрягов не предвиделось – все требования были вполне разумными. Сначала надобно разработать и выложить в Сеть проект, и если этот проект заинтересует общественный совет какого-нибудь поселения, оно выделит место под строительство. Либо, если такового поселения не найдется, ему могут дать участок где-нибудь вдали от поселений. Но в этом случае надо подождать несколько дней.

Вся закавыка была в том, что рисовать Иван не умел. Ну совершенно. Так что, даже если бы он накарябал нечто похожее на избу, вряд ли хоть кто-нибудь из увидевших рисунок, заинтересовался бы подобным проектом. И что делать?.. Он несколько минут просидел перед «окном», тупо пялясь в информационную сводку, выданную Сетью по его неуклюжим запросам, как вдруг на экране возникло милое девичье лицо.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

Иван недоверчиво покосился на «помощницу». Как ему успели объяснить, девушка, что появилась в прошлый раз, когда он завис над «кубом», была визуализированной программой поиска, то есть этаким кино, нарисованным программой, управляющей «кубами», и, так сказать, вылезала автоматически через определенное время, если потребитель не делал заказа. Эта, скорее всего, была такой же. Однако деваться некуда, без помощи-то никак…

– Я… Мне нужно кое-что нарисовать, – нехотя отозвался он.

– Нарисовать? А что?

– Дом, – угрюмо буркнул Иван. Разговаривать с картинкой казалось ему донельзя глупым делом.

Глаза девушки удивленно расширились. И это было совсем не похоже на реакцию какой-то программы, так что Иван тут же рефлекторно улыбнулся в ответ:

– Ну да, дом, деревянный.

– Деревянный? – Девушка заинтересованно посмотрела на него. – А зачем?

– Ну, я хочу его построить, – начал пояснять Иван, – вручную…

– Да-а, – задумчиво протянула девушка, когда он закончил. – А вы уверены, что сможете его построить? Да еще вручную? Дерево вообще-то очень строгий материал и не терпит ошибок. Металл, пластик или бетонит можно восстановить, а дерево – нет. Уж можете мне поверить. Я много работала с деревом. Я – художница.

– Смогу, – уверенно заявил Иван и тут же обрадованно спросил: – А вы сами не сможете мне помочь?

– С удовольствием, – ответила девушка и улыбнулась так, что натруженный и вроде как полностью исчерпавший свои силы орган Ивана тут же отреагировал. Отчего молодой офицер слегка покраснел, хотя ему казалось, что за прошедшие две недели ничто связанное с «этим делом» его более в краску вогнать не способно, потому как он тут такого навидался и напробовался…

Как выяснилось позже, девушку звали Сантрейя и она время от времени подрабатывала в качестве консультанта в Сети. Ну, на случай, если пользователям потребуется помощь квалифицированного художника. Ее вызывали либо по прямому запросу, либо, если программа, проанализировав запросы пользователя, сама определяла, что ему не помешает помощь художника. В случае с Иваном произошло именно так… Обязанности консультанта были необременительными, а доля Общественной благодарности, положенная за это, – весьма значительной, что для Сантрейи было немаловажно, ибо как художница она была не слишком известна, а набор и объем материалов для творчества ей требовался довольно большой – последние несколько лет она активно экспериментировала с формами и материалами, среди которых встречались и такие экзотичные и редкие, как ртуть и золото.

Проект получился, на взгляд Ивана, весьма неплохим, во многом благодаря советам Сантрейи. Он-то запланировал обычную пятистенку, а художница довольно быстро убедила его сделать нечто вроде теремка – с высокой, крутой крышей, с башенкой вроде той, что они тогда сладили на доме потребсоюза в Рязани, с резным крыльцом. Иван поначалу испугался, что не справится, но когда проект был закончен, почувствовал, что у него аж руки зазудели, так захотелось взять топор, рубанок, снять тонкую душистую стружку… Но нужно было подождать.

На следующий день, едва он активировал личный терминал и зашел на страничку, посвященную его проекту, выплыло изображение Сентрейи с коротким текстом внизу: «Ийван, пожалуйста, свяжитесь со мной. У меня есть срочная информация для вас относительно вашего проекта».

Когда Иван торопливо ткнул пальцем в уголок голограммы, где мерцала иконка связи, у него дрожали руки.

Сантрейя ответила почти сразу.

– Ийван! – радостно воскликнула она. – Поздравляю! Я показала проект своим, и они захотели, чтобы вы построили этот дом в нашем поселении. Вы не против?

– Я… да… ну… Конечно, я согласен! – выпалил Иван. – А как к вам добраться?

– Вот, – она ловко кинула ему нечто вроде яркого шарика, завертевшегося в нижнем углу голоэкрана, – здесь координаты нашего поселения. Это небольшой поселок художников и скульпторов, все дома в котором мы строим сами. Мы специально держим его координаты в разделе личной тайны, потому что не хотим, чтобы его увидели до того, как строительство закончится. Мы уверены, что все будут просто поражены, когда мы наконец представим его Киоле!

Иван торопливо прикоснулся к шарику пальцем, и тот исчез, ознаменовав сим, что личный терминал загрузил координаты. Теперь надо было подняться на стоянку «ковшей» и ввести координаты в маршрутный блок. Поэтому он поспешно закончил разговор, вскочил и, подпрыгивая от нетерпения, ринулся к стоянке.

До указанного места Иван добрался к полудню следующего дня, поскольку оно находилось на другом континенте. За время полета ему пришлось дважды спускаться на поверхность, чтобы отдохнуть и принять пищу, – маршрутный блок «ковша» настойчиво требовал этого от пассажира, а то бы он оказался на месте часов на семь раньше. Когда «ковш» выдал требование прервать полет в первый раз, молодой офицер вздумал было обмануть маршрутный блок, просто поменяв «ковш». Но, похоже, данные о маршруте и пассажирах хранились где-то в центральном архиве, или как это здесь называлось, потому что, когда он, наскоро ополоснувшись и отправив, так сказать, естественные надобности, умастился в другой «ковш» и загрузил маршрут, у него перед носом вспыхнула оранжевая надпись: «В передвижении отказано вследствие опасности истощения организма Деятельного разумного». Иван вылез из «ковша» очень разочарованным. Вот ведь перестраховщики! Когда после взрыва выгоничского Голубого моста они уходили от немецких егерей, вся группа за неделю выспала дай бог часов по восемь на нос. Причем в первый раз им удалось прикорнуть минут на тридцать только через двадцать девять часов непрерывного бега по зимнему лесу…

Первой, кого он увидел, когда выбрался из «ковша» в точке назначения, была Сантрейя. Иван радостно поздоровался с ней и поприветствовал белокурого гиганта с курчавой бородой, громогласно пожелавшего, чтобы боги послали ему удачу. Гигант оказался главой маленькой коммуны художников, скульпторов и архитекторов, возводивших новое поселение, которому предстояло в недалеком будущем поразить всю Киолу. После короткого представления гостя проводили к участку, где предстояло вырасти его «теремку». Иван быстренько огляделся и рысью поскакал к «шару», чтобы заказать себе топор, пилу, рубанок, долота, фуганок и так далее…

Вечером, когда он с помощью транспортно-погрузочного робота-многоножки уже выровнял площадку и положил нижние венцы, к нему подошла Сантрейя. Она была одета очень необычно для киолки – в какие-то длинные, струящиеся полупрозрачные ткани, доходившие до щиколоток, на голове у нее возлежал роскошный венок из множества цветов.

– Ийван, – негромко позвала она, а когда он, задержав руку с топором, которым вырубал в бревне паз под лапу, обернулся и замер, восхищенно глядя на нее, спросила, сияя глазами: – Нравится?

Иван молча кивнул – она действительно выглядела великолепно в этом наряде.

Девушка улыбнулась:

– Я рада. Я специально создала этот наряд. Мне кажется, он будет очень гармонично смотреться на фоне твоего дома. – И спросила: – А ты никому еще не обещал сегодняшнюю ночь?..

С тех пор они жили вместе. После первой же ночи Иван прописал Сантрейю в своем профиле постоянным партнером, что позволило ему вполне законно отказывать другим женщинам этой небольшой колонии, которых тоже привлекала его «природная незавершенность». Не то чтобы он воспылал такой уж сильной любовью к художнице, нет, просто у него уже руки дрожали от того, что он вот-вот наконец-то займется настоящим делом, а наличие постоянного партнера давало возможность не отвлекаться на предложения. Недосуг ему было, в общем… Он днями напролет самозабвенно работал топором, фуганком и долотом, и его «теремок» стремительно рос, быстро вознося вверх блестящие под жарким Тиороном золотистые стены. Иван уже вывел крышу под конек и сейчас настилал пол. Затем должна была настать очередь рам, после чего он собирался перебраться внутрь, потому что спать как дворовая собака, снаружи, ему уже порядком надоело, и уже после этого заняться крыльцом, а также наличниками и прочим украшательством. По всему выходило, еще недели три – и теремок засияет во всей своей красе. Ну, почти… Потому что украшательством Иван был намерен заниматься долго и вдумчиво.

– А ты приготовишь сегодня что-нибудь свое? – промурлыкала Сантрейя, потеревшись грудью о его руку, на которой снова начали бугриться мускулы. А то за две недели пребывания в городе они изрядно одрябли, хотя вроде как работал он там довольно активно. Ну, по ночам-то…

– Непременно, – отозвался Иван. Местные выверты в пище ему успели надоесть довольно давно, так что он тут вовсю практиковал русскую кухню, которая пришлась по вкусу всей колонии художников. Особенно на ура пошли квас и окрошка – ну да при такой-то жаре. Но и блины, и борщ, и пельмени тоже были приняты местной компанией с воодушевлением. А на этот раз он решил в обед блеснуть перед приятелями настоящими дерунами.

День прошел плодотворно. Иван закончил с полом и с помощью робота вкопал столбы под крыльцо. А вечером выстругал брусья основы под широкую, удобную кровать, которую хотел установить в горенке под самой крышей. Кровать должна была выйти огромная, под стать тому ложу в доме Беноля. Им с Сантрейей на ней найдется где порезвиться…

После заката они всей толпой сидели у костра и ели настоящую печеную картошку (ну, то есть Иван сделал ее в «кубе» сырой, а уж запекли ее они самостоятельно) и рыбу, запеченную в глине. Народ довольно потешно давился косточками, но на лицах всех присутствующих было написано неописуемое удовольствие. А все потому, что вечером к русскому подошел Иауак, тот самый гигант с курчавой бородкой, который встречал его в день прибытия вместе с Сантрейей, и вежливо спросил, не может ли Иван придумать на сегодняшний вечер какое-нибудь неожиданное блюдо. Ну что-то совсем необычное. Потому что у них сегодня особенный вечер – они провожают Эминея, одного из своих товарищей, и хотели бы устроить нечто вроде званого вечера с угощением, а заказывать еду у мастеров вроде Тиэлу слишком накладно, тем более что у них в поселении имеется свой искусный кулинар, уже давно радующий их изысканными оригинальными блюдами… Вот Иван и надумал устроить не просто поедание какого-нибудь непривычного для окружающих блюда, а приготовление его. Но поскольку в кулинарных талантах творческой публики он сильно сомневался, решил ограничиться чем-нибудь максимально простым. А что может быть проще печеной картошки? Рыбу же он приготовил сам.

Когда все уже изрядно набили брюхо и лениво валялись вокруг костра, Иван благодушно поинтересовался у Сантрейи:

– А куда отправляется Эминей?

– О-о, – с восхищенным придыханием заговорила девушка, – Эминей – один из самых талантливых молодых художников, он прошел очень тяжелый и сложный конкурс и попал в число Избранных.

Иван несколько мгновений молча ожидал продолжения, но Сантрейя молчала, как будто она уже сказала все, что требуется. Тогда он спросил:

– А кто такие Избранные?

Сантрейя удивленно уставилась на него:

– Как… ты не интересовался Большой дискуссией?

Иван неопределенно пожал плечами.

– Как ты мог?! – едва ли не оскорбленно воскликнула девушка. – Каждый культурный и ответственный Деятельный разумный просто обязан был поучаствовать в Дискуссии и высказать свое мнение! Неужели тебя, человека, столь тонко чувствующего прекрасное, никак не затрагивает Потеря?

– Потеря? – Молодой офицер наморщил лоб. Вроде бы он где-то слышал это слово, причем произнесенное именно так, как бы с большой буквы… Потеря, потеря… Ах, ну да… – Подожди, ты имеешь в виду потерю Олы?

– Ну конечно!

– А что, наступает какая-то годовщина? – осторожно уточнил Иван. – Ну, конкурс какой-то творческий объявили? На памятник?

– Какой памятник?! – возмутилась Сантрейя. – Эминей как доказавший свой талант и настойчивость художник избран в число тех, кому даровано право вернуть нашей цивилизации ее прародину!

Молодой офицер озадаченно смотрел на нее. Нет, у них на фронт тоже отправляли концертные бригады, ну там с артистами, певицами, чтецами всякими, но с какого боку тут может быть художник?

– Погоди-ка, я не совсем понял… – уже максимально осторожно начал он. – Что будет делать Эминей?

– Он с остальными Избранными отправится на Олу и потребует от наглых захватчиков очистить нашу прародину от своего мерзкого присутствия! – гордо выпалила Сантрейя.

Иван потерял дар речи. Эти люди хотели пойти к тем, кто бомбил их города, и потребовать чего-то от них? Нет, похоже, он совсем ничего не понял…

– А остальные Избранные откуда взялись?

Сантрейя уже просто пыхтела от возмущения:

– Ты что, издеваешься надо мной?! Оттуда, откуда и Эминей! Все творческие, научные и остальные сообщества Киолы проводили свои конкурсы, на которых отбирали самых достойных и талантливых, тех, в ком сильны воля и упорство, тех, кто заставит наглых захватчиков отдать то, что принадлежит нам по праву. И они непременно…

Иван молча сидел и слушал ее горячую речь, ошеломленный всем, что ему открылось. Эти наивные дети собирались пойти и что-то потребовать у фашистов. Господи, да те встретят их пулеметами! А затем еще заставят оставшихся в живых самостоятельно рыть могилы и сбрасывать в них трупы их же товарищей! Ну, перед тем, как добьют… Молодой офицер скрипнул зубами. Черт, здесь затевается новый Бабий Яр, а он, единственный… ладно, один из четверых, кто способен хотя бы не быть бараном на заклании, машет себе топориком, строя избенку и… всякие безмятежные планы. Нет, ну надо же быть таким идиотом!

Тут Сантрейя умолкла и испуганно уставилась на него.

– Ой… – тихо пискнула она.

– Что? – машинально отозвался Иван.

– У тебя сейчас такое лицо, словно ты… словно можешь… ну как будто… ну…

– Кого-нибудь убить? – внезапно раздался негромкий голос, прозвучавший за пределами круга, освещенного костром.

Сантрейя ахнула. Впрочем, не она одна. Возгласы удивления и страха полетели со всех сторон, а некоторые из тех, кто сидел у костра, вскочили на ноги. Потому что это был незнакомый им голос, а попасть сюда чужаку было совершенно невозможно – координаты поселения пока никто не знал…

Но Иван остался сидеть. Потому что ему этот голос был знаком. Он слышал его всего несколько раз, но сразу узнал.

– К сожалению, милая девушка, это так. Он это может, – произнес кореец, выходя на освещенное костром место. И он был не один…

Глава 9

Отто валялся на лежаке, закинув руки за голову, и тупо пялился в потолок. Судя по тому, что с тех пор как он попал в этот изолированный блок, пищу ему приносили уже более шестидесяти раз, он провел здесь не менее двадцати дней. Впрочем, может, и менее… или более – кто знает, сколько раз в сутки кормят в здешней тюрьме…

Дом ученого он покинул первым. Сразу после того как ответил окончательным отказом на все увещевания этого типа со странным именем Беноль. Еврейское какое-то имя. А по виду – настоящий ариец! Но разве в арийские мозги могла прийти идея о сотрудничестве с неполноценными расами? Это ж надо было придумать – предложить немцу на равных сотрудничать с евреем и славянином! Да и азиат, хоть и был, судя по реакции американца, вроде бы союзником-японцем, с точки зрения единственно верной расовой теории тоже не вызывал энтузиазма – и не только своим внешним видом, но и маленьким ростом, а также общей субтильностью. Хотя, надо отдать ему должное, в бою он держался неплохо. Если уж быть честным с самим собой, только благодаря его помощи немец в схватке с русским сумел ограничиться всего лишь сломанной кистью. А то бы этот варвар, который хоть и был слегка ниже Отто, но заметно шире в плечах, вполне мог бы и задушить его. Настоящий монстр. Нет, майор Скорцени и сам был очень сильным человеком и частенько демонстрировал свою силу, задвигая гвоздь в стену нажатием пальца, или мог на спор согнуть монету в пять марок, но этот зверюга… Ну да они там, у себя, в дикой России, до сих пор с медведями борются ради развлечения. Или по необходимости. Ну, когда те забредают из дремучих лесов на улицы их небольших и не очень уютных (по сравнению с австрийскими и немецкими) городков… Нет, в больших городах русские уже почти достигли уровня европейской цивилизации – Отто успел повоевать на русском фронте и вынужден был признать, что его представления о русских как о полудиких варварах, время от времени выползающих из своих лесов и болот, чтобы пограбить цивилизованную Европу… ну там во время наполеоновской, Семилетней или последней, именуемой Великой, а теперь уже Первой мировой, войн, далеки от реальности. Но согласиться с тем, что славянин – ровня немцу или хотя бы какому-нибудь датчанину, даже французу, было выше его сил. Французы, конечно, тоже не принадлежат к арийскому типу, но все-таки европейцы… Однако, бойцы из русских знатные. Уже на четвертом году войны, когда они сумели, несмотря на все поражения и потери первого военного года, оттеснить доселе непобедимую немецкую армию к своим границам, а кое-где и перейти их, не признавать этого было нельзя. Безжалостные бойцы. Когда русские, невзирая на шквальный огонь и яростный минометный обстрел, поднимались в атаку, вопя свой древний монгольский боевой клич «Хур-ра-а-а!», у многих испытанных арийских воинов сердце давало сбой. Ибо если немцы останавливались, потеряв в атаке около четверти наличного состава, а скажем, те же американцы – всего лишь десятую часть, то русские продолжали рваться вперед, потеряв и две трети, и даже три четверти атакующих. И врывались-таки в окопы, навязывая безумную, отчаянную, рукопашную схватку. Впрочем, в подобной безжалостности был и свой чудовищный, непонятный гуманному европейскому разуму, но вполне осязаемый прагматизм. Потому что, пока немецкие солдаты в окопах разделывались с остервенело дерущейся горсткой добежавших, вторая волна русских преодолевала простреливаемое пространство практически без потерь и врывалась в окопы разъяренными фуриями как раз тогда, когда немцы заканчивали добивать остатки первой волны. С учетом того, что в этом случае дело решалось в первой же атаке, в среднем, пожалуй, потери выходили баш на баш. Но кем же надо быть, чтобы вот так яростно рваться вперед в первой волне, прекрасно зная, что никаких шансов уцелеть просто нет?..

Отто вздохнул. Что-то он слишком ударился в воспоминания, причем давние и по большей части не свои. Ведь на русском фронте он не был очень давно, да и когда был, отнюдь не находился в передовых окопах, если честно. А на западе все было со-овсем по-другому. Так что все эти страшные картины, всплывающие в его мозгу, скорее были результатом рассказов других офицеров, с которыми он лежал в госпитале или общался по службе. В его подразделениях служило много ветеранов, благодарящих судьбу за то, что она вырвала их из ада Восточного фронта. Во время дружеских пирушек они частенько живописали, каково это – драться с разозлившимися русскими… Впрочем, возможно, это была просто защитная реакция мозга на то, что пытались вытворять с ним чертовы тюремщики. Ну, или врачи, чтоб у них хвост отсох…

Покинув дом ученого, майор Отто Скорцени целеустремленно двинулся вперед. Его непримиримость, кроме идеологической и эмоциональной составляющей, имела еще и тщательно скрываемую прагматическую. Дело в том, что Отто отметил в речи странного ученого один интересный пассаж, который тут же породил у немца надежду не только выйти из этого невообразимого приключения без потерь, но еще и… помочь рейху! Беноль сказал: «Мы не обладаем технологией переноса материальных тел на столь значительное расстояние, хотя, вероятно, могли бы ее разработать». Это означало, что хотя бы теоретически на Землю можно вернуться, причем не просто во плоти, а еще и прихватив с собой все эти фантастические технологии, что, несомненно, помогло бы фюреру не только удержать азиатские орды русских на границах рейха, но и вообще развернуть их вспять и погнать туда, где им самое место, – в глухие сибирские леса и дикие степи… Однако для этого необходимо было первым вступить в контакт с правительством планеты и убедить местных чиновников действовать в соответствии с его планом. По мысли майора Скорцени, шансы на успех у него были неплохими. Эти ребята хотят отбить захваченную врагами (в роли которых, несомненно, выступали коммунисты или евреи – судя по тому, как безжалостно были вбомблены в землю виденные на экране прекрасные города, совсем как мирные немецкие, уничтожаемые этой направляемой мировым еврейством союзной авиацией). Отлично! У старого солдата, к тому же обладающего не только опытом обычной полевой войны, но и проведения специальных операций в тылу врага, а также формирования и развертывания крупных воинских подразделений, есть чем поделиться. А когда киольцы с его помощью вернут себе желаемое – пусть уж постараются исполнить то, что требуется ему…

Правда, положение осложнялось тем, что в деле принятия на себя обязанности эффективной помощи в развертывании и оснащении вооруженных сил Киолы у него было как минимум три конкурента. Ну так и что ж? Значит, надо первым войти в доверие к руководству и представить этих конкурентов не заслуживающими доверия. Ну или сделать еще что-то подобное. В конце концов, настоящий ариец воспринимает все, что мешает ему исполнить свой долг перед рейхом и фюрером, как препятствие, которое необходимо преодолеть, доказав свою силу и волю, а не как глухую стену, способную послужить причиной для отказа от исполнения долга. Его надежды питало еще и то, что, судя по тем картинам на экране, большинство местного населения относилось именно к арийской расе…

До ближайшего города он добрался довольно быстро. И немедленно подошел к первой попавшейся девушке. Отвесив по-венски галантный поклон, Отто спросил:

– Фрейлейн, не могли бы вы подсказать мне, как я могу обратиться к властям?

Девушка удивленно взглянула на него, улыбнулась и ответила:

– Симпоиса находится в Иневере.

О том, что центральный орган правительства Киолы именуется Симпоисой, майор уже знал, но предполагал, что обратиться туда напрямую будет затруднительно. Попробовал бы кто-нибудь ввалиться в имперскую канцелярию – в лучшем случае его ждали бы разборки в гестапо или управлении безопасности, а в худшем его просто пристрелили бы на ступенях здания.

– Благодарю вас, фрейлейн, но мне бы хотелось для начала нанести визит в… – Тут Отто запнулся, поскольку понял, что не представляет, как здесь называют городской магистрат или нечто подобное.

– В совет поселения? – подсказала девушка и звонко рассмеялась. – А что это за смешное слово, которым ты меня называешь?

– Смешное слово?.. – переспросил Отто. – А, вы имеете в виду «фрейлейн»? Ну, так у меня дома уважительно обращаются к девушкам.

– А где это? – оживилась киолка. – Я бы хотела туда слетать. Наверное, у вас забавно… – Она окинула Отто заинтересованным взглядом. – Я что-то не вижу на тебе личного терминала. Ты что, «отстранившийся»?

Майор озадаченно уставился на девушку. Но та не стала ничего пояснять, только махнула рукой в сторону ближайшей террасы:

– Тогда сходи к «окну» и отыщи, где сейчас Тивлет. Так зовут главу совета поселения.

Отто посмотрел в том направлении, куда показала киолка. Терраса была широкой, просторной и располагалась в чрезвычайно живописном месте. Одна заковыка: там не было ни единого окна… Майор несколько минут недоуменно рассматривал террасу, а потом перевел взгляд на девушку, все это время пялившуюся на него ничуть не менее недоуменно.

– Извините, фрейлейн, но я не вижу никакого окна…

Девушка прыснула:

– Нет, если у вас там все такие забавные, как ты, туда непременно нужно слетать! Идем. – Она ухватила его за руку и потащила к террасе.

Там киолка подошла к ближайшей глухой стене, располагавшейся в тылу террасы, и ткнула в нее ладошкой. Стена… загорелась! Во всяком случае, Отто так показалось в первый момент. Он даже слегка отшатнулся, но быстро понял, что это не огонь. Просто на стене зажегся экран (Отто оглянулся, тщетно разыскивая киноустановку), на самом деле чем-то напоминающий окно, в котором появилось яркое цветное изображение. Киолка прикоснулась к яркому значку, тот завертелся, и через мгновение экран полностью сменил изображение, выдав вместо яркой картинки нечто вроде листа личного дела – с такими майор изрядно поработал, когда разворачивал спецлагерь «Ораниенбург» в подразделении «Фриденталь». Да, пришлось тогда повозиться, так как численность личного состава увеличилась в три раза… На экране был портрет довольно молодого мужчины, сбоку шли строчки текста. Правда, их содержание для официального документа было фривольным, а то и неприличным. Потом изображение мужчины исчезло и появилось следующее, еще одно, опять… а затем все они пропали и возникло что-то напоминающее карту или, скорее, аэрофотоснимок, только цветной и очень четкий.

– Ага… сейчас в Ядре, – буркнула девчонка себе под нос и, бросив на майора испытующий взгляд, уверенно заявила: – Где Ядро, ты тоже не знаешь.

– Нет, – мотнул головой Отто.

– Тогда пошли.

Встреча с главой совета поселения стала для майора Скорцени настоящим испытанием. Во-первых, вопреки увиденному на экране, Тивлет оказалась женщиной. Но это было еще ничего, потому что, во-вторых, она оказалась чернокожей. Увидев ее, Отто даже притормозил, но только на мгновение, так что шедшая впереди девушка ничего не заметила. Она подошла к этой черномазой и весело поздоровалась:

– Привет, Тивлет, этот забавный парень тебя ищет.

– Меня? – Чернокожая в присутствии двух арийцев вела себя просто вызывающе свободно. Но, как гласила одна из немногих русских пословиц, что Отто услышал во время своего не очень долгого пребывания на Восточном фронте (его приятель Вилли был недоучившимся студентом-лингвистом и увлеченно собирал пословицы и поговорки на языке, «который обречен на вымирание»), – со своим уставом в чужой монастырь ходить не следует. Ну как-то так… Поэтому он стиснул зубы, изобразил вежливую улыбку и произнес самым светским тоном:

– Да, фрейлейн, я бы хотел встретиться с вашим руководством.

Обе женщины недоуменно переглянулись, затем чернокожая произнесла:

– Вы уже встретились. В этом поселении высшее руководство – я.

Отто снова растянул губы в нарочитой улыбке:

– Я уже понял это, фрейлейн, но я хотел бы просить вас представить меня вышестоящим руководителям.

Чернокожая снова смерила его недоуменным взглядом:

– Но тогда почему вы пришли ко мне, а не отправились сразу в Симпоису? Если вам нужны самые главные, то все они там. Я же отвечаю только перед людьми моего поселения. И кстати, что это за странное слово, которым вы меня все время называете?

– Это у него дома так уважительно называют женщин, Тивлет, – пояснила девушка. И добавила: – Я же тебе сказала, что он забавный. Видишь, он даже обращается к нам во внешней форме, на «вы», хотя разговаривает лицом к лицу. Я собираюсь слетать посмотреть на его поселение.

Во время этого монолога Отто привел свои мысли в порядок и, снова улыбнувшись, осторожно поинтересовался:

– Значит, вы рекомендуете мне обратиться прямо в Симпоису?

– Ну да, – кивнула чернокожая, – если у тебя, конечно, есть, что им сказать. Когда эти важные индюки считают, что их отвлекают по пустякам, они страшно сердятся.

– Уж в этом-то я уверен. – На сей раз майор улыбнулся искренне. – Прошу простить за беспокойство. – С этими словами он развернулся и зашагал прочь, но тут же был остановлен окликом девушки:

– Эй, ты не сказал мне, где искать ваше поселение!

– Прошу простить меня, фрейлейн, – вежливо пожал плечами Отто, – но я не могу этого сделать. Просто не могу. Так уж сложилось.

– Действительно забавный тип, – задумчиво произнесла Тивлет, когда рослая фигура незнакомца скрылась из виду. – Мне показалось, что, когда он разговаривал со мной, ему почему-то было не по себе.

– И еще он не умеет пользоваться «окном», – сообщила девушка, а затем вздохнула: – Но все же жаль, что он не может сказать мне, как добраться до его поселения. Уверена – там было бы весело.

– Наверное, они объявили свои координаты личной тайной, – предположила Тивлет, – знаешь, бывают такие поселения, где собираются «отстранившиеся».

– О, точно, у него же нет личного терминала! – припомнила девушка. – Бедный… Догнать, что ли, его и предложить ночь любви?

Тивлет ласково потрепала собеседницу по волосам:

– Не стоит. Мне кажется, у него сейчас несколько другие заботы…

Как добраться до Симпоисы, майор разузнал все у того же «окна». Выяснилось, что это отличная штука – вроде механического или, возможно, электрического архивариуса Шмидта, седого старичка, торчавшего в архиве РСХА с незапамятных времен. По легендам, Шмидт был способен, не заглядывая в архивы, ответить почти на любой заданный вопрос. Ну, когда снисходил до ответа. Чаще же всего он просто приоткрывал глаза и называл номер секции, полки и дела, в котором любопытствующий сам мог поискать ответ, после чего снова засыпал…

Когда Отто наконец добрался до конца цепочки Симпоиса – Иневера – транспортное средство «ковш» – сорок лиовен в направлении, указанном стрелкой… уже начало темнеть. И он решил отложить полет на завтра, а сегодня поискать, где бы пожрать. «Окно» выдало информацию о «кубах» и порядке работы с ними, а также о местах их расположения. Так что майор довольно быстро отыскал один такой «куб» и после нескольких попыток извлек из него чашку чего-то напоминающего пищу, брезгливо отодвинув в сторону результаты первых проб – нечто синее и пузырящееся и дрожащую зеленую светящуюся слизь, пронзенную с разных сторон иглами дикобраза.

Он уже заканчивал с едой, когда к его лавке подошла девушка, которую он сначала принял за свою давешнюю знакомую, и только вглядевшись, понял, что это совершенно другая киолка, хотя фигурой она напоминала ту, первую, почти на сто процентов.

– Привет, – улыбнувшись, произнесла девушка. – А ты обещал кому-нибудь сегодняшнюю ночь?

– Чего? – не понял Отто, но почти сразу на его губах зазмеилась слегка брезгливая улыбка: – А-а, понятно. Э-э, дело в том, любезнейшая, что у меня сейчас нет денег. Ну, пока нет…

– Чего у тебя нет? – удивленно переспросила девушка, усаживаясь рядом с ним на скамью.

Майор окинул киолку масляным взглядом. А фигурка у проститутки была что надо. В бедрах, правда, узковата, на его вкус, зато грудь… Да и на мордочку вполне себе.

– Да так, ничего, – тут же поспешно заявил Отто. Вот что значит стереотипы! Ведь до сих пор с него никто не требовал никакой платы ни за еду, ни за пользование «окном», и даже в инструкции по пользованию «ковшом», которую он прочитал в «окне», также ничего не говорилось о какой бы то ни было плате. Так, может, здесь и проститутки работают бесплатно?..

Та ночь запомнилась майору как одно из самых фееричных любовных приключений в его жизни. Нет, он был далеко не новичок в таких делах, и за ним тянулся длинный шлейф амурных побед. Он как-то даже соблазнил жену одного крупного чина НСДАП, большого ценителя молодого тела, прямо во время званого ужина в рейхсканцелярии. Этот толстяк и не заметил, как его юная супруга сначала исчезла, а спустя полчаса вернулась с блеском в глазах и выражением лица сродни тому, что бывает у кошки, только что стащившей и съевшей миску отменной сметаны… Но того, что вытворяла эта его киольская ночная подруга, Отто ранее даже не представлял. А все началось с того, что после первого и, по его меркам, весьма неплохого акта, она слегка разочарованно заявила: «Эй, да ты ничего не умеешь… – Потом на ее лице возникло лукавое выражение, и в следующее мгновение она категорично заявила: – И ладно, буду тебя учить!..»

Так что утром, проснувшись раньше подруги, он некоторое время лежал и думал, ехать ему в Иневеру сегодня же или задержаться ненадолго в этом поселении. Нет, ни на какие длительные отношения эта сучка претендовать не может, но еще пара-тройка таких ночей… Однако ночная подруга, которую, как он уже знал, звали Саулет, все решила за него.

– Уф, – сказала она, потягиваясь, – славная ночка была. Давно я так не трудилась. Ну, милый, тебе понравилось?

– Да, дорогая! – вскинулся Отто.

– Вот и хорошо, – заявила она, поднимаясь на ноги и очень эротично потягиваясь, – а то я, честно говоря, что-то подустала. Пожалуй, следующую пару ночей буду отсыпаться…

Так что уже через час после этого Отто полулежал в «ковше» и, выворачивая шею, расширившимися глазами наблюдал, как в нескольких километрах под ним стремительно проносятся горы, леса и реки Киолы. Полей он нигде так и не увидел…

Симпоиса оказалась огромным комплексом зданий, вызвавших у него ассоциацию с Нюрнбергом. То есть этот комплекс был, конечно, гораздо крупнее, на первый взгляд он занимал не менее пятидесяти квадратных километров, и спланирован совершенно по-другому, да и центральные башни Симпоисы возносились едва ли не на пару километров, но вот некое ощущение…

Куда можно обратиться, майор выяснил у ближайшего «окна». Обнаружилось, что с его помощью можно было узнать не только весь состав Симпоисы от первого до последнего человека, но и то, где они живут, работают и даже где каждый из них находится в данный момент. Подобная безалаберность в отношении элементарных требований безопасности его немного напрягала, но следовало признать, что в настоящее время она была ему на руку. Отметив в памяти еще один пунктик, по поводу которого его совет определенно будет не лишним, майор двинулся в разведанную точку.

Желтый Влим обитал на самом верху одной из центральных башен комплекса. Вернее, там был расположен его институт, занимающий сорок девять этажей, перемежаемых роскошными террасами с бассейнами, тенистыми аллеями и благоухающими цветниками. Поднявшись на указанный уровень, Отто слегка растерялся. Он некоторое время бестолково шлялся по коридорам и движущимся межэтажным трапам, озадаченно заглядывая в комнаты, где еле слышно гудели и мерцали какие-то странные устройства, но не было ни единого человека, пока наконец случайно не выбрался на огромную, во всю ширину башни террасу-парк. На зеленой лужайке сидели, лежали и дремали несколько человек. Отто огляделся и решительным шагом подошел к ближайшему мужчине – тот сидел на траве, привалившись спиной к мраморной лавочке. Сесть на лавочку ему отчего-то в голову не пришло.

– Извините, вы не подскажете, где я могу увидеть Желтого Влима?

– Здесь, – равнодушно буркнул этот тип.

Майор завертел головой – вроде бы никого напоминающего портрет, который он внимательно рассмотрел на личной страничке Желтого Влима в «окне».

– Где здесь?

– Здесь, в институте.

Отто нахмурился. Этот тип что, издевается над ним?

– А где именно в институте?

Тип некоторое время помолчал, затем медленно и равнодушно скосил на него глаза:

– Этого я не знаю. И судя по всему, ты тоже не знаешь. Потому что если бы он назначил тебе встречу, ты бы знал. А раз ты не знаешь, то… – тип скосил глаза в сторону остальных киольцев, валявшихся на лужайке в крайне расслабленных позах, – присоединяйся. Может, тебе повезет быстрее, чем кому-нибудь из нас. Ты ведь тоже с апелляцией?

Отто покачал головой:

– Нет.

– Тогда зачем ты поперся к главе Симпоисы? – В голосе типа впервые зазвучала эмоция, отличная от равнодушия. И это было легкое удивление.

– Ну-у, я посчитал, что с моим делом мне лучше обратиться именно к нему.

– А что у тебя за дело?

– Ну-у, оно связано с… – Майор запнулся. Вот черт, он даже не дал себе труда точно сформулировать свое предложение! А ведь при общении с власть имущими умение четко выражать мысли – одно из главных. Мало прорваться на прием к властителю, надо еще суметь кратко, емко и привлекательно для слушающего изложить свой вопрос, а то никакого результата от прорыва не будет. – С возвращением Олы.

– С Потерей?! – На этот раз тип посмотрел на него уже изумленно. – Так ты с апелляцией? Ты проиграл творческий конкурс в своем сообществе?

– Нет, – мотнул головой майор. – Я с предложением.

– Тогда зачем ты приперся к Желтому Влиму? Тебе же прямая дорога к Тэре.

– К Тэре?

– Ну да, к Пламенной. Именно она занимается Потерей и всем связанным с ней.

Отто шумно выдохнул. Интересно, женщина занимается войной…

– А где здесь ближайшее «окно»?

– Вон там, – кивнул тип, возвращаясь в спокойноравнодушное состояние…

Тэра оказалась танцовщицей. Невероятно красивой, жутко талантливой и страшно популярной. В ее танце присутствовали страсть, напор, воля, и вообще она была настоящей колдуньей, жрицей, магиней. Майор сделал такой вывод, посмотрев в Сети несколько великолепных роликов с ее танцами. И еще Тэра была членом высшего совета Симпоисы, к тому же одной из шестерых имеющих наивысший рейтинг результативности. Так, во всяком случае, было заявлено на ее личной странице. Но какое она могла иметь отношение к подготовке войны, майор, как ни старался, понять не смог. Однако делать было нечего. Если он хотел предложить свои услуги по исправлению того, что киольцы называли Потерей, надо было идти к ней. По крайней мере вначале. Ибо Отто решил, что зря так потешался над безалаберностью Симпоисы и что реальные руководители планируемого вторжения скрываются в глубокой тайне, а эта танцовщица – просто прикрытие.

Тэра, известная всей Киоле как Пламенная, в данный момент обнаружилась в полусотне суэлей от Иневеры, в огромном амфитеатре, где, как Отто выяснил все там же, в «окне», устраивались грандиозные общепланетные празднества и где Тэра блистала не раз.

Амфитеатр был забит народом – когда майор выбрался из «ковша», он тут же оказался в огромной толчее. Отыскать Тэру не предвиделось возможности, но он все-таки попытался.

Через полчаса, посетив все значимые на его взгляд места комплекса, Отто не выдержал и, поймав за руку пробегавшего мимо атлетически сложенного парня с внешностью истинного арийца, спросил:

– А где мне найти Пламенную?

– У тебя к ней дело? Должен предупредить, она сейчас занимается только Потерей.

– Да-да, я как раз по этому поводу, – раздраженно бросил Отто. Его уже начал утомлять этот общепланетный бардак, где все всё знают, но никто ничего – до конца, и где не разберешь, кто за что отвечает. То ли дело старый добрый немецкий орднунг!

– Тогда иди за мной, – гордо произнес картинный ариец и устремился вперед легкой трусцой.

Тэра нашлась в одном из тренировочных залов, где она наблюдала за очень красивыми и чрезвычайно сложными пируэтами шести пар, каждая из которых так и просилась на плакаты, выпускаемые на кафедре доктора Гюнтера[23] в качестве наглядных пособий того, как должны выглядеть настоящие арийцы.

– Тэра, он ищет тебя в связи с Потерей, – громко сообщил молодой атлет, когда пары остановились и подошли к Пламенной. Та оглянулась и, широко улыбнувшись майору, приблизилась к нему:

– Слушаю тебя.

– Я бы хотел записаться в десантники, – скромно произнес Отто. После всего увиденного он решил действовать именно так, потихоньку: влиться в ряды, осмотреться, а уж потом и разработать стратегию, как показать себя и максимально быстро продвинуться на самый верх. Но реакция Пламенной его озадачила.

– Куда? – недоуменно спросила она.

– Ну-у… – смешался майор, гадая, что он сказал не так, – я хочу попасть в число тех, кто полетит… кто будет возвращать Олу.

Тэра удивленно воззрилась на него. Зато подал голос один из танцовщиков.

– Ты хочешь стать Избранным? – недоверчиво и даже где-то сердито прищурился он. – А ты прошел творческий конкурс?

На этот раз изумился Отто:

– Чего?

Все присутствующие озадаченно переглянулись. А затем девушка, партнерша сердитого танцовщика, сурово спросила:

– К какому сообществу ты принадлежишь?

– Подождите! – Тэра вскинула руку, стремительно ощупывая взглядом фигуру майора. – У тебя есть личный терминал?

– Что? – не понял Отто.

Все снова переглянулись.

– Он отстранился, Пламенная, – облегченно произнес парень с внешностью арийца, который привел его сюда. – И вероятно, мечтает умереть на Оле.

– Еще один, – ворчливо пробурчал все тот же танцовщик. Но Тэра опять вскинула руку.

– Присядь, – ласково, будто к ребенку или больному, обратилась она к майору. – Пойми, мы не собираемся лететь на Олу умирать. Мы полетим туда, чтобы вступить в контакт с теми людьми, чтобы убедить их в том, что они не правы, чтобы показать им красоту творчества, силу любви и выразить наше преклонение перед разумом, познающим Вселенную.

– Чего? – обалдело переспросил майор.

Пламенная вздохнула:

– Поверь мне. Какой бы тяжелой ни казалась тебе сейчас твоя потеря – все пройдет. Будет новая любовь, появятся другие планы и проекты. А Ола… она уже видела множество смертей, и ей не нужна твоя. Она и так стонет от боли и плачет по ушедшим.

Отто сглотнул. Сумасшедший дом какой-то… Он пришел записываться в десант на планету, занятую жестоким и безжалостным врагом, а здесь…

– Погодите, – помотал головой майор, – давайте-ка уточним. Вы собираетесь на Олу, так?

Все в очередной раз переглянулись. Потом кто-то осторожно, будто переняв манеру Тэры в разговоре с ним, ответил:

– Так.

– То есть я здесь наблюдаю подготовку к высадке? – задал следующий вопрос майор, прекрасно понимая, что выглядит идиотом.

– Да, конечно.

– То есть вы собираетесь лететь на Олу, чтобы… чтобы… плясать? – едва выдавил из себя Отто.

– Как ты называешь благородное искусство танца, незнакомец?! – вспыхнул давешний танцор.

– И мы собираемся не только танцевать, – поддержала его партнерша. – Среди нас люди из множества сообществ. Самые умные и талантливые из них. Мы готовим нечто невероятное! Все, кто увидит нашу постановку, сразу поймут, к какой древней и развитой культуре мы принадлежим, сколь много тысячелетий насчитывает наша история и как правы были наши предки, когда после многих веков развития отказались от насилия! Ибо оно отвратительно по самой своей сути…

Тут Отто не выдержал и расхохотался. Они… эти… о майн Гот! Эти придурки собирались десантироваться на планету, напрочь разрушенную и удерживаемую ныне азиатско-коммунистическо-еврейскими ордами, наперевес с… кабарэ! Причем усиленным оперой и картинной галереей! Ну или что еще тут у них имеется…

Когда он смог немного успокоиться и вновь сосредоточиться на собеседниках, его встретили каменновраждебные лица. За исключением одного – прекрасная Тэра смотрела на него с жалостью. И вот эта жалость майора Скорцени просто взбесила.

– Значит, вы считаете, что тех, кто находится на планете, можно остановить… – он искривил губы в презрительной усмешке, – танцем?

Лица киольцев побелели, но Отто сильнее ранило сохранившееся на лице Пламенной выражение жалости, поэтому он еще более издевательски усмехнулся и предложил:

– Что ж, давайте проведем эксперимент. Я сейчас отойду вон туда, ко входу, а затем подойду и отберу у вас Пламенную, а вы попытайтесь меня остановить. Танцем или чем пожелаете – все равно. – После чего, развернувшись, решительным шагом двинулся ко входу в зал.

Несколько мгновений за его спиной царила тишина, затем раздались хлопки ладонями в той манере, в какой обычно хлопают, чтобы привлечь внимание и заставить сосредоточиться.

– Так, все по местам, танцуем «Вспышки»! И помните, на этот раз мы не просто репетируем. Мы сражаемся. Сражаемся за человека. Мы должны вырвать его из тенет печали и горя, он должен хоть на несколько мгновений позабыть о своей потере и снова почувствовать, каково это – жить полной мерой.

– Но, Пламенная, – послышался возмущенный голос давешнего танцора, – почему мы должны…

– Искель, – мягко остановил его голос Тэры, – пойми, он болен. Болен своей потерей. Именно поэтому он отстранился. Так что не суди его строго. И подумай вот еще о чем – как мы можем надеяться, что достучимся до исковерканных душ тех, кто встретит нас на Оле, если окажемся не способны достучаться хотя бы до одной всего лишь больной души здесь, у себя дома?

Майор остановился у входа и хмыкнул. Ну, насчет того, у кого из них больные мозги, он бы еще поспорил, но Пламенная – молодец. И возмущение пресекла практически мгновенно, и мотивацию быстро обозначила, да такую, что теперь эти ребята будут из кожи вон выпрыгивать, лишь бы сделать все получше, – и все это без продавливания своим авторитетом типа «Я что сказала!» или там «Если я через три секунды не услышу, как ты поскакал делать, что тебе сказали, то…». Нет, теперь Отто верил, что ее наивысший рейтинг результативности вполне заслужен.

– Ну что, готовы? – весело выкрикнул он, поворачиваясь.

И в ответ множество глоток тихо выдохнули:

– Да…

Майор медленно закончил свой разворот… и тут грянула музыка. Вернее, на Отто обрушился водопад звуков. И света. Разноцветного света. Он замер, оглушенный – не громкостью или режущей ухо какофонией, а невообразимой красотой и гармоничностью разворачивающегося перед ним действа. Они… Да, они сделали это. Майор стоял, завороженно уставившись на прекрасный и пронзительно-нежный, пропитанный любовью и лаской… вот черт, танцем это тоже назвать было нельзя. Это было нечто совсем другое, следующий уровень, воздействующий на все органы чувств, которые есть у человека. И, похоже, еще на парочку иных, о которых человек до сего момента не подозревал… Отто понял, что по его щекам потекли слезы. И он этого не стеснялся, потому что знал: так на его месте отреагировал бы любой. Даже такой мясник, как обергруппенфюрер СС Бен-Залевски. Не говоря уж об остальных его соратниках по борьбе. Они бы, несомненно, точно так же стояли бы и зачарованно пялились… до тех пор пока не поступила бы команда. Так что спустя минуту майор встряхнулся, усмехнулся и двинулся вперед.

Они старались. Очень старались. Пара, возглавляемая тем сердитым танцором, в конце концов даже попыталась преградить ему дорогу, не останавливая танца. Но Отто просто поймал плясуна за руку, перехватил его на болевой и отшвырнул под ноги еще одной паре. Рисунок танца тут же нарушился, и все растерянно остановились.

– Что… – изумленно произнесла Пламенная. – Что ты сделал?

– Освободил себе дорогу, – зло бросил майор.

– А-а-а-а! – заорал здоровяк с арийской внешностью, который привел его сюда, и бросился на Отто, выпучив глаза и бестолково вытянув руки.

Отто чуть развернулся и спокойно впечатал правый кулак в его солнечное сплетение.

– Ы-ый, – прохрипел здоровяк, заваливаясь на бок.

А майор повернулся к Тэре и, широко осклабившись, спросил:

– Ну что, сама пойдешь или нести? И кстати, ты никому не обещала сегодняшнюю ночь, Пламенная?

В тренировочном зале установилась гулкая тишина. Все испуганно смотрели на Отто, а он наслаждался таким вниманием.

– Ты болен, – тихо произнесла Тэра. – Ты тяжело болен. По-видимому, твоя потеря оказалась для тебя очень значительной. Так бывает… Но мы поможем тебе. – С этими словами она протянула к нему руку с массивным браслетом и как-то по-особому зашевелила пальцами. В следующее мгновение Отто почувствовал, как его мышцы охватывает оцепенение сродни тому, что было в доме у Алого Беноля, когда они затеяли драку. Правда, без звона в ушах. Однако все равно удержаться на ногах у него не получилось, и майор мягко осел на пол.

– Глупцы… – просипел он немеющими губами. – А что вы будете делать, когда встретите на Оле тысячи еще более больных, чем я?..

Вот так он и попал в эту камеру.

Отто с хрустом потянулся – и сразу со всех сторон послышались звуки нежной, успокаивающей мелодии. Майор поморщился и прикрыл глаза. Заткнуть уши было нечем, а то бы он непременно сделал это. Начинается… Теперь несколько часов ему будут промывать мозги, транслируя то всякие абстрактные, красочные и действующие успокаивающе переходы света под столь же нудные мелодии, то, наоборот, вполне себе реальные картинки безмятежной природы – леса, луга, море, пальмы и так далее. Или смеющихся людей. Из тех, чьи портреты он уже видел, подавляющее большинство физически полностью соответствовали самым строгим арийским расовым требованиям, но почти стопроцентно являлись слюнявыми благодушными идиотами, не имеющими никакого отношения к арийцам. И это просто бесило.

Однако спустя мгновение он открыл глаза и повернул голову. Потому что услышал какой-то скрип. А в следующую секунду его глаза удивленно расширились. Скрип означал, что одна из стен его узилища сдвинулась с места, открыв довольно узкий проем. И в этом проеме появился…

Часть вторая

Рождение отряда

Глава 1

– И все-таки я не понимаю, как вы меня отыскали, – хмуро проговорил майор Скорцени, бросая неприязненный взгляд в сторону русского. Еврея он просто игнорировал.

Азиат, которого, как Отто теперь уже знал, звали Исороку Ямамото (или, если следовать японским правилам, определяющим фамилии первое место, – Ямамото Исороку), улыбнулся:

– Да, это было чуть потруднее, чем отыскать его. – Он качнул подбородком в сторону русского. – Для того чтобы отыскать Ивана, достаточно было уточнить, кто и где в последнее время заказывал потато. Тебя же мы нашли, только взломав сайт специального лечебного изолятора и прочитав список тех, кого туда помещали в последнее время.

– А как вы догадались посмотреть в изоляторе?

– Ну… после того, что ты устроил среди Избранных, это было нетрудно. Впрочем, сначала надо было вычислить, что ты сразу рванешь к командованию десантной группы, как бы она тут ни называлась, но затем мы всего лишь внимательно изучили все сообщения о происшествиях с Избранными с момента нашего прибытия сюда – и обнаружили твою весьма красочную голографию в обездвиженном виде, с богатыми комментариями по поводу всепланетной истерии в связи с Решением. Мол, «отстранившиеся» уже просто рвутся умереть на Оле, и их отчуждение от общества и принятых в нем норм дошло до того, что некоторые, понесшие особо тяжкую личную потерю, даже заболевают насилием.

– Да кто такие эти «отстранившиеся», черт возьми?! – взревел Отто. – Меня уже просто заколебало это слово!

Трое земляков, сидевших напротив него, обменялись понимающими улыбками. Скорцени скрипнул зубами. Спелись. Нет, то, что спелись русский иудобольшевик и американский чистокровный еврей, было понятно и объяснимо, но с какого бока к ним примкнул японец? Японцы-то вроде воевали и с теми, и с другими. С русскими – еще до большой войны, а с американцами – прямо сейчас. И вообще, пока майор не был абсолютно уверен, но ему показалось, что Ямамото играет в этом трио чуть ли не первую скрипку…

– «Отстранившимися» здесь называют тех, – наставительно начал японец, – кто решает полностью разорвать связь с собой прежним. Такие обычно уезжают из своего поселения, меняют номер личного терминала или вообще на некоторое время отказываются от него, заново регистрируются в Сети, и так далее. Чаще всего киольцы так поступают, когда в их жизни происходит некое серьезное событие или потеря – уходит любимый человек; проект, на который возлагалось много надежд, оканчивается неудачей, и тому подобное.

Майор хмыкнул:

– Вот оно что… То-то плясуны все время подчеркивали, что я ненормальный, но они, мол, на меня совсем не обижаются. – А сам сделал еще одну отметочку в мозгу: ответил опять японец – значит, все правильно, он у них теперь неформальный лидер. Отто едва не фыркнул. Да уж, доктор Гюнтер был прав: ни евреи, ни эти неполноценные славяне ни на что не годятся. Позволить возглавить себя азиату!.. Ну ничего, теперь он здесь, с ними, так что все быстро встанет на места. Править должны арийцы! Это непреложный и не поддающийся сомнению факт. Вот только кого лучше сначала перетянуть?.. Скорцени задумался. Еврей, конечно, вызывает наибольшее отвращение. Русский хотя бы внешне похож на арийца, причем – в этом майор с трудом признавался даже самому себе – едва ли не больше, чем сам Отто. Но русский явно ненавидит его куда яростнее, чем американец…

– Что, фриц, прикидываешь, как бы нам на шею сесть и ножки свесить – всё, как планировал твой поганый Гитлер? – Голос русского раздался совершенно неожиданно, при этом смысл его заявления так точно совпал с мыслями майора, что тот даже вздрогнул. – А вот на-ка, выкуси! – И к носу майора был поднесен превосходящий его собственную немалую лапу кулак, пальцы которого сложились в увесистый кукиш.

Лицо Отто Скорцени окаменело.

– Не надо ссориться, господа, – мягко вмешался японец. – Алый Беноль был прав – мы здесь самые близкие друг для друга люди, что бы нас ни разделяло там, на Земле… даже если это все еще продолжает нас разделять.

Русский, вскинувшийся было заявить, что у него всяких господ еще в семнадцатом году повывели, сдержался и промолчал. Потому что адмирал ненавязчиво напомнил ему: это самое «у него» настолько далеко отсюда, что с Киолы не разглядеть в самые мощные телескопы.

Японец же, все так же улыбаясь, внимательно следил за соратниками сквозь совсем сузившиеся от улыбки щелочки глаз. Он вполне себе представлял, насколько сложная перед ним стоит задача: из четверых разных людей, продолжающих видеть друг в друге врагов (хотя после месяца пребывания на этой планете уже не столь категорично, как при первой встрече), создать ядро, которому предстоит собрать из киольцев боевую единицу, в свою очередь способную хотя бы на равных противостоять профессиональной армии, захватившей Олу. Вот такая вот задачка, похожая на русскую куклу-матрешку, из проблем, входящих одна в другую. И на каждом этапе будет гигантское количество подводных камней. Впрочем, и эта задачка была только началом…

* * *

Русского адмирал с мастер-сержантом отыскали в поселении художников и скульпторов именно по картошке. Кроме землян, ее никто на этой планете не заказывал – здесь просто не знали, что это такое. Однако все было не так легко, как похвастался Ямамото, если учесть, что ни американец, ни японец понятия не имели, как русские именуют распространенный по всей Земле овощ и под каким названием он зарегистрирован в местной Сети. Так что сначала следовало создать вкусовую комбинацию, затем отыскать в архиве «кубов» ее аналоги, и лишь после этого запустить программу поиска. Но Ямамото оказался очень способным учеником и сумел многое перенять у своей постоянной партнерши Ители, которая входила в сотню лучших поисковиков на планете. Более того, в сотню она, так сказать, скатилась только в последний год, а вообще, на пике, ее рейтинг доходил до почетного девятого места.

Причин столь успешного и стремительного продвижения Ямамото к вершинам еще недавно совсем незнакомого ему искусства было несколько. Главных – две. Во-первых, адмирал был… молод и просто наслаждался давно забытыми возможностями своего организма – энергией, живостью мышления, когда все ловится буквально на лету, когда память мгновенно фиксирует не только то, что очень стараешься запомнить, а почти все, что попадается на глаза и влетает в уши. Ну и, во-вторых, огромный жизненный опыт от него никуда не делся. Так что когда он решил рассматривать поиск информации как комбинацию привычных ему морских тактических построений и стратегических разработок, в которых на Киоле совершенно точно ему не было равных, дело пошло куда как споро. И как только задача поиска своих, так сказать, однопланетников была принята им к исполнению, он довольно быстро догадался поискать по кулинарным пристрастиям – и всего за несколько минут выстроил схему, с помощью которой сумел войти в базу данных заказов «кубов».

Ители, объявившаяся на Острове дня через три после его собственного приезда туда, познакомилась с американцем и надумала пока подзадержаться рядом со своим постоянным партнером, поскольку здесь явно намечалось «что-то интересненькое». Услышав о том, чем все это время занимался Ямамото, она удивленно воскликнула:

– Хей, а я даже не подозревала о такой возможности поиска!

Адмирал же лишь ласково улыбнулся ей. Конечно, подруга не знала, что он применил в ее ремесле маневр, который можно было на военном языке назвать глубоким фланговым обходом.

– А что ты еще умеешь? – яростно затеребила его Ители.

Японец покачал головой:

– Пока ничего такого, чему бы ты не научила меня сама.

– А это откуда узнал?

– Ну… мне просто надо было найти одного человека, а единственное, что я про него знал точно, – это что его пристрастия в еде явно отличны от вкусов большинства.

Ители недоуменно наморщила лобик:

– Но я тебя никогда не учила доступу в базы данных «куба», и вообще ни в одном из учебников не упоминается ничего подобного…

Адмирал пожал плечами:

– Я сам придумал, как это сделать.

– Сам придумал?! Это как?

Ямамото, быстро отметив на веб-карте несколько точек, где были зарегистрированы заказы блюд и продуктов питания, сходных с тем, что он искал, взглянул на подругу:

– А почему тебя это удивляет?

– В смысле? – не поняла Ители.

Адмирал улыбнулся и терпеливо повторил:

– Почему тебя удивляет, что я сам придумал способ отыскать в Сети то, что мне нужно?

– Ну… потому что так никто не делает. Простейшими навыками поиска в Сети обладают все. Если же то, что нужно, не находится, есть два пути. Первый – скачать методики поиска из специальных баз и поискать самому, пользуясь имеющимися там же программами. Но этим мало кто заморачивается. Хотя большинство будущих поисковиков начинают именно так. И второй, почти повсеместный, – обратиться к опытному поисковику.

– А почему почти повсеместный?

– Право на информацию считается одним из неотъемлемых и природных прав Деятельного разумного. Ну, как право на жизнь, пищу и общение. Так что когда он реализует свое право, это не стоит ему ни капли Общественной благодарности. Вот все и пользуются. Зато работа поисковика, наоборот, приносит занятому ею очень неплохую долю Общественной благодарности, как, впрочем, вообще любая работа консультанта в Сети, насколько я знаю, – из-за своей нудности и отсутствия творчества. Ведь возможность творчества – само по себе награда, – пояснила Ители.

Ямамото задумчиво кивнул. Однако, не все ясно…

– А почему тебя так удивило, что я что-то придумал сам?

– Да я ж тебе сказала – никто так не делает! Есть же разработанные методики, общедоступные, ими все пользуются… а придумывать – это для творческих профессий.

Адмирал наклонил голову к плечу, несколько мгновений подумал и уточнил:

– Художников?

– Ну да, а также танцоров, мастеров по внешнему облику, консультантов по свободному времени, мастеров вкуса и цвета… Этих профессий много, и они дают просто невероятные возможности для творчества, – немного грустно сказала Ители, – зато и пробиться там очень сложно. А доля Общественной благодарности возрастает, только если результаты твоего творчества становятся интересны достаточно большому количеству Деятельных разумных. Так что миллионы пытаются, сотни тысячи повторяют попытки снова и снова, но успеха достигают в лучшем случае десятки.

Адмирал задумчиво кивнул. Вот, значит, как они сжигают избыточную энергию в обществе. А он-то гадал, каким образом можно удержать миллиарды деятельных и биологически активных молодых людей в пределах ареала обитания без применения насильственных физических или идеологических мер. Ямамото за последнее время очень сильно продвинулся в изучении киольского общества и теперь ясно представлял себе, насколько оно искусственное. Ни о каком «свободном развитии свободных и равных людей» здесь речи не шло. Человечество биологически нацелено на экспансию – в любой форме. Именно эта биологическая предрасположенность к экспансии – по сути, к развитию – и обусловила на Земле доминирование человека над животными в природной среде своей планеты, и, как Ямамото теперь знал, галактическое доминирование человеческого вида. Он был убежден, что уничтожить тягу человеческого сообщества к экспансии можно, только организовав массовую операцию по отрубанию рук и ног, выжиганию глаз и прокалыванию ушных мембран – и то обязательно найдутся такие, кто, извиваясь, поползет, чтобы добраться и хотя бы кожей ощутить что-нибудь новое и неизведанное… Здесь же, на Киоле, уже тысячелетия ничего не происходило. Тысячелетия! «Кубы», «цилиндры», «шары» существуют как минимум сотни лет. При этом большинство встреченных им людей отнюдь не производили впечатления тупых или инвалидов. Да, они в большей или меньшей степени помешаны на сексе, что, впрочем, также можно рассматривать как внедренный в общество дополнительный канал сжигания энергии (любовь – да, способна подвигнуть к новым свершениям, а секс только растрачивает энергию, которую можно было пустить на творчество), они ленивы и благодушны, но в общем – ничего непоправимого. Если японским крестьянам обеспечить такой же уровень достатка, то, за исключением некоторых особенностей свободного времяпрепровождения, связанных с национальными традициями, они превратятся в таких же киольцев. И эти самые крестьяне тут же начнут конкурировать между собой лишь в том, как они выглядят, что едят и на чем спят (ну и так далее), все свои силы тратя на поиск самого-самого модного «консультанта по свободному времени» или «мастера по внешнему образу», а затем на воплощение в жизнь их рекомендаций. В этом смысле Киола действительно была раем, но раем крестьян. А цивилизацию двигают вперед не крестьяне. И хотя таковых «некрестьян» всего-то около пяти процентов от общего числа населения, адмирал до сего момента не понимал, каким образом тем, кто выстраивал структуру киольской цивилизации, удалось «канализировать» энергию творческих людей. И вот сейчас перед ним забрезжили намеки на ответы…

– Спасибо, милая, – улыбнулся он своей постоянной партнерше.

– За что? – удивилась она.

Но адмирал не стал ей ничего пояснять – просто наклонился и поцеловал. Ители счастливо вздохнула и прикрыла глаза, прижавшись к нему. А Ямамото снова развернулся к «окну»…

– Ну и что ты накопал? – прервал его знакомый голос часа два спустя.

Адмирал оглянулся. Американец стоял за его спиной, окруженный кольцом испуганно-презрительных взглядов. Ну еще бы – через его плечо была перекинута ветка, на которой висели четыре крупные рыбины. Нет, здесь, на Острове, рыбная ловля действительно не считалась чем-то из ряда вон выходящим, но такие натурные демонстрации были не приняты. К тому же здесь, неподалеку от порта, большинство проживающих не были такими уж истыми островитянами, здесь обреталось много проезжих, путешественников, да и большинство тех, кто жил в округе длительное время, также не стоило относить к убежденным островитянам. Скорее это были скучающие любители экзотики, приехавшие на Остров из любопытства или чтобы позже, вернувшись в свое поселение, щегольнуть рассказами о том, что они-де заделались островитянами. Потому-то и кучковались эти люди здесь, вблизи порта, где плотность всяческих удобств, связанных с цивилизацией, была максимальной…

Бангу же (он сказал, что его можно звать именно так) было совершенно наплевать на косые взгляды. Он сразу заявил, что не собирается есть пищу, если не уверен, что она приготовлена кошерно, и потому сам будет стряпать для себя, а остальные пусть идут в известном направлении. Впрочем, Ямамото имел основания подозревать, что эта сдвинутость американца на религиозных традициях была скорее показной, чем истинной, поскольку он и сам поймал себя на том, что здесь, на Киоле, уделяет куда больше внимания японским ритуалам, исполнением которых на Земле уже давно пренебрегал…

– Я нашел места, где можно поискать одного из наших собратьев-землян.

Мастер-сержант зло сплюнул.

– Тоже мне собратья… Русский – комми, хоть и союзник, а при взгляде на этого арийского дылду так и тянет сблевать.

– Не торопись, друг мой, ведь ко мне ты тоже сначала был настроен не слишком приветливо.

Джо неопределенно хмыкнул. А что тут скажешь – так и было. И это еще мягко сказано. Нет, в тот момент, когда он увидел узкоглазую рожу на берегу ручья, который облюбовал для своих одиноких посиделок, особого желания тут же воткнуть в его брюхо импровизированную острогу не возникло. За прошедшее время Джо сумел всеми фибрами души осознать, что всё – родной Бронкс и вообще Нью-Йорк, да и их батальон с тем сопляком вторым лейтенантом – осталось далеко позади. И ничего из этого ему уже не светит. Ну вообще ничего. Потому дней через десять, которые он, надо признать, провел очень весело, так, что ребята из роты ну точно бы позавидовали (если, конечно, не вспоминать об отсутствии нормальной выпивки – местным пойлом нажраться ну никак не получалось), Джо охватила тоска, погнавшая его вперед. Причем не куда-то в конкретное место, а вообще – лишь бы не сидеть на месте и не пялиться в уже обрыдшие похотливые рожи всех этих баб, которые вечером так легко готовы опрокинуться на спину и раздвинуть ножки – да совершенно бесплатно! – а утром выползают у него из-под мышки, куда-то сваливают и больше не появляются… Нет, это ж надо, а они с парнями когда-то думали, что именно так и должен выглядеть солдатский рай (ну, с учетом правильной выпивки, конечно)! Сейчас же Розенблюму страшно захотелось, чтобы ему каким-то чудом повстречалась юная, чистая и послушная еврейская девушка, которая не опрокинется на спину от одного только намека и с которой можно будет просто погулять вечером, держась за руки, смеша ее всякими веселыми историями, но не позволяя себе ничего лишнего, потому что иначе она сразу убежит. Проводить ее до двери родительского дома, но даже и там не решиться поцеловать… И чтоб со второго этажа из-за занавески за ними внимательно наблюдала строгая еврейская мама…

Когда очередная ночная подруга утром недовольно высказала ему: «Какой-то ты заторможенный, с Острова, что ль?» – Банг лениво поинтересовался: «Чего еще за Остров?» – «Ты что, Острова не знаешь? – вытаращила глаза девица и, выудив личный терминал из ложбинки между массивными грудями (что поделать, Джо любил женщин с формами), быстро активировала экран. – Вот, смотри – это Остров. Там живут всякие такие… – она сделала жест, по-видимому, призванный изображать придурков, – они там даже рыбу ловят и едят». – «Что? – Мастер-сержант резко сел. – Так, как туда добраться?» Подруга покачала головой: «Интересно, в какой дыре ты вырос? Ладно, пошли, – скомандовала она, поднимаясь на ноги, но даже и не думая одеваться. Впрочем, подобные манеры Банга уже давно не шокировали. – Покажу тебе, где стоянка „ковшей“…»

Вот так он и попал на Остров. Впрочем, здесь все не так уж сильно отличалось от остальной Киолы. Ну, на взгляд Банга. Сами-то островитяне считали, что они ведут совершенно, ну просто абсолютно другую жизнь. Но главным отличием островитян от прочих киольцев, которое и заставило Розенблюма притормозить и обосноваться на Острове, была их привычка не шибко цепляться к окружающим. Если на материке к Бангу ежедневно приставали с различными поучениями, обличениями или предложениями «ночи любви» – здесь этого не было. Считалось, что на Острове селятся заметно отличающиеся от основной массы киольцев люди, которым, вследствие этого, уже надоело излишнее внимание – потому-то они и собрались здесь, чтобы перестать быть режущим глаз меньшинством и зажить наконец спокойно, игнорируя ближних и не позволяя им совать нос в свои дела. Так что Банг, пошлявшись по Острову, нашел себе укромное местечко и принялся обустраивать жизнь по собственному вкусу…

Так вот, увидев тогда японца, он просто обозначил свое присутствие язвительной фразой и принялся ждать, как будут развиваться события. Несмотря на миролюбивый настрой, позволять японцу вновь размахивать руками-ногами и угощать его ударами по уху он не собирался.

Японец на берегу ручья поднял голову, мгновение вглядывался в него, а затем широко улыбнулся и произнес:

– Привет! Я тоже рад тебя видеть.

– Ну, насчет моей особой радости ты ошибся, – пробурчал Джо. – Хотя… если у тебя есть выпивка, то я, пожалуй, присоединюсь.

– У меня есть сакэ, – сообщил японец, – но неправильное. Опьянение от него почему-то наступает слабое и проходит очень быстро.

– С виски тут такая же бодяга, – вздохнул Банг, все так же не двигаясь с места. – Сколько ни пробовал – на вкус похоже, а нажраться не получается.

Они помолчали. Потом японец спросил:

– Так ты присоединишься к моей трапезе? У меня есть рис и красные бобы, а кроме того, я поймал несколько рыб. Хватит на двоих.

Джо несколько мгновений раздумывал и нехотя произнес:

– Вообще-то я не ем некошерной пищи. – Но тут же, противореча своим словам, двинулся через ручей…

В тот вечер они поговорили о многом. Желание воткнуть острогу в тощее брюхо японца Джо испытал всего один раз – когда японец назвал себя. Вернее, острое желание только один раз, а так руки чесались некоторое время. Но потом этот чертов желтожопый адмирал Ямамото, убийца тысяч американских моряков, кровавый палач и виновник трагедии Перл-Харбора, начал тихо и спокойно рассказывать о себе. О скудном детстве в Нагаоке, об американской христианской миссии, в которую он так любил бегать, о Цусимском сражении, о годах учебы, в том числе и в Гарварде, о путешествиях по Америке, о политике и своих попытках бросить все, а затем о большой войне… Эти разговоры длились не один день и даже не неделю. Скорее всего так. Джо уже и не помнил – не тем его мозги были заняты в то время. Но после того, первого раза, желания воткнуть острогу в японца у него больше не возникало.

На Острове они провели несколько дней. Купались, ловили рыбу, готовили еду. Адмирал еще раз сходил к порту – пополнил запасы продуктов и притащил упаковку «Будвайзера», очень похожего на настоящий. Банок им хватило дня на три. Все равно, сколько бы и каких напитков, смешанных «кубом», ты ни выпил, опьянение было как от половины бутылки некрепкого пива. И однажды вечером, когда они все так же сидели у костра, адмирал наконец решился затронуть вопрос, который он считал очень важным:

– Знаешь, Джо, Аматэрасу не случайно привела нас сюда, на Киолу. И не случайно именно нас.

Банг, лениво валявшийся на песке и ковырявший в зубах щепкой, был занят размышлением над тем, как обалдели бы ребята, расскажи он им, что вот так запросто ловил и жарил рыбу с самим адмиралом Ямамото. Услышав краем уха вопрос японца, он расслабленно произнес:

– Да что ты говоришь?..

– Посуди сам. Этот ученый, Беноль, сказал, что долгие годы безуспешно пытался отыскать столь необходимых ему воинов. Он предпринял тысячи, десятки тысяч попыток, сумел найти и сохранить души… ну или что там у нас есть… сотен воинов. Но полностью возродить смог только нас четверых. Разных. Врагов. И это при том, что каждый из нас, конечно, предпочел бы, чтобы его соратниками были если уж не просто друзья, то люди, воевавшие с ним в одной армии или хотя бы на одной стороне. Разве такое могло случиться вопреки воле Аматэрасу?

Банг некоторое время раздумывал над его словами, потом сел на песке.

– То есть ты считаешь, что нас сюда привел сам Бог?

Ямамото медленно кивнул. Аматэрасу была не богом, а богиней, но адмирал посчитал, что в контексте разговора это уточнение не слишком существенно. Джо Розенблюм помолчал, наморщив лоб и поджав губы, а затем резко выдохнул:

– Ха! Вот оно как! – Он никогда не был слишком религиозным, в отличие от, скажем, своего двоюродного брата, старательно изучавшего Тору с десяти лет. Максимум, чего Джо хотел от жизни, – это собственную автомобильную мастерскую в Бронксе. Но быть евреем и не размышлять о Боге – невозможно. И, черт побери, что бы там ни говорил этот полоумный Беноль, адмирал прав: все, что с ними случилось, совершенно точно не могло произойти без изрядной доли Божьего провидения… – Значит, ты считаешь, что мы ему тут зачем-то нужны?

– Более того, я смею предположить, что знаю зачем, – улыбнулся Ямамото. – Да и ты, как мне кажется, тоже…

Вот после этого разговора они и приняли решение искать остальных. Вернее, японец, скорее всего, принял решение намного раньше, а Джо лишь к нему присоединился…

– Но главное, мой друг, я понял, что здесь не так, – продолжил адмирал, задумчиво поглаживая коленку Ители.

– Где?

– Здесь, в этом мире, на этой планете.

– Да здесь всё не так! – криво усмехнулся Банг. – Даже выпивки нормальной – и той нет! – Но все-таки заинтересованно спросил: – А в чем дело-то?

– Дело в том, что они искусственно выдавливают активных и творческих людей, то есть именно тех, кто по праву может называть себя Деятельным разумным, в, так сказать, наименее опасные сферы. Единственной сферой для творчества объявлено искусство. А известно, что искусство способно «закольцевать» в себе невероятные энергии, преобразовывая их в бесконечное множество форм, каждая из которых на самом деле является всего лишь иллюзией новизны и все вместе они создают лишь иллюзию разнообразия.

Банг несколько минут с весьма озадаченным видом переваривал слова Ямамото. Наконец его лицо озарилось вспышкой понимания:

– А-а, это вроде того, как у нас в Америке стали платить бешеные бабки всяким голливудским шлюшкам, раздвигающим ножки перед продюсерами, и все кто ни попадя сразу стали рваться в актриски и вести себя как они, а нормальной бабы, на которой можно жениться и жить себе спокойно, теперь днем с огнем не отыщешь?

Адмирал засмеялся:

– Да, где-то так…

– Во-от оно что. – Банг зло сплюнул. – А я-то никак не пойму, отчего это вокруг всё вроде как чужое и незнакомое, а так похоже дерьмом пованивает… И как это нам поможет?

В этот момент Ители, уютно устроившаяся за спиной японца и прикорнувшая в теньке, встрепенулась и подала голос:

– Эй, о чем это вы?

– Так, мэм, ничего особенного, – отозвался Банг. Какие бы отношения ни были у адмирала с этой дамочкой на самом деле, прилюдно он вел себя с ней вполне благопристойно. Так что и Джо решил проявлять уважение.

– Мэм? А что это?

– Ну, в моем… то есть у меня дома так уважительно обращались к женщине.

– Мэм, мэ-эм… – несколько раз произнесла Ители, будто пробуя слово на вкус, милостиво кивнула: – Хорошо, можешь называть меня так, – и снова скрылась в своей уютной норке.

– Сейчас – никак не поможет, – ответил на ранее заданный сержантом вопрос Ямамото, – а вот потом, когда мы займемся… – он бросил быстрый взгляд на Ители и слегка скорректировал то, что собирался произнести, – тем, чем собираемся, это поможет нам осуществлять отбор, поскольку мы будем знать, где искать послушных, а где инициативных.

– О’кей, – одобрил Джо. – А что мы будем делать сейчас?

– Сейчас мы пойдем перекусим, а затем отправимся проверять найденные мной координаты, начиная с последних. Думаю, где-то поблизости мы обнаружим кого-нибудь из наших собратьев.

На сей раз Банг никак не отреагировал на слово «собратья», да и свою порцию из «куба» умял, не разбираясь, кошерная ли она. Ну да когда и какому еврею хоть бы и шаббат помешал сделать то, что ему необходимо?..

Русского они отыскали с первой же попытки и в нужном настроении. Он сразу начал жарко говорить об «интернациональном долге» и обязанности помочь местным товарищам в борьбе с «межпланетным фашизмом». Розенблюм и Ямамото внимали его речам вполне благосклонно, поскольку даже адмирал, хоть и представлял в их компании союзника фашистской Германии, к идеологии фашизма относился весьма скептически. В первую очередь потому, что согласие с ней автоматически означало бы, что он признаёт себя представителем неполноценной расы. Короче, никто поправлять русского не стал. Наоборот, Банг злорадно ухмыльнулся и, хлопнув медведеподобного Ивана по плечу, сообщил, что и ему самому не терпится вставить «межпланетному фашизму» здоровенный фитиль… ну и, конечно, дать ему догореть. Так что никакой особенной психологической или там идеологической обработки на этот раз не потребовалось. Оставалось найти последнего члена их будущей единой команды. Ибо Ямамото считал, что следует серьезно отнестись к словам Алого Беноля о том, что лишь они четверо, вместе, могут стать «минимально необходимым воздействием», способным привести дело к успеху. Сам факт, что четверо землян оказались здесь, на Киоле, уже являлся неплохим доказательством аналитического и делового талантов ученого.

Опробованная методика поиска по особенностям питания в случае с немцем результатов не принесла. Ни сосисок, ни тушеной капусты, ни пива, а также ничего хоть отдаленно похожего никто за последние десять дней на планете не заказывал. Ну, кроме них самих… Впрочем, возможно, у них просто было недостаточно информации о немецкой кухне, поскольку приходилось основываться лишь на воспоминаниях адмирала о его единственной поездке в Берлин, состоявшейся в 1934 году, когда он возвращался из Лондона после провала предварительных переговоров по новому пакту об ограничении морских вооружений, который должен был заменить Вашингтонское соглашение. Вдруг его там кормили как гостя деликатесами, а простые немцы на самом деле предпочитают совсем не то, что ему тогда запомнилось?

На плодотворную идею адмирала совершенно случайно натолкнул Банг.

– Не иначе как обратно к своему Гитлеру удрал, – буркнул он.

Именно тогда Ямамото и припомнил ту фразу ученого – кажется, Беноль не исключал возможности доработать технологию переброски крупных материальных тел на большие расстояния… А дальше все было просто: следовало лишь воссоздать логику немца, и его следы мгновенно обнаружились неподалеку от Избранных, на коих Киола как раз и возложила надежды по возвращению прародины.

И вот теперь они наконец собрались все вместе. Четверо землян, способных… А вот на что, кроме ругани и драки, они способны – еще предстояло выяснить…

* * *

– Хорошо… – первым нарушил обиженное молчание немец (и адмирал посчитал это добрым знаком). – Хорошо, давайте обсудим наши разногласия. Но я считаю, что нам надо выбрать кого-нибудь, кто будет сдерживать эмоции и не позволять разговору превратиться в свару.

Трое остальных переглянулись. А русский даже усмехнулся: похоже, до всех дошло, куда гнет немец, но, судя по всему, фриц и не подозревает о том, что сам попадет в собственную ловушку.

– И что же, мистер фашист? – весело поощрил его Банг.

– С вашего позволения, герр еврей, – огрызнулся немец, но взял себя в руки и продолжил: – Поскольку здесь собрались военные, я предлагаю предоставить особые права тому из нас, кто на Земле носил наивысшее воинское звание.

Русский и американец обменялись насмешливыми ухмылками, лицо же японца было непроницаемо. Майор Скорцени слегка напрягся. Он выдвинул это предложение потому, что считал себя самым старшим по званию. Никаких оснований так считать у него не было – скорее сработала уверенность в себе, сильно окрепшая в последние годы, когда звания и награды сыпались на Отто как из рога изобилия. Но судя по реакции этих двух неполноценных, он чего-то недорассчитал…

– Что ж, – ухмыляясь во весь рот, заявил американец, – как ни трудно мне это признавать, наш Ганс только что внес отличное предложение. Жаль, правда, что в этом случае я сразу же выбываю из колоды претендентов, поскольку я – мастер-сержант. А ты, Иван?

– Старший лейтенант, – отозвался русский, лыбясь так же, как американец.

– О, это уже куда круче! – восхитился Банг. – Хотя шарик рулетки еще крутится. И кто может предсказать, в какую лунку он угодит? Поэтому я обращаюсь с вопросом к нашему арийцу. А скажите-ка, уважаемый, в каком звании у нас вы?

– Майор, – едва разжав челюсти, ответил Отто. Похоже, он сел в лужу… Впрочем, даже если японец окажется полковником, всегда есть возможность поиграть на нюансах. В конце концов, во время последней операции майору Скорцени довелось командовать едва ли не дивизией, с учетом сил поддержки. Да и принадлежность к специальным подразделениям тоже дорогого стоит…

– Все, Иван, – с деланой печалью вздохнул Банг, – твоя карта бита. Остается только поинтересоваться, какой чин носит наш джап. – Он повернулся к азиату, наблюдавшему за ним с безмятежной улыбкой.

Отто скрипнул зубами. И почему эти евреи вечно ведут себя как шуты?!

– Адмирал Ямамото, главнокомандующий Объединенным флотом империи Ниппон, – тихо и о-очень спокойно произнес японец, заставив майора поперхнуться и уставиться на него вытаращенными глазами.

Тот самый Ямамото!!! Но он же… его же… еще в сорок третьем… А потом до Отто дошло: Беноль говорил, что искал несколько лет…

– А теперь, если организационные вопросы улажены, – раздался голос адмирала, – я бы хотел сделать небольшое сообщение…

Глава 2

Когда пришел сигнал с парковки для «ковшей», Беноль сидел на своей любимой морской террасе и молча смотрел вдаль. Он ни о чем не думал. В последнее время он чувствовал себя чрезвычайно разбитым. Все валилось из рук. Ученый не мог надолго сосредоточиться ни на одной важной мысли, день за днем только и делал, что ел, спал да бродил по иуэле. Либо просто сидел вот так, на морской террасе, бездумно пялясь вдаль. Беноль даже не мог себе представить, что провал проекта так сильно отразится на его душевном состоянии. Он всегда относился к «отстранившимся» с неким тайным презрением, считая, что человека с развитым мышлением и аналитическими способностями, к тому же занятого интересным и важным делом, невозможно лишить воли к жизни. И вот теперь он на собственном опыте вынужден был узнать подтверждение известной истины, гласившей, что нет ничего невозможного… Так что когда через ковеоль пришел отчет от сервисио о том, что некто, уже ранее бывавший в иуэле, совершил посадку на площадке «ковшей», Беноль никак не отреагировал – остался сидеть и безучастно смотреть на море, скалы и легкие облака, распластавшиеся по небу. И это продолжалось до тех пор, пока его слуха не коснулось легкое эхо посторонних звуков. Ученый поморщился. Лишь гармония окружающего мира, которую он наиболее остро ощущал именно на морской террасе, не позволяла ему снова и снова скатываться в черную бездну отчаяния – и вдруг эту гармонию кто-то нарушил.

«… ооль!» – снова донеслось до него спустя некоторое время. Алый вздохнул. Ну что за наказание! Он специально построил иуэлу подальше от поселений, чтобы случайные прохожие не могли добраться до нее, – так нет же… Ученый тяжело поднялся, собираясь покинуть террасу и вернуться во внутренние помещения, когда ветер принес отчетливый крик:

– Беноль, мать твою, ты чего там, уснул?!

Ученый недоуменно замер, слегка ошарашенный подобным обращением, но потом его сердце дало сбой. Неужели… Тут раздался тонкий звон – это ковеоль сообщал, что в иуэлу пытаются проникнуть посторонние, причем с неожиданной стороны, и что сервисио запрашивает разрешение на пресечение данных действий. Беноль поспешно послал ковеолю мысленное распоряжение ничего не предпринимать, вытер дрожащей рукой выступивший пот – и рухнул на прежнее место. Ноги его не держали. Неужели…

Откуда-то снизу, из-под террасы послышался шум, скрежет осыпающихся камешков, удар, а затем над ограждением возникло мокрое и красное лицо одного из тех, кого он вытянул из дальнего мира, сотрясаемого насилием и убийствами. Одного из тех, на чью помощь он так надеялся… Ученый судорожно вдохнул. Между тем иномирянин повисел на ограждении, шумно дыша и распространяя вокруг крепкий запах пота, и рывком перебросил свое тело через перила, украшенные искусной каменной резьбой.

– Фу-ух… Ну ты, профессор, тут закрепился, – отдуваясь, сообщил он ученому, сидя на корточках. – Нигде не подобраться. Только по скальной стенке над морем. Ежели б меня в сорок третьем, когда ингушей выселять придумали, инструктора по горной подготовке кое в чем не поднатаскали – хрен бы я до тебя добрался.

– Ты… вернулся? – прошептал Алый Беноль, изо всех сил стараясь справиться с волнением, благодаря которому его сердце так колотилось о ребра, что казалось – еще чуть-чуть, и оно выскочит из груди.

– Ну да, – кивнул иномирянин, уже успевший отдышаться и выпрямиться во весь рост. – То есть не я, а мы. Остальные трое торчат на той террасе, через которую мы никак не могли пройти. Так что, если ты не против с нами пообщаться, сделай что-нибудь, чтобы они смогли сюда пройти.

– О да, конечно, прошу простить! – засуетился Беноль, вскакивая. – Сейчас…

Иномирянин добродушно махнул рукой:

– Да ничего, нормально всё…

Спустя полчаса все пятеро уже сидели в Саду вокруг столика из цельного кристалла топаза, на котором стояли чашки с крепким симуном и вазочки с миндальным печеньем. И Алый Беноль прилагал огромные усилия, дабы не прервать ритуал, начав расспрашивать гостей о том, что же привело их в иуэлу, да еще всех вместе…

– Великолепный напиток, – наконец произнес один из них, отличавшийся от остальных цветом кожи и разрезом глаз. И еще – рядом с двумя гигантами и крепким брюнетом среднего роста этот четвертый выглядел сущим подростком, но, судя по тому, что троица молчала, исподтишка бросая на него нетерпеливые взгляды, именно он являлся неформальным (а может, уже и формальным) лидером иномирян. – И я благодарю вас за возможность его отведать, – добавил щуплый, опуская чашку на издавший мелодичный звон топаз. – Он напомнил мне чай, которым меня угостили во дворце тэнно…

Алый Беноль, уже слегка успокоившийся, величественно склонил голову. Кто такой был этот тэнно, он не представлял, но, очевидно, кто-то очень важный, и слова щуплого явно стоило рассматривать как комплимент.

– Прошло не так много дней с тех пор, как мы встречались в последний раз, – продолжил щуплый, – но с того момента многое изменилось.

– Буду счастлив, если вы соблаговолите ввести меня в курс этих изменений, – ответил Беноль в полном соответствии с правилами вежливости эпохи Ханрой, оттенки которой он почувствовал в речи иномирянина столь явственно, что автоматически перешел на знакомые ему еще со времен учебы у Царвена, великого физика и лингвиста, обороты.

И похоже, его ответ не только содержанием, но и формой точно попал в ту высокую гармонию, что сейчас выстраивал щуплый иномирянин, поскольку тот, в свою очередь, благодарно склонил голову.

– Если кратко изложить суть изменения, которое мы считаем важнейшим для всех нас, – мы решили принять ваше предложение, – сообщил он, ломая красивый и сложный, но очень перегруженный деталями рисунок разговора, присущий эпохе Ханрой.

Впрочем, Беноль был на него отнюдь не в обиде. Красота красотой, но ученый уже разрывался от желания получить подтверждение своим предположениям, которые сформировались у него с того момента, как он обнаружил этих четверых у своей иуэлы… ну или они обнаружили его, не суть важно… И то, что эти предположения оказались абсолютно верными, а также то, что они полностью оправдывали его самые сокровенные надежды, привело Алого Беноля в состояние сродни щенячьему восторгу. Хотя это было вполне объяснимо. Еще только сегодня утром он был переполнен черным отчаянием, вызванным как раз тем, что проект, отнявший у него столько сил и времени, окончился полным крахом, – и вот сейчас выясняется, что это не так, что все совсем наоборот!

– Могу я узнать, чем обусловлена такая перемена? – осторожно спросил ученый, когда наконец смог справиться с эмоциями. – Не подумайте, что я не обрадован таким решением или что не испытываю благодарности, но все-таки мне бы хотелось быть уверенным в том, что вы не перемените его, когда вы… когда мы… когда все трудности стоящей перед нами задачи станут для всех нас совершенно очевидными.

– Решение наше твердо. Мы несколько дней обсуждали его, прежде чем пришли к полному согласию. Что же касается оснований, то они для каждого из нас во многом индивидуальны. Общим же является то, что среди всех, кто ныне живет на вашей прекрасной планете, только мы четверо действительно представляем себе, насколько трудная и тяжелая задача перед нами стоит и к каким чудовищным результатам приведут те усилия, которые сейчас предпринимает Симпоиса. Поэтому мы считаем для себя недопустимым не принять никакого участия в подготовке того, в чем являемся единственными специалистами на этой планете.

Беноль снова склонил голову в знак одобрения. Ну да, для этого он и привел их сюда, на Киолу.

– Что ж, великолепно, – воодушевленно произнес Алый Беноль, поднимаясь с места, – тогда я немедленно свяжусь с Симпоисой…

– Прошу простить, но этого делать не следует, – перебил его иномирянин с узкими глазами.

– Что?! – изумленно переспросил Беноль, даже не обратив внимания на то, что его грубо прервали, тем самым указав, что он, один из девяти Цветных, находится в плену глубокой ошибки и его мнением можно пренебречь.

– Дело в том, – спокойно, как будто его поведение никак не нарушило выстраивающуюся между ними гармонию, сказал иномирянин, – что мы ничем не можем помочь проекту Симпоисы. – Он замолчал.

Ученый опустился на ковеоль. Некоторое время в саду царила напряженная тишина, казавшаяся оглушительной, даже несмотря на то что вокруг столика из топаза продолжали щебетать птицы и жужжать насекомые. Затем киолец произнес:

– Но… почему?

– Потому что нас просто не станут слушать, – жестко ответил иномирянин. – То, как поступили с одним из нас, только попытавшимся указать Избранным на их главную, системную ошибку, позволяет мне утверждать это с полной уверенностью.

Алый Беноль гордо вскинул подбородок:

– Если я обращусь к руководству Симпоисы и потребую, чтобы…

– Это лишь вызовет негативные для вас последствия, – мягко прервал его иномирянин. – Поймите, я довольно хорошо изучил ваше общество. Если у человека есть возможность смотреть со стороны, то есть извне системы господствующих мифов и ценностей, это очень способствует, знаете ли… Потому я утверждаю, что наше открытое вмешательство в любые проекты, а особенно в проекты, осуществляемые Симпоисой и находящиеся под пристальным вниманием множества заинтересованных лиц, не приведет ни к каким положительным изменениям. Скорее оно приведет к отрицательным, самым слабым из которых будет серьезная задержка в продвижении проекта, наиболее же вероятным – полный отказ от него. С весьма неприятными последствиями для вашего общества. Помимо прочего, результатом станет повальный рост числа самоубий… то есть уходов к богам.

Беноль недоверчиво посмотрел на иномирянина, но тот встретил его взгляд спокойно и даже безмятежно – так, как это мог сделать человек, знающий, о чем говорит.

– Не понимаю, – озадаченно сказал ученый спустя некоторое время. – В Симпоису входят Деятельные разумные, обладающие развитым интеллектом, и если им предоставить достаточно веские доказательства того…

– Того, что все их представления о том, как устроен этот мир и с чем на самом деле цивилизация Киолы столкнется на Оле, являются полной чушью? Они придут в ужас и просто откажутся в это поверить. А чтобы не получать подтверждения столь еретическим мыслям, благополучно похоронят саму идею освобождения Олы, – закончил иномирянин начатую Бенолем интенцию. После чего мягко продолжил: – Поймите, любой, даже самый развитый и обладающий самым продвинутым интеллектом человек все равно живет под управлением мифов. Например, мифа о безграничных возможностях человека. Или мифа о свободе. Или мифа о невероятных, затмевающих все остальное победах и достижениях той цивилизации, к которой он принадлежит. И когда этот миф в какой-то момент из-за столкновения с реальностью рушится – человеку, не сумевшему вырасти до осознания, что бо́льшая часть того, что он воспринимал как непреложную правду, является всего лишь мифом, иллюзией, остается либо сойти с ума, либо придумать себе новый миф. Причем чаще всего такой, который объясняет, что несоответствие между реальностью и старым мифом – уникальная случайность, или происки могущественных и тайных врагов, или предательство, и так далее. То есть в этом случае человек не пытается разобраться в реальной ситуации и, скажем так, хоть немного скорректировать то, что он считает абсолютной правдой, в соответствии с новой информацией, а ищет оправдание тому, что эта его правда оказалась… ну вроде как не совсем правдой. Люди – подавляющее большинство – очень не любят отказываться от своих убеждений, даже если получают подтверждение, что они заблуждаются. И не стоит их винить. Только таким образом человек способен удержать свою психику от безумия. Так что это всего лишь психологический механизм, позволяющий человеку выжить в экстремальных для его сознания условиях. Ну, как ящерице помогает способность отбрасывать хвост в момент поимки хищником… – Тут иномирянин запнулся и слегка смущенно начал пояснять: – У нас на Земле есть такое пресмыкающееся, которое…

Но Беноль жестом остановил его:

– Не надо, я понял, на Киоле тоже есть подобные зверьки. И… – Он сделал короткую паузу и осторожно продолжил: – В основном я с вами, пожалуй, согласен. Во всяком случае, относительно подавляющего большинства обычных Деятельных разумных. Но разве могучий интеллект не служит гарантией того, что человек способен осознать ошибочность предыдущей, построенной на мифах картины мира и обратить свой взор на истинную?

– Нет, – качнул головой иномирянин. – Истина – категория Бога и человеком непостижима по определению. Что же касается могучего интеллекта, то у нас на Земле именно люди с развитым интеллектом являются основным контингентом всяческих тоталитарных сект и тайных мистических обществ[24]… Что же касается человека, то единственное, что ему доступно, – это перестраивание своей системы мифов в соответствии с вновь открывшимися фактами, да и то лишь тому, кто осознал, что живет не в реальном мире, а в мире мифов, с частью которых он просто согласился, а часть даже активно пропагандирует, считая, что они служат целям его собственного процветания, процветания его близких, его народа, его страны. Совсем вырваться за пределы мифов и увидеть мир в истинном свете человек, увы, не способен…

После того как иномирянин замолчал, в Саду снова установилась тишина, но уже не столь напряженная, как в первый раз. Алый Беноль долго обдумывал сказанное, а затем покачал головой:

– Я не готов вот так сразу признать то, что вы мне изложили… ну скажем, правдой, если вы настаиваете на том, что истина – категория божественная и человеческим разумом непостижима. Но, основываясь на беглом анализе вашей теории, который я произвел, я готов считать ваши утверждения непротиворечивой версией. Причем версией, еще и объясняющей некоторые несоответствия, ранее меня смущавшие. Однако она не дает ответа на главный, по моему мнению, вопрос. Что же нам с вами следует делать? У вас есть предложения?

– Несомненно, – склонил голову иномирянин. – Именно поэтому я и попытался сразу увести разговор от обсуждения варианта обращения к Симпоисе. Если бы у меня не было никаких предложений, уже одобренных моими… сопланетниками, что дает мне право говорить от имени всех нас, четверых, я бы не посмел столь непреклонно отвергнуть этот вариант. Когда нет очевидного ответа – обсуждению подлежат любые варианты… – Он замолчал, снова возвращаясь к манере эпохи Ханрой, при которой утверждающий как бы предоставляет собеседнику право дозволить ему огласить утверждение. И ученый, отметив это возвращение, мягко спросил:

– И в чем же заключается ваше предложение?

– Мы хотим предложить вам собственный проект освобождения Олы, в котором мы все примем самое деятельное участие.

– Но не считаете же вы возможным, что проект, в котором будут использованы ресурсы всего лишь одного ученого, окажется более успешным, чем тот, в распоряжении которого ресурсы всей Киолы?

– Ключевым звеном успешности проекта по освобождению Киолы является вовсе не объем доступных ресурсов, – вступил в разговор еще один иномирянин, самый высокий из четверых, – а возможность осуществить проект в условиях максимальной секретности. Если о нем узнает хоть один человек из числа непосвященных – наше дело будет обречено на провал.

– Хотя, конечно, и объем ресурсов тоже важен, – добавил щуплый, – но мы считаем, что тех ресурсов, к которым может получить доступ один из Цветных, будет вполне достаточно.

– Не понимаю, – поразмыслив, озабоченно произнес Беноль. – Что в этом проекте потребует строжайшей тайны?

– Всё, – подал голос третий иномирянин, самый широкоплечий, – абсолютно всё. И в первую очередь то, что всех киольцев, которые будут вовлечены в наш проект, мы собираемся учить тому, что приведет в ужас любого, кто об этом узнает. А именно – насилию.

Щуплый кивнул:

– Да, в том числе, конечно, ужаснутся и те, кого мы станем этому учить. Потому нам необходимо будет подобрать и таким образом оборудовать тренировочную базу проекта, чтобы оттуда невозможно или по крайней мере очень трудно было сбежать.

Беноль содрогнулся. Впервые ему стало не по себе. Они… эти люди… существа… собирались творить с другими людьми – взрослыми, обладающими всеми правами Деятельными разумными – нечто… что может подвигнуть их сбежать! Это было немыслимо, невозможно, безумно!!! Но эти четверо, вместо того чтобы биться в приступе безумия, давясь слюной, хрипя и вращая вытаращенными глазами, молча сидели и смотрели на ученого, а на их лицах читалась твердая и холодная уверенность в том, что они абсолютно правы, что по-иному и быть не может… Алый Беноль поспешно опустил взгляд. Если бы не то небольшое предварительное рассуждение о мифах, у него бы сейчас ушла почва из-под ног… А в следующее мгновение он внезапно понял, что щуплый иномирянин нарочно затронул тему мифов, их восприятия и возможных вариантов действий при их разрушении, чтобы подготовить его, Беноля, всеми признанного величайшего ученого Киолы, обладателя одного из самых могущественных интеллектов планеты, к этой минуте… и к тому, что последует за ней.

– Я… – ученый запнулся, почувствовав, что его голос слегка дрогнул, – я должен обдумать все, что вы предлагаете. А до того – будьте моими гостями.

Четверо иномирян одновременно встали (причем Беноль не заметил и намека на то, что кто-то из них подал остальным какой-либо сигнал) и поклонились хозяину иуэлы. Алый, в свою очередь, поднялся и тоже поклонился гостям.

– Гостевые апартаменты в том крыле, – сдержанно произнес он и, еще раз поклонившись, вышел из Сада…

– А не кажется ли вам, – спустя некоторое время нарушил молчание, установившееся после ухода хозяина, майор Скорцени, – что он намерен натравить на нас своего многоголового дракона, обездвижить нас и засунуть в какую-нибудь далекую-предалекую дыру?

– Зачем? – удивился Банг.

– Чтобы мы не разрушили до основания привычную ему картину мира и набор ценностей, – тихо пояснил адмирал.

Американец наморщил лоб, почесал затылок, а потом признался:

– Не понял.

– Ну, до встречи с нами жизнь Беноля была вполне себе понятной и довольно простой. Хотя, конечно, более интересной, чем у обычного Деятельного разумного Киолы. Но в главных постулатах они все же были очень близки. То есть и Беноль, и, скажем, одна из тех, кто регулярно предлагал нашему русскому другу заняться любовью, – японец сделал шутливый поклон в сторону старшего лейтенанта, от чего немца, весьма ревниво относившегося к любому проявлению чьего-либо превосходства, слегка перекосило, – с близких позиций смотрели на то, что такое хорошо, плохо, достойно, непристойно, возможно и недопустимо. А сейчас перед нашим хозяином внезапно в полный рост встала проблема серьезного изменения своих взглядов на все это.

– То есть как если бы то, что раньше считалось преступлением, по решению Конгресса вдруг перестало быть таковым? – уточнил Банг.

– Да, только хуже, – кивнул Иван. – Законы-то – тьфу, их переписать – раз плюнуть! А вот когда все мировоззрение поменялось, ну вроде как у нас в семнадцатом, вот это, брат, я тебе скажу, ломка была. Столько людей к стенке поставить пришлось…

Ямамото кивнул. Да уж, лучшего примера не найти.

– Поня-атно, – протянул мастер-сержант, а затем тревожно насупился. – То есть, как я понимаю, Беноль может и не захотеть менять это свое мировоззрение, а вместо этого свернет нас в узелок и таки засунет в какую-нибудь дыру, постаравшись позабыть о том, что мы вообще были?

– Я не думаю, что до этого дойдет, – мягко возразил адмирал. – В конце концов, мы – единственная надежда этой планеты на возвращение Потери. Беноль это понимает лучше, чем кто бы то ни было на Киоле. Просто… некоторое время ему будет очень тяжело. И наш долг – помочь ему справиться с этой тяжестью. Поэтому я еще раз напоминаю всем, что мы должны воздерживаться от любых проявлений насилия, в том числе и по отношению друг к другу. Даже в словах.

– Да помним, помним, – махнул рукой Джо.

– К тому же у нас все равно не было другого выхода, кроме как обратиться к нему, – вставил немец, не упускавший момента продемонстрировать собственную значимость. – Только с помощью Беноля мы можем рассчитывать хоть чего-то добиться.

– Спасибо, что напомнил, герр Ганс, а то мы… – огрызнулся Банг, но, поймав укоризненный взгляд Ямамото, вскинул руки: – Молчу-молчу…

* * *

В следующий раз земляне встретились с ученым только через четыре дня. Все это время они вели себя максимально корректно. Даже Банг позволял себе только слегка дурашливо раскланиваться с майором, если сталкивался с ним в дверях. Иван, который сошелся с Бангом более других, как-то, когда они с американцем остались наедине, неодобрительно покачал головой:

– И чего ты все время ерничаешь?

– А-а, – отмахнулся Банг, – терпеть не могу его высокомерную рожу. Рисовщик и дешовка, как все итальяшки.

– Итальяшки? – удивился старший лейтенант. – Он же вроде как говорил, что австриец.

Ямамото еще при первой общей встрече предложил каждому рассказать о себе – естественно, только то, чем каждый готов был поделиться.

– Ты его фамилию слышал? – парировал Джо. – Я вон тоже могу всем рассказывать, что я стопроцентный «оса»[25] и вроде как в Нью-Йорке живу, и все такое, но кто мне поверит, с такой-то фамилией? – Он хмыкнул, а затем с подозрением уставился на приятеля: – А ты что, защищать его вздумал?

Русский помотал головой:

– Нет. Я фашисту ни на грош не верю и присматриваю за тем, чтобы он какую пакость не сотворил. Но все равно дисциплину соблюдать надо. А то ни хрена у нас тут не получится.

Банг промолчал, однако тон в разговорах с фрицем заметно сбавил, отчего тот даже пришел в некоторое недоумение и насторожился. Но весь этот внутренний междусобойчик отступил на второй план, когда в Саду, как раз во время их очередного совместного завтрака, появился Беноль.

– Я обдумал ваше предложение, – тихо начал он, усевшись и отхлебнув из чашки, которую принес с собой.

Земляне, прекратившие жевать, едва только фигура ученого нарисовалась во входной арке, подобрались, ожидая продолжения.

– И я согласен с вашим предложением, – все так же тихо закончил Беноль.

Над столом пронесся шумный вздох облегчения. Четверо землян обрадованно переглянулись.

– Однако я должен обставить свое согласие некоторыми дополнительными условиями, – слегка охладил их пыл ученый.

Земляне снова напряглись, но уже по-разному. Если взгляд американца сделался жестким, настороженным, то напряжение японца можно было уловить лишь по тому, что над его переносицей пролегла тревожная складка, лицо же осталось безмятежным и озаренным все той же радостной улыбкой, которой он встретил согласие Беноля на сотрудничество.

– Мы очень внимательно слушаем вас, – вежливо сказал Ямамото.

– Я понимаю – то, что вы собираетесь делать, является для вас единственно возможным способом достижения цели.

Четверо землян, не сговариваясь, кивнули.

– Я также понимаю, что все ваши действия будут выглядеть с точки зрения моральных и нравственных основ нашей цивилизации… чудовищными.

И снова ответом стали четыре кивка, хотя на этот раз они перемежались быстрыми испытующими взглядами, которыми обменялись земляне.

– Но я думаю, никто не станет оспаривать, что среди нас пятерых, причастных к зарождению общей тайны, лишь я один способен хотя бы теоретически оценить, не выходят ли осуществляемые вами изменения за пределы того, что может выдержать наша цивилизация, окончательно не обрушившись.

И опять четыре утвердительных поклона.

– Так вот, я требую у вас права немедленно остановить этот проект, если я посчитаю, что пределы допустимого достигнуты, либо уже преодолены.

На этот раз земляне сначала переглянулись, и лишь затем адмирал поднялся на ноги и, торжественно поклонившись Бенолю, произнес:

– Несомненно, вам – как единственному среди пятерых причастных к зарождению общей тайны представителю Киолы – должно быть дано подобное право. Ибо все, что мы собираемся делать и будем делать, направлено на то, чтобы Киола вернула свою Потерю, а не понесла еще бо́льшую…

Алый Беноль тоже встал и торжественно поклонился Ямамото. А Банг тихонько шепнул Ивану:

– Ишь как сказанул-то! Мне так в жизни не завернуть.

– Я понимаю желание ваших сородичей, – продолжил японец, когда возбуждение, вызванное тем, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки, слегка улеглось, – оказать сильное эмоциональное воздействие на захватчиков Олы, однако хотел бы знать, обсуждались ли иные варианты освобождения вашей прародины.

– Да, – сказал Беноль, – обсуждались.

– Очень хорошо! – обрадовался Ямамото. – А не было ли среди них предложения на некоторое время обездвижить всех находящихся на Оле – нам известно, что вы каким-то образом умеете вызывать временный паралич, – затем высадить на планету десант, собрать беспомощных захватчиков, обезоружить их и изолировать в подходящем месте вроде того, где томился наш уважаемый господин Скорцени?

– К сожалению, – вздохнул ученый, – это невозможно. Мы не способны воздействовать на тех, кто находится на поверхности Олы. Слишком велико расстояние. Мы несколько раз отправляли к планете наши наблюдательные аппараты, но ни один из тех, что достиг низкой орбиты, не смог продержаться более десяти дней. Захватчики уничтожают их.

– Но вы хотя бы наблюдаете за Олой?

– Да, у нас есть станции, оснащенные мощными защитными полями, в точках, расположенных на расстоянии в одну десятую длины орбиты от Олы. К сожалению, подвести их ближе не представляется возможным. Энергия для поддержания защитных полей необходимой мощности индуцируется с Киолы, так что станции должны находиться в прямой видимости от нее.

– Можем ли мы получить информацию, которую собрали эти станции наблюдения?..

– Как вы собираетесь защититься от повторного вторжения, после того как Ола будет возвращена вашей цивилизации?..

– Есть ли возможность на время обучения нейтрализовать защитные сферы наших курсантов?..

– Какое минимально необходимое время потребуется вам для реализации…

Чем больше вопросов задавал адмирал, тем очевиднее становилось, каким гигантским организационным и управленческим опытом обладает этот щуплый, невысокий человек. Даже у немца, который все никак не мог смириться с тем, что первую скрипку в их причудливо сложившейся четверке играет азиат, с каждым вопросом все больше вытягивалось лицо. Впрочем, вполне возможно, дело было еще и в том, что до них только сейчас, по мере получения ответов на вопросы, начало доходить, какую задачу они на себя взвалили. Нет, каждый из троих землян уже отметил для себя, что у цивилизации Киолы нет ничего, чтобы обеспечить жизнь и деятельность даже небольшого воинского соединения, то есть ни оружия, ни снаряжения, ни формы, ни полевого пайка – короче, ни одного из тех важных условий и ни одной из тех тысяч мелочей, которые позволяют группе людей со слегка улучшенными физическими кондициями и некоторым представлением о дисциплине превращаться в смертоносную боевую силу. Но вот то, что никто на Киоле и приблизительно не представляет, откуда все это взять, оказалось для троицы неожиданностью. Как и то, каким требованиям все это должно отвечать, исходя из условий боевых действий на Оле, и каким образом можно сформулировать эти требования…

Впрочем, где-то через полчаса Бангу удалось развеять охватившую троих землян оторопь, шепотом заявив, что адмирал-то, надо же, въедливый сукин сын, а именно такому адмиралу только и можно доверить свои задницы, уж он-то, Банг, знает – не один десант за плечами…

Глава 3

Ликоэль вылез из «ковша» и огляделся. Сердце его отчаянно колотилось. Неужели он здесь, на пороге иуэлы самого́ Алого Беноля? Неужели это не сон?!

…Сообщение от ученого пришло на его личный терминал семь дней назад, когда он работал над набором одежды и драпировок для одной из своих клиенток. Ликоэль как раз заканчивал очередной набросок, когда раздался едва слышный мелодичный звон. Мастер досадливо поморщился. Он только-только поймал то, что называется вдохновением, и теперь торопливо ложащиеся на планшет линии рисунка свивались в причудливую и изящную картинку, которую еще, конечно, предстояло дополнить цветом, фактурой, тактильными ощущениями, но даже сейчас в незаконченном наброске уже чувствовалась пойманная удача. И вот на тебе – приходится отвлекаться! Ликоэль сделал еще несколько штрихов, но мысль о том, что вызов может означать нечто важное и нужное, а то и вовсе быть связанным с его усилиями стать одним из Избранных, проникла в мозг настырным червячком и начала разрушать весь настрой на работу. Так что он плюнул и отложил стилос. Ткнув пальцем в висящей слева от созданного силуэта значок «сохранить», Ликоэль сначала дошел до стационарного «куба», который установил в своей мастерской, чтобы не бегать на террасы и не дожидаться, пока появится вызванный аппарат, сунул внутрь руку, выудил из его недр стакан ледяного сэлли – «куб» был настроен выдавать этот напиток всякий раз, если в приемнике появлялась рука, а номер заказа не был набран, – и, опустившись на пол, активировал терминал.

Сообщение пришло от незнакомого отправителя. Ликоэль слегка нахмурился. Неужели оживившиеся после расставания с Интенель кандидатки, оккупировавшие его личную страницу в Сети предложениями о партнерстве, узнали-таки новый номер его личного терминала? Впрочем, после расставания с Интенель в его жизни многое пошло наперекосяк, и проигрыш в творческом конкурсе был лишь одной, хотя и наиболее затронувшей его неприятностью… Мастер некоторое время недоуменно смотрел на вертящийся в воздухе значок неизвестного вызова, затем вздохнул и активировал сообщение. В конце концов, чего ждать: одно движение – и все разъяснится.

– Мастер Ликоэль?

Перед ним возникло изображение зрелого мужчины с неуловимо знакомыми чертами лица. Похоже, мастер его где-то видел, но где и когда – никак не припоминалось.

– Да, – ответил он, подтверждая не столько собственную идентификацию, сколько то, что он активировал сообщение сознательно, а не случайно и готов внимательно слушать.

– Меня зовут Алый Беноль. Я начинаю личный проект по изучению некоторых особенностей поведения людей, связанный с Потерей, после чего собираюсь предложить его результаты обществу. Я узнал, что вы активно участвовали в творческом конкурсе вашего сообщества на право присоединиться к Избранным и оказались в числе пяти лучших претендентов, хотя и не победили. Поэтому я обращаюсь к вам с предложением: не согласитесь ли вы поучаствовать в моем проекте?

Ликоэль окаменел. Алый Беноль… один из Цветных… Ну еще бы его лицо не показалось ему знакомым! Скорее стоило бы удивиться, почему он сразу его не узнал. Впрочем, это было вполне объяснимо – Алый исповедовал замкнутый образ жизни, так что его лицо уже очень давно не мелькало на стартовых страницах новостных блоков… Тут мастер опомнился и активировал функцию ответа.

– Да, конечно, я с удовольствием приму участие в вашем проекте, уважаемый Алый Беноль. Что для этого требуется?

Изображение ученого кивнуло, создавая иллюзию разговора с реальным человеком, после чего снова заговорило, выдавая информацию, которая должна была прозвучать в том случае, если адресат ответит согласием на сделанное предложение:

– Мой проект связан со специальными исследованиями, которые требуют длительного времени и специально оборудованного исследовательского центра. Поэтому я бы попросил вас оценить, есть ли у вас возможность отодвинуть все ваши обязательства на срок около года и посвятить все это время исключительно моему проекту.

Ликоэль всплеснул руками – целый год!.. Но с другой стороны, ведь речь идет о Потере и о проекте, который разворачивает один из Цветных… Мастер задумался. Его рука машинально сгребла стакан с сэлли, который он поставил на пол, едва лишь понял, кто прислал ему сообщение. Ликоэль сделал большой глоток. Ледяной сэлли обжег гортань и ухнул в желудок, взорвавшись там вспышкой тепла.

Год, год… У него было еще несколько заказов, но два из них касались всего лишь изменения длины ног, один – ягодиц, а один – пениса. Все это чисто техническая работа, с ней справится любой подмастерье – к нему, Ликоэлю, обратились только из тщеславия. К тому же все четыре проекта изменений он уже составил, нужно лишь согласовать их с заказчиками. То есть даже если все четыре изменения произведет любой другой мастер, заказчики и заказчицы все равно будут иметь полное право утверждать, что над ними работал «тот самый Ликоэль». Так что здесь все нормально. Еще парочку заказов надо будет быстро доделать, но и с этим он тоже не видел особых проблем – идеи по их реализации давно вертелись в голове, а сегодняшнее приглашение явно послужит стимулом для их скорейшего оформления. Есть несколько постоянных заказчиц и заказчиков… Что ж, значит, им придется подождать. Или найти себе другого мастера. Остаться без заказов через год Ликоэль не опасался: он создал себе достаточно известное имя, и годичный перерыв не мог заставить киольцев забыть его окончательно. Хотя к некоторым потерям столь долгий срок, несомненно, приведет. Ну да и пусть их…

– Да, я могу посвятить вашему проекту это время, – решительно произнес мастер.

– Отлично, – отозвалось изображение, переходя к заключительной части сообщения, активируемой только при получении второго положительного ответа. – В таком случае жду вас у себя в иуэле. Вот ее координаты. И еще… очень большая просьба. Не говорите никому, что вы собираетесь участвовать в моем проекте. И вообще не упоминайте о Потере. Поверьте, это очень важно. – Изображение погасло.

Информация о координатах была не слишком необходимой, поскольку сведения о месте пребывания такого прославленного ученого, как Беноль, наверняка можно было обнаружить в Сети. Но Ликоэлю было приятно, что столь выдающийся Деятельный разумный, один из Цветных, снизошел до вежливого жеста по отношению к нему. А вот просьба о том, чтобы никому не рассказывать о своем намерении отправиться к Бенолю, как и о планах самого ученого, его удивила. Нет, никаких опасений эта просьба у него не вызвала, еще чего, но сама по себе она была необычной. Да, многие Цветные часто вели проекты, о которых предпочитали до поры до времен не распространяться, однако специально скрывать… Это было непонятно.

К Алому Бенолю мастер прибыл только через шесть дней, закончив все свои дела и предупредив друзей, что он собирается отправиться далеко и на целый год. Друзья понимающе переглянулись, а Ликоэлю стало смешно: похоже, они решили, что он вздумал «отстраниться». Впрочем, расставание с Интенель он действительно перенес довольно болезненно, но ведь с того момента прошло уже столько времени. Хотя нового постоянного партнера он пока так и не нашел… Да и не очень искал, если честно…

Терраса, примыкавшая к стоянке для «ковшей» у иуэлы Беноля оказалась тихой и пустой. А вот в холле гостя встретил рослый ассистент ученого, окинувший его каким-то странным взглядом, в котором сквозила неприязнь. Буркнув:

– Еще один jude, – он мотнул головой и более громко произнес: – Следуй за мной, – после чего развернулся и двинулся в глубь иуэлы.

Мастеру показалось, что этот разумный отчего-то недоволен его, Ликоэля, внешностью. Ликоэль радикально изменил ее после расставания с Интенель, но проделал это с обычным тщанием и искусством, принесшим ему столь большую известность, и до сих пор она вызывала только восхищенные вздохи. Смуглая кожа, густые, черные, вьющиеся волосы, крупный, но в то же время изящный нос с легкой горбинкой (именно горбинкой мастер особенно гордился, ибо она привносила в его облик ту самую почти недостижимую «природную незавершенность») – и что тут может вызвать такую странную реакцию?..

Они спустились на три уровня и оказались в огромном зале, где их встретил еще один ассистент Беноля, чья внешность, к удивлению Ликоэля, чем-то неуловимо напоминала его собственную. Ликоэль несколько мгновений придирчиво рассматривал второго ассистента, затем еле заметно фыркнул. Похоже, эту внешность делал какой-то начинающий мастер по внешнему облику – уж очень она была негармонична.

Первый ассистент недовольно пробурчал:

– Вот, Банг, принимай. Еще один кандидат.

– Ну, – весело отозвался второй, – мне достаточно бросить беглый взгляд, чтобы сказать: этот подходит.

– Не очень-то веселись, – сердито сказал провожатый Ликоэля, – они здесь меняют свои рожи, как мы – шляпы. Я видел его личное дело, еще полгода назад он был белым – голубоглазым блондином.

От этого сообщения второй ассистент совсем развеселился:

– Все равно, если человеку пусть и не сразу, но пришло-таки в голову стать евреем, то это характеризует его только с положительной стороны!

– А ты сначала проверь, обрезан ли он, – огрызнулся первый, уже выходя из зала, отчего второй разразился громким хохотом.

– Ладно, мистер, – отсмеявшись, подмигнул он Ликоэлю, – двигай за мной. Нам надо пройти несколько медицинских тестов, хотя, исходя из результатов обследования всех предыдущих, могу сказать, что это чистая формальность. Вы тут все просто неприлично здоровы.

– Хорошо, – кивнул Ликоэль, – идем. Но ты не мог бы мне сказать, кто такие «юдэ» и почему ты называешь меня этим странным словом «мис-тер»?

Ассистент снова расхохотался.

– Уф, ну и насмешил! – сообщил он, когда немного успокоился. – А что касается твоих вопросов, то «jude» – это «еврей», – совершенно непонятно пояснил он, – а «мистер» – это… ну как бы уважительное обращение. Типа «господин» или, как принято у русских, «товарищ». – Он окинул мастера веселым взглядом. – Не понял?

Ликоэль отрицательно мотнул головой, и весельчак еще более непонятно подытожил:

– Да и черт с ним!

В иуэле Алого Беноля мастер провел три дня. Но с самим ученым он встречался только один раз, в день приезда, а все остальное время с ним занимались четыре ассистента, которые довели его буквально до изнеможения. До сих пор Ликоэлю никогда не доводилось проходить таких странных, непонятных и во многом неприятных тестов. Как, например, сегодняшний. Ну скажите, зачем нужен тест, при котором от него сначала потребовали отмахать на беговой дорожке целых десять вал эй? Глупость! Ну кому придет в голову бегать на такие расстояния? И этим дело не закончилось, потому что сразу после забега, когда мастер еще не успел отдышаться, ему на спину приладили изящный, но довольно увесистый мешок и вновь поставили на беговую дорожку. Спустя пять валэй его попросили сделать сорок приседаний, двадцать раз отжаться от пола и десять раз подтянуться, затем присесть еще тридцать раз, после чего опуститься на пол и… представьте себе, проползти по нему, пользуясь только силой рук, от одной стенки зала до другой. На этом его мучения тоже не закончились. Потому что после всех этих бессмысленных действий его вновь вернули на дорожку и велели бежать дальше. Еще пять валэй. А потом сообщили, что все бессмысленные действия необходимо повторить. Когда же Ликоэль возмущенно поинтересовался, к чему все эти телодвижения, по его мнению, унижающие достоинство Деятельного разумного, один из четырех ассистентов Беноля, самый маленький и щуплый среди них, коротко произнес: «Это нужно проекту». И Ликоэль, стиснув зубы, шатаясь побрел к беговой дорожке.

Он проделывал всю эту бессмыслицу уже в четвертый раз, когда Банг негромко произнес:

– Может, хватит? Он и так продержался дольше, чем любой из них.

Адмирал покачал головой:

– Нет, надо продолжать. Просто он сильнее и выносливее остальных. Он должен дойти до предела своих сил – лишь в этом случае мы можем рассчитывать на чистую реакцию.

– Ну не знаю… – пробурчал Банг. – Треть этих цуциков вообще начали возмущаться еще до того, как мы повесили на них ранец. А еще треть пригрозили нам страшными карами после того, как им предложили отжаться – это, видите ли, глупость и оскорбление Деятельного разумного! А этот пыхтит, но бежит.

Ответил ему стоявший рядом с адмиралом русский:

– Значит, есть шанс, что мы нашли еще одного местного ненормального, из которого можно воспитать настоящего человека, Банг. Но для этого его нельзя жалеть. Человек-то ведь получается только через преодоление, дружище. Сам по себе, как по жизни случается, он не вырастет.

Джо хмыкнул:

– Да, Иван, я гляжу, ты наслушался нашего адмирала. Недаром торчишь у него все вечера. А мне даже пивка выпить не с кем.

Русский усмехнулся:

– Так ведь, старина, учиться ж никогда не поздно. Особенно у умных людей. К тому же адмирал-то ничего нового не сказал, просто… ну… сформулировал, что ли, то, что я раньше и сам знал или чувствовал. И вообще, я тебе так скажу – все, чего я достиг в жизни, как раз из-за того, что я учился. Да и Владимир Ильич завещал – учиться, учиться и еще раз учиться. И я как коммунист просто обязан поступать так, как завещал Ленин.

– Так, если об идеологии – это не ко мне, – тут же вскинул руки Розенблюм. – Это вон с майором глотки дерите. Только чур без мордобоя. У меня еще с прошлого раза, как вас разнимать пришлось, палец не зажил.

– И все ты врешь, – лениво отозвался Скорцени, – тут все заживает почти мгновенно. Беноль позаботился. Впрочем, что еще можно ожидать от еврея, кроме вранья?

– Не понял, – недобро прищурился Банг, – что ты там вякнул о евреях?

Но в этот момент с беговой дорожки раздался тягучий стон.

– Ыый, – шатаясь замычал Ликоэль, который был уже так измучен, что не слышал ничего из того, что говорили рядом с ним. – Ыых… – Он споткнулся, но каким-то чудом удержался на ногах. Однако его повело в сторону с такой силой, что всем стало понятно: это ненадолго.

– Вот теперь уже скоро… – прошептал адмирал.

– Хыык. – Мастер рухнул на беговую дорожку.

Ямамото подобрался и обвел взглядом троих землян.

– Кто… – начал он, но тут русский тряхнул головой и сделал шаг к лежащему киольцу.

– Эй, парень, – тихо позвал он, – вишь, какое дело… Еще б надо.

– Ш-ш-што? – прошелестел Ликоэль.

– Пробежать надо. Еще чутка́.

– Н – не мо-у… – выдохнул мастер.

– Надо. Для проекта надо.

Ликоэль не ответил, но спустя несколько мгновений зашевелился и, едва не завалившись на бок из-за перекосившегося при падении ранца, начал неуклюже, на дрожащих руках и ногах, подниматься.

– От так, – приговаривал русский, помогая ему, – от и ладно. Занудаку[26] пойдем.

Ликоэль не отвечал – просто сил не было. Наконец они поднялись. Мастер постоял на подгибающихся ногах, а затем качнулся вперед и сделал шаг, другой…

– От так! – Иван расплылся в улыбке. – Здо́рово! Занудаку и батьку бить легче. Давай, родной, давай… Ты ж наш, комсомолец, ну, в душе́, а не шелупонь какая буржуазная. Я ж вижу…

* * *

В себя Ликоэль пришел уже в той комнате, которую занимал в иуэле Беноля. Было темно. Он некоторое время лежал, ни о чем не думая и ничего не вспоминая, молча глядел в потолок и не понимал, почему ему так здорово от того, что он просто лежит и не двигается. «Интересно – мышцы не болят, кости не ломит», – подумал мастер, осторожно сев на ложе, и вдруг удивился тому, что отсутствие боли вызывает у него удивление. А затем вспомнил. Всё…

К завтраку Ликоэль вышел, кипя возмущением. Нет, Беноль, конечно, – великий ум Киолы, и его доля Общественной благодарности не идет ни в какое сравнение с тем, на что может рассчитывать сам Ликоэль, но так поступать с полноправным Деятельным разумным – недопустимо!

Однако выразить свое возмущение хотя бы ассистентам ученого не удалось, потому что в это утро завтрак состоялся не там, где обычно, а на два уровня ниже, в большом зале, расположенном, похоже, у самого ядра сервисио иуэлы. Причем столы были накрыты не на пару-тройку трапезничающих (время от времени за завтраком к Ликоэлю присоединялся кто-нибудь из ассистентов), а на двадцать с лишним человек. И к моменту прибытия Ликоэля половина мест за столами уже были заняты. Так что высказывать свой протест в присутствии посторонних Ликоэль не рискнул – это было бы невежливо. Тем более что на личное присутствие Беноля он не рассчитывал, а ругаться с теми четырьмя его ассистентами, с которыми он за это время познакомился, в окружении остальных (в том, что все сидящие за столами тоже были ассистентами ученого, мастер не сомневался – ну кем еще могли быть присутствующие здесь люди?) было как-то неэтично. Да и четверо знакомцев к завтраку еще не вышли…

– Эй, ты тоже жертва этого проходимца?

Ликоэль, только присевший за стол, скосил глаза влево, откуда донесся голос. Рядом с ним с крайне недовольным видом стоял высокий, стройный парень с длинными вьющимися волосами. Ликоэль окинул его настороженным взглядом. Он никогда с ним не встречался, совершенно точно, почему же этот незнакомец обратился именно к нему?

– Прости, – осторожно сказал мастер, – я не понимаю, о чем ты.

– О нашем хозяине, Алом Беноле, конечно! – воскликнул длинноволосый, усаживаясь рядом с Ликоэлем и придвигая к себе тарелки с едой. – Он просто спятил! Так издеваться над людьми! И еще прикрывается какими-то экспериментами. Нет и не может быть никаких экспериментов, так нагло и беспардонно нарушающих права и попирающих достоинство Деятельного разумного!

Удивительное дело – только несколько минут назад Ликоэль и сам кипел возмущением и был переполнен желанием многое высказать по сходному поводу, но едва этот парень громко озвучил свое негодование, как порыв присоединиться к нему у мастера исчез. Наоборот, сейчас ему казалось, что этот шумный длинноволосый со своим высокомерным возмущением выглядит странно и оглашенные им мысли как-то глуповаты. Нет, это отнюдь не означало, что все проделанное с ним, Ликоэлем, ассистентами Беноля начало ему вдруг нравиться. Но градус его гнева под действием визгливой речи длинноволосого заметно упал. Более того, ему пришло в голову, что произошедшему с ним есть какое-то логическое объяснение.

А длинноволосый обличитель все не унимался:

– Это ж надо было додуматься – заставлять Деятельного разумного, ничем не отличающегося от него самого ни по правам, ни по статусу, подвергаться столь гнусным издевательствам! Да что он вообще себе позволяет?!

Визгливый голос отнюдь не добавлял мастеру аппетита, и спустя некоторое время он раздраженно отодвинул от себя тарелку и начал разворачиваться к длинноволосому. Но сказать ничего не успел. Потому что то, что он собирался сказать, уже прозвучало с другой стороны:

– Послушай, уважаемый, прошу простить, что не знаю твоего имени, но ты не мог бы высказывать свое возмущение немного потише?

Ликоэль скосил глаза. Голос, прервавший визгливого, раздался из-за соседнего стола, все места за которым были заняты. Мастер исподтишка рассмотрел говорившего. Это был высокий, широкоплечий молодой мужчина с несколько угрюмым выражением лица. Впрочем, его угрюмость вполне можно было объяснить – вероятно, один из «отстранившихся», судя по отсутствию личного терминала. Хотя… Ликоэль озадаченно взглянул на свое предплечье – вот незадача, у него самого́ тоже не было личного терминала, его сняли при первом же эксперименте, а потом было как-то не до того, чтобы вспоминать о таких пустяках. После «тестов» он едва добирался до своей комнаты, а по утрам, едва мастер продирал глаза, на пороге комнаты появлялся один из ассистентов, задавал сакраментальный вопрос насчет того, согласен ли он и далее принимать участие в проекте, и все начиналось по новой…

– А ты не затыкай мне рот, Бенолев прихвостень! – взвился длинноволосый. – Вы посмели посягнуть на самое святое – на свободу и права Деятельного разумного, и я непременно призову вас к ответу! Вам вместе с вашим ополоумевшим предводителем придется держать ответ перед Симпоисой! Нет – перед всей Киолой! Собрались здесь, недоноски, получающие удовольствие от чужих страданий…

– По-моему, – прервав этот бурный поток, произнес широкоплечий, – у каждого из тех, кто принял приглашение Беноля, каждое утро спрашивали, желает ли он продолжить эксперименты. Или вас, уважаемый, к чему-то принуждали силой?

Визгливый слегка растерялся, но лишь на мгновение, и тут же снова заверещал:

– Это не ваше дело! В том состоянии, в котором я находился после ваших бесчеловечных экспериментов…

* * *

– Такого бы мне в отделение, – мстительно ухмыльнулся Банг, наблюдавший за балаганом в столовом зале на большом, в рост человека, экране. Но быстро переменил мнение: – Хотя я вообще не понимаю, на хрена мы додержали этого мозгляка до самого конца программы? Ведь остальных визгунов вышвырнули, как только они начали верещать. Прям как наши писаки из… – тут Джо смачно сплюнул себе под ноги, – «Дейли ньюс», «Нью-Йорк таймс» или «Нью-Йорк пост». Тоже ни хрена не делают, только ви́ски в барах накачиваются да корчат из себя важных шишек. А как такого за шкирку возьмешь да приподнимешь, чтоб хотя бы заблеванную стойку протереть, – так тут же все дерьмом изойдут. Мол, покушение на свободу прессы!

– А мне в роте такого и даром не надо, – отозвался Иван, – хотя старшина Провоторов таких быстренько на место ставил…

– Он здесь не из-за себя самого, – тихо сказал сидевший у того же экрана адмирал Ямамото.

– А из-за кого же? – удивился Банг.

– Из-за остальных, – пояснил Ямамото. – Мы с майором Скорцени отобрали сорок два человека, просмотрев личные страницы почти восьми тысяч кандидатов, которые разработанная мной программа до этого отобрала из шестисот сорока тысяч, найденных поисковой программой по заданным нами параметрам. – Адмирал вздохнул. – И как видите, из этих кандидатов, прошедших тройной отбор, почти половина отсеялась еще на этапе тестов…

– Ну, если быть честными, то отсеялась не половина, а практически все, – подал голос майор. – Просто никого более подходящего мы на этой планете найти не смогли.

Русский с Бангом, проигнорировав немца, молча смотрели на адмирала, ожидая продолжения.

– Так вот, отбор закончен. Но для того чтобы мы могли хотя бы попытаться сделать из этих людей бойцов, нам надо, чтобы они сами захотели ими стать… ну или как минимум были уверены, что именно они, сами, без принуждения, решили продолжать свое участие в экспериментах. – Адмирал замолчал.

Банг некоторое время напряженно размышлял над его словами, потом недоуменно покосился на экран, на котором разворачивалась роскошная многофигурная дрязга.

– А этот-то тут при чем? Ну затеял склоку, и что?

– Те, кого мы отобрали, конечно, пока еще слишком слабы и отучены от любого насилия, но одним из основных параметров, по которому мы отбирали людей Киолы для своих тестов, был индивидуализм, – пояснил адмирал. – Ибо индивидуализм – один из отличительных признаков лидера.

Банг еще некоторое время подумал и честно признался:

– Все равно не понял.

– Ну сам прикинь, Банг, – вмешался старший лейтенант Воробьев, до которого уже дошло, что имел в виду адмирал, – ежели бы вот ты ввязался в какое дело, а потом понял, что у тебя к нему душа не лежит, и тебе от этого хреново, и напряги всякие – устал там, мышцы болят, короче, так и тянет всех послать далеко и по матушке… А тут у тебя под боком вылезает этакое говно и начинает тебе в уши свое дерьмо выблевывать, ну навроде тех твоих писак. Причем по смыслу-то говорит именно то, о чем ты сам только что думал. Что, мол, и устало оно, и напряги у него, и мышцы болят, и вообще все вокруг ему за это должны, а те, кто не согласен, – уроды и быдло. Вот если бы так – ты бы что сделал?

Джо озадаченно наморщил лоб, а затем его лицо озарила вспышка понимания.

– Ага, так вы их на слабо́ хотите взять? То есть подсунули им дерьмо, глядя на которое так и хочется… кхм, ладно – отвернуться, раз уж они тут все такие послушные мальчики из церковно-приходской школы. Ну и чтоб им себя с этим дерьмом не равнять – им теперь придется к нам в оборот идти?

Адмирал улыбнулся:

– Где-то так…

– Ло-овко! – восхитился Банг и уважительно кивнул: – Я, пожалуй, присоединюсь к моему приятелю Ивану и тоже буду вечерами заходить к вам, адмирал, поболтать. А то так, глядишь, вы и меня, как-нибудь разведете…

И в этот момент в комнату, где сидели у экрана четверо землян, влетел обеспокоенный Алый Беноль.

– Мне кажется, что мы с вами совершили страшную ошибку, – нервно начал он, – когда решили утром собрать всех, кто участвовал в наших экспериментах, в одном зале. Вы бы видели, что сейчас там творится… – Он заметил, что́ демонстрирует экран, и всплеснул руками. – А, да вы всё видите! О боги, мы должны немедленно идти туда и прекратить эту безобразную склоку! Я опасаюсь, что там может даже совершиться насили… – Тут ученый осекся, потому что на экране визгливый схватил стоявшие перед ним чашку и тарелку и со всего размаха жахнул их об пол.

В столовом зале установилась ошеломленная тишина.

Беноль несколько мгновений скорбно пялился на экран, потом тяжело вздохнул.

– Ну вот, я же говорил… – горько пробормотал он, опускаясь на ближайшее сиденье и печально склоняя голову.

Адмирал же, все это время взиравший на экран спокойно, легко поднялся на ноги.

– Да, нам пора вмешаться. Господа, вы не составите мне компанию?

И все поднялись, грохоча отодвигаемыми креслами. Ученый же уставился на них недоуменным взглядом, а затем взволнованно заговорил. По его мнению, то, чего изо всех сил должен избегать любой Деятельный разумный, а именно – насилие, уже произошло, и пусть от него никто не пострадал, все равно надежды рухнули и никаких шансов на успешное завершение проекта более не существует… Примерно в таком духе он и высказался.

Адмирал с трудом сдержал улыбку. Действительно, то еще насилие – тарелку об пол жахнул…

– Мне кажется, в вас говорит стереотип, вы просто забыли самую суть предложенного нами и уже одобренного проекта, – мягко ответил он ученому. – Мы ведь собирались учить выбранных нами киольцев именно насилию, причем в самом крайнем его проявлении, то есть умению лишать жизни Деятельных разумных… вопреки их собственному желанию. Так что не принимайте близко к сердцу этот пустяк. А вот использовать запись, гм, проступка этого кандидата, чтобы уверить ваших друзей из Симпоисы, что он не слишком адекватен и его слова не заслуживают доверия, было бы очень неплохо. Мы переходим на основной этап проекта, так что не хотелось бы привлекать излишнее внимание…

Беноль ошеломленно воззрился на адмирала, обдумывая услышанное, и склонил голову:

– Да… понятно… пожалуй, я так и поступлю.

– Буду вам за это очень благодарен, – просиял Ямамото. – А мы, с вашего разрешения, отправимся к кандидатам и предложим им продолжить участие в экспериментах.

Беноль величественно откланялся и покинул комнату…

– Для столь великого ума он как-то странно наивен, – задумчиво произнес немец, когда земляне уже шагали по извилистому коридору в сторону столового зала.

– Можно сказать и так, – покивал адмирал. – Но эта так называемая наивность вполне объяснима – она лишь следствие его склонности работать в одиночку. У него не было возможности, как, впрочем, и особого желания, изучить людей. Однако я бы остерегся недооценивать его могучий ум… да и среди других ученых и правителей Киолы вполне могут оказаться люди, гораздо лучше разбирающиеся в таких вопросах. – Адмирал покачал головой и окинул взглядом троих соратников. – На самом деле мы с вами сегодня вступаем на хрупкий лед, лишь пройдя по которому сможем достичь успеха. Ибо то, за что мы возьмемся завтра, Киола примет с той же враждебностью, какая ждет нас на Оле. Помните об этом, друзья мои…

Глава 4

Когда из колючего кустарника, покрывающего подножие высокой скалы, послышался легкий шорох, Ликоэль насторожился. Подход с той стороны считался безопасным, поскольку продраться через жесткие ветви, покрытые острыми, костяной твердости, шипами длиной с фалангу пальца, было совершенно невозможно. Ну, так считалось. Однако, как любил говорить командир, все в этой жизни когда-нибудь случается в первый раз. Поэтому, услышав шорох, Ликоэль замер и, не меняя положения корпуса, осторожно сжал пальцами лежащий как раз под рукой острый и в меру тяжелый осколок песчаника, стараясь при этом, чтобы со стороны его движение было незаметным. Не хватало еще, чтобы бойцы «Рейха» (если это, конечно, они) засекли, что часовой насторожился…

Некоторое время все было тихо, и Ликоэль уже подумал, что тот шорох ему почудился, как вдруг шорох повторился уже заметно ближе. У Ликоэля мгновенно взмокла спина. Значит, не почудилось. Ну что ж, милости просим, как говорит командир, – встретим как полагается…

Нападавший выметнулся из-за массивного бока излучателя поля подавления личной защиты, как дьявольская тень. Он был затянут в грязно-серо-бежевый комбинезон из пленеля, что сразу объяснило, как ему удалось продраться сквозь колючий кустарник. Пленель был достаточно прочен, чтобы противостоять острым шипам растения, – из этого материала шили палатки и тенты. Впрочем, возможно, тем же объяснялся и шорох, позволивший Ликоэлю заметить приближение налетчика. Пленель – ткань довольно грубая и толстая, так что уровень чувствительности, а соответственно, контроля обстановки и координации движений у одетого в подобный комбинезон заметно понижается. Людям, собирающимся подкрадываться к бдительно несущему службу часовому, лучше делать это голыми – больше шансов на то, что удастся проскользнуть, не потревожив чуткий слух настороженного стража.

Нападавший прыгнул, попытавшись поймать голову часового в замок и резким движением сломать позвонки, но Ликоэль был готов. В тот момент, когда налетчик оторвался от земли, мастер оттолкнулся ногой и, сместившись в сторону, с резким выдохом нанес ему острым осколком камня удар в шею, разорвав трахею, после чего крутанулся на месте, подсекая рухнувшего противника плетеобразным ударом ноги, и заорал:

– Атака! К бою!

Семь фигур, только что беспробудно спавших под тремя легкими тентами, молниеносно взвились в воздух и спустя мгновение уже выкатились из-под навесов, сжимая кто камень, кто острый осколок ракушки, а у двоих в руках тускло отсвечивали серо-стальные лезвия комбикерамических ножей. Со стороны тропы слышался громкий и нарастающий топот. Ликоэль хищно ощерился. Всё, парни, всё, поезд ушел. Внезапное нападение после снятия часового не удалось, а теперь вас еще и на одного меньше. Вот он, этот один, валяется на камнях, хрипло шипя разорванной трахеей и зажимая горло обеими руками. Так что шансов выиграть у вас – нет…

Похоже, это стало ясно и нападающим, потому что, едва они, шумно дыша, вылетели на площадку скалы, на которой располагалась база отделения «Советский Союз», тотчас резко затормозили всей толпой. Однако поднять руки в жесте отказа от нападения ни один не решился. За что и поплатились. Тарк, один из Вооруженных, выбросил руку вперед – серо-стальная полоска мелькнула в воздухе, и первый из рейховцев с хрипом опрокинулся на спину, вскинув пятерню к черно-зеленой рукояти ножа, торчащей из его горла. И почти сразу рядом с ним, взвыв от боли, рухнул на землю второй – сквозь пальцы руки, прижатой к голове, обильно сочилась кровь из виска, разбитого камнем, который бросил Ликоэль. Минус три. Ну и что вы теперь будете делать?..

– Стоп! – рявкнули сверху, и на площадку, разделяющую два готовых сойтись врукопашную отряда, спрыгнули две гибкие фигуры в мешковатых, смазывающих очертания боевых комбинезонах с пятнами маскировки. Два человека неспешно вышли на середину.

– Ну что, Отто, – насмешливо произнес один, – опять «Рейх» облажался? А не хрен было лезть на «Советский Союз».

– Доннерветтер, – пробурчал второй и бросил злой взгляд на незадачливого налетчика в пленеле, сипло хрипящего и всего забрызганного кровью, которая фонтанчиками выплескивалась из разорванного горла вопреки всем его усилиям закрыть рану руками. – Вот оставить бы тебя в этом состоянии на полчасика – дошло бы наконец, чем может кончиться любая неосторожность.

Несмотря на полуобморочное состояние, налетчик попытался мимикой объяснить, что и так уже дошло, до самых печенок, но получилось это у него плохо. Ну да с такой-то раной…

– Так, этих троих – в регенераторы быстро, а потом совместное построение, – коротко приказал первый в камуфляже.

Две группы бойцов, настороженно ощупывавших друг друга взглядами, в ту же секунду расслабились и ринулись к трем валявшимся телам. После чего, подхватив на руки, рысью поволокли их к массивным цилиндрам регенераторов.

– Нож пока не трогай, – сипло бросил один из товарищей раненного в горло налетчика, волокший его за левую руку.

– Знаю, – огрызнулся хозяин ножа, тащивший жертву за правую руку, – не дурак. В регенераторе выдерну, а то кровищи будет…

Всех троих упаковали в регенераторы секунд за двадцать – процедура была привычная, не раз уже проделанная, к тому же знакомая любому из присутствующих на собственной шкуре не только снаружи, но и изнутри. Так что все прошло вполне себе четко.

– Становись! – негромко и в унисон прозвучали два голоса.

Спустя пару мгновений друг напротив друга выстроились две кроткие шеренги, в одной из которых замерли восемь бойцов, а в другой всего четверо. Два человека в боевых комбинезонах вышли на середину и, развернувшись каждый к одной из шеренг, окинули их придирчивым взглядом.

– Итак, подведем итог, – жестким и немного презрительным тоном начал один. – Нападение отделения «Рейх» на базу отделения «Советский Союз» закончилось полным провалом. Потери нападавших – три человека. Эвакуация раненых невозможна. Отход при условии беспрепятственного развития ситуации также сильно затруднен и будет связан с новыми серьезными потерями. В случае же отказа от отхода полное уничтожение отделения «Рейх» практически неизбежно. – Говоривший сделал паузу и, смерив тяжелым взглядом куцый строй из четырех бойцов, закончил: – Короче – провал, полный и абсолютный!

Строй угрюмо молчал. Человек в комбинезоне качнулся с пятки на носок, вздохнул и коротко бросил:

– Кто хочет разобрать ошибки?

Подавленная четверка еще несколько мгновений молча буравила стоящего перед ней человека напряженными взглядами, затем правофланговый медленно поднял руку.

– Слушаю.

– Несогласованность действий.

Человек в боевом комбинезоне медленно кивнул и приказал:

– Поясни.

– Атака основных сил слишком отстала по времени от момента нападения на часового. Это означало, что даже в случае удачного снятия часового боец, осуществивший это, остается один против личного состава отделения «Советский Союз» на довольно длительный период – не менее пяти-шести секунд. Если бы в процессе снятия часового было допущено нарушение мер звуковой маскировки, что при столь близком расположении места несения службы часовым от места отдыха личного состава отделения «Советский Союз» весьма вероятно, это могло не только привести к срыву внезапности нападения, но и к уничтожению бойца еще до подхода основных сил. То есть к размену один на один.

– Так, что еще?

Руку поднял второй налетчик из четверки.

– Неправильный выбор приоритетов.

– Поясни.

– Поскольку основной задачей было уничтожение живой силы противника, вполне обоснованным считаю подход, заключающийся не в превентивном уничтожении часового, а во внезапной атаке расположения личного состава. До поднятия тревоги нападающий мог бы уничтожить двух, а то и трех противников. И при подходе главных сил атакующих соотношение сил оказалось бы… – Боец запнулся, наткнувшись на насмешливый взгляд человека, одетого в боевой комбинезон.

– Отличный план, – саркастически усмехнулся тот, – вот только он сработал бы лишь в том случае, если бы все часовые, как и сегодняшний, вместо того чтобы четко и по уставу исполнять свои обязанности, всегда и везде сами изображали бы из себя налетчиков в засаде.

Ликоэль похолодел. Вот боги бездны! Он ведь действительно увлекся и, вместо того чтобы, как требуется по уставу, при обнаружении признаков приближения к посту нарушителей немедленно подать сигнал тревоги, затеял личный поединок с налетчиком. Боец почувствовал, как его щеки и уши наливаются алым цветом и становятся такими горячими, что впору использовать их для разжигания костра…

– А если часовой, – продолжал между тем наставник налетчиков, – как положено, подаст сигнал тревоги, лишь только заметит для этого предпосылки, твой план немедленно обернется против нападающих. Не так ли?

– Так точно, герр офицер!

– Ну что, все понятно? – раздался над ухом Ликоэля голос второго из двоих в камуфляже.

Ликоэль замер, не смея поднять взгляд, и лишь спустя пару секунд едва слышно прошептал:

– Так точно, товарищ командир.

– Ну и что ты с ним будешь делать, Иван? – небрежно поинтересовался подошедший вплотную майор Скорцени.

– А что тут можно сделать? – пожал плечами русский. – Своего убитого в бою он, конечно, заработал, но вот что касается службы… А один минус один дает ноль.

– Да, но у него-то два! – возразил Скорцени.

– Ну где же два? Один с разорванной трахеей – да, согласен, считай труп, а вот тот, которому он камнем проломил висок, – не факт.

– Да факт, факт, – добродушно махнул рукой майор.

– Ну не скажи, – не согласился старший лейтенант, – в реальном бою, даже при нашей медицине, такие ранения…

– В реальном бою вряд ли кто-то будет драться камнем, – усмехнулся немец, – да и добьют такого быстро и легко. Уж можешь мне поверить. Сам же знаешь, как ребят натаскиваем – ни одного свидетеля за собой не оставлять. Так что двое. Впрочем, ты командир – тебе решать.

Воробьев окинул замершего перед ним Ликоэля взглядом, в котором все еще читалось некоторое сомнение, а затем крякнул и потянул с ремня тускло-серые ножны.

– Отделение, равняйсь, смирно! Боец Ликоэль, два шага вперед!

Ликоэль качнулся вперед и, четко печатая шаг босыми ступнями по утоптанной площадке, вышел из строя, явственно чувствуя, как отчаянно колотится сердце и сосет под ложечкой от волнения.

– За проявленные при выполнении учебной задачи мужество и умение, – торжественно начал командир отделения «Советский Союз», – а также за показанные в ходе боевой учебы высокие результаты боец Ликоэль награждается боевым оружием. – С этими словами старший лейтенант протянул Ликоэлю ножны с боевым ножом. Ликоэль четко выбросил руки вперед, сжал одной рукой ножны, второй ухватил за рукоятку и, выдвинув тусклое комбикерамическое лезвие, прижал его к своим губам.

Две шеренги надсадно проорали:

– Слава! Слава! Слава!

Причем к десяти молодым и двум уже тренированным глоткам присоединились и крики, донесшиеся через динамики из недр регенераторов, после чего русский отдал приказ:

– Встать в строй!

Ликоэль четко развернулся через левое плечо, сделал два шага вперед и совершил такой же четкий поворот, все еще продолжая сжимать боевой нож в потных руках.

– Вольно, разойдись…

Ликоэля тут же обступили все одиннадцать курсантов, возбужденно поздравляя, хлопая по плечу, толкая в бок, а он стоял гордый, взволнованный, вертя в руки ножны и все никак не решаясь повесить их на пояс.

– Ну что, поздравляю, Вооруженный, – покровительственно похлопал его по спине Алкор, тот самый широкоплечий, который во время их последнего завтрака в иуэле Беноля попытался остановить словесный поток визгливого. Он получил боевое оружие первым из бойцов всех трех отделений, поэтому считался кем-то вроде старейшины Вооруженных. Впрочем, таковых среди двадцати двух киольцев пока было всего пятеро. Вернее, теперь уже шестеро.

А Ликоэль бросил быстрый взгляд в сторону командиров, остановившихся неподалеку. Он пока так и не решил, стоит ли ему с кем-нибудь поделиться своей страшной тайной…

* * *

На этот остров, расположенный всего в двух тысячах километров от Южного полюса планеты, они прилетели восемь месяцев назад.

После того как визгливый выбежал из зала, где они завтракали, и мастеру удалось-таки немного перекусить в относительном спокойствии, вошли четверо ассистентов ученого. Ликоэль как раз допил последний глоток крепкого симуна, когда они появились во входном проеме. И все находившиеся в зале немедленно повернулись в их сторону. Мастер проследил несколько напряженных, слегка осуждающих взглядов, и до него внезапно дошло, что люди за столами отнюдь не являются ассистентами Алого Беноля, как он думал ранее. Ну незачем ассистентам так смотреть. Ассистентами, похоже, были лишь те четверо, которые только что вошли. Остальные же, судя по их реакции, – точно такие же, как и сам Ликоэль, участники эксперимента. То есть испытуемые… или подопытные, и похоже, все они подверглись тем же унижающим человеческое достоинство процедурам, что и он. Следовательно, ничто не мешало ему, Ликоэлю, встать и публично высказать этим четверым все, что он собирался. Однако после только что разыгранной безобразной сцены мастера не тянуло публично выражать свое мнение, да еще во многом совпадающее с теми сварливыми взвизгами, которыми всех оглушил длинноволосый. Поэтому Ликоэль слегка наклонил голову и упер взгляд в поверхность стола. Пусть лучше выскажется кто-нибудь еще, а он дождется подходящего момента и просто откажется принимать дальнейшее участие в экспериментах, после чего навсегда покинет иуэлу.

Между тем четверо ассистентов Алого Беноля неторопливо прошли к небольшому столику у дальней стены, на котором стоял только термокувшин с ледяным сэлли. Расположившись за столиком, они обменялись несколькими негромкими словами, затем самый низкорослый из них, с несколько странной внешностью, характеризующейся довольно интересным, оригинально узким разрезом глаз, шевельнул рукой, похоже, устанавливая поле усиления звуков вокруг своей головы, и мягко, но так, что его слова были прекрасно слышны в любом уголке зала, произнес:

– Друзья…

С этого все и началось.

Ликоэль и сам не понял, как спустя полтора часа он оказался на борту «капли» в компании троих из четверых ассистентов ученого и двадцати двух киольцев, едва нашедших себе место в забитом грузами чреве транспортника. Ведь он же был совершенно уверен, что на любое предложение о дальнейшем участии в этих проклятых богами бездны экспериментах Алого Беноля непременно ответит самым решительным отказом. Так ведь нет – странный узкоглазый ассистент умело развесил по залу словесные кружева, и получилось, что отказ вроде как ставит его, Ликоэля, на одну доску с тем визгливым. В итоге, когда к нему подошел один из ассистентов – высокий, широкоплечий парень с русыми волосами и яркими голубыми глазами, – и задал вопрос: желает ли он «так же, как это сделал сегодня утром один из приглашенных», покинуть иуэлу Алого Беноля и отправиться домой, или «снова готов и имеет мужество помочь Киоле вернуть Потерю», Ликоэлю не хватило духу ответить отказом. Впрочем, точно так же поступили и все остальные, кто присутствовал на завтраке. Потом был короткий отдых в комнате, во время которого Ликоэль в недоумении спрашивал себя, как он мог совершить такую глупость и согласиться на продолжение всех этих мучений, особенно после того, как принял твердое решение их прекратить. А затем один из ассистентов заглянул в комнату и сказал, что его ждут. Вот так он и оказался в «капле».

Похоже, остальные тоже пребывали в оторопи, потому что никто из набившихся в грузовой отсек киольцев не произнес ни слова, пока створки погрузочного люка «капли» не раскрылись и внутренности грузового трюма не озарились лучами заходящего светила. Поскольку, когда они улетали с площадки иуэлы, было утро, а сам полет продолжался не более двух часов, всем стало ясно, что они где-то очень далеко от обиталища Алого Беноля. Впрочем, крейсерская скорость «капли» позволяла ей за двенадцать часов обогнуть планету по экватору, так что предположений по поводу того, куда они все-таки забрались, можно было сделать великое множество.

– Где мы? – послышался чей-то удивленный голос.

– Далеко! – весело откликнулся один из ассистентов Беноля. – Давайте, парни, выпрыгивайте. Нам еще сегодня предстоит разгрузить эту птичку и обустроиться, а то придется спать на голых камнях.

– Что?! – Стоявший рядом с Ликоэлем высокий парень с крупными руками и тонкими, длинными, нервными пальцами настоящего скульптора изумленно повернулся к говорившему. – Спать здесь, на голых камнях? Да что за чушь! Послушайте, я согласился продолжить участие в этих странных и совершенно непонятных мне экспериментах Алого Беноля, хотя в последнее время у меня появилось ощущение, что его слава великого ученого изрядно преувеличена и, более того, он страдает неким умственным расстройством… но всему же есть предел! Я не собираюсь ни минуты оставаться здесь и требую немедленно…

– Рот закрой! – рявкнул ассистент и боднул его таким взглядом, что парень с пальцами скульптора невольно отшатнулся. А ассистент обвел толпящихся у раскрытой створки люка людей тем же угрюмо-злобным взглядом и коротко приказал: – А ну все наружу!

И все послушно спрыгнули с высокого обреза грузового люка «капли». Потому что от этого страшного человека на всех повеяло чем-то… чем-то… чем-то запредельным… Тем, чего уже очень давно не встречалось на Киоле… Какой-то древней жутью…

– Построиться! Да, доннерветтер, встаньте ровно! Я кому сказал! Стоять! А вот ты полшага вперед! И ты тоже! Вот так. Замерли! Пятки вместе, носки врозь, руки опущены вдоль тела, подбородок приподнят. Все стоят и слушают меня. Ясно?! Ну что за уроды! Если я задаю вопрос – надо отвечать «Так точно!» или «Никак нет!». Ясно?!!

– Та… аак… ак… то… оо… ооч… очно… – вразнобой проблеяли стоявшие перед ним люди.

– Тьфу, дьявол, ну и бараны!.. Значит, так, голуби. Рассказываю один раз. Вон там, – он мотнул головой в сторону заходящего светила, – находится ваша прародина Ола. На ней окопались грязные ублюдки, убившие чертову тучу народу. И наша с вами задача – вышвырнуть их оттуда. А для этого вам сперва следует стать солдатами. То есть научиться убивать. Понятно?

Двадцать два участника проекта встретили его горячую речь ошеломленным молчанием. Что… нет, ЧТО сказал этот человек? Да и вообще, человек ли он, если его губы смеют произносить столь чудовищные слова? Убивать – это… это ж…

– Тьфу, бараны! – разъяренно взревел ассистент Беноля. – Нет, Иван, давай лучше ты. Видеть не могу эти воловьи глазищи. Вылупились на меня и стоят! Так и тянет кому-нибудь рыло набок свернуть!

От открытого люка, расположенного за спинами стоявших неровной двойной шеренгой киольцев, послышался легкий хлопок подошв о землю, а затем перед замершей толпой испуганных людей (ну нельзя было назвать это строем) появился еще один ассистент ученого. Он был чуть ниже ростом, чем тот, кто произнес чудовищные слова, но заметно шире в плечах.

– По-моему, ты торопишься, Отто, – с некоторой ленцой произнес он. – Незачем так сразу гнать лошадей. Сначала надо разгрузиться, обустроиться, а уж потом и заниматься политинформацией. Так… ты, ты, ты и вы четверо – давайте-ка обратно в грузовой отсек. Будете передавать контейнеры и упаковки оттуда, а остальные будут таскать и складывать их вон у той скалы. Все понятно?

– Послушайте, – дрожащим голосом начал все тот же парень с руками скульптора, – я вижу, что этот человек болен. Да вы сами посмотрите! Поэтому мы должны… нет, мы обязаны немедленно…

– Я кому говорил захлопнуть пасть? Клянусь, если ты еще раз без разрешения откроешь свой поганый рот – я вобью тебе зубы в глотку, понял?! – взревел первый из ассистентов.

– Ну вы же сами види… флек!

Удар был сильный. Парня с руками скульптора отшвырнуло на изогнутый бок «капли», он ударился об обшивку и плашмя рухнул на камни. Над рядом киольцев пронесся изумленно-ошеломленный вздох. Только что. При них. Ударили! Человека!!! Это было немыслимо, просто немыслимо!!! Но это было…

– Ну, кто еще хочет вякнуть без разрешения? – Высокий ассистент обвел киольцев тяжелым взглядом.

Те стояли, окаменев от ужаса и пряча глаза от стоящего перед ними монстра. Однако его чудовищный поступок отчего-то ничуть не обеспокоил второго ассистента. Наоборот, на губах широкоплечего появилась легкая усмешка, после чего он повторил задание:

– Вы, семеро, – вперед, в «каплю», на разгрузку. Остальные принимают контейнеры. Пошли!

И киольцы, сломав свой куцый, неровный строй, пугливо потянулись к открытому люку «капли», в проеме которого стоял третий из прилетевших с ними ассистентов, и – о боги! – он улыбался…

«Каплю» разгрузили довольно быстро. Причем парень с руками скульптора также участвовал в разгрузке. Он присоединился к остальным, после того как тот ассистент, который его ударил, сделал это во второй раз. Ногой. И с криком:

– А ты чего тут разлегся, придурок? А ну марш на разгрузку!

Парень оторвал свои красивые, с тонкими, нервными пальцами, но заляпанные кровью руки от окровавленного рта и просипел:

– Но я… но мне… мне же нужна помощь!

– Чтобы таскать контейнеры, пасть не нужна, – отрезал ассистент. – Так что вперед, арбайтн! А будешь хорошо работать – суну тебя на пять минут в регенератор, как только закончим. Если же будешь сачковать – еще и челюсть сломаю, да так и оставлю до утра, чтоб помучился…

И всем все стало ясно. Они попали в руки к ужасным извращенцам, чудовищам, сумевшим каким-то образом скрыться от совершенной медицины Киолы. И Алый Беноль, несомненно, также находится в их плену. Недаром сюда, в это непонятное место, на этот жалкий безлюдный островок, состоящий, кажется, из одних скал, прилетели только трое из четверых, именовавших себя ассистентами ученого. Вероятно, четвертый остался, чтобы продолжать мучить Беноля. Ибо предположение о том, что великий ум Киолы, сам Алый Беноль, мог добровольно участвовать в чем-то подобном, просто не укладывалось ни у кого в голове.

В ту первую ночь на островке никто не спал. Парень с руками скульптора все-таки сумел заслужить пребывание в регенераторе, и его рот пришел в полный порядок. Поэтому Ликоэль, свернувшийся калачиком на жесткой, брошенной прямо на камни подстилке, которая и являлась его ложем на сегодняшнюю ночь, долго слышал его жаркий, взволнованный, со слезой в голосе шепот. А уже под утро, когда небо на востоке начало светлеть, к нему тихо подползла массивная фигура.

– Эй, человек… проснись.

– Да? – так же шепотом отозвался Ликоэль.

– Послушай, мы решили бежать.

– Бежать?

– Ну да, – жалко зашептали ему в ухо. – Пока они спят. Это же звери, они не оставят нас в покое. Я слышал, в Литмере, ну, что на западном побережье, существовала секта, которая крала тела Ушедших к Богам, а потом поедала их. Они занимались этим целых восемь лет, прежде чем их подвергли лечению. Эти тоже какая-то секта, точно. Мы должны покинуть остров и немедленно обратиться в Симпоису. Этих надо лечить, срочно…

Ликоэль несколько мгновений молча лежал, обдумывая аргументы шепчущего, а затем тихо спросил:

– Но как?

– Мы всё продумали, – снова жарко зашептал его слабо различимый во тьме собеседник. – Полетим на «капле». Они спят с другой стороны и ничего не заметят. Мы тихо проберемся в «каплю» и…

Он говорил что-то еще, но Ликоэль уже понял, что у них ничего не получится. Возможность улететь на «капле» была слишком очевидна, а он за время общения с этими так называемыми ассистентами Беноля как-то не заметил у них отсутствия способностей к анализу. Скорее даже наоборот… Но ведь делать-то что-то надо было. И тут Ликоэль принял решение, от которого внутренне содрогнулся. Он решил, что сам пойдет на насилие, если беглецам попытаются помешать. Вот так и никак иначе. Если эти… если они применяют насилие против людей, реализующих свое право на свободу и свободное передвижение, – получат то же самое в ответ… Эта мысль его так захватила, что он даже забыл, что не ответил на слова шепчущего. Поэтому тот немного погодя сам напомнил об этом:

– Ну так как, ты с нами?

– Да, – твердо ответил Ликоэль. Но едва массивная фигура исчезла в темноте, как его захватил вопрос, не является ли насилие заразным. И точно ли решение прибегнуть к ответному (только к ответному) насилию – продукт его собственного разума и было принято вовсе не под влиянием некоего психического искажения, которому он подвергся под воздействием этих троих. И насколько это решение разрушит его личность и систему ценностей цивилизованного человека, который, как всем известно, по своей природе просто не способен к насилию…

Короче, когда лежащие вокруг него темные фигуры зашевелились и начали потихоньку стягиваться к закрытому на ночь люку «капли», Ликоэль все еще продолжал напряженно размышлять над аспектами принятого решения и возможным влиянием этого решения на его личность. Поэтому он не заметил, в какой момент перед ним нарисовалась кряжистая фигура в странной одежде, которую, как выяснилось несколько позже, именовали «боевой комбинезон».

– А куда это вы собрались, детки? – насмешливо спросила кряжистая фигура.

Киольцы замерли. Ликоэль подобрался. Вот и настал его час! Однако, похоже, над вопросом, мучившим мастера все утро, напряженно думал не он один. И многие из тех, кого мучил тот же вопрос, как видно, пришли к похожим выводам. Потому что в этот момент тот самый парень, которому вчера выбили зубы, зажмурился и, отчаянно закричав что-то непонятное, кинулся на преграждавшую им путь фигуру, вытянув в ее сторону стиснутые в кулаки руки.

– Бум! – Резкий удар коротким обрезком пластиколевой трубы по лбу опрокинул бегущего на землю. А все тот же голос лениво произнес:

– Первый готов. Еще кто-то хочет?

– А-а-а-а! – взревел следующий подопытный, к которому тут же присоединился еще один, потом еще, и Ликоэль понял, что, если они хотят покинуть этот остров, то и ему не следует оставаться в стороне. Он шумно вдохнул и, сжав кулаки, тоже вытянул руки и бросился вперед. Это было последнее, что он помнил…

Очнулся Ликоэль уже в регенераторе. Запястье его левой руки было зафиксировано в держателе, так же, как и предплечье правой, и это, скорее всего, означало, что руки у него сломаны. Впрочем, они уже не болели. На лице, которое слабо и неверно отражалось в изогнутой крышке регенератора, виднелось несколько уже изрядно пожелтевших, но все еще довольно заметных синяков. Судя по всему этому он находился в регенераторе не менее двух часов.

– Значит, пятеро… – негромко прозвучало за тонкой стенкой регенератора.

– Да, и я бы сказал, не просто пятеро, а целых пятеро, – откликнулся другой голос. – И это за первые сутки. Так что плотина, считай, сломана. Насилие для них теперь уже не табу. И это означает, что у нас все-таки появился шанс.

– Нет, а адмирал все-таки молодец, – послышался третий голос. – Ловко придумал не отправлять сразу «каплю». Иначе они могли жевать сопли еще недели две, а то и вообще не решились бы на нападение…

– Знаешь, Банг, – проворчал первый, – когда я слушаю тебя, у меня создается впечатление, что наш Ямамото – это не японский, а американский адмирал.

– Слушай, Отто, – немедленно отозвался третий, – Ямамото – наш адмирал, и наш командир. И вообще, та война осталась на Земле. А мы здесь, на Киоле. И у нас теперь другая война, в который мы все имеем шанс сдохнуть и совершенно точно сдохнем, если не будем прикрывать друг другу спины. Так что не хрен меня провоцировать. А что касается Ямамото, то мне очень жаль, что у нас на Земле не было таких адмиралов. Глядишь, гораздо больше простых американских парней осталось бы в живых…

Ликоэль несколько мгновений лежал, переваривая услышанное, а затем ошеломленно качнул головой. Они… эти… они не были киольцами!!!

Глава 5

– Ну вот и всё, курсанты. – Майор Скорцени прошелся мимо короткого строя.

Две шеренги. Двадцать два человека. Все одеты в одинаковые боевые комбинезоны. У каждого на поясе боевой нож. На голове черный берет с оскаленной пастью дикого зверя. Руигат. Ископаемый хищник, вершина пищевой пирамиды шестнадцатитысячелетней давности. Что ж, хорошее сравнение. Эти двадцать два человека, что стояли перед ним в идеально выровненном строю, – тоже вершина пищевой пирамиды. Строй выровнен как по нитке. Полностью выровнен, всё – носки защитных ботинок, черненые пряжки ремней, вздернутые подбородки и начищенные кокарды на беретах – составляет идеально прямую линию. Отто остановился на середине строя.

– Вы готовы. Скажу более. Еще ни разу под моим командованием не было столь подготовленного подразделения. Поэтому мы, то есть я, инструктор майор Скорцени, и мои друзья и соратники, инструктор старший лейтенант Воробьев и инструктор сержант Розенблюм, больше ничему научить вас не можем. Далее мы можем только учиться вместе с вами. Но сегодня… Сегодня начинается ваш заключительный экзамен. Самый главный. Еще и потому, что это экзамен не только для вас, но и для нас. И заключается он… – майор обвел внимательным взглядом пожиравших его глазами бойцов и продолжил уже более проникновенным тоном, – в следующем. Через полчаса здесь, на этом острове, сядет та же «капля», которая год назад привезла нас сюда. Мы с вами загрузим в нее все наше оборудование, загрузимся сами и «капля» перевезет нас на континент, к иуэле Алого Беноля. Там мы с вами разгрузим транспорт, после чего вы… будете совершенно свободны.

Строй окаменел. То есть и до того момента каждый стоящий в шеренге со стороны мог бы показаться каменной скульптурой, но после этих слов люди в строю будто перестали дышать. Свободны… Но почему?! Что произошло?! Весь этот год на острове из них делали безжалостные и предельно эффективные боевые машины. Нож, камень, щепка или увесистая палка, да просто голая рука или нога вкупе с пальцем, локтем или просто массой тела, направленной по точной траектории, – все это любой из них мог использовать для того, чтобы лишить жизни себе подобного. Причем ни многокилометровый марш, ни многосуточное голодание, отсутствие сна или даже серьезное ранение не могли заметно снизить эффективность того оружия, в которое они превратились. Если кто-то из «руигатов» был способен двигаться, он оставался смертельно опасным. И все это объяснялось необходимостью вышвырнуть с Олы тех подонков, которые обрушились на их прародину сто сорок лет назад. И каждый из «руигатов» рано или поздно приходил к одному и тому же выводу: если захватчики хотя бы немного похожи на их инструкторов, то всё, что эти инструкторы делают с ними, не просто оправданно, но единственно верно. Ибо, чтобы убить зверя, надо стать зверем – более сильным, умелым, хитрым и безжалостным, чем тот, на которого ты начинаешь охоту. И вот теперь инструкторы им говорят, что через несколько часов они могут быть свободны. Что это? Они отказываются освобождать Олу? Но почему? Курсанты не оправдали доверия своих учителей? Но в чем?..

Похоже, все эти мысли столь явственно нарисовались на лицах курсантов, что майор усмехнулся:

– Не волнуйтесь. Это не надолго. А впрочем, как вы сами решите. – Он замолчал, бросил какой-то странный взгляд на двух инструкторов, стоявших в десятке шагов от строя, и, получив в ответ два коротких кивка, с некоторым напряжением в голосе закончил: – Дело в том, что мы не с Киолы.

И строй мгновенно взорвался изумленными возгласами и ошарашенными криками. Только Ликоэль стоял молча, лишь переводя взгляд с майора на старшего лейтенанта, а затем на сержанта, которого все поголовно уже начали называть Бангом. Брожение в строю продолжалось минуту. Потом над строем пронеслась команда:

– Смирно!

И шеренги мгновенно замерли. Инструктор Скорцени ухмыльнулся:

– То-то, дисциплину мы в ваши бараньи башки все-таки вбить сумели. И это хорошо. А теперь экзаменационное задание. – Тут майор снова сделал паузу, после чего скорее даже не приказал, а выдохнул: – Думать. Думать, парни. Понятно? Мы сделали из вас тех, кто совершенно точно сможет справиться с теми ублюдками, что окопались на вашей прародине. Но вас – мало. И это значит, что нам придется готовить таких же, как вы, еще и еще, пока вас не будет достаточно хотя бы для того, чтобы десантироваться на Олу и суметь выжить там. Причем выжить столько времени, сколько понадобится, чтобы разобраться, зачем им стала нужна ваша планета, что их на ней удерживает, как много их там и как их оттуда выбить. Вот поэтому-то мы вас отпускаем. Вы, те, кто уже прошел через все, что другим только предстоит, должны понять, действительно ли вам, киольцам, все это надо. Да еще такой ценой. Ценой, которую вы уже знаете. Потому что решить это можете только вы, киольцы, а не мы, уроженцы другого мира, которых привел на Киолу Алый Беноль, чтобы мы помогли вам в возвращении вашей Потери. Мы – чужие. Это не наша Потеря. Поэтому – решать вам.

Строй некоторое время стоял молча, ошеломленный услышанным, но потом над ним взметнулась одинокая рука.

– Ликоэль!

– Курсант Ликоэль, Вооруженный, отделение «Советский Союз». Разрешите задать вопрос, герр майор?

– Разрешаю.

Ликоэль несколько мгновений молча сверлил взглядом стоящего перед ним инструктора Скорцени, а затем тихо, но твердо произнес:

– А если… мы решим, что нам это надо? И что цена не имеет значения?

Майор шумно вздохнул:

– Ну, если так, то… ровно через сорок дней вы снова соберетесь в иуэле Алого Беноля. И там мы загрузим четыре «капли», в которых будут размещены уже не двадцать пять, а где-то сто пятьдесят человек. И… мы отправимся куда-нибудь на остров побольше. Где все начнется по новой. Для всех. Но более всего для тех ста тридцати ваших сопланетников, которые по собственной глупости согласятся принять участие в важных и нужных экспериментах великого киольского ученого Алого Беноля. Все ясно?

Строй единодушно грохнул:

– Так точно!..

* * *

До своего дома Ликоэль добрался только к утру. Выпрыгнув из ковша, легко взбежал по ступеням, вошел в большой холл и остановился. Он был дома. Там, где ему всегда было хорошо. Было. Ликоэль обвел взглядом бардак в холле, который никогда его особенно не напрягал. То есть нет – он просто никогда не считал то, что видел, бардаком (он и слова-то такого раньше не знал). Это был просто некий творческий беспорядок. Вернее, даже не так – творческий порядок… Нет, пыли, разводов от высохших луж или там пустых стаканов из-под сэлли нигде не наблюдалось, в конце концов сервисный блок работал вполне исправно, но вот распечатки с эскизами лежали на столике, диванах, на полу вперемешку с образцами тканей и каталогами расцветок. Теперь все это буйство цветов резало глаз. Ликоэль усмехнулся и, одним четким движением сдернув с головы берет с оскаленной пастью на кокарде, аккуратно положил его на столик. Что ж, десять минут – и в холле будет идеальный порядок. Причем с его нынешней точки зрения.

Следующие несколько дней Ликоэль торчал дома, копаясь в Сети и знакомясь с тем, как за истекший год изменились основные тенденции в среде мастеров по внешнему облику. В этом сезоне снова вернулась мода на длинное бедро и маленькие мускулистые ягодицы. Цвета драпировок приобрели более насыщенный цвет, а мода на пестроту и мелкий повторяющийся рисунок окончательно умерла. Впрочем, то, что она отходит, Ликоэль уловил еще в прошлом году. Кстати, из модных рисунков в этом году вне конкуренции была спираль в разных видах. Заказов у Ликоэля, вследствие его долгого отсутствия, не было, и он делал наброски скорее для себя, с удовольствием отдаваясь знакомой и любимой работе. Впрочем, заказы – дело наживное. Как только в Сети распространится информация о том, что мастер Ликоэль вернулся и приступил к работе, – они появятся.

Интенель позвонила на шестой день. К тому моменту Ликоэль вывесил в Сети несколько своих наиболее удачных набросков, так что у него уже появились новые клиенты. Впрочем, новыми можно было назвать только двоих, остальные были прежними – они изрядно обрадовались тому, что их старый мастер снова на месте и готов им услужить. Кроме того, отзвонились и несколько приятелей и приятельниц, с которыми Ликоэль уговорился вместе поужинать на одной из морских террас поселения, а его личная страница в Сети опять запестрела предложениями от Соискательниц. Впрочем, в этот раз Ликоэль просматривал их с куда большим интересом, а парочку даже и принял. В конце концов, у него был целый год воздержания. Хотя с теми нагрузками, которые задавали им инструкторы, у него вряд ли остались бы силы еще и на то, чтобы заниматься любовью. На острове даже четыре часа сна считались немыслимой роскошью…

Когда раздался звонок, Ликоэль как раз работал над проектом изменения облика одного из новых клиентов. Тому взбрело в голову удлинить руки так, чтобы кисти находились почти на уровне коленей. Мысль, в общем-то, дурацкая, но Ликоэль взялся за этот проект потому, что задание само по себе было неким вызовом его мастерству. Придумать образ так, чтобы подобное уродство не выглядело уродством, а, наоборот, смотрелось достаточно гармонично, да еще принималось бы за некую изюминку облика – над этим надо было попотеть. Так что на звонок он отреагировал не сразу. А когда не глядя ткнул пальцем в повисшую перед носом голографическую пиктограмму ответа, еще пару мгновений не отрывал взгляда от сделанного наброска. Поэтому голос Интенель прозвучал для него неожиданно:

– Хм… это кому же в голову пришло столь оригинально изменить свой облик?

Ликоэль замер, а затем медленно поднял голову, встретившись взглядом с бывшей возлюбленной. Впрочем, насчет бывшей – это еще как сказать…

– Здравствуй, Интенель.

– И тебе здравствовать, мастер.

Она улыбнулась знакомой обворожительной улыбкой. И Ликоэль внезапно почувствовал, как у него перехватывает дыхание… Но только на миг. Сразу после этого включились рефлексы, которые дал ему этот год на острове. Страх, ярость, страсть, да и вообще любая сильная эмоция несут опасность. И настоящий боец обязан сразу же взять их под контроль. Оседлать их. Внуздать. И не позволить себе, поддавшись им, совершить ошибку. Самые тяжкие потери и самые страшные поражения случались там, где сильные эмоции бесконтрольно завладевали человеком или людьми, но там, где эти эмоции оказывались во власти железной воли и холодного рассудка и были выпущены наружу в нужный момент, – там был шанс одержать удивительную победу. Поэтому – контроль, контроль и еще раз контроль… Инструктор Воробьев был очень убедителен, рассказывая об этом. И очень требователен. Приемами контроля над эмоциями овладели все. Так что спустя всего лишь мгновение Ликоэль широко улыбнулся и произнес:

– Рад тебя слышать. Тебе нужна моя помощь?

Ответ Интенель прозвучал только через несколько секунд. Сначала она удивленно воззрилась на него, затем бросила быстрый взгляд куда-то в сторону (наверное, там висело зеркало), потом немного скорректировала проекцию, чтобы войти в объектив всей фигурой (она прекрасно знала, какое впечатление на мужчин производят ее великолепные ноги), сменила позу на более соблазнительную и лишь после этого, растянув губы в еще более обворожительной улыбке, проворковала:

– Да нет, я вполне удовлетворена своим внешним видом, просто мне захотелось снова увидеть тебя. Ты же так долго отсутствовал…

– Да, я был… занят. Чуть больше года. Да и не совсем освободился, если честно. Сейчас у меня просто небольшой перерыв.

Голос Ликоэля был ровен, хотя и вполне доброжелателен. И для Интенель это было настоящей загадкой. Она знала, что Ликоэль страстно влюблен в нее, что ее уход от него полтора года назад стал для него сильным ударом. И это его длительное отсутствие она восприняла как последствие своего ухода, что, хоть и являлось обычной реакцией со стороны тех, кого она бросала, все равно заметно тешило ее самолюбие. Как же, из-за нее «отстранился» сам Ликоэль! Так что, когда одна из приятельниц сообщила ей, что в Сети снова объявился «твой Ликоэль», Интенель, у которой был временный перерыв в любовных отношениях, решила сделать контрольный звонок. В конце концов, Ликоэль был самым известным мастером в ее коллекции любовников. Она вообще предпочитала заниматься любовью с представителями творческих профессий, и мастеров различных искусств среди них насчитывалось множество, но Ликоэль был одной из жемчужин.

– То есть ты объявился ненадолго? – Интенель вновь сменила позу. Она никак не могла понять, почему Ликоэль разговаривает с ней так спокойно и никак не поддается на ее самые верные уловки. До сих пор у нее ни разу не случалось осечек. За время своей жизни Интенель сумела влюбить в себя не одну сотню мужчин, и большинство, после того как она от них уходила, становились «отстранившимися». О, она знала, чем и как зацепить мужчину – ни один до сих пор не сумел сорваться с ее крючка. Когда обольщенный ею в прошлом мужчина зачем-то требовался ей вновь, Интенель достаточно было просто пошевелить пальчиком – и он снова укладывался у ее обворожительных ножек мягкой послушной шкуркой.

– Да. Я думаю, что пробуду дома еще дней тридцать.

Интенель сморщила носик:

– Вот как? Жаль!

Обычно после подобного захода мужчины делали стойку и тут же интересовались: «А что?» Но на этот раз Ликоэль лишь – вот наглость! – пожал плечами, мол, я тоже сожалею, но тут ничего не поделаешь. Такого оскорбления своему искусству обольщения Интенель стерпеть не смогла. Ее глаза вспыхнули, и она, пробормотав:

– Ну что ж, тогда всего хорошего тебе, – легким движением руки разорвала связь.

Ликоэль еще несколько мгновений сидел, уставившись в ту точку, в которую свернулся голографический экран, а затем широко и слегка удивленно улыбнулся. Вот, значит, оно как… Знания и навыки, полученные на острове, оказывается, применимы не только для выживания в экстремальных условиях и эффективного уничтожения врагов – и в обычной, мирной жизни они также могут принести немалую пользу… Как странно… Он столько времени провел рядом с Интенель, но, как только что выяснилось, знал о ней очень мало. Практически ничего. А единственный разговор, который он провел с позиции… ну, назовем это позицией руигата, позволил ему узнать об этой женщине столь многое. Как интересно…

В следующий раз Интенель позвонила через двое суток – все это время, похоже, выжидала, не позвонит ли он сам. Теперь Ликоэль понимал это совершенно ясно. Он вообще успел заново оценить всю историю их взаимоотношений с Интенель и понять, что и как он делал неверно. Интенель была самкой – истинной, настоящей. Она была одновременно и королевой, которой должно было повелевать самцами, и шлюхой, наслаждающейся своей похотью, но и использующей ее в качестве вожжей, с помощью которых она могла эффективно управлять мужчинами. И от мужчин ей нужно было постоянное подтверждение этой ее истинной сущности. Они должны были падать к ее ногам и исполнять ее капризы, а она расплачивалась с ними тем, чего получить без нее мужчинам было затруднительно, даже невозможно, – ураганом страстей, бурей чувственности и взрывом эмоций. Рядом с ней мужчина не просто жил – он горел, пылал ярко и буйно! Немудрено, что она становилась для всех своих возлюбленных сродни наркотику, поэтому расставание с ней ввергало их в отчаянную ломку… Но и она сама так же «подсела» на эту атмосферу всеобщего обожания и неподдельного горя, захлестывающего ее любовников в тот момент, когда она их бросала.

И Ликоэль понял, что ничем иным их прошлые отношения не могли закончиться. Интенель должна была неминуемо бросить его. Потому что она привыкла вслед за взрывом обожания получать взрыв отчаяния и горя. А нынешний звонок – это не попытка примириться и восстановить отношения, как ему показалось… нет, страстно пожелалось в первый момент после того, как он услышал ее голос, а всего лишь контрольный удар, который руигаты наносили поверженному противнику, чтобы быть твердо уверенными в том, что он мертв. Что ж, судя по всему, он ее разочаровал. Но и избегнул новой ловушки. Потому что, даже поняв про нее все это, он кое-что понял и про себя. А именно, что, вопреки всему, он до сих пор любит ее. Оставалось надеяться, что она больше не позвонит. Но она позвонила…

– Привет. – На этот раз Интенель позвонила ему в окружении небольшой компании, в которой были шестеро мужчин и три женщины. Но все мужчины с нескрываемым обожанием пялились только на одну женщину, и не имело смысла задавать вопрос – на кого…

– Привет, – отозвался Ликоэль, уже привычно собираясь, как будто ему предстояло немедленно вступить в тренировочную схватку, да еще с инструктором Воробьевым. Такое состояние возникает, когда точно знаешь, что тебе достанется, и здо́рово, и что без регенератора не обойдется, но все равно деваться некуда, так что остается только держаться сколько сможешь… – Рад тебя слышать.

– Да? – Интенель звонко рассмеялась, отчего мужчин аж повело в ее сторону. – Отлично! А мы тут с друзьями собрались немного развлечься. Не хочешь присоединиться?

От этих слов двоих из шестерых мужчин, которые сидели рядом с ней, перекосило, да и остальные бросили на Ликоэля не слишком дружелюбные взгляды. А Ликоэль неожиданно почувствовал, что его слегка отпустило. Это что же, она пытается вызвать в нем ревность?..

– Нет. – Ликоэль широко улыбнулся. – Пожалуй, я там точно буду лишним. Да и работы много – надо успеть сделать все заказы до отъезда.

– А куда ты, кстати, уезжаешь?

Улыбка Ликоэля стала виноватой:

– Извини, но это личное…

– Вот как? – Голос Интенель прозвучал оскорбленно. – Ну что ж, если я и мои друзья тебе не интересны, можешь оставаться со своей работой. Всю ночь, – едко закончила она и отключила связь.

Ликоэль шумно выдохнул. Ну дела… Похоже, ему впервые удалось вызвать у Интенель сильную эмоцию. До сих пор все их взаимоотношения заключались в том, что он любил ее – сильно, страстно, сходя с ума, а она… снисходительно позволяла себя любить. И вот на́ тебе! Ликоэль удивленно качнул головой. Что же это происходит? Неужели он начинает каким-то образом влиять на то, как выстраиваются их взаимоотношения? Ну вроде того, как он уже под конец обучения стал врубаться в то, как можно контролировать в схватке менее опытного противника… Нет, Интенель, конечно, не была противником… или была… и уж конечно, она никак не могла считаться менее опытным, но ощущения мастера были очень схожими.

Интенель снова возникла в его жизни еще через два дня. Она просто появилась у порога его дома и вошла. Ликоэль как раз закончил работать и стоял со стаканом ледяного сэлли в руке у огромного панорамного окна, выходящего на горную долину. Он увидел, как прилетел ее «ковш». Он увидел, как она выбралась из «ковша» и своим скользящим, хищным шагом с чуть изломанным ритмом, который сводил с ума любого мужчину, двинулась к его дому, но не сделал ни единого движения навстречу. Сначала, то есть в тот самый момент, когда понял, кто прилетел в «ковше», просто потому, что его ноги внезапно ослабели и, чтобы устоять, он был вынужден ухватиться рукой за резную оконную раму. А затем, после того как усилием воли вогнал себя в «позицию руигата», уже потому, что ясно понял: если он хочет, чтобы сегодняшний вечер не закончился тем, что его растопчут, как старую тряпку, ему надо держаться и держать в узде свои эмоции. Поэтому единственное, что Ликоэль себе позволил, это сделать шаг назад и натянуть на голову берет, ладонью удостоверившись, что морда руигата скалит пасть точно над переносицей.

– Привет, – небрежно произнесла Интенель, входя в комнату и сбрасывая с плеч роскошную драпировку, которую он когда-то сам ей и сделал. Она действительно была невероятно красива и гармонична, потому не сильно увлекалась изменениями своего тела или лица, а значит, могла себе позволить долго носить подобные эксклюзивные, созданные специально для нее вещи.

– Привет, – спокойно отозвался Ликоэль, чувствуя, как глубоко внутри, в районе селезенки, у него что-то мелко-мелко дрожит, а по спине бегут мурашки. Если честно, хотелось заорать, расплакаться, пасть перед Интенель на колени и, вцепившись руками в ее ноги, лихорадочно повторять: «Ты! Ты здесь! Ты пришла! Ты! ТЫ! ТЫ!!!» Но руигат с кокарды глядел на Интенель прищуренными злыми глазами. И Ликоэль лишь небрежно спросил: – Хочешь сэлли?

– И это все, что ты можешь мне сказать? – возмутилась Интенель.

– Нет. – Ликоэль качнул головой. – Еще я хочу сказать, что рад тебя видеть. Но ты же и так об этом знаешь, верно?

Интенель не ответила, напряженно сверля взглядом бывшего любовника. Ее так и подмывало, резко развернувшись, уйти из дома Ликоэля, но… это было бы глупо – прилететь в такую даль только для того, чтобы через минуту отправиться восвояси. Не дождется! Она прилетела разобраться, что же произошло с этим чрезвычайно талантливым, чувственным и… абсолютно бестолковым теленком по имени Ликоэль. И она сделает это во что бы то ни стало. Привычное течение жизни дало сбой, гармония, которую она так долго и упорно выстраивала, нарушена, и следовало немедленно выяснить, почему. В итоге, вместо того чтобы снова возмутиться, она ослепительно улыбнулась и, плавно опустившись в кресло, милостиво кивнула:

– Ладно, налей мне сэлли.

Ликоэль отошел от окна и, сунув руку в домашний «куб», извлек оттуда мгновенно запотевший стакан. Интенель приняла стакан, на пару мгновений задержав свои пальцы на руке мастера и с удовлетворением отметив, как те дрогнули при ее прикосновении. Несмотря на это, Ликоэль не рухнул к ее ногам и не зарылся лицом в ее колени, как это непременно произошло бы ранее, а сделал шаг назад и опустился в стоявшее напротив кресло.

Интенель некоторое время молчала, ожидая, что же он станет делать дальше, но мастер просто сидел и смотрел на нее, а на его губах играла легкая улыбка. Глаза же… глаза были необычными. Никогда еще она не видела у Ликоэля такого выражения глаз. В них было… о боги бездны, в них было нечто совершенно невероятное – боль, мудрость, любовь, холод и жар, сила и умение уступить, но не ранее и не более того, как он сам решит. А главное – в них было нечто, чему Интенель никак не могла подобрать определения и с чем никогда не сталкивалась. А называлось это – воля…

Спустя несколько минут Интенель едва заметно вздрогнула и поспешно отвела взгляд. О боги бездны, с ней такое впервые! Никогда еще в ее жизни не случалось такого, чтобы ее заворожили глаза мужчины. И вот ведь в чем ужас – похоже, ей это где-то там, глубоко внутри, понравилось!.. Нет, нет, никогда! Она – королева! И только она будет повелевать и устанавливать границы дозволенного! Поэтому Интенель подняла стакан с сэлли и, будто рассматривая его на просвет, заслонилась им от этого нового взгляда мастера.

– А… что это у тебя за странная вещь на голове? – скорее чтобы просто отвлечься, задать нейтральную тему для разговора, чем потому, что это ее действительно интересовало, спросила Интенель, когда продолжать заслоняться стаканом стало уже как-то глупо.

– Это руигат, – мягко ответил Ликоэль, поняв, что вопрос относится не к берету, а к кокарде.

– Руигат? – удивленно переспросила Интенель. Она никогда не слышала этого слова.

– Да, ископаемый хищник. Полконноэля мышц, жесткого меха и чудовищных клыков, усеявших челюсти с усилием сжатия до одиннадцати конноэлей. Любую кость перегрызает одним небрежным движением челюстей. Вершина пищевой пирамиды шестнадцатитысячелетней давности.

Интенель изумленно выслушала этот монолог, и ее передернуло.

– Ужас! Зачем ты мне это рассказал? У меня аж руки похолодели.

Мастер улыбнулся:

– Не волнуйся, этот ужас давно вымер. Не сам. Просто столкнулся с куда более страшным хищником.

– Не понимаю, кто может быть еще страшнее, – поежилась Интенель.

Улыбка Ликоэля стала немного грустной, а в его глазах появилось странное выражение. Наверное, самым верным определением его было бы словосочетание «горечь знания», но девушка даже не могла себе представить подобного словосочетания. А затем мастер тихо произнес:

– Человек…

И тут Интенель почувствовала, что ее охватило какое-то незнакомое чувство. Очень странное, она еще никогда его не испытывала. Ни разу в жизни. Но тут оно просто захватило ее… А она не привыкла ограничивать себя в проявлении эмоций и потому всегда и во всем была совершенно естественна (возможно, именно в этом, а не в безупречной фигуре, великолепных волосах и прекрасном лице и была основная доля ее невероятной привлекательности). Поэтому она поставила стакан на пол, рядом с креслом, рывком вскочила на ноги, стремительно подошла к Ликоэлю и… обхватив его голову руками, прижала ее к своей груди и прошептала:

– Бедный мой, что же с тобой произошло?..

Ликоэль замер, на несколько секунд окаменел в ее объятиях, а потом… Потом она поняла, что такое оказаться во власти урагана.

Мастер, обняв ее за плечи, начал подниматься из кресла. И спустя всего мгновение Интенель поняла, что ее ноги оторвались от пола. Она испуганно вскрикнула, но мастер будто и не услышал этот крик. Она попыталась оттолкнуть его, но ничего не получилось – Ликоэль держал крепко. Она гневно воскликнула:

– Немедленно отпусти меня!

Но этот захвативший ее смерч ни на секунду не прекратил своего движения. Интенель почувствовала, как ее развернуло в воздухе и плавно опустило на ковеоль, мягким ковром покрывавший пол в зале. Вслед за этим послышался треск раздираемой одежды, и от этого, столь необычного и даже запретного, как все, что хотя бы отдаленно напоминает насилие, действия, ее обдало жаром. И сразу после этого его губы почти нестерпимо обожгли ее где-то между лопатками. Она выгнулась, даже и не поняв зачем – то ли чтобы отстраниться, как требовал, заходясь визгом где-то на задворках сознания, ее перепуганный разум, то ли, как страстно желало ее естество, чтобы вывернуться из разорванный одежды и подставить этому одновременно ужасавшему и притягивавшему ее жа́ру и другие, уже полыхавшие места своего трепещущего тела. Потому что глубинным инстинктом распаленной самки даже не догадывалась, а точно знала, что только так, жаром к жару, можно хоть немного остудить это пламя. А затем мастер… зарычал! И Интенель, чувствуя, что поднимающаяся в ней огненная волна смывает последние остатки рассудка, со сладкой истомой простонала:

– Руигат…

Потом Ликоэль долго лежал, боясь пошевелиться – после того как тело Интенель свело могучей судорогой, а из ее горла вырвался утробный, хриплый полукрик-полустон, продолжавшийся, казалось, целую вечность, она обмякла и замерла, обхватив его руками и ногами, прижавшись щекой к его ставшей за последний год куда более мускулистой груди. Он не хотел потревожить ее забытье. Потому что он уже почти успел забыть, как это немыслимо, невообразимо, нереально, когда она рядом…

Наконец Интенель пошевелилась и, подняв голову, уставилась на него каким-то новым, незнакомым ему взглядом. В нем было… Нет, боги бездны, этого просто не могло быть!.. В нем было нечто, что ему очень хотелось бы назвать, если и не любовью, то… какой-то странной привязанностью… Никогда! Никогда еще эта женщина не смотрела на него так. Как удовлетворенная самка – да; как полновластная хозяйка – да; как хозяйка раздраженная, недовольная или гневная – да, да, да. Но вот так…

– Кто ты? – тихо спросила Интенель.

И мастер понял, о чем она его спрашивает. Понял, потому что и сам знал, что он уже давно не тот, прошлый Ликоэль. Что тот чувственный, вдохновенный, слегка капризный телок ушел навсегда, а на его месте всего лишь за один год выросло нечто совершенно иное, и не столько даже страшное, хотя куда уж без этого-то, а намного более стойкое, прочное и сильное. Поэтому он мягко улыбнулся, осторожно притянул девушку к себе и властно, как будто он имел на ту, что лежала сейчас в его объятиях, некие неоспоримые права, поцеловал. А затем ответил:

– Руигат…

Глава 6

– Ты слышал? Через два дня Пламенная представляет Киоле шестой вариант постановки Избранных, – произнесла Ители, входя в комнату и падая на подушки, в живописном беспорядке разбросанные по полу.

Ямамото оторвался от стационарного домашнего «окна», за которым проводил бо́льшую часть времени, когда бывал дома, и повернулся к ней:

– Вот как? Надо слетать посмотреть.

Конечно, голоэкраны дают достаточно сильный эффект присутствия, но постановки, подобные тем, что готовили Избранные под руководством Пламенной, изначально были рассчитаны на то, что их станут смотреть не на голоэкранах, а в зале. Они воздействовали не на два органа чувств – зрение и слух, и даже не на три, а на все четыре или даже пять, поскольку утверждалось, что многие воздушные потоки, как и практически все цветные дымы, задействованные в представлении, имеют не только цвет и запах, но еще и обладают вкусом, и способны влиять на тактильные ощущения.

– Бесполезно, – махнула рукой Ители. – Я узнавала – все места заказаны еще двадцать дней назад.

Адмирал понимающе кивнул. Еще бы, в обществе таких-то любителей развлечений, какими были киольцы, просто глупо было рассчитывать на что-то иное. Но не всегда то, что объявлено, является таковым на самом деле.

– Ну, возможно, я смогу что-нибудь сделать, – пробормотал он, снова разворачиваясь к «окну».

Ители потянулась и, встав с подушек, подошла к нему, обняла сзади за шею.

– Да, дорогой, ты стал гораздо лучшим поисковиком, чем я. Не понимаю, почему ты не хочешь принять участие в испытании. Я думаю, ты сразу смог бы сдать экзамен на первый уровень… а на второй – уж абсолютно точно. А это заметно подняло бы долю Общественной благодарности, которую ты получал бы за консультации в Сети и за эту твою странную работу у Цветного, которая отнимает у тебя столько времени.

Адмирал лишь привычно улыбнулся в ответ. Ители тоже улыбнулась и, на мгновение прижавшись к его коротко стриженной макушке щекой, выпрямилась и отправилась на кухню.

Он снова никак не ответил на высказанное ею предложение, но это ее уже давно не обижало. Он просто такой… какой есть. И его не переделать. Правда, это понимание далось ей не сразу – первые несколько месяцев она пыталась обижаться, даже уезжала, бросив все и дав себе слово, что больше никогда не переступит порога его жилища. Но проходил день, другой, третий… Однажды она даже продержалась целых десять дней, а потом все равно переступила этот злосчастный порог. Ители несколько раз пыталась разобраться, почему всегда возвращается. Ведь Исороку ни разу не делал попыток ее удержать или вернуть. Он не бросался перед ней на колени, не обещал трагическим голосом, что, если она уйдет, он тоже уйдет, но к богам, не тянул умоляюще руки, не звонил на ее личный терминал, и его трагическая фигура не маячила неподалеку от той компании, в которой она веселилась. Он не делал ничего из того, что делали другие мужчины, когда она уходила от них. Но от тех она уходила спокойно, даже посмеиваясь. А от него… К нему она отчего-то все время возвращалась. Когда кроткая, когда сердитая, когда возбужденная. И он всегда принимал ее так, будто она не наговорила ему злых слов при расставании или как минимум не заявила твердо, что больше никогда не вернется в этот дом… Нет, он встречал ее спокойно и с улыбкой. И всегда давал ей то, в чем она нуждалась в тот момент больше всего – успокоение, нежность или страсть. А потом возвращался к своим делам. Если честно, именно это и бесило ее в нем больше всего. То, что его дела всегда были для него более важными, чем она. Ну почему, почему не она?! Она же готова отдать ему всю себя – почему же он не готов? Это нечестно, несправедливо, неправильно!.. Бесило, но, как с удивлением позже поняла Ители, то же самое и привлекало ее в Исороку, именно этим он очень сильно отличался от большинства мужчин, с которыми она раньше встречалась. Он, он… он знал, зачем живет на этом свете. Потому и сам был нужен этому свету, этому миру. А человек только тогда и получает право именоваться человеком, когда обременяет себя определенным долгом и становится знатью, то есть личностью, значимой для мироздания. Тот же, кто живет для себя, не напрягаясь и не заморачиваясь, кто считает, что никому и ничего не должен, а ценен сам по себе, самим фактом своего рождения и существования, то есть всеми силами старается избегать любых обременений и не принимать никакого долга, часто еще с пафосом провозглашая, что это и есть истинная свобода, – тот значит для мира не больше, чем пучок травы или, скажем, коровья лепешка. Полезное ж удобрение…

Нет, ничего такого для себя Ители не сформулировала, она вообще не слишком утруждала себя формулировками, но вот если бы кто-то, как раз-таки владеющий талантом точных определений, попытался описать те во многом инстинктивные ощущения, которые заставляли ее, несмотря на все обиды, снова и снова возвращаться к Ямамото Исороку, он сказал бы, что Ители неосознанно чувствовала необходимость своего возлюбленного для мироздания. И именно это инстинктивное даже не понимание, а ощущение того, что ее Исороку принадлежит не только ей, но чему-то большему, сначала и заставляло Ители яростно бороться за свое влияние на него. Женщины ведь такие собственницы… А затем, когда она не столько поняла, сколько почувствовала, что Исороку принадлежит такому, с чем просто бессмысленно бороться – ну, как бессмысленно пытаться разогнать руками туман или собрать в ладони все капли хлещущего ливня, – это в конце концов позволило ей успокоиться. Она согласилась делить возлюбленного с мирозданием и даже стала подсознательно гордиться тем, что такой мужчина принадлежит не только этому самому мирозданию, но еще и ей. И в свою очередь, приняла на себя долг приглядывать за тем, чтобы мироздание его не замучило. И ей сразу стало как-то… необычайно покойно, что ли. Может, потому, что и она наконец нашла свой долг, исполняя который, тоже становилась нужна мирозданию…

Войдя на кухню, Ители включила свет и огляделась. Кухня… Еще недавно ей и в голову не могло прийти, что в доме необходимо помещение для приготовления еды. Зачем? Есть же «куб», который можно вызвать в любую точку этого мира. Ну, почти… Но Исороку любил, чтобы пища была, как он это называл, честной. И вкусной. Ители долго не понимала, что он имеет в виду, поэтому в один, совершенно точно прекрасный вечер Исороку отодвинул все свои дела, закрылся на кухне вместе с ней и показал, что, например, ломтик огурца, извлеченный из «куба», не исходит соком, как только что отрезанный; что кусочек жареной рыбы, добытый оттуда же, не может остыть и слегка заветрить снаружи, но остаться горячим и сочным внутри; и как сильно отличается вкус риса для суси… И Ители, к собственному изумлению, прониклась всеми этими тонкостями. А может, дело было в том, что тот вечер он посвятил только и исключительно ей…

Ители счастливо вздохнула. Она не сомневалась, что ее Исороку непременно отыщет для них возможность попасть на представление Избранных. А значит, был повод устроить маленький праздник и приготовить нечто особенное. Например, красный рис с окасирацуки. Набрав на панели «куба» заказ, включавший только сырые продукты, Ители достала из нижнего шкафчика нож, толстую разделочную доску и несколько чашек. Извлекла из «куба» продукты и взялась за дело. Руки работали автоматически, а голова была занята совершенно другим… О боги, как разительно изменилась ее жизнь всего за один год! Скажи ей кто еще год назад, что она так долго проживет в одном месте и с одним человеком, – она бы рассмеялась. Быть привязанной к одному постоянному партнеру? Какая чушь! Она всегда была немного легкомысленной и никогда не могла усидеть на месте. Тем более что все необходимое для той работы, которой она время от времени занималась, легко найти в любой точке Киолы. Ну, за исключением Острова. Но она и не стремилась на Остров – все, кто жил там, казались ей немного ненормальными. Или не немного. И вот на́ тебе! Она живет, пусть и не на Острове, но уж совершенно точно с ненормальным. Причем не просто живет, но еще и радуется жизни. И, вот ведь глупости какие, чуть-чуть нервничает, когда ее Исороку уезжает куда-то надолго, даже если он едет в иуэлу к Алому Бенолю, у которого работает в каком-то большом проекте…

Ители поставила на плиту кастрюльку с рисом и тихонько вздохнула. Исороку никогда не просил ее о том, чтобы она ему готовила. Это произошло как-то само собой. Поскольку он дни напролет был занят проектом Беноля, а ей было скучно просто сидеть рядом и смотреть, как он работает, но и уходить из дома тоже не хотелось, она как-то так постепенно принялась следить за тем, чтобы Исороку вовремя поел. И именно то, что ему нравилось. Нет, он безропотно съедал все, что она ему приносила. И даже если бы она принесла ему завернутый в тряпки камень, он принял бы его с привычной улыбкой. Но Ители уже научилась различать его улыбки. Они ведь только казались одинаковыми, а на самом деле были совершенно разными – спокойная, огорченная, довольная, отстраненная, радостная, восхищенная. Последняя нравилась ей больше всего. Она и готовить научилась во многом потому, что, когда приносила ему что-нибудь из его любимых кушаний, он всегда одаривал ее восхищенной улыбкой.

С ужином Ители закончила через час. Проверив напоследок рукой температуру бутылочки с сакэ, она уставила чашками и блюдами с едой легкий поднос и понесла ужин в комнату. Их дом, который Исороку построил на ту долю Общественной благодарности, которую заработал как консультант-поисковик Сети, был небольшим, всего четыре комнаты, если считать с кухней, и располагался на самой окраине поселения. Так что до комнаты Исороку она добралась быстро. Расставив все на низком, как он любил, столике, Ители тихонько присела и принялась ждать, когда Исороку наконец отвлечется и заметит, что она уже приготовила ему поесть. Впрочем, она знала, что ждать придется недолго. Он всегда замечал, когда она что-то делала для него – и всякий раз находил такие слова благодарности, что ей хотелось делать это снова и снова…

– Спасибо, дорогая, – проникновенно поблагодарил Исороку, отрываясь от «окна» и разворачиваясь к столу. – Ты всегда так обо мне заботишься… Мне даже немного неудобно. Это же все совершенно не в ваших традициях…

Ители улыбнулась:

– Мне просто нравится.

– Что? – удивился он, разламывая палочки и пододвигая к себе блюдо.

– Всё. Заботиться о тебе, видеть тебя, жить с тобой… да и просто всегда знать, что ты где-то рядом.

Исороку улыбнулся:

– Да, понимаю. Для меня тоже очень важно, что ты всегда где-то рядом.

– Нет. – Ители, улыбнувшись, мотнула головой.

Ямамато удивленно воззрился на нее. А потом осторожно, но слегка сердито уточнил:

– Что значит «нет»? – Он, конечно, вежливый человек, но никогда не опускался до прямой лжи.

Ители смущенно покраснела.

– Прости, я не совсем правильно выразилась. Тебе, конечно, важно, что я всегда где-то рядом. Но… просто я поняла, что мне без тебя будет плохо. Очень-очень плохо. А вот ты… ты сможешь обойтись без меня. Да, вероятно, тебе будет грустно, и ты тоже будешь немного страдать. Но… ты не «отстранишься». Тебе будет просто некогда.

Ямамото, в этот момент как раз закидывавший в рот кусок карпа, замер и, отложив палочки, погладил Ители по щеке.

– Прости, – тихо произнес он. – Я такой. Смысл моей жизни в долге. И я живу, чтобы исполнить его. Так, как я его вижу. Все остальное в моей жизни подчинено ему. Там, где я родился и вырос, именно такой представляется жизнь для того, кто желает называться мужчиной, и я считаю, что это правильно.

– Я знаю, – вздохнула Ители. – Ты очень отличаешься от всех остальных. Ну, за исключением тех троих твоих друзей. Вы выросли в одном поселении?

– Можно сказать и так, – улыбнулся Ямамото.

– Вот я и говорю… – улыбнулась в ответ Ители. – Но знаешь, я думаю, что именно поэтому я так к тебе и привязалась. Ну, потому, что ты такой… другой… И еще, – она замолчала, собираясь с духом, а затем выпалила то, что уже давно, чуть ли не полгода, вынашивала в себе: – Я хочу родить от тебя ребенка. Вот! – И зажмурилась, ожидая его реакции.

Ребенок у киольцев считался обузой, препятствием для насыщенной и приятной жизни, а то и просто вызовом общественной морали. Нет, официально провозглашалось, что каждая киолка должна родить хотя бы одного ребенка раз в сто лет. Ходили слухи, что тем, кто не исполнил этого, даже могут отказать в уходе к богам, если, конечно, у них возникнет желание прервать свою жизнь. Но все подруги Ители откладывали эту обязанность на «когда-нибудь потом», когда они устанут от легкой и веселой жизни и решат немного передохнуть в стороне от людей, ну и чтобы не терять времени зря, быстренько родят и скинут младенца в систему общественного воспитания, потому что возиться с ним – фи, это же так муторно… Да что там подруги – сама Ители еще недавно считала точно так же. И лишь встретившись с Исороку, она вдруг почувствовала, что хочет его не просто как партнера, но и как отца для своего ребенка. Она хочет, чтобы у нее появился кто-то, кто будет частью ее и в ком при этом будет частичка Исороку. И это ее желание оказалось таким сильным и столь неожиданным, что Ители сама испугалась его и довольно долго с ним боролась. А затем так же долго выбирала момент, чтобы сказать об этом Исороку. Довыбиралась…

– Это… прекрасно!

Жаркий шепот Исороку прозвучал совсем близко, она почувствовала, что его губы осторожно целуют ее прикрытые веки и, вскинув руки, обняла его. Молча. Потому что просто задохнулась от любви к этому необычному мужчине…

На следующий день в их доме появились гости. Ители после бурно проведенной ночи проснулась довольно поздно, да еще и позволила себе понежиться в постели. Так что когда она, окунувшись в купальню, наконец добежала до комнаты, в которой стояло «окно» Ямамото, оснащенное расширенным терминалом управления, там уже сидели трое друзей ее любимого.

Ители подходила к двери, когда услышала голоса.

– … думаю, лучше выбрать вторую модель. Да, паразитное излучение батареи заметно выше, зато мощность и дальнобойность отличные, – горячо говорил кто-то.

– Я думаю, ты не прав, Отто, – тут же возразил другой голос, – третий вариант не намного хуже, зато его паразитное излучение практически не повышает суммарный коэффициент обнаружения полноэкипированного бойца. А что касается боевых свойств, то у второй модели они как бы и не избыточны. Ну на кой индивидуальному оружию диверсанта…

Ители улыбнулась. Ну вот, собрались мужики и спорят о чем-то своем, непонятном. Причем, наверное, сидят уже давно, а Исороку их встретил максимум чаем, да и то если не начали спорить прямо с порога. Она тихонько повернулась и побежала на кухню. Надо приготовить мужикам что-нибудь поосновательней…

Когда Ители вошла в комнату, держа в руках поднос, на котором, кроме нескольких тарелок, высилось блюдо с кусками жареного морского окуня, все четверо на мгновение замерли, а затем из трех глоток вырвался восторженный рев.

– Вот это женщина! – восхищенно заявил сидевший слева от Ямамото коренастый парень, которого, как знала Ители, все почему-то называли забавным именем Банг. – Нет, адмирал, поделитесь опытом, как это вам удалось отхватить такую? Мне как-то всё попадаются просто суч… кхм, ну просто любительницы того самого. А чтобы мужика покормить – так у них нигде не звякает.

– А зачем тебя кормить? – удивилась Ители. – Ты что, не умеешь пользоваться «кубом»?

– Да так-то оно так, но ты-то адмирала кормишь.

Ители нахмурилась:

– Это – другое. А насчет тебя я так скажу – с какой это стати ты хочешь, чтобы женщина делала то, что ты можешь сделать сам? Ты что, считаешь себя выше ее?

Банг удивленно лупанул глазами:

– О-па, да ты эта, как ее, суфражистка, как говаривал мой папаша. – Но потом покосился на адмирала, на блюдо с рыбой и задумчиво покачал головой: – Н-да, черт вас, женщин, разберет…

Ямамато же загадочно улыбнулся и, протянув руку, взял пальцы Ители в свои.

– Спасибо, родная, – тихо произнес он. – И я сделал так, что сегодня вечером мы сможем посмотреть постановку Пламенной. Мы все, впятером.

– А я и не сомневалась, – улыбнулась Ители и, наклонившись к Исороку, поцеловала его в щеку, после чего покинула комнату.

Когда за ней затворилась дверь, адмирал повернулся к остальным:

– Ладно, ваше мнение по поводу разработанных нами с Бенолем образцов вооружения я выслушал. Теперь что касается нового набора. Как обстоят дела с этим?

Ответил русский:

– Пока в списке сто семьдесят три кандидата. То есть имеется небольшой запас, но… – старший лейтенант вздохнул, – я совершенно не представляю, из кого будем отбирать третий поток. Надежда на Остров совершенно не оправдалась. Там удалось отобрать только человек десять. Остальные сидят как сычи в своих гнездах, их оттуда никаким колом не выковырнуть. Ни о чем даже слышать не желают. Ола, Киола их совершенно не интересуют.

Адмирал задумчиво качнул головой:

– Да, это проблема. Причем не только и даже не столько наша. Это проблема всего их общества. Они так яростно выкорчевывали насилие из своего образа жизни, что вместе с водой выплеснули и ребенка. То есть вместе с насилием выплеснули и силу, и пытливость, и умение не соглашаться с установленными границами и оспаривать авторитеты… По существу, приняв принципы Белого Эронеля, они остановили всякое развитие. По той информации, которую мне удалось собрать, с момента овладения энергиями тиоэля, что по времени почти совпадает с воцарением в их общественной жизни принципов Эронеля, на Оле и Киоле не было сделано ни одного значимого научного открытия. И как мне кажется, причина здесь именно в этом.

Майор нетерпеливо дернул щекой, на которой теперь снова красовался шрам. Он восстановил его сразу же, как понял, что сделать это достаточно просто: нужно лишь найти более-менее приличного мастера по внешнему облику и внятно объяснить ему, что ты хочешь. Впрочем, заняться этим вплотную Отто смог только недавно, когда они вернулись с острова.

– Это, конечно, неприятно, но нас, адмирал, сейчас волнуют не глобальные проблемы развития цивилизации Киолы, а то, откуда нам взять новых солдат. Если год назад я считал, что столь малое число кандидатов связано с плохим отбором, ну и слишком малым количеством людей, которым мы можем его поручить, то теперь, ознакомившись с этими вашими «образами», я уже так не считаю.

Ямамото вежливо наклонил голову. «Образы» были его детищем. Серьезно озаботившись проблемой эффективности отбора, он детально разобрался с системой консультантов Сети. Существенная часть консультантов были живыми людьми, но, к сожалению, подавляющее число Деятельных разумных между ничегонеделанием за минимум Общественной благодарности и хоть каким-то трудом за более весомое вознаграждение выбирали ничегонеделание. И адмирал считал, что это тоже результат полного подавления любого намека на способность к насилию. Впрочем, энергии тиоэля позволяли содержать и обеспечивать практически любое количество бездельников, так что даже саму идею Общественной благодарности Ямамото был склонен расценивать как некий социальный проект, призванный побудить хоть какую-то часть киольцев заниматься хоть чем-то полезным, пусть и для них самих. Проект, начисто провалившийся, ибо более девяти десятых населения Киолы предпочитали есть, спать, трахаться и пялиться в голоэкраны, и более ничего не делать. Даже Потеря не смогла вывести Деятельных разумных этой цивилизации из их овощеподобного состояния. Нет, почесать языки ринулись многие, но вот чего-то большего не произошло… Да что там говорить, если в творческих конкурсах, через которые осуществлялся отбор в число Избранных, приняли участие всего лишь около пяти миллионов человек – одна тысячная доля населения планеты. Остальные предпочитали таращиться в голоэкраны на то, как проходили эти конкурсы… Так вот, чтобы возместить нехватку реальных консультантов, в Сеть были запущены «образы» таковых. На основе длительного скрупулезного анализа работы нескольких тысяч наиболее успешных консультантов были созданы специальные программы отслеживания критериев, которыми эти консультанты руководствовались при осуществлении поиска, затем были разработаны визуализационные программы, призванные имитировать работу живых людей, и каждой из них соответствовали определенные виртуальные «куклы», чьей задачей было взаимодействовать с реальными пользователями. Так что теперь большинство тех «личностей», которые видел Деятельный разумный, когда запрашивал консультацию в Сети, являлись всего лишь компьютерной программой. Впрочем, эффективность работы таких виртуальных консультантов была довольно высока. И адмирал прошел тем же путем, взяв в качестве «личностей» для собственных консультантов, которые должны были осуществлять первичный отбор кандидатов, образы всех четверых землян. Так что пока трое из них – немец, русский и американец, гоняли на острове два десятка отобранных киольцев первого потока, их виртуальные образы тщательно просеивали миллионы личных страниц, выискивая среди жителей Киолы тех, кто смог бы хоть когда-нибудь встать вровень с землянами в их будущем противостоянии с захватчиками Олы. Ну или хотя бы не слишком отстать от них и при этом не съехать с катушек в процессе обучения…

– К тому же, – продолжил немец, – если даже мы каким-то чудом сумеем сделать еще один набор, то есть отыскать пять-шесть сотен пригодных для обучения людей, это все равно не решит проблемы. Отвоевывать планету шестью-семью сотнями солдат?.. – Скорцени насмешливо фыркнул. В этом его никто не поддержал, но и русский, и американец уставились на адмирала довольно напряженно. Похоже, им в голову приходили такие же мысли, что и немцу.

Ямамото улыбнулся:

– Как ты думаешь, Отто, какими силами мне, адмиралу, было бы наиболее удобно оперировать?

Майор насупился:

– Флотом… как я думаю. Но я не вижу, как мы смогли бы перебросить на Олу военный флот, даже если бы нам удалось его построить и обеспечить экипажами.

– Ну, во-первых, военный флот может быть не только морским, – губы адмирала искривились в легкой усмешке, – а и воздушным, и – пусть для нас это звучит необычно – заатмосферным, то есть пустотным. Причем пустотный можно сделать куда более могучим, чем любой морской, ибо там, как я сумел выяснить, несколько проще с развесовкой, прочностными характеристиками и многим другим. Хотя, конечно, присутствуют и свои трудности. Например, непременная герметичность всей конструкции. Да и морской флот тоже можно доставить на Олу. Технологии киольской цивилизации это позволяют. Но я отказался и от морского, и от воздушного флота… Понимаете почему?

Все трое кивнули, а Банг еще и буркнул:

– Матросов-то где взять?

Адмирал отрицательно качнул головой:

– Это, конечно, проблема, но я отказался от флотов не из-за нее. И не оттого, что я не знаю, каким вооружением и системами защиты обладает наш противник, без чего строить любой флот бессмысленно. Просто… подумайте, кто бы позволил мне построить здесь, на Киоле, боевые корабли? – Ямамото обвел товарищей печальным взглядом и продолжил: – Все, что мы можем, и все, что мы должны сделать здесь, на Киоле, – это отыскать и подготовить киольцев, которые захотят и сумеют начать борьбу за возвращение своей прародины. А также вооружить и оснастить их так, чтобы они смогли выжить на Оле в первое время. И всё. Более ничего нам сделать не удастся.

– То есть мы изначально готовим всего лишь разведывательно-диверсионный отряд? – насупившись произнес Иван.

– Нет, – опять качнул головой адмирал.

Трое землян обменялись недоуменными взглядами и озадаченно уставились на него.

Ямамото улыбнулся:

– Не беспокойтесь, друзья мои, я знаю, где мы наберем армию для освобождения Олы.

– Где? – удивленно произнес Банг. Американская армия отличалась куда более свободными взаимоотношениями, особенно в среде командного состава, к которому принадлежали как сержанты, так и офицеры, так что его реакции всегда были непосредственными. Русский и немец же просто промолчали, ожидая разъяснений.

– На Оле, – спокойно произнес адмирал.

Несколько мгновений его собеседники сидели с озадаченным выражением лица, а потом русский восторженно хлопнул себя по колену.

– Ну Исороку! Ну голова! Ну конечно, эти уроды не смогли бы уничтожить всех, кто жил на планете в момент нападения. Кто-то там непременно остался. И совершенно точно, что жизнь у них в прошедшие со времен Потери сто сорок лет была далеко не сахар. Так что там найдется куда больше людей, которые будут не прочь взять в руки оружие и поквитаться с этими уродами!

Ямамото согласно наклонил голову:

– И не забывайте об Избранных. Полторы сотни тысяч крепких молодых людей тоже являются неплохим резервом.

Скорцени презрительно скривил губы:

– Ну… этих можно сразу списать со счетов.

– А я бы с этим не торопился, – поддержал адмирала Иван. – Вряд ли их просто поубивают. Скорее захватят и запихают во что-нибудь типа ваших концентрационных лагерей…

– Я уже говорил, что никогда не поддерживал эту дурацкую идею, – холодно отозвался майор Скорцени.

Но русский махнул рукой – мол, я не об этом, не окрысивайся.

– А вот как их оттуда вытащить – надо будет подумать, – закончил свою мысль старший лейтенант и взглянул на адмирала: – Значит, мы готовим не бойцов, а инструкторов?

Ямамото кивнул:

– Да, инструкторов. И я согласен с тобой, что оккупанты на Оле скорее попытаются захватить Избранных, чем просто их уничтожить. Я просмотрел множество записей времен Потери и не могу сказать, что захватчики действовали как кровожадные безумцы, старающиеся непременно уничтожить любого, до кого только смогут дотянуться. Обычная военная операция. Просто спланированная и осуществленная с полным пренебрежением к противной стороне. Ну типа того, как ваши власти, сержант, поступали с индейцами. Никакой кровожадности, но если принимается решение, то оно проводится в жизнь всеми возможными способами, начиная с уничтожения бизонов как пищевой базы, следствием чего является вымирание множества племен от голода, и заканчивая прямыми военными операциями, во время которых не щадили ни женщин, ни детей, и бактериологической войной, когда индейцам за их же деньги продавали одеяла, в которые предварительно заворачивали погибших от оспы. А здесь нет необходимости никого уничтожать – они и сами сдадутся. Так что есть шанс, что мы будем иметь на Оле еще несколько десятков тысяч человек кадрового потенциала, из которых к тому же будет уже выбито неприятие насилия. Причем не нами…

Немец и русский обменялись понимающими ухмылками, а Банг проворчал:

– Между прочим, среди моих самых близких друзей были пара арапахо. Их папаши приехали в Нью-Йорк строить небоскребы[27].

– Не обижайся, Джо, – адмирал примирительно потрепал его по плечу, – у каждой нации, создавшей свою империю, есть и героические, и позорные страницы. Такова жизнь. Мы тоже практически уничтожили своих индейцев. Они назывались айну.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату снова вошла Ители. Она всплеснула руками:

– Как это, вы так ничего и не съели? Нет, это просто ужас какой-то! Исороку, так-то ты исполняешь обязанности хозяина дома?!

Адмирал в извиняющемся жесте прижал руки к сердцу…

Когда с едой было покончено и подруга адмирала унесла тарелки, Ямамото спросил:

– А как там наши отпускники?

Трое инструкторов обменялись усмешками.

– Отдыхают, – ухмыляясь во весь рот, проинформировал Банг. – Причем так, как и положено солдатам. Есть уже случаи поломки мебели.

Адмирал усмехнулся. Ну еще бы – год воздержания…

– Но вообще-то я не понимаю, почему вы так настаивали на этом отпуске, – посерьезнев, заметил Скорцени. – Насколько я помню, главным условием успешности проекта мы определили его абсолютную секретность. А эти сорок дней резко увеличивают вероятность нарушения секретности.

– Это так, – сказал адмирал. – Но другого варианта нет. Эти сорок дней решают сразу несколько важных проблем. Во-первых, наши курсанты просто не выдержали бы еще один год нагрузок – в первую очередь психологически. Тем более что для них нагрузки как минимум удвоятся.

Все понимающе кивнули. Курсанты первого набора не только будут исполнять обязанности инструкторов, но еще и осваивать боевое оружие и тактику. До сего момента единственным реальным боевым оружием курсантов был нож, хотя они учились убивать врага любым доступным средством. Но использование более эффективного, чем нож, оружия на этом этапе для них было недоступно. Потому что на первом этапе главным, на что обращалось внимание во время подготовки, являлась перестройка психологии курсантов – менялось не только отношение к насилию, но и вырабатывалось умение преодолевать себя при предельных и даже запредельных физических и психологических нагрузках. Так что, по идее, каждый, кто получил берет с руигатом на кокарде, был способен, будучи десантирован на любом из полюсов, в одиночку, самостоятельно выбраться оттуда и прибыть в лагерь в указанный срок, и не на последнем издыхании, а готовым к выполнению любой последующей задачи. При таких учебных нагрузках времени на освоение вооружения практически не оставалось. Впрочем, дело было не только в этом. Просто до последнего момента никакого оружия не существовало, как и, соответственно, тактики его применения. Тактику же во многом определяют возможности оружия, хотя и не они одни. Скажем, особенности вооружения и тактики противника влияют на нее чуть ли не больше, чем возможности собственного оружия. А вот о противнике им только предстояло узнать…

– Во-вторых, курсантам просто необходимо было сравнить себя нынешних и себя прошлых, – продолжил адмирал. – У них должна была появиться уверенность в том, что они действительно стали лучшими на планете – и вовсе не оттого, что научились убивать, а оттого, что стали мужчинами…

И все снова кивнули. Ведь первый признак мужчины отнюдь не болтается у него между ног. Наличие этого признака ничего по большому счету не означает – многим сей предмет не мешает даже заниматься сексом в позиции женщины. Главное, что отличает мужчину, – это умение отвечать за свои слова и преодолевать испытания. Но в райском мирке Киолы к словам относились легкомысленно, а возможностей испытать себя практически не существовало.

– Ну и, в-третьих, та причина, о которой уже знают сами курсанты, также очень важна. Мы должны быть уверены, что люди Киолы действительно готовы заплатить высокую цену, чтобы вернуть свою прародину. Потому что если это не так – мы занимаемся бессмыслицей… Что же касается риска нарушения секретности – это тот риск, которого мы не можем избежать. – Адмирал сделал паузу, вздохнул и закончил: – А через год он вырастет еще в несколько раз.

– Меня другое волнует, – задумчиво произнес старший лейтенант. – А ну как, пока мы здесь готовимся, Избранные уже отправятся на Олу?

– И что? – фыркнул майор. – Тем больше будет времени у ребят на то, чтобы эти бредни о глубокой порочности любого насилия окончательно выветрились у них из головы.

– Да… так-то оно так, – слегка скривился Иван, – но… Представь, как их захват шарахнет по мозгам всей планете. Как бы они совсем не отказались от идеи освобождения Олы.

– И что? – не понял Банг. – Мы же все равно собираемся десантироваться тайно. Адмирал с Бенолем не зря затылки чешут, разрабатывая этот… ну… воздушнопустотный корабль, который невозможно было бы засечь. Как нам это может помешать-то? Мы ж ни у кого разрешения спрашивать не собираемся.

– Ну… я бы не употреблял слово «невозможно», – мягко отозвался адмирал. – Скорее – «очень затруднительно». Но я понял, что имеет в виду Иван. Да, если Симпоиса наложит такой запрет, мы можем столкнуться с серьезными препятствиями. Дело в том, что это для нас решения Симпоисы не имеют никакого… вернее, не являются абсолютной истиной и приказом, обязательным к исполнению. Для наших же будущих подчиненных, выросших и всю свою сознательную жизнь проживших на Киоле, решения Симпоисы – непреложный закон. Так что если Симпоиса, будучи в шоке от того, что случится с Избранными, категорически запретит приближаться к Оле, то, боюсь, мы заимеем множество проблем как с подчиненными, так и, возможно, с Бенолем.

Трое его собеседников помрачнели, а Банг даже зло пробурчал:

– Черт, сколько ж всякого дерьма вокруг. Нет, я раньше не понимал, насколько мне здорово было в батальоне. Я отвечал всего за десять задниц и за самого себя и считал себя в полном праве материть командование и тупых политиков. А сейчас у меня уже мозги набекрень от всех тех выкрутасов, которые нужно учитывать…

– Но я бы не очень опасался опоздать, – немного успокоил их адмирал. – На Киоле привыкли делать дела неспешно. К тому же Тэра Пламенная известна своей дотошностью. Они планируют вступить в контакт с захватчиками Олы сразу в тридцати точках, поэтому ей нужно подготовить тридцать… – Тут адмирал запнулся, не сразу сообразив, как назвать команды Избранных, собирающиеся танцевать перед захватчиками: подразделения, труппы, коллективы?.. – Короче, тридцать команд, каждая из которых, как объявлено, будет способна отработать на выбор не менее шести основных сценариев. Так что я не думаю, что их подготовка займет еще менее трех-четырех лет. Мы успеем.

– Ну, раз так, тогда нормально, – удовлетворенно кивнул русский. – Но ты держи там руку на пульсе. Уж лучше мы быстренько закруглим программу подготовки и продолжим ее на месте, чем застрянем на Киоле, погрязнув в бесконечных спорах.

И адмирал согласно наклонил голову.

Глава 7

Ликоэль стоял и смотрел на лежащее перед ним тело. Третий. Уже третий. И ничего нельзя сделать, поскольку он мертв окончательно и бесповоротно. Сорвался со скалы, когда пытался спуститься по отвесной стенке, и умер. Причем произошло это не менее полутора часов назад, поэтому никакой регенератор уже не поможет. Ликоэль обернулся и посмотрел на майора Скорцени. Тот угрюмо разглядывал изуродованное при ударе о камни тело.

– Доннерветтер! Если его принести в лагерь, то наши курсанты просто сблюют, а если нет, то следующей же ночью среди них появится еще какой-нибудь идиот, который попытается сбежать и сообщить Симпоисе о тайном кружке извращенцев, получающих удовольствие от безудержного насилия над свободными Деятельными разумными.

Ликоэль кивнул. Да, все так. И этот третий, скорее всего, появился именно потому, что тела двоих предыдущих они не принесли в лагерь, а закопали неподалеку от тех мест, где нашли. Сто шестьдесят набранных курсантов им просто не поверили. Он вздохнул. Да, в том, что их прошлогодний лагерь располагался на далеком, затерянном в океане острове, были свои преимущества. После того как улетела «капля», им и в голову не могло прийти, что у них есть шанс добраться до Симпоисы – оставалось только терпеть…

– Ладно, пусть блюют, – принял решение командир роты «Рейх». – Сгребите все, что от него осталось, на плащ-палатку – и рысью назад…

В этот лагерь, располагавшийся среди безлюдных диких скал полуострова, не дотягивающего три сотни валэй до Северного полярного круга, их отряд, увеличившийся до ста восьмидесяти пяти человек, прибыл пятнадцать дней назад – после бурной встречи с друзьями, погрузочной суматохи и массы глупых вопросов, просьб и даже требований от озадаченных новичков. Например, человек пять среди них сразу же потребовали себе такие же береты с кокардой-руигатом, на что бывшие инструкторы, нынче именующиеся старшими инструкторами, обменявшись ухмылками, пообещали, что в процессе проводимых Алым Бенолем экспериментов каждый будет иметь возможность получить такой берет. И ведь не сказать, что обманули-то…

Впрочем, все это прошло мимо сознания Ликоэля, потому что он был подавлен расставанием с Интенель. Нет, сначала у них все было просто великолепно. После той невероятной ночи она объявила, что решила вернуться к нему. Первые семь-восемь дней Ликоэль прожил в настоящем блаженстве, он даже забросил свои заказы, поскольку Интенель была невероятна… и не только в постели. Она постоянно была с ним, соглашалась выйти из дома только в его сопровождении, смеялась его шуткам, весело шутила сама и даже пару раз принесла ему стакан с ледяным сэлли. Все стало портиться, когда он, однажды утром вынырнув из многодневного блаженства, тихонько, чтобы не разбудить безмятежно спящую Интенель, добрался до своего рабочего места и запустил программу. Около часа он трудился в одиночестве над заказом, причем, стоит признаться, у него давно так не спорилось дело, как в этот час. А потом послышались легкие шаги, тихо прошелестела распахивающаяся дверь, и в комнате раздался удивленный голос:

– Эй, Ликоэль, как ты можешь заниматься чем-нибудь еще, когда я рядом?

Мастер отвернулся от наброска и взглянул на девушку, широко улыбнувшись. В ее шутке была только доля шутки. Ну действительно, с того момента, как она вернулась к нему, он все время был занят только ею, только ею.

– С добрым утром, Интенель, с добрым утром, любимая. Я рад, что ты уже проснулась. Ты знаешь, с тех пор как ты вернулась, я просто купаюсь в счастье… И сегодня мне захотелось, чтобы и другие увидели, как мне хорошо с тобой, как мы любим друг друга и как мы счастливы вместе. Чтобы они смогли понять это через мою работу. Вот почему я здесь.

Интенель подарила ему обворожительную улыбку – и Ликоэль чуть не задохнулся от счастья. А потом он произнес следующую фразу:

– И я должен успеть сделать это до отъезда.

Именно после нее и началось…

Нет, сначала он даже не догадался об этом. Интенель ни единым жестом не выдала своего неудовольствия – наоборот, она снова обворожительно улыбнулась и спросила: «Принести тебе сэлли?» – и вот ведь удивительно, принесла. А через несколько минут предложила прерваться и пойти вместе позавтракать на морской террасе. После завтрака она увлекла его на прогулку, затем они купались, а когда вечером он попытался пойти поработать, Интенель поймала его за руку и наградила таким страстным поцелуем, что мысли о работе напрочь вылетели у него из головы. О боги, никогда они не любили друг друга так, как в эти дни…

Следующие несколько дней поработать ему удавалось только утром, урывками. Впрочем, эти утренние часы были необычайно плодотворными – Ликоэль был переполнен счастьем и просто жаждал делиться этим счастьем со всем белым светом. Но Интенель почему-то стала просыпаться довольно рано и, появившись в комнате, быстро утаскивала его куда-нибудь подальше от рабочего места. А через несколько дней и вовсе уговорила его прошвырнуться по всему побережью. Он согласился, потому что необычайное вдохновение, охватившее его после возвращения в его жизнь Интенель, привело к тому, что та работа, которую он обычно делал за полгода, на этот раз была выполнена за несколько утренних часов. Впрочем, двум заказчикам пришлось отказать, потому что их собственное настроение совсем не совпадало с настроением мастера. Одному хотелось, чтобы новый облик демонстрировал всем его неизбывную печаль, а второму требовалось напомнить окружающим о бренности жизни и неизбежности ухода к богам. Но это у Ликоэля в его нынешнем состоянии никак не получалось.

Десять дней путешествия, с одной стороны, были по-настоящему феерическими, а с другой – после них он почему-то ощутил себя не отдохнувшим, а разбитым. Никогда еще Интенель не была такой нежной и страстной, такой терпеливой и податливой, как в эти десять дней. Ликоэль просто растворился в своей любви, напрочь позабыв о руигате, берет с которым теперь валялся где-то в доме… Но вот вечерами отчего-то он чувствовал себя странно. Ему хотелось одновременно и орать от любви, и плакать, и страдать, и радоваться. Причем настроение у него менялось очень быстро. Вот еще мгновение назад он вроде как млел от счастья, а сейчас на глаза сами собой наворачиваются слезы, но стоит только проходящей мимо Интенель ласково провести по его щеке тонкими нервными пальцами, как сердце уже трепещет от восторга. Сильнее всего он испугался, когда, проснувшись однажды рано утром (в последнее время Ликоэль просыпался часто, и ночами, и утром, и долго лежал, плача, то от невыразимого счастья, от того, что она с ним, то от неизбывной жалости к себе, когда представлял, что она когда-нибудь может от него уйти), случайно заметил, что вытянутая вперед рука мелко дрожит. Утром?! Что же с ним происходит?!! Он несколько мгновений лежал, охваченный ужасом от того, что с ним творится нечто непонятное, а потом осторожно выбрался из-под обнявшей его во сне Интенель и поплелся в комнату, где был установлен его терминал. К рабочему месту он не подходил уже двенадцать дней, да и вообще с момента отъезда в путешествие ни разу не появился в этой комнате даже по возвращении, как будто работа теперь для него ничего не значила. Вот и сейчас тоже он направился первым делом не к терминалу, а к «кубу».

Для Ликоэля, как и для любого киольца, все проблемы, связанные со здоровьем, обычно решались через «куб». Если с тобой творилось что-то не то, достаточно было заказать «кубу» любое блюдо, задав не все, а лишь основные параметры, и в тот момент, когда твоя рука оказывалась в области доставки, анализаторы «куба» производили экспресс-анализ состояния организма, мгновенно ставили диагноз, разрабатывали стратегию лечения и за то время, пока пальцы смыкались вокруг стакана или тарелки с заказанным продуктом, добавляли в приготовленное блюдо точно рассчитанный набор про-и гипербиотиков вкупе со всем необходимым для их доставки и использования наноинструментарием. Так что когда потребитель извлекал заказанное из «куба», в пище уже имелся весь набор средств для приведения организма в идеальное состояние. Исключение составляли лишь продукты с жестко заданной рецептурой, например тот сэлли, который был настроен выдавать его «куб» всякий раз, если в приемной зоне появлялась рука, а параметры желаемого блюда или напитка не были заданы…

Ликоэль заказал «кубу» воду. Обыкновенную воду. И одним глотком осушил появившийся в области доставки стакан. Первые несколько мгновений ничего не происходило, затем где-то в районе паха зародилась теплая волна, медленно, но неуклонно начавшая распространяться по всему телу – вниз, по ногам, и вверх, по животу и груди. И почти одновременно Ликоэль почувствовал, что его развезло… Такое он впервые испытал, когда трое инструкторов пригласили его и остальных Вооруженных, как они выразились, «отметить появление на этой планетке еще одного настоящего мужика». Это произошло вечером того же дня, когда ему вручили боевой нож. Тогда Ликоэль едва не сблеванул, хватив жуткого, вонючего и жгущего нёбо и язык напитка, который инструктор сержант Банг назвал «вполне приличный бурбон». Впрочем, это случилось (вернее, чуть не случилось) только в первый раз и во многом от неожиданности – ну не приходилось ни ему, ни кому бы то ни было из остальных киольцев до сего момента глотать столь тошнотворное пойло… Все остальные «разы» он свой глоток принимал как и подобает бойцу, принадлежащему к касте Вооруженных. Так вот, именно тогда он и поймал это ощущение осоловелости, которому еще не знал названия, – спустя некоторое время мастер этак поплыл, глупо заулыбался, притих, и инструктор старший лейтенант Воробьев впервые за все время дружески хлопнул его по плечу и насмешливо объявил: «Ну, осоловел парень. Совсем развезло с непривычки-то…»

Однако сейчас Ликоэль не почувствовал того обжигающего вкуса «вполне приличного бурбона». Значит, диагностическая система «куба» своими способами пыталась привести его в то же состояние, в которое приводил «вполне приличный бурбон». И это означало, что, вспомнив рассказы про лечебные эффекты того пойла, он сможет прикинуть, что с ним происходит сейчас. Но голова работала слабо, что, впрочем, полностью соответствовало, так сказать, типичной клинической картине. Поэтому мастер заказал себе еще один стакан воды, на всякий случай, и, выхлебав его, вернулся в спальню, где рухнул рядом с Интенель и забылся тяжелым сном.

Проснулся он поздно – уже один – и несколько мгновений лежал, удивляясь, почему это его сегодня утром не колбасит так, как обычно, то есть ему совершенно не хочется рыдать от восторга и его не охватывает тоска от того, что в этот миг Интенель нет рядом с ним. А затем внезапно вспомнил все, что с ним случилось ранним утром, и торопливо, с некоторым испугом, вытянул вперед руку. На этот раз рука не дрожала. Ликоэль некоторое время, затаив дыхание, разглядывал ее и так, и эдак, потом облегченно выдохнул и, закинув руку за голову, уставился в потолок, принявшись вспоминать, что ему известно о лечебных свойствах жуткого пойла. Согревающее? Да, но он явно не чувствовал себя замерзшим. Антистресс? Тут уже у Ликоэля особенной уверенности не было. Еще недавно он, как любой житель Киолы, совершенно не разбирался в медицине – даже на примитивном уровне. Зачем? Все негативные изменения организма устранялись «кубами», травматизма из-за наличия защитной сферы практически не существовало, а если случалось нечто экстраординарное, то под рукой всегда был широкий набор медицинского оборудования до регенераторов включительно. Но год на острове очень сильно продвинул его в этой области. В первую очередь потому, что личные защитные сферы там были отключены и всем курсантам пришлось на практике научиться фиксировать переломы, вправлять вывихи и справляться с переохлаждением организма. Ну и, конечно, с посттравматическим шоком, истерикой и еще доброй дюжиной, так сказать, боевых и пограничных психических расстройств. Так что кое-какие, пусть и примитивные, прикидки можно было сделать… Поразмыслив, Ликоэль пришел к выводу, что более всего это состояние напоминает ему то, что инструктор майор Скорцени на занятиях по психологической подготовке называл «состоянием нервного истощения» и объяснял, что оно часто наступает у солдат, вынужденных долго вести интенсивные боевые действия в тяжелых условиях и под угрозой поражения, например в окружении или при отступлении. А вот сержант Банг, хохотнув, тогда добавил: «Ага, а также если баба мужика решит до ручки довести…» Поскольку тяжелых боев в окружении или при отступлении Ликоэль в последнее время не вел, наиболее предпочтительным выглядел вариант инструктора сержанта Банга…

Мастер несколько мгновений лежал, недоумевая, отчего столь вопиющее предположение не вызывает у него приступа яростного неприятия, но затем где-то внутри него глухо шевельнулся, казалось, напрочь похороненный под неисчислимыми пластами восторга, умиления и любви руигат… и в его голову пришел следующий вопрос: почему, если это действительно было нервное расстройство, он дошел до такого состояния? И тотчас память подсказала ответ. С того момента, как Интенель вернулась к нему… то есть нет, скорее, с того момента, как он сказал, что должен доделать работу до своего отъезда, он ни разу не подошел к «кубу». Всё, даже его любимый ледяной сэлли, ему приносила Интенель…

Когда появилась Интенель, мастер уже почти успокоился и сидел за терминалом, внося последние штрихи в заказанную работу. Все основное он сделал еще до путешествия по побережью, остались только технические детали, которые как раз наиболее подходили к его нынешнему настроению. Если бы он продолжал пребывать в восторженно-вдохновенном состоянии, то, скорее всего, постоянно отвлекался бы на какие-нибудь переделки, а сейчас просто скрупулезно заносил в план-задание для «цилиндра» требуемую номенклатуру тканей, покрытий и пленок.

– Привет, милый, – явно довольная чем-то, проворковала Интенель. – Ну ты сегодня и разоспался – я не смогла тебя разбудить.

Ликоэль ответил улыбкой, которая, впрочем, была ею проигнорирована. Девушка проследовала через весь зал и остановилась у отражающей голоповерхности, оценивающе разглядывая себя. И руигат внутри мастера шевельнулся еще раз. Но тут Интенель удовлетворенно кивнула и, оторвавшись от собственного отражения, подскочила к «кубу».

– Хочешь сэлли, милый?

Ликоэль даже не успел ничего ответить, как она метнулась к нему, протягивая стакан с его любимым напитком. Мастер автоматически взял стакан, машинально отхлебнул, и в то же мгновение Интенель гибко скользнула к нему на колени.

– Милый, – проворковала она, – я раздобыла два приглашения на выступление Избранных, они показывают свою новую программу. Ты рад?

И Ликоэль почувствовал, как внутри снова поднимается волна счастья, заметно подкрепленного раскаянием. Какие глупости ему тут лезут в голову! Интенель его любит, она с ним, а он напридумывал себе невесть что… Он одним глотком допил сэлли, отставил стакан и сжал любимую в объятиях…

Вечером, когда мастер уже одевался, ему опять пришли на ум мысли, которые взбудоражили его сегодня утром. Ликоэль замер, бросил взгляд на уже расправившийся ковеоль, с которого они с Интенель не вставали почти три часа, о чем теперь напоминали только четыре стакана из-под сэлли, сиротливо стоящие у края ковеоля, и нахмурился. О боги, какая же ерунда мерещится человеку, когда он болен! Слава богам, что он не успел обидеть Интенель каким-нибудь дурацким вопросом. Вернее, не богам, а самой Интенель, потому что именно она не дала ему возможности совершить подобную глупость. А затем его мысли плавно вернулись в русло, в котором текли все предыдущие дни, то есть снова взяли курс на поиск аргументов по поводу того, что он вовсе и не обязан куда-то ехать. Почему бы остальным… этим… как их?.. ах да, «руигатам» не обойтись без него? Он имеет полное, подтвержденное всеми законами и традициями Киолы право устроить собственную жизнь так, как ему пожелается. К тому же он ведь всего лишь один из двух с половиной десятков. Ну что так уж особенно изменится, если число инструкторов уменьшится на единицу? Ничего же существенного не произойдет… Нет, свой голос за то, что Потерю надобно вернуть, даже и таким способом, он отдать готов. И если кто его спросит, он непременно поддержит все усилия иномирян и своих товарищей по возвращению Потери. Устно. Если спросят. Но каждый же имеет право на свою гармонию, и почему он, мастер по внешнему облику, должен… Тут размышления Ликоэля обычно прерывались – иногда появившейся Интенель, которая в последнее время не оставляла его надолго, и в таких случаях мастера охватывала волна любви и восторга, а иногда им самим, потому что дальнейшие рассуждения о том, что и кому он должен и на что он имеет непреложное право, почему-то начинали вызывать у него некое чувство гадливости… ну, как будто он засунул руку в собственное дерьмо, затем старательно извозил в нем какую-нибудь драпировку, а теперь объясняет всем, что это не испорченная тряпка, а наоборот, эксклюзивный, экстрамодный и просто взрывающий устаревшие представления метод самовыражения…

Но в этот раз Интенель еще была занята своим туалетом, а с мастером произошло нечто, помешавшее ему прервать размышления обычным образом. Когда он, заканчивая облачение, полез рукой в дальний угол блока, в котором держал аксессуары и который у него отобрала Интенель, забив своими побрякушками… наткнулся на что-то острое. В первый момент мастер дернул рукой, не понимая, чем это он мог так уколоться. Потом вспомнил, что этот блок занят вещами Интенель, которая сейчас готовится к появлению на публике, принимая паровую ванну в купальне, и слегка смутился от того, что чуть было не начал рыться в вещах любимой. Но затем ему пришло в голову, что ведь и Интенель может так же уколоться. Эта мысль обдала его таким страхом, что он тут же сунулся в блок – и с изумлением обнаружил, что укололся он о кокарду скомканного и засунутого в самый дальний угол собственного берета. Ликоэль несколько мгновений недоуменно пялился на неизвестно как попавший сюда берет, а услышав голос Интенель – она выбралась из купальни, что-то напевая себе под нос, – поспешно сунул берет под легкую тунику, в которую только что облачился. Почему он сделал так, мастер поначалу и сам не понял. Возможно, потому, что берет был скомкан так тщательно, будто его специально спрятали.

– О, милый, ты уже готов? – проворковала Интенель, входя в комнату. – Или я помешала тебе окончательно оформиться в знаменитом стиле Ликоэля?

Мастер поспешно улыбнулся:

– Ну как ты можешь мне помешать, любимая? Я уже готов.

Интенель окинула его оценивающим взглядом:

– Точно? Я бы этого не сказала. Не хватает какого-нибудь шикарного завершающего штриха. Ну подумай, милый. Я бы хотела, чтобы сегодня ты выглядел ошеломляюще. Там будут многие, перед которыми мне хотелось бы похвастаться сногсшибательным кавалером.

У Ликоэля из головы тут же вылетел берет, который он собирался тихонько переложить куда-нибудь, когда Интенель отвернется, и он, наморщив лоб, уставился на себя в отражающую голоповерхность, прикидывая, какой ему изобразить завершающий штрих.

– А если… вот так? – спросил он, накидывая на себя ярко-алую драпировку и закалывая ее на плече изумрудно-зеленой брошью как раз под цвет глаз Интенель.

– Великолепно, милый, – нежно выдохнула Интенель и, повернувшись к нему узкой, нервной спиной, вытянула из шкафа только вчера изготовленную им прикинталь из тончайших нитей пленеля (идея использования этого материала у него появилась, когда он вспомнил, как курсант из отделения «Рейх» пробрался через заросли колючего кустарника), а затем одним изящным движением облачилась в нее.

Ликоэль почувствовал, как у него снова нестерпимо загорелось в паху, и счастливо вздохнул. Она – его. Его! И все остальное – не важно…

До амфитеатра, где должно было состояться выступление Избранных, они добрались на роскошном двадцатиместном «овале» – их подвез знакомый Интенель, который, как выяснилось, и обеспечил приглашения. Когда они усаживались в салоне, Ликоэль заметил, каким взглядом благодетель наградил поцеловавшую его в щеку Интенель, и у него мгновенно испортилось настроение. Но Интенель тут же скорчила дурашливую гримаску, погладила его по руке, и мастер так же мгновенно вернулся в прежнее блаженное состояние. В конце концов, какое ему дело до этого знакомого Интенель? Она же не с ним, а с Ликоэлем! К тому же в салоне, кроме них, уже находились пять человек, двое мужчин и три женщины, причем две из них сидели на диванчике рядом с хозяином «овала» и обе наградили подругу мастера очень неприязненными взглядами.

Выгрузившись из «овала», они поднялись на самый верх и разместились на одной из немногочисленных открытых террас – знакомый Интенель важно сообщил, что это лучшее место для просмотра, поскольку располагается прямо на пересечении нескольких запланированных воздушных вихрей, являющихся главной изюминкой представления.

– О, Темлин, – восторженно выдохнула одна из подружек хозяина «овала», – ты всегда умеешь добиться для себя самого лучшего!

– Да, это так, – с несколько забавной, на взгляд Ликоэля, важностью кивнул знакомый Интенель. – У меня вообще очень простые жизненные принципы: я люблю все самое лучшее.

Ликоэль наклонился к уху Интенель:

– А кто такой этот Темлин?

– Мой знакомый, – с легкой заминкой отозвалась Интенель. – Я познакомилась с ним после того, как… ну, недавно. Он один из ближайших помощников Желтого Влима.

Ликоэль автоматически кивнул, с трудом сдержав себя, чтобы не отреагировать на взгляд, который его Интенель бросила на этого Темлина, когда мастер повернулся к ней, чтобы задать вопрос. Он поймал этот взгляд только на мгновение, мельком, но ему было достаточно. О боги, что же это такое?! У Интенель новый любовник?! Но когда? Она же все время была с ним… И ни разу за все то время, что Интенель была с ним, она не сделала ни намека на то, что хочет расстаться…

В этот момент толпы народа, заполнившего амфитеатр, восторженно взвыли, Ликоэль отвернулся от Интенель и уставился на арену, на которую упругим, танцующим шагом выходили Избранные.

– Ах, они такие душки! – с восторженным придыханием простонала одна из приятельниц Темлина.

Представление действительно оказалось великолепным. Уже через несколько минут после начала Ликоэль начисто забыл обо всех своих переживаниях, завороженно глядя в чашу амфитеатра, где разворачивалось феерическое действо. Трибуны стонали и плакали, и верхняя терраса отнюдь не была исключением. Уже в середине представления, когда по ним прошелся первый вал воздушных вихрей и разноцветных дымов, после которого Ликоэль почувствовал на губах и языке соленый привкус моря, на его глаза навернулись слезы. Впрочем, почти со всеми зрителями происходило то же самое, а одна из женщин, прилетевших с Темлином, вообще уже рыдала навзрыд. И только знакомый Интенель отчего-то сидел надутый и важный, как будто это не Избранные, а он сам сумел так глубоко затронуть чувства людей, пришедших посмотреть представление. Мастер бросил на него неприязненный взгляд; машинально протянув руку, вызвал ближайший «куб» и выудил из него стакан сэлли. Он сделал глоток, другой, затем сунул стакан обратно в «куб», где тот, как обычно, должен был мгновенно утилизироваться, и… тут его снова накрыла та самая утренняя осоловелость. Ликоэль, вслушиваясь в свои ощущения, хрипло вздохнул. Это что же, значит, одной порции лечения для него оказалось недостаточно? Или… или с ним что-то сделали еще раз? Но кто?! Мастер замер, ошеломленный наиболее вероятным предположением, но тут налетела вторая волна запахов, так что всех, кто находился на террасе, подхватил вихрь эмоций, смывших все остальное. Ликоэль почувствовал, что ему внезапно стало трудно дышать… и тут послышался знакомый голос:

– А ведь у них и правда может получиться, адмирал! Меня так вообще пробрало до печенок…

Ликоэль быстро обернулся. На террасе, чуть выше, рядышком сидели трое инструкторов и еще двое: невысокий щуплый мужчина с интересным, довольно узким разрезом глаз (мастер вспомнил его – четвертый ассистент в иуэле Беноля), и миловидная миниатюрная женщина.

– О, Ликоэль, привет! – взмахнул рукой старший лейтенант Воробьев. – Рад тебя видеть. Как отдыхается, Вооруженный?

И в этот момент заваленный ворохом бурных, но во многом мусорных эмоций руигат окончательно проснулся и, встряхнувшись после долгого сна, посмотрел на мир глазами мастера.

– Отлично, инструктор, – улыбнулся Ликоэль. – Рад вас видеть.

– Я тоже, – добродушно хохотнул Иван и, толкнув локтем соседа, сказал: – Вот тебе и ответ, Банг. Пока смотришь – пробирает. А найдется какой сержант или там фельдфебель, рявкнет команду – тут-то все и пройдет. А уж затем… – Он махнул рукой.

– Кто это такие? – дернув Ликоэля за рукав, удивленно спросила Интенель.

Мастер улыбнулся ей:

– Друзья. Мы… некоторое время работали вместе. И скоро будем опять.

Ему показалось, или Интенель действительно вздрогнула и больно стиснула его руку в районе плеча? Но руигат уже не спал, поэтому Ликоэль рефлекторно напряг бицепс, как он научился делать для того, чтобы воспрепятствовать противнику нажимом на ключевую точку вызвать мышечный спазм.

– Прости дорогой, – тут же раздался шепот Интенель.

– За что? – удивился Ликоэль, обнимая ее за плечи.

– Ну… я сделала тебе больно…

А у Ликоэля в памяти возникли тренировочные схватки, во время которых выработался этот рефлекс, и он рассмеялся:

– Нет, что ты, ничуть.

Домой они вернулись все на том же «овале». Ликоэль успел переброситься с инструкторами несколькими фразами, которые, впрочем, звучали очень интригующе. Например, по поводу того, что им теперь предстоит стать по-настоящему Вооруженными и что они лишь теперь поймут, что такое серьезное оружие. И за все это время ему ни разу не пришло в голову сообщить им, что он вообще-то собирается тут строить личную гармонию с Интенель и не намерен возвращаться. Так что, когда инструктор старший лейтенант Воробьев, командир отделения «Советский Союз», стиснув его руку, спросил: «Ну так что, до скорой встречи?» – Ликоэль кивнул: «Конечно!»

Всю дорогу до дома Интенель напряженно молчала, а когда они выгрузились из «овала», даже демонстративно одарила Темлина весьма жарким поцелуем, чем еще раз вызвала бешеные взгляды остальных женщин. Но Ликоэль никак не отреагировал, поскольку проснувшийся руигат внутри него лишь усмехнулся: все ужимки и прыжки этой самки были для старого хищника абсолютно понятны. Однако же Ликоэль все равно продолжал любить эту женщину…

Едва они вошли в дом, Интенель спросила:

– Не хочешь сэлли?

Ликоэль отрицательно качнул головой:

– Нет, спасибо.

Она сделала удивленные глаза:

– Даже от меня?

Мастер молча обнял и поцеловал ее, но Интенель тут же вывернулась из его объятий и твердо заявила:

– Сначала – сэлли!

– Хорошо, – уступил Ликоэль, делая шаг к «кубу». – Только я принесу сэлли сам.

– Нет! – испуганно вскричала Интенель и осеклась.

И уже не мастер, а руигат, до сего момента глазами Ликоэля насмешливо наблюдавший за ними обоими, тихо спросил:

– А почему нет? Что не так с сэлли, который выдает мой «куб»?

Интенель сжалась, будто от удара, и несколько мгновений испуганно смотрела на него, а потом с вызовом вздернула подбородок и отчаянно выкрикнула:

– Все равно ты – мой, только мой, понятно?! И никто и никогда не сможет это изменить! – После чего, обдав мастера вихрем взметнувшихся волос, вылетела из комнаты.

Ликоэля бросило вслед за ней, но зазвучавший внутри предупредительный рык руигата удержал его на месте. Спустя несколько минут, когда над его домом, чуть не протаранив крышу, пронесся одинокий «ковш», Ликоэль вскинул голову, проводил его тоскливым взглядом, а затем сунул руку под тунику и, вытащив из-под нее берет, решительно натянул его на голову…

* * *

До лагеря они добрались с телом беглеца перед самым рассветом. Командир роты «Советский Союз», инструктор старший лейтенант Воробьев, в эту ночь являвшийся старшим оперативным начальником по гарнизону, встретил их у ограждения (легкий заборчик высотой в пол-локтя, способный лишь обозначать границу) и, молча заглянув в плащ-палатку, коротко приказал:

– Дежурный – подъем!

Алкор, инструктор первого отделения роты «Рейх», бросил руку к виску и, развернувшись к стоявшему под караульным грибком курсанту, приказал:

– Подъем!

Курсант глубоко вдохнул и, выпучив глаза, отчаянно заорал:

– Па-адъё-ом!!!

Спустя несколько минут сто восемьдесят человек выстроились с трех сторон утоптанного голыми ступнями курсантов и башмаками инструкторов плаца. Майор Скорцени, носивший звание начальника лагерных сборов, хотя по наблюдениям Ликоэля все три инструктора друг с другом были на равных, вышел в центр и, сдернув с изуродованных останков беглеца тонкий кусок пленеля, взревел на весь плац:

– Курсанты! Пятнадцать дней назад, когда мы только что высадились среди этих скал, я объявил всем и каждому, что возможности выбраться отсюда иным способом, кроме как по воздуху, – нет. Двое из вас тогда не поверили этому и попытались удрать. Они погибли, но некоторые мне опять не поверили. Поэтому сегодня нашелся еще один умник. Его мы решили принести в лагерь… – Майор сделал паузу и, обведя строй тяжелым взглядом, коротко приказал: – Инструктора, слева, в колонну по одному, поотделенно, к телу!

– Первое отделение, в колонну по одному, за мной – марш! – рявкнул Алкор, двинувшись к центру плаца.

Семеро курсантов, испуганно озираясь и стараясь не смотреть на лежащие на плащ-палатке останки, поспешно двинулись за ним. Но то, что лежало на плащ-палатке, просто не могло оставить их равнодушными. И большинство, как и ожидалось, продемонстрировали глубину своего потрясения, опорожнив желудки. Впрочем, они делали это на ходу, поскольку единственное, чему успели научиться курсанты за прошедшие пятнадцать дней, – любую команду инструктора необходимо исполнять беспрекословно, точно и в срок…

Однако когда мимо останков прошли уже почти девять десятых всего личного состава, установленный порядок ознакомления с результатами неудачного побега внезапно был нарушен. Один из курсантов, подойдя к плащ-палатке, рухнул на колени и придушенно просипел:

– О боги, Нитуэль… но как же… что же я скажу сестре?!

– Так, сопли потом, – прорычал майор, – двигай ногами, курсант, шустрее.

Стоящий на коленях судорожно всхлипнул и повернул к старшему инструктору перекошенное ненавистью лицо.

– Вы… – Он вскочил на ноги. – Вы убийцы, убийцы, убийцы! Вы… – Он задрожал, закрутил головой, а затем метнулся к краю плаца и схватил валявшийся там массивный булыжник.

Командовавший его отделением Шинталь, Вооруженный из бывшего отделения «Америка», получивший свой боевой нож всего через неделю после того, как Вооруженным стал Ликоэль, рванулся было парню наперерез. Но майор Скорцени резко вскинул руку, воспрещая Шинталю останавливать подчиненного. И курсант бросился на майора, воздев над головой камень, остервенело крича:

– А-а-а-а-а!..

Майор стоял неподвижно до последней секунды, а в тот момент, когда массивный булыжник уже готов был обрушиться на его череп, чуть качнулся в сторону, присел и легким хлопком подбил нападающего под локоть. Парня повело в сторону, и он пробежал мимо, уронив булыжник и едва не упав. Но это его не остановило. Он развернулся и, уже не обращая внимания на булыжник, снова кинулся на майора.

Ликоэль наблюдал за этими неуклюжими попытками с едва заметной усмешкой, которая, впрочем, была горькой. Он понимал чувства курсанта, только что потерявшего кого-то близкого, но против майора Скорцени у киольца не было никаких шансов. Вообще. Да что там у него – шансов не было даже у сотни таких, как он. Более того, сейчас никто не мог исключить появления на плацу еще одного трупа. А ну как начальник лагерных сборов решит, что для лучшего мотивирования курсантов следует на их глазах голыми руками убить одного из них?..

Когда третья атака закончилась ничем, нападающий, задыхаясь, остановился и, повернувшись к курсантам, которые за время его безуспешных атак сломали строй и испуганно сбились в кучку, со слезами в голосе прокричал:

– Ну что же вы?! Они же убьют нас всех!

Пару мгновений после его отчаянного выкрика над плацем стояла тишина, а затем уже несколько человек отчаянно заорали:

– А-а-аа!.. – И бросились на помощь товарищу.

Но вместо удивления или ярости на украшенной шрамом роже майора проступило удовлетворение, и он прорычал:

– Инструктора-командиры четных отделений – к дальнему краю плаца, бегом! Остальным – работать не в контакте.

И сразу после этого Ликоэль качнулся вбок, уходя от удара суковатой палки, которой его попытался огреть кто-то из курсантов, затем пришлось присесть, отскочить, еще раз качнуться, но уже назад. А когда Ликоэль, уходя от очередного воодушевленного, но крайне неловкого удара, упал и откатился в сторону, над плацем разнесся рев майора:

– Инструктора – жесткий контакт!

И тотчас с середины плаца послышались хруст ломаемой кости и визг. Ликоэль развернулся, перехватил медленный и неуклюжий замах (неуклюжесть коего была во многом вызвана тем, что курсант избрал в качестве оружия излишне тяжелый камень) и резким движением сломал нападающему кисть, на следующем шаге точно попал ногой очередному нападающему в пах, а с третьим шагом перехватил на болевой занесенную для удара руку и вывернул ее в локтевом суставе. После чего нападающие кончились. Причем, судя по тишине, установившейся на плацу и нарушаемой только мучительными стонами травмированных курсантов, не только у него.

– Становись, – негромко, в отличие от прошлых команд, приказал майор.

Курсанты, большинство из которых, в том числе невредимые, валялись на земле, зашевелились, и некоторые потянулись к своим местам на линии построения.

Но около трех десятков раненых остались лежать, подвывая и плача.

– А вам что, особое приглашение нужно? – вкрадчиво поинтересовался у одного из таких нарисовавшийся рядом инструктор сержант Банг.

– О-о, пожалуйста, пожалуйста… мне нужна помощь! – умоляюще простонал тот, к кому он обратился.

– Ну, это пожалуйста, – хмыкнул Банг и, подняв ногу, опустил ее на сломанный сустав.

– Аа-а-а! – заверещал киолец.

Банг пошевелил ступней, как неким музыкальным инструментом, меняя высоту и тембр визга, потом убрал ногу и участливо спросил:

– Ну как, теперь ты можешь встать в строй, или мне помочь тебе еще раз?

– Вы не люди, – размазывая слезы, прохрипел киолец, – вы чудовища! Я…

Банг угрожающе поднял ногу, и лежавший, запнувшись, принялся торопливо подниматься, оберегая сломанную руку и помогая себе здоровой.

– Значит, так, – разнесся над плацем голос старшего лейтенанта Воробьева, когда наконец образовалось некое подобие строя. – Вы все только что на своей шкуре убедились, что в вашей жизни может сложиться ситуация, разрешить которую удастся только насилием. И… вы попытались это сделать. Но как всем теперь должно стать ясно, насилие насилию рознь. Гнев, ненависть, жажда убить на самом деле не значат ничего для того, кто умеет контролировать свою способность к насилию и кто знает, как осуществлять это насилие жестко и эффективно. – Он сделал паузу, а затем закончил: – Вот этому мы вас здесь и будем учить. До тех пор пока вы не станете в этом равными нам. И не сможете нас прикончить. Если захотите…

Ликоэль слушал его слова с едва заметной усмешкой. Все точно так, как было с ними. Даже слова во многом те же. И эти ребята, что стоят сейчас в подобии строя (ведь не менее трети ранены или крепко избиты), только что получили очень сильную мотивацию учиться всему тому, что им будут преподавать. Куда более сильную, чем если бы им сразу рассказали красивую и, в общем, правдивую историю о захватчиках и Потере. Нет, их инструкторы не врали. Никогда. Но сказанная ими правда всегда работала на их цели. А если какая-то часть правды была бесполезна либо работала против этой цели, она просто не озвучивалась. Вот и сейчас они не сказали всего… Они действительно будут их учить. Год. И далее. Но Ликоэль сомневался, что кто-нибудь из их учеников, даже бойцы первого призыва, уже прошедшие первую ступень жесткой и жестокой школы, когда-нибудь смогут кого-то из них прикончить. Ибо если все их ученики имели шанс стать настоящими «руигатами», то сами инструкторы, похоже, были из тех, благодаря кому руигаты исчезли с лица этого мира…

Глава 8

Этот склон горы был пустынен. Тройка передового охранения, двигавшегося впереди основной колонны роты «Америка», прежде чем подать команду на продолжение движения, осмотрела его очень внимательно и ничего подозрительного не заметила. Так что куцая колонна роты, в два с лишним десятка человек, которые остались в строю после третьего дня тактических учений, повинуясь сигналу старшего дозора, усталым, но все еще довольно шустрым бегом втянулась в небольшую ложбину. Ликоэль, бежавший в голове колонны, поскольку с сегодняшнего утра он был назначен стажером командира роты, сам не понял, что именно послужило причиной того, что он насторожился. Может быть, что-то услышал, может, интуитивно, так сказать, глазом мастера, заметил какое-нибудь несоответствие, а может, кто-то из залегших в засаде просто шевельнулся. Хотя, конечно, последнее было из области фантастики, при их-то подготовке… Впрочем, это было не важно. Важным оказалось лишь то, что он насторожился и за какую-то долю секунды до того, как командовавший засадой поднял бойцов в атаку, успел вскинуть руку, подавая сигнал «внимание», а затем, вырвав из ножен клинок, резким движением послал в атаку своих курсантов. И это означало, что засада противника провалилась…

Тридцать один боец роты «Рейх» выметнулся из нор, прикрытых сверху накидками из флегматизированного пленеля и засыпанных пылью и мелкими камнями до состояния неотличимости от окружающей почвы, едва бойцы роты «Америка» успели сделать пару шагов вверх по склону. В принципе, если бы засада сработала, у остатков роты «Америка» не было бы ни единого шанса. Не говоря уж о почти тридцатипроцентном численном превосходстве, рейховцы были разбиты на три сильных отряда, создающие на направлениях атаки уже более чем двойное превосходство. А тонкая, растянутая цепочка бегущей след в след роты «Америка» была не способна мгновенно стянуться к точкам атаки. Так что к тому моменту, как в бой вступят все наличные силы, соотношение потерь нападающих и подвергшихся нападению должно было еще более сместиться в сторону роты «Рейх». Но все сложилось по-другому…

– Ха! – Шиколек, Вооруженный из второго отделения роты «Америка», резким ударом в подмышечную впадину подколол мчащегося на них первым курсанта роты «Рейх» и тут же обменялся парой быстрых ударов с выскочившим из-за его спины Вооруженным той же роты. Но обмен ударами продолжался недолго. Ликоэль, скользнув к бойцам, аккуратно вонзил нож в печень рейховцу и, поймав на лезвие удар еще одного подоспевшего Вооруженного, выбросил вперед ногу, ударом твердого носа ботинка переломав тому ребра. «Похоже, недавно получил нож, – мелькнула быстрая мысль, – уж слишком им размахивает. Забыл, что говорят старшие инструкторы…» А старшие инструкторы всегда утверждали, что самое главное оружие – это человек. Все остальное – не более чем инструмент в его руке.

Между тем руки и ноги привычно делали свое дело. Удар, еще один, рывок, подсечка, и… острая боль пронзила селезенку. Ликоэль взвыл, опрокидываясь назад, широким замахом наобум полоснул в ту сторону, откуда пришла боль. Особенно никого задеть он не надеялся: удар был нанесен умело и расчетливо, так что скорее всего подколол его один из своих братьев-инструкторов. А эти точно не будут стоять на месте и дожидаться ответной атаки. Удар, отскок – и боец уже кружит около следующего противника. Но, к его удивлению, это оказался не инструктор, а кто-то из молодых, да ранних курсантов, поэтому суматошный удар Ликоля неожиданно достиг цели. Когда он, выгибаясь от боли, рухнул на землю, рядом с ним повалился и доставший его курсант, безуспешно пытаясь удержать кишки, вываливающиеся из его брюха, располосованного лезвием ножа Ликоэля.

Удар о землю отозвался еще более сильной вспышкой боли, едва не потушившей сознание. Но мастер сумел удержаться на грани и окинул схватку затуманенным от боли взглядом. А ведь они, пожалуй, выкарабкались – двадцать три бойца роты «Америка» слитно атаковали первую из групп роты «Рейх», числом в десять человек, и успели до подхода следующей уложить восьмерых противников, потеряв всего троих, то есть сумели не только реализовать локальное численное преимущество, но создать его и на втором этапе. А сейчас, когда к месту схватки подтянулась и третья группа, размен уже был пятнадцать – семь, то есть от существенного численного преимущества, имевшегося у роты «Рейх» на первоначальном этапе, не осталось и следа… Он удовлетворенно хмыкнул и даже попытался выдавить из пересохшего от боли горла что-то вроде боевого клича. Но в этот момент ему врезали босой ступнёй, набравшей каменную твердость за месяцы хождения по камням и почве, а также за сотни тысяч отработанных ударов по деревяшкам, камням, телам и блокам товарищей. Врезали по разрубленной ударом боевого ножа селезенке – и Ликоэль отрубился.

Очнулся он уже в регенераторе. Судя по тому, что он дышал, больше никаких повреждений, кроме того удара в селезенку, не получил… ну, или они не настолько серьезны, иначе капсула регенератора была бы заполнена базисным раствором под завязку. Ликоэль зевнул, потянулся и попытался вспомнить, в который уже раз он оказался в регенераторе. И не смог. Вроде как шестнадцатый… или семнадцатый. Да не все ли равно? Лучше сейчас, пока есть время и никто не отвлекает, оценить, что он сделал не так. Потому что каждая смерть – это его ошибка. Ошибка как бойца или как командира. Впрочем, войны без смертей не бывает. Это любой, кто находился сейчас в радиусе сотни-другой шагов от его регенератора, понимал уже абсолютно точно. Но вот постоянно работать над тем, как уменьшить потери, – первейшая задача командира. Так говорят старшие инструкторы. А эти люди никогда зря воздух не сотрясают…

Мероприятие, именуемое старшими инструкторами «разбором полетов», состоялось спустя всего лишь полтора часа после того, как Ликоэль выбрался из регенератора. Впрочем, к тому моменту регенераторы покинули и остальные «погибшие», коих за время трехдневных учений образовалось девяносто два.

Разбор полетов проводил старший инструктор старший лейтенант Воробьев, по молчаливому согласию считавшийся лучшим тактиком среди наставников. Впрочем, судя по рассказам, которыми старшие инструкторы начали баловать своих учеников из первого потока, ныне назначенных инструкторами новых курсантов, это было объяснимо. Несмотря на то что майор Скорцени имел большую календарную боевую выслугу, а сержант Розенблюм был самым старшим из троих по возрасту, старший лейтенант Воробьев непосредственно участвовал в заметно большем числе боев и специальных операций. Так что среди троих старших инструкторов он обладал самым богатым боевым опытом. Вероятно, вследствие этого отделение, а затем и рота «Советский Союз» заметно чаще выходила победителем из тренировочных схваток. Впрочем, у каждого из старших инструкторов были свои сильные стороны. Возможно, именно поэтому курсантов первого потока при назначении по ротам перетасовали так, чтобы они оказались под началом другого старшего инструктора, а не того, который был командиром их отделения в лагере на острове.

Все время разбора Ликоэль сидел и старательно записывал все, что говорили старшие инструкторы. И делал он это не столько потому, что у него, как и у всех остальных в лагере, не было личного терминала, а потому, что старший лейтенант Воробьев в свое время сказал ему: «Если хочешь действительно разобраться в каком-то деле – обязательно пиши все, что о нем рассказывают». – «Почему? – удивился тогда Ликоэль. – На память я никогда не жаловался». – «Запомнить ты, может быть, и запомнишь неплохо, – пояснил инструктор, – но только далеко не все и не совсем так, поскольку в этом случае будешь использовать лишь слуховую и в очень небольшой степени зрительную память. А вот при записи зрительная память загружается в разы сильнее, да еще и вступает в действие моторная. Так что в этом случае можешь прибавить еще от половины до двух третей того, что ты запомнишь без записи. Согласись, немало. Да и к тому же не только в памяти дело. Просто при записи ты уже производишь начальную сортировку услышанного, то есть как бы сразу включаешь еще и свой аналитический аппарат, чего без записи не происходит. Ну и ко всему прочему, если ты записываешь, то работаешь с материалом как бы параллельно на двух языках – письменном и устном. А они разные, парень, пусть и кажутся на первый взгляд одинаковыми. И если задействованы два языка, это создает такую растяжечку… ну, навроде базы стереотрубы или дальномера, которая позволяет понять про услышанное куда больше, чем в любом другом случае. Уж можешь мне поверить. По себе знаю».

После короткого обсуждения, которое, кстати, включало и объяснение того, что такое стереотруба и дальномер и в чем выигрыш наличия у них этой самой «базы», Ликоэль и принял для себя правило всегда все записывать.

В общем и целом учения были признаны удовлетворительными. Хотя старший лейтенант Воробьев посетовал, что они вылились в достаточно примитивное взаимное «мочилово» без серьезных тактических находок. Впрочем, то, как подразделениями руководили в бою некоторые инструкторы, он оценил немного выше. Так, например, действия Ликоэля в той самой схватке, после которой он попал в регенератор, были оценены как в основном верные, и именно по итогам последней схватки их рота «Америка» была объявлена победителем учений. Впрочем, Ликоэль подозревал, что старший лейтенант Воробьев просто решил чуть придержать своих из роты «Советский Союз», прошедших учения довольно успешно и начавших задирать нос – все-таки к окончанию учений в «Советском Союзе» осталось в строю двенадцать человек. Больше, чем в ротах «Рейх» и «Америка» вместе взятых…

А потом было награждение – оружием. По итогам учений аж сорок три человека из числа курсантов были удостоены чести стать Вооруженными. Инструкторов слегка удивила такая массовость. Но если подходить строго формально – все было честно. Каждый из этих сорока трех заимел свой труп в рукопашной схватке, а у некоторых на счету было и по паре. Просто раньше, во время обучения первого потока, командиры отделений были несколько более придирчивы и очень редко засчитывали трупы в том случае, если и сам победитель спустя некоторое время переходил в эту категорию.

Вечером же, после разбора, старшие инструкторы вызвали к костру шестнадцать инструкторов, которые во время учений исполняли по очереди обязанности командиров рот. Когда все приглашенные четко отрапортовали о том, что они прибыли, майор Скорцени махнул рукой:

– Садитесь… – и после короткой паузы выделил голосом: – Командиры.

Инструкторы замерли, переглянулись и осторожно расселись вокруг костра. Старшие поглядывали на них с легкими усмешками.

– Ну что ж, – начал Банг, когда все разместились, – я думаю, ребята, сегодня у нас есть отличный повод для того, чтобы слегка выпить. Не так ли?

Инструкторы снова переглянулись. До сих пор права глотнуть довольно противного пойла под названием «довольно приличный бурбон», которое старший инструктор Розенблюм изготавливал сам с помощью какого-то странно выглядевшего агрегата и хранил в отдельной канистре, удостаивались только те, кто получал оружие и переходил в разряд или, скорее, касту Вооруженных. И все они считали это еще одним испытанием, в крайнем случае – лечением (поскольку о неких целебных свойствах напитка сержант Розенблюм говорил много). Сейчас же Банг отчего-то выразился так, будто поглощение сего зелья могло считаться удовольствием, а то и наградой. Однако спорить со старшим инструктором никому и в голову не пришло. И все послушно приложились к пущенной по кругу фляге.

– А знаете, ребятки, за что мы пьем? – благодушно спросил Банг, когда фляга вернулась к нему и он сделал из нее глоток куда более добрый, чем все остальные.

– Нет, – не слишком дружно отозвались инструкторы.

– А за то, что среди нас сегодня появились командиры, которым скоро можно будет доверить людей и в настоящем бою, – раздался голос старшего лейтенанта Воробьева, расположившегося чуть в стороне.

Сидевшие вокруг костра инструкторы возбужденно зашевелились, задвигались, обмениваясь удивленно-обрадованными возгласами. Уж чего-чего, а такого заявления никто из них не ожидал. О настоящем бое каждый из них знал только по рассказам старших инструкторов, и он представлялся им сущим адом, чем-то невероятным, непредсказуемым, запредельным, к чему они все здесь готовились, надеясь на то, что их усилий окажется достаточно, чтобы в этом самом будущем бою суметь выжить до того момента, пока не будет исполнена боевая задача. На большее – скажем, не только выполнить задачу, но еще и остаться в живых, – никто не рассчитывал. А как еще расценить ситуацию, при которой любое твое действие, начиная с «дышать» или «бежать», не говоря уж о чем-то более сложном, чревато тем, что тебя убьют. Но при этом тебе надо не просто выжить, но еще и добиться своего, выполнить задачу, которая заключается не только в том, чтобы убить того, кто пытается убить тебя, – это не главное, но еще и в том, чтобы сделать нечто большее – не отступить, удержаться, остановить врага или, наоборот, заставить его отступить, бежать, прятаться и сдаваться. И вот люди, прошедшие через все это, причем не раз и не два, сегодня сказали, что и они, киольцы, тоже способны не только просто выжить в бою, повинуясь приказам, но и…

Трое старших инструкторов весело переглянулись.

– Ну-ну, не очень-то заноситесь, – слегка притушил пыл киольцев майор. – Старший лейтенант Воробьев сказал: «Можно будет», то есть не факт, что обязательно. Для того, чтобы это случилось, вам еще пахать и пахать.

Это лишь слегка умерило, но не отменило охватившее инструкторов воодушевленное возбуждение, которое усугубилось тем, что фляжка с пойлом снова двинулась вокруг костра. Ликоэль же сидел, чуть прикрыв глаза и размышляя над тем, как, каким образом он сумел перемениться настолько, что люди, прошедшие через десятки и сотни настоящих боев, то есть через то самое запредельное, что только способен вынести человек, его тело, его разум, его психика, теперь готовы признать его почти равным себе. А затем его мысли плавно обратились к Интенель…

Минут через сорок, когда фляжка с «довольно приличным бурбоном» прошла по кругу уже раза четыре, Ликоэль внезапно даже для самого себя растолкал приятелей, окруживших старшего инструктора сержанта Розенблюма, и как на духу выложил ему всю историю своих взаимоотношений с Интенель. Когда он начал говорить, вокруг костра были слышны разговоры, смех, но когда он произносил последние слова: «И я не понимаю, что мне делать…» – уже воцарилась тишина. Все молча смотрели на Ликоэля, и в обращенных к нему взглядах он ясно видел сочувствие, грусть, сопереживание. В них не было только одного – равнодушия.

– Слушай, а зачем ты мне все это рассказал? – в тишине спросил его Банг.

– Зачем? – Ликоэль удивленно воззрился на ротного, а затем… озадаченно потер лоб. И действительно – зачем? Это же не опыт командования, не психология боевого контакта, не методика работы командира по подготовке к дальнему рейду и все такое прочее. Это же личное. Чем ему может помочь один из старших инструкторов? Он же не психолог и не специалист по межличностным отношениям… Но мастер отчего-то не чувствовал, что его рассказ был ошибкой. Он многое понял за последние уже почти два года. И едва ли не главным из этого было понимание того, что люди, сумевшие сделать из него нечто совершенно другое, намного более сильное и стойкое, что смогло удивить даже Интенель, вследствие чего она и решила снова вернуться к нему, смогут сделать что-то еще – пусть не разложить по полочкам, что и как он делал не так, а где поступил правильно, но хоть натолкнуть на какую-то идею… – Не знаю, – медленно ответил он. – Но прошу совета. Я не жду, что вы непременно разберетесь во всем вместо меня, но… возможно, вы сумеете помочь мне разобраться.

– Знаешь… – Банг потер ладонью щеку и усмехнулся: – Вообще-то разбираться в бабах не умеет ни один мужик. Но вот что я тебе скажу. Они и сами в себе ни хрена разобраться не способны. Баба – она что? Она – тело. Потому-то они так тряпки любят, что любой божьей твари самое важное в себе холить и лелеять желательно. Вот они и холят свое самое важное.

А тело суть животное. У него разума не имеется, сплошные инстинкты. Вот и эта твоя… – Сержант Розенблюм запнулся, сморщил лоб и щелкнул пальцами. – Ну да, Интенель. У нее тоже никакого соображения – одни инстинкты и хотелки. Вот смотри. Она, похоже, из стервочек…

Этого слова Ликоэль не знал, но переспрашивать не стал. Возможно, дальше все прояснится, а нет – спросит позже.

– … а такие завсегда стремятся себе самого успешного мужика заграбастать, – продолжал Джо. – Но не как обычная баба – охомутать его и жить за ним как за каменной стеной. Нет, им этого мало. Они еще и власти над ним хотят. Причем полной. Чтобы только пальчиком повела – а мужик уже на задних лапках стоит. Но если мужик полную власть над собой бабе отдает – он уже и не мужик, а так, тряпка. А тряпки таким стервочкам на хрен не нужны. Так что едва она того, что ей хочется, добивается, так тут же ты ей неинтересным становишься. Ну на кой ей тряпка-то? Ей сильный и успешный мужик нужен. Ну и она тут же начинает по сторонам головой крутить, кого еще по своему вкусу разыскивая. Так вот такие и живут – ломают мужиков, да и сами постоянно в поиске находятся. Иногда даже и не понимают, отчего это у них все время не по-человечески выходит: вроде нашла нормального мужика – а он раз, и тряпкой оказался. И следующий. И опять. А все дело в том, что они сами в этом виноваты. Но кто ж из баб себя виновной-то признает? Это уже чистая фантастика…

Тишина вокруг костра стала напряженной. Почти все, кто собрался здесь, и сами в свое время пережили нечто подобное. И сейчас каждый из них вспоминал то, что произошло с ним самим, и примерял сказанное на свою жизнь.

– А некоторые так и вообще с катушек слетают и как с цепи срываются. Им уже в кайф становится все новых и новых мужиков под себя подминать. Они от этого куда больше удовольствия получают, чем от любого секса. – Банг вздохнул. – И если честно, чувствую я, парень, что ты как раз с такой стервой и связался.

Ликоэль помолчал, затем взглянул на сержанта в упор:

– И… что мне делать?

– Ну, самым разумным было бы просто выкинуть ее из головы, найти себе нормальную бабу и жить спокойно, – серьезно ответил Банг. – Вот только сдается мне, что ты этому совету вряд ли последуешь.

– Я ее люблю, – тихо сказал Ликоэль.

Сержант Розенблюм крякнул:

– Вот то-то и оно…

– И что, ничего сделать нельзя?

– Ну это смотря чего ты хочешь добиться. Ежели нормальной спокойной жизни в любви и согласии, то это – да, ничего такого у вас с ней не будет. Точно. А ежели того, чтобы она с тобой была, то это еще как посмотреть.

– И как? – Ликоэль аж подался вперед.

– Ну, во-первых, рядом с тобой раз и навсегда она точно не останется, все время на сторону отбегать будет. Уж будь уверен. Но вот сделать так, чтобы она всегда к тебе возвращалась, в принципе можно. – Джо бросил на Ликоэля прищуренный хитрый взгляд.

Тот сидел и жадно слушал.

– Но для этого, парень, – продолжил Банг, – тебе надобно будет ей не сдаваться и в то же время не отталкивать ее. Играть с ней, понятно? Ну навроде как мостик через ущелье из пары бревнышек. Тут, на этом шаге, поддался. А тут – раз! – и все обратно вернулось. Чтобы у нее все время была иллюзия, что еще чуток – и она тебя дожмет, а что в этот раз сорвалось – так то случайность, где-то кто-то помешал, отвлек, ну или еще что-то приключилось, а так она все правильно делает. Они ж, стервы, ни за что самих себя ни в чем винить не станут. Они – само совершенство, и ежели бы им все время не мешали, у них всегда все в жизни получалось бы так, как они хотят. А хотеть они могут только правильно и разумно – и никак иначе. Понимаешь, о чем я?

Ликоэль медленно кивнул. Не то чтобы он сразу все понял, ибо сказанное сержантом требовало осмысления, но основную мысль уловил. И она пока не казалась ему неверной. Примерно так оно и было…

– Но такая жизнь – это вроде как по минному полю идти. Постоянно себя в напряжении держать надобно. И каждое свое движение, жест или там улыбку контролировать. Все время отслеживать, насколько можно поддаться, а где встать непоколебимо, а то и нажать в ответ. А вот это, ежели ты влюблен, делать очень и очень сложно. Тут же каждому хочется совсем в любви и счастье раствориться, этак растечься и купаться во всем этом, как в море… – Банг замолчал и пошевелил палкой костер.

А вокруг костра зашумел легкий шепоток, ибо все, о чем говорил сержант, затрагивало слишком многих.

– Так что я не уверен, что тебе это удастся, – снова продолжил Джо. – А если не удастся – то и начинать не стоит, только себе больнее сделаешь. Поэтому постарайся лучше выкинуть ее из головы… ну или не выкидывать, но хотя бы понять, что ее к тебе не любовь привлекла, а инстинкт. И этот же инстинкт ее все одно рано или поздно от тебя оттолкнет. Даже если ты все правильно и точно делать будешь. Просто ей все равно победы над мужиками будут нужны, и если она над тобой этой победы не добьется, то побившись-побившись, побежит кого другого ломать.

– Но потом вернется? – уточнил Ликоэль.

– Скорее всего, вернется. Потом. Пару-тройку мужиков в бараний рог свернет, самоуверенность восстановит и снова за тебя примется. Но это только если все правильно делать будешь – не оттолкнешь окончательно, не дашь надежде развеяться, ну и интереса к себе не убьешь. Но вот стоит ли жить с такой бабой, которой только сломать тебя требуется, а больше ей от тебя ничего не надо, ты все-таки подумай…

После того как Банг замолчал, вокруг костра снова установилась тишина. Все молчали, пока со своего места не поднялся майор Скорцени:

– Ладно, давайте закругляться с посиделками. А то с завтрашнего дня у нас с вами наступает по-настоящему тяжкое время.

Сидевшие вокруг костра инструкторы недоуменно переглянулись. То есть как это «по-настоящему тяжкое»? А какое же было до этого?..

– Завтра привезут оружие, – добавил майор, но яснее не стало. Какое оружие-то? Какие-то новые ножи? Или нечто такое, о чем старшие инструкторы упоминали, когда рассказывали о тех боях, в которых им приходилось участвовать?

Так или иначе это известие мгновенно выветрило из всех голов остатки хмеля. Но старшие инструкторы держались непоколебимо, и никаких подробностей киольцы не дождались…

* * *

Когда земляне остались у костра втроем, Иван задумчиво произнес:

– А ведь я не верил, что из этих ребят мы сможем сделать бойцов.

– Думаешь, один ты? – хмыкнул Скорцени.

– Это уж точно, – поддержал его Банг.

– Нет, я просто диву давался, – продолжил майор, – с физической точки зрения просто великолепный материал. Да и… – Тут он осекся, покосился на остальных, но все-таки решился закончить: – Ну и в остальном, большинство просто просится на плакат доктора Гюнтера, а как чуть ковырнешь – такие слюни…

– Ну ты же помнишь, что говорил адмирал: именно так, жестко внедряемым неприятием насилия, они и смогли достичь тех результатов, которые ставили, – максимальной управляемости общества, стабилизации численности населения и всеобщей поддержки отказа от любой экспансии. – Иван покачал головой. – Но расплата за это – абсолютная инфантильность подавляющего большинства населения и всё отсюда вытекающее.

– Угу, – встрял Банг, – вот только все это возможно, если они одни и неоткуда взяться варварам и вандалам.

– Да, – кивнул майор, – понимаю твою аналогию. Рим тоже начал рушиться, когда его граждане перестали интересоваться чем-либо, кроме хлеба и зрелищ. – Он усмехнулся. – А мы, выходит, как раз-таки варвары на римской службе, охраняющие его границы, которые позволили ему продержаться еще пару сотен лет, после того как мужество окончательно покинуло сердца истинных римлян…

– Ну, – русский тоже усмехнулся, – я бы не был так категоричен. Смотрите, как прогрессируют ребята. Хотя у нас на Земле ничего о неприятии насилия не слышали, но я бы с обычными призывниками таких результатов за столь короткий срок никогда бы не достиг.

– А что тут странного? – пожал плечами Скорцени. – Я же говорил – биологически материал просто идеальный. Координация движений, память, выносливость просто великолепны. Да вы все это по своим телам чувствуете. А методы психологического прессинга, которые разработали адмирал с Бенолем, позволяют очень быстро вправить им мозги в нужном нам направлении. Так что оставалось только подобрать людей с достаточно адаптивной психикой, которые смогли бы выдержать эти методы и не слететь с катушек.

– Ну да, – хмыкнул Банг, – скажешь тоже, методы. Дрессировка, причем даже по нашим меркам самая жесткая. Сколько раз каждый из них побывал в регенераторе? Из наших первых двух с лишним десятков, с которыми мы начинали на острове, не менее пятнадцати раз каждый. Да и второй поток уже тоже к десятку подошел. А ведь каждое попадание – это считай смерть…

– Ну, не каждое, – протянул Иван, – но… Да. Если бы я дома учил своих бойцов в условиях, когда каждый из них мог бы полной мерой почувствовать на своей шкуре, чем им грозит любая ошибка, то… – Он покачал головой. Остальные согласно промолчали. Да, конечно, их курсанты, даже получая смертельные ранения, через несколько часов полностью восстанавливались, но все сопутствующие прелести, начиная с падения боеспособности, резкого сокращения способности к передвижению и заканчивая букетом болевых ощущений, успевали оценить сполна. – Ладно, давайте и мы на боковую. А то «капли» с вооружением завтра должны прилететь рано, сразу после рассвета.

– Весь комплект привезут? – уточнил Банг.

– На инструкторский состав – весь. А курсантам – только снаряжение и массогабаритные макеты с полноценным прицельным комплексом и маркером. Рано им еще в руки боевые стволы давать.

– Это точно, – слегка помрачнев, согласился Джо.

Именно в его роте служил тот самый парень, который тогда первым бросился на Скорцени, когда майор приволок в лагерь тело погибшего беглеца, оказавшегося возлюбленным родной сестры курсанта. И судя по наблюдениям, у него в голове по-прежнему сидела занозой мысль поквитаться с «убийцами». А вообще тех, кто по тем или иным причинам вызывал опасения, в трех ротах насчитывалось человек тринадцать. К тому же пока никто не мог поручиться, что в случае, если возникнет конфликт, к этой «чертовой дюжине» не присоединится кто-то еще. Впрочем, текущий набор мотиваций этих тринадцати не так уж сильно выходил за пределы подготовленных Бенолем временных графиков изменения мотивационного набора, так что существовали все предпосылки к тому, что к окончанию процесса обучения, до которого оставалось еще чуть более трех месяцев, всё, так сказать, устаканится. Все курсанты к моменту выпуска перенацелят свои негативные устремления на тех, для борьбы с кем их и готовили. А также на тех, кто привел цивилизацию Киолы к полной беззащитности перед любой внешней угрозой, и в первую очередь не природной, а со стороны чуждого разума. Об этом старшим инструкторам не говорили ни адмирал, ни Алый Беноль, но все трое тоже не вчера родились. Ну ясно же, что адмирал и Беноль оценили всю опасность абсолютного отказа от насилия – и сейчас, параллельно с основным проектом, пытаются подкорректировать закостенелые моральные нормы киольского общества, чтобы добавить ему хоть немного способности к выживанию в условиях негативных внешних воздействий. А может быть, и зачем-то еще. Причем надо было еще разобраться, какой из проектов действительно основной… Но именно в этом вмешательстве в идеологию киольцев старшим инструкторам как раз и виделась самая большая опасность для их работы. Потому что подобный подход означал покушение на основы сложившегося порядка. А что бы там ни говорили об отрицательном отношении киольцев к любому насилию, ни один из троих сидевших сейчас у костра землян не верил в то, что власть имущие не будут противодействовать тем, кто закладывает настоящую бомбу под самые основы этой власти. Но… все они были солдатами, и у них был командир. Если адмирал Ямамото решил, что все должно происходить так, а не иначе, – значит, так тому и быть…

* * *

– Нет, ты только посмотри на это! – встретил вернувшегося с полевых занятий майора сияющий Банг. – Это ж просто чудо какое-то! Эх, если бы у меня были подобные штучки на Сайпане…

Скорцени усмехнулся. Нет, о том, что Банг слегка двинут на всяких минах, детонаторах и сосредоточенных зарядах, всем им было известно и ранее. Недаром при обсуждении номенклатуры вооружений он настоял на том, что, кроме обычного стрелкового вооружения и оружия поддержки, для их будущего батальона должна быть разработана и широкая номенклатура инженерно-взрывных боеприпасов и арматуры. Но вот чтоб настолько…

Сразу после утреннего прибытия и разгрузки «капель» сержант объявил, что сегодня устраняется от всех тренировок и занимается разборкой присланного. Иван и Отто понимающе перемигнулись, но согласились. Действительно, кому-то надо было разобраться с тем, что им прислали. В общих чертах номенклатуру и состав вооружения и снаряжения все трое представляли довольно неплохо, поскольку решения были приняты еще во время сорокадневного перерыва между двумя лагерями, но вот что конкретно из обсужденного удалось воплотить в жизнь и в каком виде, пока им было неизвестно. Так что не успели еще роты покинуть лагерь, а сержант по локоть зарылся в выгруженное имущество. И теперь вот встречал возвращающихся с занятий запыленных соратников с улыбкой во всю харю и с двумя горстями каких-то мелких шариков.

– И что это? – насмешливо поинтересовался Скорцени.

– Это универсальный подрывной заряд! Вот смотри – шкалы. На этой я могу установить параметры взрыва: время, от долей секунды до часа, и другие условия – на удар, на высоту подрыва и даже на глубину, если ты швыряешь заряд в воду. А вот на этой – мощность и тип подрыва. То есть минимально от десяти граммов тротилового эквивалента до десяти килограммов. А тип подрыва может быть и фугасный, и зажигательный, и даже объемный, ну, если надо кого в щели забившегося поджарить!

– Да, – уважительно кивнул Иван, – солидно. А ты всё посмотрел или весь божий день только со взрывчаткой ковырялся?

Банг рассмеялся:

– Да всё, всё, только, сам понимаешь, остальное – в общем и целом. Ну да с остальным вы сами без меня разберетесь. – И тут же затянул шарманку дальше: – Да, кстати, если мощности заряда не хватает, их можно собирать в гирлянды. Причем есть схемы сборки, при которых мощность заряда нарастает в геометрической прогрессии. Так, в пределе можно собрать заряд килотонн в десять…

Но Иван махнул рукой – мол, понял, хватит, сами разберемся – и двинулся в сторону вскрытых контейнеров.

Майору же пришлось принять рапорт от дежурного по лагерю, собрать инструкторов, кратко подвести итог и отдать несколько распоряжений. И лишь после этого он сумел добраться до контейнеров. Иван торчал там.

– Ну как? Сильно отличается от того, что мы обсуждали?

Русский, вертевший в руках какую-то конструкцию, хмыкнул:

– Да-а, интересно девки пляшут, если снизу посмотреть. В общем – сильно, но я бы не сказал, что меня это расстроило.

Отто вопрошающе посмотрел на старшего лейтенанта – колись, мол.

– Да тут все просто. Вот, смотри. – Иван вставил ладонь в конструкцию, вскинул ее одной рукой, а затем показал и хват двумя руками, вполне удобный, поскольку спереди-сбоку от основной рукоятки имелась еще одна, поменьше. А может, это была и не рукоятка. – Вот это у нас нечто среднее между пистолетом и пистолетом-пулеметом. В этом варианте, согласно спецификации, конфигурация баллистического поражающего луча может изменяться от аналога пистолета-пулемета с технической скорострельностью выстрелов девятьсот в минуту до… ну, дробовика, что ли. То есть останавливающее действие просто охрененное, зато дальность поражения максимум метров сто. Кстати, запас энергии батарей в этой конфигурации расходуется наиболее экономно. Ну и как кастет вполне себе ничего. При весе-то почти в килограмм… А теперь смотри. – Он одним движением руки развернул нижнюю часть конструкции назад, превратив ее в довольно удобный, хотя и слегка укороченный – по сравнению, скажем, с винтовочным – приклад.

– Это уже нечто вроде автоматического карабина.

– Ага, видел такие. Штурмгеверы.

– Ну… значит, штурмгеверы. Останавливающее действие малёхо помельче, процентов на десять-пятнадцать. Но зато, так сказать, бронепробиваемость выше раза в три. И дальность поражения тоже. Ну и прикладистость куда лучше. Хотя расход энергии выше раза в два с половиной. И следующий вариант. – Тут русский сделал еще пару движений, отчего длина конструкции увеличилась еще в два с половиной раза. – А вот так это уже что-то вроде снайперки. Причем, в зависимости от установки мощности, на выбор – легкой, против пехоты, в этом случае при дальности поражения километров в пять штатной батареи хватает почти на семьсот выстрелов, либо тяжелой, тут уже – на сотню… Так что вот такое универсальное оружие получилось. Кстати, во всех трех конфигурациях отдачи почти нет.

Скорцени наморщил лоб:

– А тяжелая – это как?

Русский ухмыльнулся:

– Ну… по моему разумению, «тигру» – кранты. Но какие будут защитные системы у тех уродов – мы не знаем. И кстати, имеется возможность использования парализующего заряда. Правда, не слишком далеко. В варианте снайперки всего где-то метров на триста добивает, а в виде пистолета-пулемета – вообще метров на двадцать – тридцать.

– А пулеметы?

– А зачем тебе с этим еще и пулеметы-то?

Скорцени озадаченно потерся ухом о плечо. И действительно… Но с другой стороны, пулеметы ведь они обсуждали.

– Так ведь обсуждали же…

Русский молча зашелестел листками распечаток. В нынешнем лагере, как и на острове, действовали подавители, так что никакие электронные устройства здесь не могли работать по определению. Ну, кроме таких вот предельно защищенных, как оружие. Впрочем, защита электронных блоков на оружии нужна была еще и для того, чтобы его нельзя было засечь.

– Ага, – понимающе хмыкнул Иван и сунул руку во вскрытый контейнер. – Пулеметы – они же, только на эту хренотень устанавливается более энергоемкий блок излучателя, куда более мощная батарея, представляющая из себя просто блок из девяти стандартных батарей, вот такой станок и вот эта фигня.

Немец уставился на получившийся агрегат:

– И сколько он весит?

– Этот… – русский взвесил конструкцию на руке, – да килограмма три будет. Ну да тут же отдачи нет, так что малый вес только в тему.

– А характеристики?

– Да та же снайперка, но с возможностью излучения непрерывного луча. При непрерывном излучении на полной мощности емкости батареи хватит минуты на полторы. А если лупить импульсами, эквивалентными по уровню поражения… ну хотя бы вашим «эрликонам», и с той же скорострельностью, – минут на двадцать.

Отто помрачнел:

– Да-а-а. Это ж нам придется всю тактику перелопачивать с таким-то вооружением. Все наши прикидки по боевым уставам – псу под хвост.

– Так это еще не всё, – в очередной раз усмехнулся Иван. – Я тут пока просто пролистнул, но то же снаряжение вообще ни в какие ворота не лезет. Даже если не учитывать индивидуальные антигравы – они все-таки при работе довольно заметны в электромагнитном и инфракрасном диапазонах, – только с тем, что унесем на хребте, мы можем двигаться напрямик через любые горы, озера и ущелья. Воистину – нам нет преград ни в море, ни на суше, нам не страшны ни льды, ни облака! – пропел он. А потом вздохнул: – Но ты прав, голову поломать придется. А куда деваться-то? И вообще, главное, я думаю, мы уже почти сделали. – Он замолчал и повернул голову в сторону лагеря.

Отто посмотрел в ту же сторону. Ну да, Иван прав. Дело не в этих смертоносных штуках, все они по большому счету – лишь… ну… удлиненный вариант боевого ножа. А у боевого ножа главное – кто держит его в своей ладони…

Глава 9

Ши Оиентал припарковал «ковш» на двести одиннадцатом уровне одной из центральных башен Иневеры. Местная парковка для «ковшей» была невелика, едва ли больше той, что рядом с иуэлой Учителя. И тоже почти пустая – кроме аппарата Ши, здесь одиноко стоял еще один вполне себе стандартный «ковш». Похоже, сюда не часто садились личные транспортные средства, что для Иневеры было совсем не характерно. Впрочем, такое положение дел могло свидетельствовать не столько о слабом трафике, сколько об ограниченном доступе. Если Желтый Влим объявил эту парковку местом ограниченного доступа, пустота вполне объяснима: парковаться тут имеют право лишь те, кто получил на это личное разрешение или индивидуальное приглашение главы Симпоисы. Как, например, он, Ши Оиентал, член Симпоисы и перспективный ученый.

– Досточтимый Оиентал? – подкатился ему навстречу какой-то мужчина, едва только он прошел обширный тамбур и ступил в парк, занимавший целый уровень. – Меня зовут Темлин, я помощник Желтого Влима. Он уже давно ждет вас. Следуйте за мной. – С этими словами мужчина развернулся и двинулся через парк.

Когда они почти прошли парк насквозь и приблизились к лифтовому холлу, Ши заметил нескольких мужчин и женщин, которые сидели и лежали на парковых лужайках и разбросанных по ним каменных и деревянных скамейках и ложах.

– Не обращайте внимания, досточтимый Оиентал. – Помощник Влима искривил губы в презрительной усмешке. – Это все подавшие апелляцию. Сидят тут, надеются перехватить главу Симпоисы. Наивные… Господин Влим принимает только тех, кто ему необходим, кто важен для всей планеты.

Ши замедлил шаг и озадаченно посмотрел в спину провожатому:

– То есть вы хотите сказать, что он вообще не занимается апелляциями? Ведь это же одна из главных обязанностей главы Симпоисы.

Темлин оглянулся, на его лице промелькнуло выражение испуга.

– Нет-нет, что вы! – как-то излишне воодушевленно заговорил он. – Как можно? Желтый Влим придает очень большое значение любой апелляции, вот только, сами понимаете, у главы Симпоисы столько обязанностей, а времени на их исполнение… – И он виновато пожал плечами.

Ши в ответ промолчал, но настроение у него заметно испортилось. С Желтым Влимом он встречался нечасто, при этом считал его хорошим руководителем. В конце концов, став главой Симпоисы, он не бросил свой институт, который был едва ли не самым мощным научным центром Киолы – в нем работало около полутора тысяч Деятельных Разумных. А кроме того, и в Симпоисе Влим руководил сразу несколькими секциями, определяющими направления множества научных исследований. Однако, поскольку Ши продолжал разрабатывать то направление, которое выбрал, еще будучи Учеником, они с Влимом практически не пересекались. Считалось, что если какой-то областью знаний занялся кто-то из Цветных, другим туда соваться смысла нет.

Тем временем они добрались до лифтов и поднялись еще на шестнадцать этажей, то есть на четыре уровня. Там помощник главы Симпоисы ловко провел Ши через довольно запутанный лабиринт коридоров и вывел на небольшую, по меркам здания, но невероятно уютную террасу, с которой открывался великолепный вид на Иневеру и окружавшие ее горы.

– Подождите здесь, досточтимый Оиентал. Желтый Влим скоро будет…

Глава Симпоисы объявился на террасе всего через несколько минут после того, как ее покинул его помощник. Влим вошел стремительным, напористым шагом, сверкая белозубой улыбкой и раскинув руки:

– Ши, мальчик мой, счастлив тебя видеть! – Он заключил гостя в самые радушные объятия, какие только до сих пор встречались молодому ученому. – Просто счастлив! Прошу. Сэлли, симун… или, может быть, плоэ?

Ши отрицательно качнул головой, сообщая, что не хочет ничего.

– Да, должен вам сообщить, мой друг, что Симпоиса приняла решение санкционировать необходимый объем Общественной благодарности на построение запрошенного вами комплекса биотических реакторов.

Глаза Ши радостно блеснули. Ну наконец-то! Он уже четвертый год пытался убедить Симпоису в том, что его исследования достойны выделения необходимой доли Общественной благодарности, но все его усилия упирались в стену непонимания. И тут такой подарок!

– Спасибо, – с чувством произнес он, – я искренне…

– Пустое, – небрежно махнул рукой глава Симпоисы. – Мы, ученые, должны во всем помогать друг другу. Не так ли?

– Конечно! – жарко произнес Ши. – И я готов сделать все, что в моих силах, чтобы авторитет научного сообщества в Симпоисе поднялся на еще большую высоту.

– Ну… он и так достаточно высок. То, что главенство над проектом, связанным с возвращением Потери, сумели захватить представители творческих союзов, не должно вводить вас в заблуждение. Ученые все равно не оставляют эту, прямо скажем, больную тему без внимания. Не так ли? – В этот момент взгляд Желтого Влима стал достаточно жестким.

Но воодушевленный известием Ши не обратил на это никакого внимания. В ответ на слова главы Симпоисы он энергично кивнул:

– Ну да, конечно. Я и не сомневался, что вы все равно держите эту проблему под личным контролем…

Желтый Влим рассмеялся:

– Спасибо за доверие. И конечно, вы правы, мой друг и коллега. Но я говорил не о себе. Знаете, до Симпоисы дошла информация, что некоторые из наиболее заслуженных ученых Киолы, пользуясь доступной им долей Общественной благодарности, запустили и свои собственные проекты, связанные с Потерей.

– Вот как? – удивленно покачал головой Ши. – Не слышал.

– Да-да, можете мне поверить, – закивал Влим. – И представьте себе мое удивление, когда выяснилось, что один из них – всеми уважаемый Алый Беноль.

Ши замер. Вот как… Выходит, его не просто так вызвали к главе Симпоисы и выделение необходимых ассигнований на давно уже пробиваемый им комплекс биотических реакторов, похоже, тоже неспроста. Взамен от него требуется информация о проекте, которым занялся его Учитель…

Желтый Влим сидел напротив молодого ученого с самым благожелательным выражением лица, однако спрятавшиеся глубоко внутри глазниц глазки внимательно наблюдали за гостем. Влим уже давно классифицировал для себя собеседника как ученого-пентюха с идеалистическими взглядами, занятого только своей наукой и обладающего крайне скудными навыками аппаратной интриги. Идеальное сырье для той комбинации, которую он собирался разыграть…

– Ну… я знаю, что Учитель интересовался Дискуссией о Потере, – несколько скованно начал Ши. Нет, рассуждая логически, не было ничего непорядочного в том, что он расскажет все, что знает о проекте Беноля. Конечно, Цветные полностью свободны в своих научных исследованиях, но и они обязаны держать себя в рамках… которые устанавливает Симпоиса. А кому еще их устанавливать, как не свободному собранию лучших умов Киолы, возложивших на себя обязанность содействовать процветанию всего общества, каковым собранием по Уставу и является Симпоиса? Но несмотря на безукоризненную логику этих рассуждений, Ши все равно чувствовал некоторую неловкость. – И у него, кажется, и правда был какой-то проект, с которым он связывал возможность своего самоопределения в отношении действий, касающихся возвращения Потери. Но я недостаточно в курсе этих его действий, чтобы сказать о них хоть что-нибудь полезное вам.

– Ну что вы! – вскинул руки Желтый Влим. – Я и не собираюсь что-то вызнавать о проекте, осуществляемом другим Цветным. Так что никакой информации о нем мне не нужно. Любой из нас, Цветных, абсолютно свободен в своей работе. Но… вы понимаете, что в таком болезненном для общества Киолы вопросе, как Потеря, Симпоиса не может совершенно отстраниться ни от одного из осуществляемых проектов. Большинство членов Симпоисы меня просто не поймут. Более того, я предвижу, что, если мы не покажем Симпоисе, что внимательно отслеживаем все связанное с этой болезненной проблемой, некоторые, например Синий Делонг, могут просто обвинить меня в недостаточной компетентности. Вы меня понимаете?

Ши неуверенно кивнул. Он пока совсем не понимал, куда клонит глава Симпоисы.

– Вот и отлично, – расплылся в улыбке Желтый Влим. И его голос набрал торжественные ноты: – Ши Оиентал, Симпоиса поручает вам как одному из ее членов произвести инспекцию проектов Алого Беноля, касающихся Потери, и облекает вас правом самому вынести решение о том, что следует предпринять Симпоисе в связи с этими проектами.

Молодой ученый несколько мгновений ошеломленно пялился на главу Симпоисы, а затем выдавил:

– Мне?!

– Ну да, – голос Влима тут же стал по-отечески заботливым. – Ну подумайте, мой дорогой друг и коллега, а кому еще мы можем это поручить? Вмешательство в работу любого Цветного – дело очень деликатное. Человек со стороны может все испортить либо, пусть и невольно, сделать то, что Алый воспримет как покушение на его научную свободу или даже как оскорбление недоверием. Так что именно вам, его Ученику и, чего уж тут скрывать, любимцу, и можно доверить столь тонкое дело.

– Но я не знаю… – потерянно начал Ши, – я не готов… я не обладаю достаточным авторитетом…

– И думать не смейте! – всплеснул руками Желтый Влим. – Ученые Киолы равны между собой, а вы к тому же один из наиболее талантливых и перспективных из них. Кроме того, за вами весь авторитет Симпоисы! Какой еще авторитет вам требуется?

– Но… я не уверен, что Учитель… что я смогу… что я способен разобраться…

– Ну перестаньте, – голос главы Симпоисы стал просящим, – ну что я вас уговариваю как маленького ребенка? Я же не призываю проводить какое-то глубокое расследование, требовать от Алого Беноля раскрытия чего-то такого, что он не пожелает раскрывать. Наоборот, возлагая на вас это поручение, я надеюсь, что вы вполне удовлетворитесь тем, что Алый сам захочет вам рассказать. И… закончим на этом.

Ши взволнованно кивнул. Слова Влима казались вполне логичными. Действительно, вряд ли у кого-то еще на Киоле были более близкие взаимоотношения с Учителем, чем у него… Ну, если считать тех, к кому Симпоиса могла бы обратиться с таким поручением. Так что если он примет поручение, это будет скорее не проверкой (даже думать о том, что Алый Беноль мог бы начать творить нечто неразумное и уж тем более преступное, Оиенталу было смешно), а защитой Учителя.

– Хорошо, я согласен.

– Вот и отлично!

Лицо Желтого Влима расплылось в широкой улыбке, но от этого почему-то стало не более привлекательным, как обычно бывает, а наоборот, более отталкивающим.

– Симпоиса и вся Киола ждут от вас, что вы честно исполните свой долг, – торжественно произнес глава Симпоисы, поднимаясь с места и снова обнимая молодого ученого. – И еще. Конечно, в случае крайней необходимости вы можете обратиться сразу ко мне, но я отдал распоряжение, чтобы все ваши запросы, связанные с этой инспекцией, обрабатывались всеми службами Симпоисы в первую очередь. Так что в том, что имеет отношение к этому делу, ваши полномочия будут ничуть не меньшими, чем мои.

Ши слегка озадаченно кивнул, не понимая, чем вызвано такое к нему благоволение. Но Желтый Влим не стал ничего объяснять, а обхватил гостя за плечи и, отечески улыбаясь, увлек его к выходу с террасы.

– Желаю вам успеха, мой друг и коллега, – попрощался с Ши глава Симпоисы, но когда молодой ученый скрылся в проеме дверей, его добродушная улыбка превратилась в некое подобие оскала. Причем удовлетворенного оскала. Что ж, он прекрасно провел свою партию. Теперь этот пентюх отправится к Учителю и… вляпается в огромную моральную проблему.

Влиму не было особой необходимости что-то вызнавать о проекте Беноля. Он и так знал о нем достаточно. Глава Симпоисы едва ли не лучше, чем кто-либо на этой планете, понимал, какую огромную силу дает владение информацией, и потому уже давно занимался ее тщательным сбором и анализом. Две трети стоимости оборудования его личного института составляли именно информационно-аналитические машины, подключенные ко множеству как общедоступных, так и закрытых линий связи и обмена данными. И его институт уже давно являлся не инструментом научного исследования, как обстояло дело у других Цветных, а инструментом обеспечения эффективной деятельности главы Симпоисы, инструментом сохранения и осуществления его власти. А куда деваться? Симпоиса была чрезвычайно аморфной организацией, состоящей из сотен талантливых, амбициозных и ревниво относящихся к своей независимости индивидуумов. И это делало все попытки любого главы Симпоисы управлять Киолой через установленные демократические процедуры полной бессмыслицей. Эти индивидуумы никогда бы ни о чем не договорились. Поэтому главным механизмом, позволяющим Симпоисе хоть как-то функционировать, стал контроль над информацией. Вся информация, которая предоставлялась Деятельным разумным, сначала проходила жесткий отбор, осуществлявшийся как самим главой Симпоисы, так и его немногочисленными личными помощниками, приближенными экспертами, доверенными аналитиками, и уж затем поступала к членам Симпоисы. В весьма препарированном виде. При этом формально окончательное решение оставалось именно за членами Симпоисы, поскольку по каждой проблеме им предлагалось минимум (вернее, чаще всего) два варианта решения. Но если тебе предлагают выбор между «быть здоровым и богатым» и «быть бедным и больным», ответ, как правило, очевиден.

Впервые проект Беноля привлек внимание Желтого Влима почти три года назад. Все началось с того, что глава одной из специальных лечебниц сообщил Влиму об исчезновении одного из его пациентов, который содержался в строгой изоляции. Первоначальное расследование никаких результатов не принесло. Кто, когда и зачем проник в систему управления лечебницей и вскрыл блок с пациентом – выяснить не удалось. Нет, с какого «окна» это сделали, было установлено довольно легко, но вот затем – тупик. Кто совершил «взлом», как и куда делся сам пациент – неизвестно. Конечно, его личный терминал и закрепленный за этим терминалом идентификационный код никуда не делись, однако с момента изоляции пациента они в Сети не появлялись. Впрочем, этого вполне можно было ожидать, ибо создать новый идентификационный код и закрепить его за собой не просто, а очень просто. И почти каждый Деятельный разумный Киолы время от времени поступал именно так, не говоря уж об «отстранившихся»…

Так что расследование мало-помалу сошло на нет. А потом один из приближенных к главе Симпоисы поисковиков сообщил ему, что этот идентификационный код впервые был зарегистрирован в Сети примерно за пятьдесят дней до того, как произошло исчезновение, причем с «окна», расположенного в иуэле Алого Беноля. Кроме того, в тот же день и час Алый Беноль зарегистрировал еще три кода. Услышав об этом, Желтый Влим напрягся. Алый Беноль был одним из немногих действительно великих ученых современной Киолы и среди той части Симпоисы, которую составляли ученые, обладал непререкаемым авторитетом. Нет, и сам Желтый Влим также пользовался немалым уважением, к тому же принадлежал к Цветным. Но он был достаточно умным человеком и прекрасно понимал, что его цвет стал, так сказать, результатом его интриг и целенаправленной работы с различными авторитетными людьми, а на самом деле он как ученый не годится Алому и в подметки. Он, Влим, – администратор, вроде неплохой, но не более, и большинству из тех, кто снискал славу в среде ученых, это совершенно ясно. А вот Алый Беноль – совсем другое дело. Это действительно великий ум… Так что если бы Бенолю когда-нибудь пришло в голову претендовать на пост главы Симпоисы, Желтый Влим не удержался бы на этом посту и лишней минуты. Кроме безоговорочной поддержки той части Симпоисы, которую составляли ученые, Алый Беноль как неплохой танцовщик мог бы рассчитывать еще и на поддержку представителей творческих союзов. То есть потенциально он являлся самым опасным конкурентом Желтого Влима. А ведь политика работает в первую очередь с потенциальными угрозами. Когда угрозы становятся реальными, в дело уже, как правило, вступают иные средства…[28]

Так вот известие о том, что странный Деятельный разумный, внесший своими действиями сильное смятение в ряды Избранных и продемонстрировавший своеобразное отношение к одному из ключевых табу киольского общества, а именно к насилию, как-то связан с Алым Бенолем, заставило главу Симпоисы лично заняться расследованием. Он бросил на него все свои силы, привлек наиболее преданных и ловких подручных, например этого пройдоху Темлина, и мало-помалу расследование начало приносить результаты. Причем такие, на которые Желтый Влим и не смел надеяться…

* * *

К Учителю Ши собрался лишь через десять дней. Столь обрадовавшее его решение Симпоисы по поводу ассигнований на комплекс биотических реакторов кроме радости принесло и множество забот. Его небольшой коллектив единомышленников все эти десять дней стоял на ушах, занимаясь подготовкой к строительству. Дело в том, что Ши раскопал в архивах рецепты древних стимуляторов, используя которые, человек был способен не только длительное время работать с гораздо большей, чем обычно, отдачей, но и еще переносить сильную боль, дольше не поддаваться усталости, и так далее. Впрочем, за все это стимуляторы брали немалую цену, изрядно истощая организм и серьезно перенапрягая его, в том числе и на клеточном уровне. Так что после окончания их действия организму требовалась серьезная реабилитация. Поэтому в прошлом применение таких средств было достаточно ограничено. Однако в отличие от тех времен, когда эти стимуляторы были разработаны, теперь реабилитация никаких проблем не составляла: достаточно было часа в регенераторе – и организм приходил в обычное идеальное состояние.

Доказать необходимость восстановления производства таких стимуляторов Ши было сложно – мало кто понимал, зачем они нужны, ведь жизнь на Киоле абсолютно безопасна и невозможно представить себе ситуацию, когда требуется максимальное напряжение, а уж тем более перенапряжение сил. Но Ши продолжал убеждать всех, что безопасность Киолы не абсолютна, что нельзя исключать возникновение такой угрозы, с которой личные защитные сферы не справятся, – например, если неосторожные любители красочных зрелищ пренебрегут предупреждениями во время извержения вулканов, или камнепадов, или схода снежных лавин. Ну и, конечно, какие великолепные постановки будут способны создать танцоры, если смогут использовать все силы своих натренированных организмов и даже немножко больше… До встречи с главой Симпоисы все его слова оставались гласом вопиющего в пустыне. И вот теперь у него появилась возможность доказать всем, кто не желал его слушать, что они были не правы.

С помощью сотрудников Ши едва успел за десять дней отработать техпроцесс и параметры основных реакций. Несмотря на то что рецептура большинства стимуляторов сохранилась, методы их производства за минувшее время были утеряны. К тому же и фармакологию не мешало немного подправить – наука Киолы узнала немало нового о деятельности человеческого организма и его реакции на различные вещества, так что у Ши имелись возможности либо усилить воздействие стимуляторов, либо, оставив длительность и интенсивность этого воздействия на прежнем, и так достаточно высоком, уровне, заметно снизить негативные последствия. Вот над этим они и работали. И едва успели закончить к тому моменту, когда на площадке, отведенной под строительство комплекса, появился сам глава Симпоисы.

Желтый Влим был величественен и импозантен. Впрочем, как и всегда, когда появлялся в местах или на мероприятиях, репортажи о которых непременно должны были появиться в Сети. Он тепло поздоровался с Ши, благосклонно выслушал все его пояснения и ни разу даже намеком не напомнил о своем поручении. Но Ши сам не выдержал и сообщил главе Симпоисы, что, как только они установят и запустят сервисное ядро комплекса, он немедленно займется проектом Алого Беноля.

– Нет-нет, мой дорогой друг и коллега, – благодушно вскинул ухоженные ладони Желтый Влим, – я ни в коей мере не тороплю вас. К исполнению поручения Симпоисы, – это словосочетание он выделил голосом, – вы вольны приступать тогда, когда сами решите. Времени вполне достаточно. Хотя… – Тут Желтый Влим сделал короткую паузу и этак задумчиво протянул: – Возможно, какие-то результаты проекта столь мощного ума, как Алый Беноль, смогли бы в чем-то помочь и нашему главному проекту, связанному с Потерей. Я не думаю, что Пламенная отказалась бы от использования в своей подготовке каких-нибудь полезных наработок от Алого. А ее проект уже вступает в завершающую стадию.

– Я завтра же отправлюсь к Учителю, – смущенно пообещал Ши…

Иуэла Учителя встретила его обычной тишиной и умиротворенностью. Он выбрался из «ковша», взбежал по ступеньками и прошел по террасе, сопровождаемый знакомыми запахами и звуками.

Алый Беноль был дома. Но на этот раз он не сидел на террасе, а занимался чем-то в одной из лабораторий иуэлы. Так что, едва Ши вошел внутрь, голос Учителя поприветствовал его и предложил пройти в Сад и что-нибудь испить в ожидании, пока Беноль освободится. Оиентал весело поздоровался с Учителем и тут же слегка дурашливо попросил разрешения поприсутствовать при работе столь знаменитого ученого. Он был слишком воодушевлен и радостен, чтобы заметить в ответе Учителя легкую заминку, после которой Беноль дал разрешение.

Лаборатория не слишком напоминала то, к чему Ши привык за время своего ученичества. Тогда Беноль творил в окружении панелей информационных машин и силовых концентраторов, сейчас же Ши застал его в месте, напоминающем склад или скорее макетную. Повсюду – на полу, на полках и других поверхностях – лежали и стояли какие-то устройства, конструкции или приборы. Чем именно они были, Ши определить затруднился.

Учитель был не один, а с незнакомым Ши ассистентом или, возможно, новым Учеником. Хотя о том, что Алый Беноль взял нового Ученика, он не слышал.

Едва гость вошел в лабораторию, Беноль его обнял:

– Рад, рад…

Ши удивленно замер. С Учителем что-то было не так – он вел себя суетливо и нервно и никак не напоминал ту непоколебимую глыбу мудрости, какой всегда представлялся Ши. Бывший Ученик несколько мгновений вглядывался в него и спросил:

– Учитель, что с тобой?

Алый Беноль вздрогнул, опустил глаза, и тут раздался голос ассистента:

– Уважаемый Беноль немного устал.

Ши обернулся. Ассистент… или Ученик смотрел на него спокойно, а на его устах гуляла легкая усмешка. Ши снова перевел взгляд на Учителя. Тот стоял все так же – слегка сгорбившись, с опущенным взглядом, и молчал. Да что, темные боги, тут происходит?! Беноль, растерянный и потерявший дар речи, и странный ассистент, напротив, совершенно спокойный и вроде бы доброжелательный, но за этой доброжелательностью явственно ощущается нечто необычное, чуждое… то, с чем Ши до сего момента ни разу не сталкивался. Да кто он такой вообще, этот странный человек, так неожиданно оказавшийся в иуэле Учителя? И почему он позволяет себе говорить за Учителя в его присутствии?

– Чем мы обязаны счастью видеть столь неожиданного, но дорогого гостя? – вкрадчиво спросил ассистент.

Молодой ученый ответил не сразу. Он бросил на Беноля озадаченный взгляд, потом перевел его на ассистента, затем снова на Учителя и, вздохнув, начал:

– Прости, Учитель, я не хотел сразу приступать к делу. Надеялся сначала просто пообщаться, поговорить, вспомнить… но ты сегодня какой-то странный. Ну, в общем… меня послал Желтый Влим. Симпоиса узнала о том, что ты занялся проектом, связанным с Потерей, и глава просил меня провести инспекцию этого проекта. – Он еще не успел закончить, как Алый Беноль покачнулся и схватился за сердце.

Ши ошеломленно замер, а странный ассистент плавным, но при этом стремительным движением скользнул вперед и ловко подхватил Цветного. В этот момент очнулся и Ши:

– Учитель! О боги, Учитель!

– Ничего-ничего… – полузадушенно пробормотал Беноль. – Я уже… я сейчас…

– Может, вам лучше прилечь, уважаемый Беноль? – участливо спросил ассистент.

Алый растерянно покосился на него, потом бросил взгляд на Ши и мелко закивал. Ассистент (или все-таки Ученик?) вежливо наклонил голову, демонстрируя, что повинуется воле Цветного, хотя в том, как он повел Беноля к выходу, сквозила непонятная настойчивость.

Спустя минуту гость остался в лаборатории один.

Ассистент вернулся минут через пятнадцать – Ши к тому времени уже немного пришел в себя и встретил его рассерженно:

– Я хочу знать, что все это означает!

Ассистент остановился и коротко поклонился. Молча. И так же молча остался стоять, глядя на него каким-то странным взглядом. Ши, хмуря брови, ждал, что тот скажет хоть слово, но ассистент (а может, Ученик) просто молчал.

– Послушайте, – раздраженно начал Ши Оиентал, – я представитель Симпоисы и…

– Ему тяжело, – тихо произнес ассистент.

Ши осекся.

– Ему очень тяжело, – все так же тихо продолжил ассистент. – Он уже несколько месяцев позволяет себе отдыхать не более трех часов в сутки. Я пытался заставить его поберечь себя, но он сказал мне, что просто не может спать. Его мучают кошмары, кошмарные видения того, что случится, если он не успеет. – Ассистент на мгновение умолк и уже еле слышно добавил: – Я даже рад, что сегодня ему стало так плохо. Может быть, хоть медикаменты «куба» позволят ему немного поспать. – Он замолчал.

Ши тоже не мог произнести ни слова. После всего услышанного его душили слезы. Учитель, он… О боги!

– Скажите, а насколько срочно вам требуется провести эту инспекцию? – осторожно спросил ассистент спустя некоторое время.

Ши моргнул, откашлялся и мотнул головой:

– О боги, ну конечно же в этом нет никакой спешки! Я… мы… Симпо… Желтый Влим не ставил мне никаких сроков. Да и вообще, вся инспекция – чистая формальность. Желтый Влим так мне и сказал. Именно поэтому он и попросил меня заняться ею. Но я же не знал, что Учитель так… так… – Тут Ши вновь почувствовал, как на глаза навернулись слезы, и шумно вздохнул.

– Тогда вы не могли бы заехать еще раз попозже? Я хочу попытаться воспользоваться этим срывом для того, чтобы Беноль хоть немного пришел в себя. Согласитесь, после всего случившегося мои уговоры отдохнуть и поберечь себя будут звучать куда более веско.

– Да-да, конечно! – закивал Ши, направляясь к выходу. – Ну какие могут быть вопросы? Конечно, я заеду позже. А… – начал он, приостанавливаясь, но ассистент покачал головой:

– Я проследил за тем, чтобы он напился воды из «куба», и сейчас он спит. Не волнуйтесь, я сообщу вам, когда он придет в порядок.

– Да-да, спасибо…

Уже в воздухе, когда «ковш» нес его в институт, Ши пришел вызов от Желтого Влима. Бывшему Ученику Беноля не хотелось ни с кем говорить, он все еще находился под впечатлением от встречи с Учителем и от того, в каком состоянии его застал, но глава Симпоисы был не тем человеком, которого можно игнорировать. К тому же, несмотря на все его заверения, Ши все равно чувствовал себя обязанным Влиму за то, что тот своей волей продавил решение о строительстве комплекса биотических реакторов для его проекта. Поэтому Ши активировал экран.

– Здравствуйте, мой друг… – начал глава Симпоисы и тут же всплеснул руками: – О-о, я вижу, вы куда-то летите. Прошу прощения, я не знал. Не смею вам более докуча…

И тут Ши прорвало. Он захлебываясь принялся рассказывать Влиму, что с Учителем плохо, что проект дается ему очень тяжело, что Алый Беноль совершенно истощен, причем, похоже, не столько физически, сколько психологически, и что он, Ши, не знает, что делать и как ему помочь… Все-таки Беноль – Цветной, и если бы он считал, что ему хоть в чем-то требуется помощь, то уже давно заявил об этом. А лезть так, без просьбы, – это же подвергать сомнению способность Цветного адекватно оценивать ситуацию. И Учитель вполне может расценить это как оскорбление. Но если бы Желтый Влим видел Алого Беноля, он бы понял, как тот измучен…

Глава Симпоисы выслушал его очень внимательно и с крайне озабоченным выражением лица. А когда Ши наконец иссяк, Влим еще некоторое время молчал, лишь задумчиво покачивая головой. Молчал и Ши, полностью опустошенный своей эмоциональной речью. Наконец Желтый Влим в последний раз качнул головой и негромко произнес:

– Да-а-а… то, что вы мне рассказали, мой друг, меня просто поразило. Никогда не думал, что в наше время Деятельный разумный, да еще столь могучий ум, как Алый Беноль, способен дойти до такого состояния. Впрочем, – тут глава Симпоисы раскаянно опустил очи долу, – все мы, Цветные, таковы. За работой забываем себя… Но почему же Беноль не обратился к Симпоисе? Или хотя бы просто не связался со мной?

– Я… я не знаю, – огорченно сказал Ши, хотя вопрос был риторическим.

– Послушайте, мой друг, – после короткой паузы заговорил Влим. – Насколько я вас понял, моему глубокоуважаемому коллеге явно не помешает помощь. Но поскольку он ее не просил, то оказать ее мы не вправе. Не так ли?

– Так… – уныло кивнул Ши. Он не видел выхода из положения.

Но Желтый Влим внезапно широко и поощрительно улыбнулся:

– Вот и отлично! Мы и не будем ему ее оказывать!

Ши озадаченно уставился на главу Симпоисы. Он-то не находил ничего, что можно было бы оценить эпитетом «отлично».

– Мы просто проведем дотошную инспекцию. Вернее, ее проведете вы, мой друг, – весело заявил Желтый Влим и, поскольку Ши продолжал озадаченно пялиться на него, пояснил: – Ну же, друг мой, неужели вы в процессе проведения по-настоящему дотошной инспекции не поймете, где и как вы могли бы хорошенько помочь Учителю?

Ши моргнул, потом еще раз, а затем тоже расплылся в широкой улыбке:

– Вы… вы… вы гений!

– Ну что вы, друг мой, – довольно улыбнулся Желтый Влим, – это просто некоторый опыт руководящий работы. И чтобы не напрягать вас излишним вниманием, которое в ином случае вы явно вынуждены будете уделять ассистенту Алого Беноля – ведь он, как мне показалось из вашего рассказа, возможно, даже неосознанно, ревнует вас к Учителю, – я пошлю с вами своего помощника.

Ши замялся:

– Ну… не знаю… я бы не хотел…

– Нет-нет, не волнуйтесь. Он будет строго проинструктирован о том, чтобы всецело подчиняться вам, – замахал руками Желтый Влим. – К тому же вы его знаете. Именно он встречал вас в моем институте. Его имя Темлин…

* * *

Едва погас голоэкран, по лицу Желтого Влима зазмеилась усмешка, ничем не напоминающая ту добродушную улыбку, с которой он попрощался с молодым ученым. Что ж, неплохо, неплохо… Первая попытка покончить с Алым Бенолем не удалась. На самом деле глава Симпоисы затеял эту «инспекцию» вовсе не потому, что хотел разведать о проекте Алого Беноля. Влим уже знал о нем достаточно, чтобы не сомневаться: как только информация о проекте просочится в круги ученых, авторитет Алого разлетится на мелкие кусочки. Это ж надо было додуматься – заражать Деятельных разумных насилием! Уму непостижимо! Это не просто преступление, это святотатство! Попрание самих основ киольской цивилизации! Однако Желтый Влим был весьма опытным руководителем, уже десятки лет ловко балансирующим на вершине властного вулкана под названием Симпоиса, так что он давно уяснил, что в подобной акции мало утопить конкурента – не менее важно осуществить это так, чтобы твои собственные позиции в результате не были ослаблены, а лучше, чтобы они еще и укрепились. Именно поэтому он избрал на роль «руки бога» любимого Ученика Беноля – тот сам должен был утопить Учителя, причем искренне считая, что опять-таки именно он сам, на основании собственных представлений о том, что хорошо, что плохо, что допустимо, что нет, принял решение обвинить Беноля в нарушении всех мыслимых этических норм. Ибо Ши Оиентал просто не мог поступить иначе. Он был слишком наивен и честен, чтобы поступить по-другому. И это означало, что в дискуссии, которая неизбежно разразится после обнародования столь вопиющих фактов, талантливый, горячий и, чего уж там, наиболее близкий Алому Бенолю молодой ученый будет выступать на стороне Желтого Влима. В любом ином случае Ши стал бы самым яростным оппонентом главы Симпоисы и точкой кристаллизации защитников Беноля… К тому же то, что его будет обвинять именно любимый Ученик, больно ударит по Алому и существенно помешает ему в отстаивании своей позиции. Так что пусть наивность Ши Оиентала в этот раз позволила противникам Желтого Влима одержать тактическую победу – глупого пентюха просто аккуратно выставили из иуэлы, не дав ему узнать ничего существенного, – но Желтый Влим терпелив и умен. И готов сделать столько попыток, сколько будет необходимо…

Глава 10

Ликоэль лежал на спине и смотрел в потолок.

В комнате он был один. Широкий лежак в середине, белые стены, вдоль которых половину суток светятся голоэкраны, и более ничего. Ну еще стационарный «куб», правда с очень ограниченным набором блюд. Сколько времени он провел в этом месте, мастер не знал. Много. Очень много…

Все началось с того, что в лагерь прибыл «овал», на котором прилетели сам Алый Беноль и еще два человека. Один из них оказался тем самым знакомым Интенель, отвозившим их на представление Избранных. И было очевидно, что он точно знал, кого здесь встретит, потому что, выбравшись из «овала», сразу начал внимательно оглядываться, а едва его взгляд наткнулся на Ликоэля, лицо тотчас озарилось радостью и он устремился навстречу мастеру.

«Овал» приземлился вечером, после занятий, так что весь личный состав был в лагере. Сам мастер, поужинав, занимался тем, что, разложив кусок пленеля, в очередной раз разбирал и собирал универсальный оружейный блок, которым он был вооружен как инструктор. Ликоэль просто влюбился в это легкое, компактное, но невероятно мощное оружие. Раньше они могли убивать только врукопашную, вооружаясь камнем, палкой, в лучшем случае боевым ножом. Теперь же радиус поражения не ограничивался несколькими суэлями. Конечно, такие возможности потребовали не просто изменения всей привычной тактики (скажем, засаду теперь необязательно было устраивать в непосредственной близости от места появления объекта нападения; боевой контакт проходил на гораздо большем расстоянии; эшелонирование сил и средств приобрело более емкий смысл), а создания совершенно новой. Но оно того стоило. Полноценные блоки были только у инструкторов. Курсанты пока довольствовались массогабаритными муляжами с широкополосными универсальными имитаторами стрельбы. Такой имитатор не обладал убойными возможностями полноценного блока, но на близком расстоянии наносил довольно чувствительный удар, оставлявший гематомы, а на дальнем, при точном прицеле, способен был выжечь сетчатку. Так что, несмотря на практически полное прекращение рукопашных схваток, никаких проблем с ощущением на собственной шкуре результатов своего нерадения, невнимательности или недостаточной подготовленности у курсантов не возникало и регенераторы лагеря были заполнены, как прежде. Впрочем, за этот год Ликоэлю довелось посетить недра этого устройства всего четыре раза. Сказывалась разница в классе. Их первый набор прошел полный годовой курс обучения в «full contact», как выразился старший инструктор сержант Розенблюм. Да и в этом наборе они почти три четверти срока тоже работали в «full contact», то есть глаза в глаза с противником – пусть и учебным, но точно так же, как и ты, не испытывающим колебаний при необходимости пустить в ход нож, ребро ладони или острый скол камня. Лишь недавно, около шестидесяти дней назад, их начали учить совершенно другой войне. Но выработанные более чем полутора годами жесточайших тренировок постоянная сосредоточенность, предельная внимательность, умение молниеносно оценивать обстановку и мгновенно реагировать на ее малейшие изменения пока не оставляли курсантам нового набора никаких шансов против полноценных «руигатов». Впрочем, и среди новичков уже появились сильные бойцы. Пожалуй, на следующем этапе обучения, когда они сами поработают инструкторами, то есть где-нибудь через год, многие из них уже будут способны побороться с «руигатами» первого набора на равных.

И это радовало. Значит, они, первый набор, не посрамили учителей и, в свою очередь, сумели подготовить достойную смену…

Знакомый Интенель, которого, как помнил Ликоэль, звали Темлин, бодро подскочил к нему.

– О, мастер, я так счастлив нечаянной радостью увидеть здесь, так далеко от цивилизации, знакомое лицо! – с деланой восторженностью заверещал он. – Какая неожиданная встреча!

Ликоэль скупо улыбнулся:

– Не думаю, что для вас она была такой уж неожиданной. Мне показалось, что, едва выпрыгнув из «овала», вы тут же принялись кого-то искать. И мне кажется, я точно знаю кого. Не так ли, уважаемый Деятельный Разумный Темлин?

На лице знакомого Интенель промелькнула целая гамма чувств: недоумение, испуг, злость… но затем оно снова приняло доброжелательное выражение. Темлин натянуто рассмеялся:

– Ну что вы, как я мог знать? Откуда?

– Вот и меня мучает тот же вопрос, – отрывисто произнес Ликоэль, резко поднимаясь на ноги, отчего его собеседник стремительно отшатнулся, да так, что упал на спину, вызвав у отдыхающих после ужина курсантов, сидевших и лежавших вокруг, усмешки – уж слишком неуклюже это было проделано. А у Ликоэля засосало под ложечкой. Столь явный рывок назад мог означать только одно – сильный испуг. А испуг, в свою очередь, доказывал, что этот гаденький тип совершенно точно знал, чем они тут занимаются. И это значило, что всей их тайне, на соблюдении которой старшие инструкторы неизменно акцентировали внимание, пришел конец. Поэтому Ликоэль, вскинув на плечо оружейный блок, быстро зашагал в сторону, где собрались старшие инструкторы. Он только что получил новую и важную информацию, и первой его задачей является немедленно довести ее до командиров, дабы те смогли как можно скорее произвести оценку ситуации и принять верное решение.

– …инспекцию, чтобы сообщить Симпоисе, – донесся до Ликоэля веселый незнакомый голос, когда он приблизился к кружку, составленному из старших инструкторов, Цветного и третьего гостя.

Мастер на мгновение притормозил и легким движением пальцев левой руки подал боевой сигнал стоявшему напротив него старшему лейтенанту Воробьеву. Тот с этаким отвлеченно-светским видом выскользнул из кружка и приблизился к Ликоэлю.

– Что? – коротко спросил он.

– Симпоиса все знает, – четко доложил мастер.

– Знает? – слегка наморщив лоб, переспросил старший инструктор. – Забавно… этот гость, похоже, не знает ничего. А он представился инспектором Симпоисы.

Ликоэль указал подбородком на Темлина:

– Вон тот – ближайший помощник Желтого Влима. Я с ним познакомился перед тем представлением Избранных, на котором мы встретились. Он знал, что я здесь. И… боялся меня.

– Па-анятненько… – протянул старший лейтенант. – Вот черт, как хреново-то… И связи нет, так что с адмиралом не посоветуешься. Что делать?

Связи с внешним миром у лагеря не было и не могло быть вследствие постоянной работы генераторов подавления поля личной защиты.

– Ладно, иди, – кивнул Ликоэлю Воробьев и повернулся в сторону остальных старших инструкторов, которые, на не слишком внимательный взгляд, были всецело увлечены беседой с прибывшими. Однако лишь на не слишком внимательный… Мастеру же, по слегка отвердевшим у майора и сержанта контурам лиц и паре иных еле заметных признаков, было ясно видно, что они не пропустили их короткую беседу и отследили все невербальные реакции, продемонстрированные им и старшим лейтенантом. Уже отходя, Ликоэль услышал небрежный вопрос старшего инспектора Воробьева:

– Скажите, Беноль, когда вы улетали, Исороку ничего не просил нам передать?

Мастер скупо усмехнулся. Ну да, «скрытый верблюд» – тактический ход, когда кого-то, противника или союзника, используют для передачи информации втемную. Например, посыльной, спешащий в штаб противника сообщить о нападении на его подразделение, вполне может исполнить и роль сигнала к началу атаки на этот самый штаб, своим появлением дав понять приготовившимся к атаке силам, что ближайшие подразделения, способные прийти на помощь штабу, сами подверглись нападению, а связь подавлена, вследствие чего и пришлось воспользоваться посыльным… Старшие инструкторы были мастерами на подобные штучки. А ему надо было подумать, каким образом нейтрализовать помощника Желтого Влима. Нет, никакого насилия. Во всяком случае, физического. Какую бы гадость ни задумал этот Темлин, он все-таки Деятельный разумный Киолы и не давал согласия участвовать в проекте. Но ведь и взгляд «руигата» был способен на многое.

Однако Ликоэль не успел. Из-за ребристых цилиндров регенератора внезапно выскочил голый курсант. Судя по наготе, ему сегодня сильно досталось – так, что его пришлось погрузить в базисный раствор полностью. Но все равно, покинув регенератор, он должен был в первую очередь привести себя в порядок и лишь потом… В следующее мгновение Ликоэль похолодел. Он узнал курсанта.

– Я хочу заявить! – громко разнеслось над утоптанным земляным плацем, и головы всех присутствующих тут же повернулись в сторону курсанта. А тот, не замечая своей наготы, двинулся прямо к гостям. – Я хочу заявить! – еще раз произнес он и, вскинув руку, обвинительным жестом указал на троих старших инспекторов. – Они – убийцы!

Беноль и незнакомый Ликоэлю гость изумленно уставились на голого человека. А мастер посмотрел на Темлина. Тот подскочил к нагому курсанту и, бросив на Ликоэля торжествующий взгляд, поспешно спросил:

– Вы уверены, Деятельный Разумный? Это очень серьезное обвинение.

– Да! – выкрикнул курсант. – Да, они убили Нитуэля! Они убили его! Но даже это не самое страшное! – Его лицо исказилось от гнева, он глубоко вдохнул и громко, заметно громче, чем раньше, выкрикнул: – Они пытались сделать такими же и нас! Они учили нас убивать!

Помощник главы Симпоисы победно вскинул подбородок и громогласно осведомился:

– Кто еще может подтвердить ваши слова?

На плацу установилась напряженная тишина. Торжествующий взгляд Темлина с каждым мгновением этого молчания становился все более обеспокоенным. Нагой курсант удивленно выкрикнул:

– Ташей, Илиим, ну что же вы молчите?!

– Не Илиим, а Вооруженный Илиим, – глухо прозвучало с края плаца. – А вот ты, Олон, похоже, до сих пор ничего не понял.

Нагой вздрогнул, его лицо пошло пятнами.

– Илиим, но как же так? Мы же хотели… ты же сам говорил… ты же был согласен, что они должны заплатить за смерть Нитуэля!

Высокий сухощавый курсант, к которому обращался нагой Олон, неторопливо поднялся на ноги и, сделав несколько широких шагов, приблизился к нему вплотную. Несколько мгновений Илиим буравил его тяжелым взглядом, а когда нагой, не выдержав, судорожно сглотнул и опустил глаза, тихо произнес:

– Да, Нитуэля жалко, очень, но ты подумал, сколько Избранных погибнет, если они отправятся на Олу без нас?

Ликоэль стиснул зубы. Да, это была самая животрепещущая тема для обсуждения в тренировочном лагере. После всего, что им удалось испытать, и того, чему им удалось научиться, ни у одного из курсантов не было ни малейшего сомнения в том, что произойдет с Избранными, едва они ступят на поверхность Олы. Только вот как защитить тех, кто не только не подозревает, с чем и с кем придется столкнуться, но и не способен даже внять объяснению? Ибо каждый в тренировочном лагере на собственном опыте уразумел, что без той чудовищной ломки, через которую прошли они, нет никакого шанса рассчитывать на чье-либо понимание… Острожные расспросы старших инспекторов по поводу того, что они смогут сделать, чтобы уберечь Гордость Киолы, как уже стали называть Избранных, были пресечены довольно жестко. Все, кто осмелился задать этот вопрос, получили по пять нарядов вне очереди и дополнительные занятия по уставам с упором на повторение порядка подчиненности и разграничений ответственности каждого должностного лица. Так что всем курсантам оставалось слепо надеяться, что эти сильные люди знают, что надо делать, и в нужный момент отдадут четкие, понятные и верные приказы.

– И на кого падет вина за эти смерти? – тихо закончил Вооруженный Илиим.

Нагой курсант несколько мгновений стоял, опустив голову, а затем снова упрямо вздернул подбородок:

– И все равно, они должны заплатить! Смерть Нитуэля не должна остаться безнаказанной!

– Э-э… Деятельный разумный Илиим, – прорезался голос у Темлина, – от имени Симпоисы я требую от вас ответа! Это правда, что…

– Деятельный разумный Темлин! – прервал его гость, который вместе с Бенолем недавно беседовал со старшими инструкторами. – Помнится, именно я уполномочен Симпоисой проводить инспекцию и требовать ответа. Я, а не вы. Симпоиса поручила это мне.

– Но, уважаемый Оиентал, – залебезил помощник Желтого Влима, – поскольку здесь происходят чудовищные вещи, о которых нам рассказал это мужественный и смелый Деятельный разумный, – Темлин махнул рукой в сторону нагого курсанта, – я, как и любой Деятельный разумный, считаю своим долгом…

– Как любой Деятельный разумный – да, но вы пытались требовать ответа от имени Симпоисы. Или я ослышался?

Темлин прикусил язык. Инспектор Симпоисы еще несколько мгновений буравил его испепеляющим взглядом, затем повернулся к Алому, и в его взгляде появилась боль.

– Учитель… – намного тише заговорил он, – это правда?

Беноль стоял перед ним сгорбившись, опустив плечи, и даже как будто сделался ниже ростом. Из его глаз текли слезы.

– Я… – задушенно пробормотал Беноль. – Простите меня… – Он прижал обе ладони к горлу, будто пытался задушить сам себя.

Ши Оиентал качнулся вперед, на его глазах тоже выступили слезы, а на лице явственно написано было раскаяние. Как он мог, КАК ОН МОГ даже только предположить, что Учитель хоть что-то знал обо всем, что творилось здесь?! Немудрено, что от такой подлости у Беноля родился порыв уйти к богам… Но спустя мгновение всем стало ясно, что Беноль вовсе не собирался душить себя, а просто таким образом хотел сдержать рвущиеся из горла рыдания.

– О, Учитель, как они могли так вас обманывать?! Как вы могли довериться таким людям?!!

– Нет, – Беноль замотал головой, – нет. Я все знал. Я знал. И я принял на себя все эти смерти. Они… я считал, что они оправданны.

– Все эти?! – тут же вмешался помощник Желтого Влима. – То есть вы утверждаете, что тут была не одна смерть, уважаемый Алый Беноль, а несколько?

И все снова повернулись к Темлину. На его лице читалось плохо скрываемое торжество. Ликоэль скрипнул зубами. О боги бездны, неужели это конец?!

– Деятельный разумный Оиентал, – торжественно произнес помощник Желтого Влима, – как полноправный Деятельный разумный Киолы я требую от вас как представителя Симпоисы тщательного расследования всех фактов неоднократных смертей, произошедших во время осуществления проекта Алого Беноля, и установления вины и меры ответственности как самого Деятельного разумного Беноля, так и иных вовлеченных в его проект лиц…

…С четырех сторон комнаты Ликоэля полыхнули развернувшиеся на стенах голоэкраны. Мастер закрыл глаза. Ну вот, начинается… Очередной сеанс. Снова его будут лечить. Снова из него будут пытаться вытравить того, кто уже стал им самим. Того, кто сделал его сильным и заставил осознать себя. Руигат. Теперь Ликоэль отлично понимал, какую страшную ошибку совершила их цивилизация тысячелетия назад, избрав для себя путь, указанный Белым Эронелем. Белый Эронель ошибся. Его путь вел в никуда. В вымирание. Насилие само по себе не зло. Зло – неконтролируемое насилие. Насилие, вырвавшееся за жестко определенные для него рамки. И дело даже не в Потере и Избранных… Он по себе видел, насколько более развитым может стать человек, которому не только дают возможность развиться, но еще в некоторой мере принуждают к этому развитию. И видел, что отсутствие принуждения, которое невозможно без некоторой меры насилия, сделало с их цивилизацией, с Деятельными разумными Киолы. Да, во всем этом была масса подводных камней. Кто будет устанавливать эту самую меру насилия? Как избежать появления привычки к насилию? Как выделить тех, кто способен осуществлять насилие, контролируя себя, во благо остальным, а не на потребу собственной сдвинувшейся психике? Эти опасности совершенно реальны. Но все равно, полный отказ от насилия – намного хуже. И что самое страшное, увидеть, понять эту системную ошибку, допущенную их цивилизацией, могут лишь те, кто прошел испытание, подобное тому, что проходили они, «руигаты». Для остальных эта проблема просто не существует. Они избавились от насилия в один прием – как если бы человечество, сумев достигнуть уровня, когда каждый живущий обеспечен собственным личным антигравом, в какой-то момент решило ампутировать себе ноги. А зачем они нужны? Ходить никакой необходимости нет – можно летать, значит нет и причин сохранять ноги, зато веских оснований от них избавиться – масса. Ну посудите сами: ноги быстро загрязняются, воняют, в них часто развиваются болезни – ревматизм, варикоз, грибок, атрофия, да и лишний вес организму опять же никак не на пользу. А тут – раз! – и десять-двадцать килограммов долой. Одно-два поколения – и человек с ногами уже кажется не только глупым, но и уродливым. Ну как мутант с хвостом, аноцефалией, шестью пальцами или лишней грудью. И лишь встреча с чем-то, с чем не способны справиться антигравы, может дать людям возможность задуматься – а так ли все хорошо и не совершили ли они ошибки, отказавшись от ног? И то лишь некоторым, с уровнем интеллекта, сравнимым с интеллектом Алого Беноля. Принять же правду способны только те, кто вновь обретет ноги…

До самого обеда день тек как обычно. Ликоэль сосредоточенно, стараясь не особенно отвлекаться на великолепные умиротворяющие картины, транслируемые голоэкранами, сделал комплекс разминочных упражнений, потом перешел к акробатике, а закончил силовым комплексом. Жалко, что места маловато и нет возможности побегать на выносливость. Ну да лечебный изолятор – не тренировочный лагерь. Потерпим.

Разгром проекта Алого Беноля был быстрым. Уже к утру прибыли подручные Желтого Влима и начали снимать показания. Цветному было плохо, так что его сразу увезли домой в сопровождении растерянного Ученика. Индивидуальную реабилитацию назначили только четверым – троим старшим инструкторам и Ликоэлю. Остальных передали на поруки тем общинам, из которых они прибыли – было объявлено, что эти люди еще недостаточно заражены насилием, есть шанс вернуть их психику в нормальное состояние мягкими мерами и общей реабилитацией в знакомой среде. Впрочем, это решение скорее являлось не установленной расследованием Симпоисы истиной, а результатом жесткого приказа старшего инструктора майора Скорцени на первом же построении после отлета Беноля с проверяющими. Майор приказал не противиться ничему, на вопросы отвечать четко и прямо, но не более того, что спрашивают, и спокойно принять любой приговор. И ждать. Строй несколько мгновений переваривал услышанное, а затем кто-то негромко спросил: «Чего ждать?» – «Команды, – отрезал майор Скорцени и добавил: – Всё, никаких вопросов. Исполнять!»

Поэтому расследование Симпоисы, которое воодушевленно начали прибывшие инспекторы во главе с этой сволочью Темлином, наткнувшись на молчаливое, но очень пассивное неприятие, было закончено довольно быстро. К тому же, как показалось мастеру, основные усилия большинства занимавшихся расследованием были сосредоточены не на детальном разбирательстве того, что действительно происходило в лагере, а на поиске и фиксации самых вопиющих с точки зрения среднего Деятельного разумного фактов и в создании на их основе стройной системы обвинений против Алого Беноля. Тем более что ни он сам, ни его Ученик более в лагере так и не появились. Что же касается приговора самого Ликоэля, он был совершенно уверен, что именно Темлину обязан чести удостоиться индивидуальной реабилитации наравне со старшими инструкторами. Чем вызвано подобное к нему «благоволение», мастер понять не мог. Единственной точкой пересечения у них оставалась Интенель. Но ведь она же ушла от него! Причем Ликоэль был уверен, что именно к Темлину. Тогда почему этот урод к нему так неравнодушен?

Однако в списке вещей, которые волновали Ликоэля в данный момент, эта проблема стояла на одном из последних мест. А первой была задача остаться руигатом. Слава богам, что их четверых не лишили статуса Деятельных разумных, так что любые медикоментозные средства или гипнопрограммы к ним можно было применять только с их собственного согласия. Каковое они, естественно, и не подумали дать. В итоге воздействие на них было ограничено комплексами реабилитации первого уровня, хотя майор чуть было не удостоился второго. Ему грозило лишение статуса, потому что, как выяснилось в процессе расследования, он уже подвергался реабилитации первого уровня и сбежал, не окончив ее. То есть если бы его дело было вынесено на Совет Симпоисы, каковой единственный на всей Киоле обладал правом лишения статуса Деятельного разумного, существовала немалая вероятность, что Совет проголосовал бы «за». Но поскольку основная атака была направлена на Алого Беноля…

Ликоэль закончил силовой комплекс упражнений как раз к тому времени, когда должен был наступить обед. Несмотря на постоянный доступ к «кубу», он старался соблюдать распорядок дня, к которому привык в лагере, – ему казалось, что так будет чуть легче сохранить в себе руигата. Закончив тренировку, он направился в купальню, прикидывая, что закажет себе на обед, и даже не подозревая, кто встретит его в комнате, когда он вернется…

Когда мастер, слегка помедлив в зоне обдува теплым воздухом, возник в проеме двери, Интенель сидела на лежаке, поджав одну ногу и вытянув другую. И смотрела на него. Ликоэль ошарашенно замер. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, но затем Ликоэль почувствовал, как у него в жилах закипает кровь. И судя по тому, что в глазах сидящей на его лежаке Интенель также начала разгораться странная сумасшедшая искра, она явно испытывала нечто похожее. Удивительно, он же почти не вспоминал о ней все это время… хотя не столько потому, что не хотел, – скорее, не позволял себе этого. Во всяком случае, сначала. Но откуда она здесь? И почему?

– Ты… – голос мастера дрогнул, но хрипло рыкнувший внутри руигат помог ему взять себя в руки. И он продолжил уже спокойнее: – Ты откуда здесь появилась?

Интенель сделала небрежный жест – мол, какие мелочи… Ликоэль стиснул зубы, усмехнулся одними губами и, подойдя, внешне невозмутимо сел на лежак на расстоянии ладони от нее, почувствовав, как ту сторону тела, которая была обращена к ней, обдало жаром. И вообще его внутри немного трясло – наружу дрожь не прорывалась только потому, что руигат почти заполнил все его существо и настороженно глядел на мир его глазами. Пусть тело Ликоэля торжествует, но то, что Интенель появилась здесь, таит в себе новую опасность. Какую – пока было непонятно и требовало вычисления, но что опасность – совершенно точно.

– Почему ты молчишь? – внезапно спросила Интенель. – Ты не рад мне?

– Я не знаю, – после короткой паузы ответил мастер.

– Что? Что?! – Интенель возмущенно вскочила. – Я не находила себе места! Я лгала и притворялась! Я истратила кучу Общественной благодарности, чтобы узнать, где он! Я пошла на подлог, на обман, а он, он, он…

Ликоэль несколько мгновений любовался беснующейся перед ним девушкой, а затем улыбнулся:

– Похоже, ты меня все еще любишь. Вот, значит, как…

Интенель смерила мастера уничтожающим взглядом и прошипела:

– Ты… ты гнусная, неблагодарная тварь. Видеть тебя не могу.

– Значит, ты сейчас уйдешь? – после короткой паузы поинтересовался Ликоэль.

– Не дождешься, негодяй! – выкрикнула Интенель и уселась на лежак спиной к нему.

Ликоэль некоторое время смотрел на ее узкую, гибкую спину, рассыпавшиеся по ней роскошные волосы, сердито вздернутое тонкое плечо, а потом придвинулся почти вплотную и, наклонившись, осторожно вдохнул запах ее волос. Руигат внутри глухо заворчал, но не сердито, а скорее возбужденно. Мастер удивленно прислушался к себе. Вот как, руигат способен не только драться, но и… Он осторожно положил руку на хрупкое девичье плечо, поймал губами резное ушко. Интенель дернулась, будто хотела сбросить его руку, но едва только губы Ликоэля прикоснулись к ее ушку, замерла. Он придвинулся еще ближе и погладил ее по волосам. Интенель вздрогнула, и мастер почувствовал, что она часто задышала. Ликоэль обхватил ее руками. Интенель развернулась к нему и, глядя на него полными слез глазами, с мукой в голосе произнесла:

– Ну как ты мог, как ты мог сказать «Я не знаю!», негодяй…

Потом все исчезло…

Когда они окончательно оторвались друг от друга, Ликоэль обнаружил, что голоэкраны вдоль стены погасли. Это означало, что наступила ночь. Мастер улыбнулся. Сумасшествие – вот как это называется. Но как она смогла? Темлин же ясно сказал, что мастер, пока полностью не излечится от своей «болезни», будет находиться в полной изоляции. Причем, судя по тому, как злорадно он при этом ухмылялся, похоже, на скорое освобождение можно было не рассчитывать, даже если бы он, Ликоэль, действительно излечился. А Ликоэль был твердо уверен: того, что они называли излечением, с ним совершенно точно не произошло – он как был, так и остался «руигатом». А значит, случилось что-то еще. И если он не хотел оказаться неподготовленным к резким изменениям обстановки, это «еще» следовало вычислить. Как и то, каким образом это самое «еще» можно обратить себе на пользу. А может быть, и не только себе… Чем он и занялся, пока обессиленная женщина тихо лежала на его груди.

Интенель зашевелилась спустя несколько минут. Она оторвала голову от его груди и посмотрела ему в глаза. А он смотрел на ее лицо. На высокий гладкий лоб, тонкий безупречный нос, полные, а в настоящий момент искусанные, потому еще более припухшие губы, и глаза, глаза, в которых светилось…

– Почему? – тихо спросила Интенель.

– Что?

– Почему у меня так только с тобой? Почему после тебя мне не интересен ни один другой мужчина? Кто ты, мастер Ликоэль? Как ты смог сделать это со мной?

Ликоэль улыбнулся. А что ответить? Что его собственной заслуги в этом не так уж много? Что его скорее уж принудили стать другим, подарив возможность пройти испытание, на которое он сам никогда бы не решился?.. Да, так и есть, но ведь это «не так уж много» все равно в разы, да что там – на порядки больше, чем на счету любого из мужчин Киолы, не прошедших путем руигата. И как объяснить, что такое этот путь?.. Поэтому он просто улыбнулся.

Интенель сердито тряхнула головой, обрушив на него водопад волос, но в этот момент Ликоэль почувствовал, как откуда-то слева потянуло сквозняком. Мастер улыбнулся. Что ж, похоже, он сумел-таки кое-что вычислить. Ликоэль повернул голову и вгляделся в фигуру, которая возникла в невесть откуда взявшемся проеме двери.

– Ты! – взвизгнула фигура. – Шлюха, стерва, тварь! Я отдал тебе всё, всё, а ты… ты сбежала к этому, к этому, к этому…

– Темлин! – изумленно выдохнула Интенель, испуганно вскидываясь.

– Я сра-азу все понял! Сразу! Ты глупая курица! – продолжал визжать Темлин, врываясь в комнату и подскакивая к лежаку. – Ты думала, что обманула меня, но нет, я сразу понял!

Ликоэль резко сел на ложе, отчего Темлин зайцем скакнул обратно к двери.

– Не смей!!! – завизжал он. – Еще одно движение – и я лишу тебя статуса Деятельного разумного!

– По-моему, это может сделать только Совет Симпоисы, весь, в полном составе, а не смешной нервный толстячок, подвизающийся на побегушках у одного из Цветных, – усмехнувшись, сказал Ликоэль.

Лицо Темлина исказилось.

– Ты… ты глупец! Ты даже не догадался, кто заткнул тебя в эту комнату, единственного из киольцев! Ты просто не представляешь, что я могу сделать с вами! Ты даже не способен вообразить, какие силы и возможности находятся в моих руках!

Ликоэль же в ответ лишь насмешливо выпятил губу и произнес:

– Пф!

– Ты-ы!.. – Визг Темлина взлетел до небес, а угрозы из его уст хлынули рекой.

Где-то в середине этого потока мастер почувствовал, как к нему прижалась Интенель, и он, не делая резких движений, чтобы не прерывать Темлина, осторожно обхватил ее за плечи.

– Любимый, – прошептала ему в ухо девушка, – я боюсь…

Мастер нежно прижал ее к себе.

– Не бойся. Он просто пугает. На самом деле он не может воплотить ни одной своей угрозы. Ничего из того, чем он тебе… нам угрожает, не способен сделать один человек. Это противоречит всем нашим законам.

Темлин подбоченился и зло расхохотался:

– Не может? Так смотрите же! – И он шагнул в дверной проем, мгновенно закрывшийся за ним.

Интенель несколько мгновений озадаченно смотрела в возникшую на месте двери гладкую стену, а затем стремительно схватила свою сумочку и вытряхнула оттуда все содержимое. Выбрав какой-то предмет, она ткнула им в сторону двери. Но ничего не произошло. Она ткнула еще раз, потом еще – и обессиленно опустила руки.

– Он запер нас здесь!

– Я так и думал, – кивнул Ликоэль.

– Как ты можешь говорить об этом так спокойно?! – Интенель заломила руки; по ее щекам потекли слезы. – Я… я хотела вытащить тебя отсюда. Я достала этот пульт. Я все продумала. Я уже даже зарегистрировала на тебя новый личный терминал. Мы должны были уехать…

Мастер погладил девушку по волосам.

– Не бойся, это ненадолго.

– Ненадолго? – Интенель удивленно уставилась на него.

– Да, – вздохнул Ликоэль и, подождав немного, осторожно добавил: – Прости, потом я должен буду уйти…

Интенель непонимающе смотрела на него, а мастер мучительно думал, как объяснить ей, что он не может не уйти, что отринуть все на свете и остаться с ней мог только тот, прежний Ликоэль, который и ей самой был не сильно нужен – так, очередной эпизод в общем ряду. Но он не успел ничего придумать. Потому что дверь снова распахнулась…

Руигат. Прыжок

Глава 1

«Капля» неслась высоко в атмосфере. От нижней точки серебристого корпуса этого совершенно обычного транспортного модуля Киолы, миллионы каковых постоянно сновали в верхних слоях атмосферы планеты, являясь наиболее распространенным средством доставки самых различных грузов, до проносящейся под ним со скоростью нескольких звуков поверхности моря было более десяти суэлей. «Капля» шла обычным транспортным коридором, исполняя обычный транспортный рейс с одного материка на другой. Транспортировка продукции одного из заводов-автоматов. Так, во всяком случае, сообщила бы зарегистрированная полетная карта любому, если бы кому-то пришло бы в голову поинтересоваться ее содержимым. Впрочем, зачем бы кому бы то ни было интересоваться этим? Обычный груз, обычный маршрут, что может быть интересного? Вот никто и не интересовался. Тем более что все, кому действительно могло прийти в голову поинтересоваться этим, в данный момент находились как раз внутри этой «капли»…

– И все-таки я не понимаю, адмирал. Вы изначально знали, что все пойдет именно так? – сердито спросил майор.

Ямамото вежливо улыбнулся.

– У меня было три варианта действий, – спокойно начал он. – Первый, самый предпочтительный, но и наименее вероятный, это то, что все пойдет по нашим согласованным и обсужденным планам. И мы успеем подготовить достаточное количество людей, снаряжение, вооружение и остальное, после чего высадимся на Олу в самый выгодный для нас момент. – Адмирал сделал паузу, ожидая вопроса, и немец его не обманул.

– То есть все это время мы действовали по вашему плану, который вы сами считали практически невыполнимым?

Адмирал согласно смежил веки:

– Да, это так.

– Так какого черта?! – взвился Скорцени.

– Эй, полегче. – Русский опустил ему руку на плечо. – Отто, не показывай характер. Здесь тебе не курсанты. К тому же ты не дослушал.

Немец боднул соратника злым взглядом, но замолчал. Как бы там ни было – русский был прав. Так что адмирал выждал еще минуту, проверяя, окончательно ли стихли эмоции, и продолжил:

– Но, хотя я лично считал это план невыполнимым, какие-то шансы на то, что все пройдет именно так, как мы спланировали, все-таки имелся. А этот вариант, как я уже говорил, был наиболее предпочтительным. Вдруг бы нам сильно повезло? Ну, как моей стране в войне тысяча девятьсот четвертого года или при Перл-Харборе? – Адмирал улыбнулся. Однако три остальных его собеседника продолжали серьезно смотреть на него, ожидая продолжения.

– Второй вариант мы пытаемся воплотить в жизнь сейчас, – снова продолжил Исороку. – Конечно, он хуже. В первую очередь тем, что мы не успели – и, совершенно точно, не успеем до момента начала активной фазы проекта на Оле – подготовить достаточное количество личного состава, но в чем-то, в каких-то деталях он даже и более выгоден и удобен нам, чем первый. Например, все подготовленное нами вооружение, снаряжение и имущество сейчас собрано в одном месте, хотя разрабатывалось и производилось это по всей планете. И в случае успешного продвижения первого варианта, нам бы было довольно затруднительно осуществить скрытое сосредоточение такого объема материальных ценностей. Так что пришлось бы постоянно делать выбор, чему отдавать предпочтение – поддержанию необходимого уровня секретности или соблюдению графика перебросок. И я далеко не уверен, что мы бы каждый раз делали верный выбор… – Адмирал опять улыбнулся. – А так – все изготовленное сосредоточено в одном месте, кроме того, там же находятся и макеты, и прикладные программы, и даже некоторый набор производственных мощностей. То есть комплексы, производственный процесс которых жестко приспособлен только лишь для производства разработанных нами образцов вооружения и снаряжения. – Адмирал улыбнулся в третий раз. – Симпоиса, а вернее Желтый Влим, тщательно позаботились, чтобы все доказательства гнусного преступления Алого Беноля были под рукой.

– И что нам это дает? – озадаченно наморщив лоб, спросил Банг.

– Грузиться легче, – усмехнувшись, сообщил, как обычно, догадавшийся обо всем первым из троих собеседников адмирала, Иван. На лице американца тут же появилось ошарашенное выражение, а затем он хлопнул себя по коленке и восторженно выругался.

– Ну, адмирал, ну голова! – Банг покачал головой. – Это ж надо было так их развести! А еще говорят, что самые хитроумные это мы – евреи.

Ямамото гордо склонил голову в легком полупоклоне и закончил:

– Как видите, разработанный мною второй вариант наших действий привел к тому, что наш проект не остановлен и продолжает успешно развиваться. Причем, благодаря нашему другу и воспитаннику, даже несколько более удачно, чем я планировал. – Тут адмирал бросил благодарный взгляд в дальний конец «капли», в котором, тесно прижавшись друг к другу, сидели двое – сильный, гибкий мужчина и стройная, прекрасная женщина. Сидели и молчали… Впрочем, нет, судя по тому, как переплелись их руки, как смотрели друг на друга их глаза, они говорили друг с другом. Жадно, взахлеб. Просто не словами. Все четверо некоторое время со странным умилением рассматривали этих двоих, а затем майор, опомнившись первым, решил вернуть остальных к обсуждению и спросил:

– А третий вариант?

– Третий вариант, – ответил адмирал, – заключается в том, что наш противник… я думаю, мы можем дать Желтому Влиму, – впрочем, не ограничиваясь им одним, а понимая под этим всех, кто попытается помешать нам исполнить свое предназначение, такое определение, – начнет действовать непредсказуемо.

Он замолчал. Три пары глаз еще некоторое время продолжали молча буравить его, пока наконец Банг не выдержал и не прорычал:

– И что тогда?

– Не знаю. – Адмирал пожал плечами. – На этот случай я подготовил себе возможность перейти на нелегальное положение, на котором надеялся собрать всю возможную информацию, после чего приступил бы к выработке, а затем и осуществлению нового плана.

Все молча кивнули, соглашаясь. Все понятно. Все четверо уже давно были не новичками и прекрасно знали, что даже на уровне командира отделения или, там, взводного, глупо и даже смертельно лезть в бой на одной голой эмоции, просто «за своих». А уж на более высоком-то… Так что план адмирала перейти на нелегальное положение ему одному никого не напряг. Тем более что ни жизни, ни здоровью любого из них на этой планете ничто не угрожало.

– Ладно, – энергично кивнул спустя некоторое время майор, – наши дальнейшие действия?

Адмирал повернул голову и посмотрел на еще одного пассажира грузовой «капли». Он торчал в противоположенном от уже упомянутой парочки углу грузового отсека и, злобно сверкая глазами, пялился на тех двоих.

– Сначала я хотел бы побеседовать с нашим вновь обретенным соратником, – с легкой усмешкой произнес он. И все трое так же усмехнулись. Немец презрительно, русский весело, а американец злорадно. Ну а Ямамото поднялся и двинулся в сторону упомянутого пассажира.

Майор проводил его взглядом. После чего развернулся к русскому, легким движением доставая из-под обшлага комбинезона потрепанную колоду карт. Ямамото пристрастил их к картам еще тогда, когда они только разрабатывали свой проект. Он утверждал, что такие игры как бридж, покер, а также шоги и го, помогают вырабатывать интуицию, способность контролировать и анализировать несколько параметров одновременно, реакцию и стратегическое мышление. Впрочем, в лагере они чаще играли в го, но после лечебного изолятора ни доски, ни камней под рукой не было. А вот карты у майора сохранились. Никакого обыска при помещении их в изолятор никто не устраивал.

– Перекинемся?

– Нет. – Старший лейтенант мотнул головой и откинулся на спину. – Я – пас. Сосну минуток сто, пока есть возможность. Кто его знает, чего там придумает наш адмирал? Может, сразу после прибытия нам придется носиться сутками, причем высунув язык, без сна и отдыха.

Скорцени задумался, бросил взгляд на колоду, потом на сержанта и кивнул. Да уж, такое было более чем вероятно.

– Разумно. Я тогда, пожалуй, тоже последую твоему примеру, – заявил он, убирая карты и пристраиваясь поудобнее к изогнутому борту «капли». А Банг, уже сразу расположившийся со всеми удобствами, так что ему не было никакой необходимости менять положение тела, смотрел на своих двоих соратников с каким-то странным, непонятным даже ему самому умилением, вспоминая, с чего все началось.

* * *

Они появились на этой планете три года тому назад. Этот мир отстал от их родной планеты Земля на сотни и тысячи световых лет. Их выдернул из самого пекла страшной войны величайший ученый этого мира – Алый Беноль. Не их самих, а их… суть, души, разумы, – короче, нечто бестелесное, что позволило воссоздать их самих здесь, на Киоле. Воссоздать, поскольку, скорее всего, там, на Земле, все они погибли. Потому что по расчетам Беноля корректное «снятие» отпечатка этой самой сути, души или как оно там должно называться, было возможно только в момент некого сильного всплеска, который Беноль и связывал со смертью. Конечно, это были всего лишь расчеты, не подтвержденные экспериментами, во всяком случае, достаточно корректными для того, чтобы их результаты можно было бы посчитать доказательными. Но сам факт того, что из нескольких сотен попыток снятия таких отпечатков, успешный результат был достигнут всего четыре раза, давал все основания считать их правильными. Да что там расчеты, мастер-сержант Джо Розенблюм совершенно точно знал, что он убит…

Беноль вытащил их потому, что перед цивилизацией, к которой он принадлежал, во весь рост встала проблема, которую он лично посчитал непреодолимой без помощи извне. Дело в том, что несколько тысячелетий назад эта цивилизация сделала серьезный выбор, провозгласив полный отказ от какого бы то ни было насилия, следствием которого явилось постепенное прекращение всяческой экспансии и отступление этой цивилизации обратно в изначальную систему. Где она и «закуклилась», тихо и уютно увядая, но не замечая этого, поскольку это увядание затянулось на столетия. Тем более что на первый взгляд никакого увядания не было. Люди жили совершенно свободно и счастливо, не зная насилия, болезней, серьезных конфликтов. И лишь Потеря заставила эту стагнирующую цивилизацию содрогнуться и ошеломленно посмотреть вокруг…

«Закукливание» цивилизации Киолы, как называлась планета, на которой, благодаря эксперименту, появились четверо землян, привело к тому, что к моменту Потери вся эта цивилизация занимала лишь две планеты родоначальной системы. Одна из них – Ола, являлась прародиной этой цивилизации, а вторая – Киола, колонизированным миром, практически полностью повторяющим геоклиматические условия Олы. И вот в этот дремотный мирок откуда-то извне, из далеких глубин космоса, внезапно вторглись чужаки. Чужаки в отличие от хозяев не отринувшие насилия и не отказавшиеся от экспансии. Причем, осуществляющие ее с равнодушным пренебрежением к правам и наклонностям хозяев. Первым и самым значимым результатом этого контакта, стало то, что Ола, родина, колыбель цивилизации, была потеряна. Да и Киола смогла отбиться лишь чудом, ибо никакого вооружения и иных средств защиты у этой цивилизации просто не существовало. Как, впрочем, и психологической готовности их применить. Так что даже те, кто смог, защищаясь, использовать сфокусированные потоки энергии, чтобы уничтожить двигавшиеся уже в сторону Киолы корабли врагов, совершив это, просто сошли с ума. Ведь им пришлось совершить насилие, да еще такое, которое привело к смерти Деятельного разумного! Множества Деятельных разумных! Поэтому Алому Бенолю стало ясно, что без помощи извне ни о каком возвращении Потери не может идти и речи. Впрочем, возможно, это стало ясно не одному Бенолю, но остальные, как разумные люди, ясно осознавали гигантские трудности, которые необходимо преодолеть даже только для того, чтобы хотя бы просто попросить помощи. Поэтому они, планомерно рассмотрев этот вариант и придя к выводу о его полной неосуществимости, просто выкинули подобные мысли из головы. А вот Алый Беноль – нет.

Первая встреча тех, к кому великий ученый Киолы собирался обратиться за помощью, закончилась дракой, да что там дракой, настоящим боем, во время которого противники изо всех сил старались убить друг друга. Голыми руками, поскольку никакого оружия у них в тот момент не оказалось. А что еще можно было ожидать от встретившихся лицом к лицу русского офицера войск НКВД, немца эсэсовца, американского еврея и японского адмирала, лично разработавшего план нападения на Перл-Харбор? Да еще только-только и вырванных из самого пекла войны. Так что первая попытка Алого Беноля привлечь их к сотрудничеству в рамках своего проекта разлетелась, так сказать, вдребезги пополам.

Однако по прошествии некоторого времени, после того как все четверо окунулись в общество Киолы и некоторое время пожили в нем, всем им стало ясно, что тот проект по возвращению Потери, которая продолжала оставаться кровоточащей раной всей Киолы, не принесет ничего, кроме новой потери. Причем, не менее, а как бы даже не более кровоточащей, чем первая. Потому что та, первая, случилась неожиданно, и вина за нее, лежащая на самой цивилизации, для большинства населения была неочевидна. Ну, как же, они же во всем следовали самой верной и самой гуманной цивилизационной парадигме, точно и верно сформулированной великим Белым Эронелем! Кто же мог знать, что спустя тысячелетия они столкнутся с таким?! Совсем как когда-то Европейский Запад, пройдя извилистый путь, полный крови, и переварив племена и народы, разрушившие древнюю Римскую империю, наконец-то обратился к истинно христианским ценностям и дремотно замер в стремлении достичь благодати… До того момента пока на немецком, английском и французском побережьях не спрыгнули с бортов драккаров косматые варвары в рогатых шлемах, и не застучали по мостовым городов бывших североафриканских и испанских провинций бывшей Римской империи копыта арабских скакунов. Как оно всегда и случается с цивилизациями, обменявшими стойкость и готовность отвечать насилием на насилие, на комфорт и кажущуюся безмятежность жизни. Европа ответила на этот вызов появлением образа рыцаря, христианского воина, способного беспощадно разить врагов, но связанного обетами и моральным кодексом, отличающим его как от обычного воина-варвара, так и от наемного солдата, соблюдение коего как бы освящало его способность причинять насилие. Киола – появлением Избранных, которые, однако, в отличие от рыцарей по-прежнему отвергали насилие. И лишь четверо землян, неожиданно, – в том числе и для себя самих, – появившихся на Киоле, могли понять, насколько этот рожденный цивилизацией Киолы инструмент не соответствует предложенным условиям задачи…

* * *

Адмирал подошел к сидящему в дальнем конце грузового отсека «капли» человеку и опустился на корточки. Некоторое время оба молчали: адмирал – глядя на человека, а тот – демонстративно отвернув голову и уперев взгляд в вогнутый изнутри борт «капли».

– Что вам от меня надо? – наконец не выдержал одинокий, разворачиваясь к адмиралу и окидывая его высокомерным взглядом.

Ямамото вежливо улыбнулся:

– Я бы хотел обсудить с вами некоторые интересующие нас вопросы.

– Я ничего не буду с вами обсуждать. Я ничего не обсуждаю с больными! А еще я могу пообещать, что едва только я доберусь до ближайшего терминала, как сделаю так, что всех вас направят на комплексную реабилитацию. С лишением статуса Деятельного разумного. – И помощник главы Симпоисы Темлин рефлекторно ухватился левой рукой за правую, которая до сих пор сильно ныла после того, как майор Скорцени, взял его руку на болевой.

– Да, – Исороку согласно кивнул, – это возможно. Мы такого тут у вас наворотили за последнее время, что только этого и заслуживаем. – Тут адмирал сделал короткую паузу, а затем вкрадчиво поинтересовался: – А вы, уважаемый Темлин?

– А что я? – недоуменно вскинулся тот.

– Ну, как же. – Лицо адмирала снова расплылось в улыбке. – Выдача постороннему лицу сведений, составляющих тайну Симпоисы. Непресечение, более того, сохранение в тайне недостойных действий Деятельного разумного, угрожающих жизни и здоровью иного Деятельного разумного, да еще в корыстных целях! Не говоря уж о совершенно недопустимом лишении Деятельного разумного права на свободное передвижение. – Адмирал сокрушенно покачал головой. – Даже не представлю, на какие меры вынуждена будет пойти Симпоиса по отношению к вам.

– Ка-ка-как угрожающих жизни и здоровью? – проблеял помощник главы Желтого Влима.

– А вы как думали? – вскинул брови Ямамото. – Медики назначили Деятельному разумному Ликоэлю индивидуальную реабилитацию, одним из ключевых параметров которой была строгая изоляция больного. А вы что?

– Что?

– Вы деятельно способствовали тому, чтобы изоляция больного была нарушена.

– Я не… – вскинулся Темлин.

– Не лгите, – безмятежно улыбнулся адмирал. – У нас достаточно доказательств тому, что вы не только намеренно выдали Деятельной разумной Интенель место расположения изолятора, в котором проходил реабилитацию Деятельный разумный Ликоэль, но еще и всемерно способствовали тому, чтобы она получила возможность беспрепятственно и даже незаметно для следящей системы проникнуть в этот изолятор.

– Это наглая ложь! – постаравшись принять крайне оскорбленный и независимый вид, заявил помощник главы Симпоисы. Улыбка Ямамото из безмятежной мгновенно превратилась в насмешливую. Он небрежно вскинул руку, на запястье которой размещался браслет личного терминала, и спустя пару мгновений над запястьем развернулся голографический экран.

– Вот, извольте, распоряжения «Триста один – двадцать четыре – семьсот семьдесят семь», «Триста один – двадцать четыре – ноль семнадцать», «Триста один – девяносто два – ноль тридцать три». Вот информация о том, с каких терминалов они поступали. Вот логи изменений в протоколе обмена информации, согласно которым «некто» пытался скрыть исходный сетевой адрес терминала, с которого поступало последнее из данных распоряжений. А вот выписка с памяти маршрутизатора луча личной защиты, прикрепленного к терминалу, – тут адмирал ухмыльнулся уже откровенно нагло, – с прекрасно известным нам с вами идентификационным кодом, согласно которому в момент изменения данного протокола, обладатель данного терминала находился как раз у данного общедоступного терминала. И это доказательства только по одному из изложенных мною обвинений. Желаете, чтобы я предъявил подобные по другим?

На помощника главы Симпоисы страшно было смотреть. Он побледнел, на его лице выступил пот, а руки свело судорогой. Исороку несколько мгновений холодно рассматривал его, а затем протянул руку и пару раз чувствительно ударил собеседника по щекам. В ответ на столь неприкрытое насилие, совершенное в отношении его самого, Темлин вздрогнул и отшатнулся, изо всех сил вжавшись в стенку. В его глазах плескался прямо-таки животный ужас.

– Да-да, и об этом тоже забывать не следует, уважаемый, – сменив тон на предельно холодный, подтвердил адмирал. – Мы не просто способны на насилие, но и прекрасно обучены ему. Так что конфликт с нами не только неразумен, невыгоден, но еще и опасен. Это вам понятно?

– Д-да, – выдавил помощник Желтого Влима, у которого появился намек на надежду, что убивать его немедленно, вероятно, не будут.

– Так вот, уважаемый. – На этот раз голос Ямамото звучал высокомерно и презрительно. – Я надеюсь, что наши возможности по отношению к вам вы уже немного представляете. Немного, потому что всего, – он выделили это слово голосом, – я вам рассказывать не собираюсь. Теперь, если вы не против, давайте обсудим наши к вам претензии. Вы ведь не против?

– Я не… нет, ну что вы?! – Темлин судорожно втянул воздух в легкие. Еще несколько минут назад он сидел в своем углу и сладостно строил планы скорой мести. Он даже не сомневался, что эти люди в его руках. Они натворили столько, что просто лишением статуса Деятельного разумного здесь не обойдется. Ну, кроме этой сучки Интенель. Но и на нее у него было очень много. Он столько ей дал, он бросил к ее ногам все свои связи и возможности, а она… Потому-то он не только не останавливал ее, когда она, в стремлении добраться до этого своего старого любовника, принялась направо и налево нарушать законы и установления Киолы, но еще и негласно помогал ей достигнуть своих целей. Попутно тщательно фиксируя все нарушения. Она должна была заплатить за все. И они все – тоже. Жестоко и страшно! Они сорвали его планы, его тщательно разработанные и скрупулезно воплощаемые в жизнь, совершенно идеальные планы. Они причинили ему боль. Они осмелились даже лишить его, его, человека, всегда добивающегося своих целей, свободы действий и передвижений, захватив и насильно затолкав в эту «каплю»! Они – заплатят!.. И вот сейчас этот невысокий человек со странной внешностью и, как ему показалось в первый момент, добродушно улыбчивым лицом, всего несколькими фразами показал ему, что впереди у Темлина, уже на протяжении десяти лет яростно и безжалостно карабкающегося наверх, к самым вершинам власти, к безграничным возможностям и безнаказанности, и к настоящему времени находящемуся уже даже не в шаге, а в полуступне от всего, о чем он так страстно мечтал, не триумф, а пропасть. Да и это в лучшем случае. А в худшем, его могут просто… ну… это… уб… уби… уби-и-ить!

– Вот и хорошо. – Ямамото развернулся боком и плавно перетек с корточек на пол у стены, заняв позицию сбоку от собеседника. Пока он психологически давил этого слизняка, что с его командным и административным опытом было не столь уж сложной задачей, необходимо было находиться друг напротив друга, смотреть глаза в глаза, но теперь, когда он собирался вербовать его на сотрудничество, подобное положение уже мешало.

– Мы очень – вы слышите? – очень недовольны тем, что проект уважаемого Алого Беноля оказался столь внезапно прерван.

– Но я не виноват! – взвизгнул помощник главы Симпоисы. – Это все Желтый Влим. Это его идея. Он очень, очень опасался Алого Беноля. Беноль – самый авторитетный ученый Киолы, так что стоило ему хотя бы намекнуть, что он собирается баллотироваться на пост главы Симпоисы, как шансы Желтого Влима… – Темлин рассказывал взахлеб, торопливо, путаясь в словах и стремясь отвести от себя малейшие подозрения в том, что он хоть где-то действовал по своей воле. И не обращая внимания на то, что сидевший рядом с ним адмирал активировал записывающую функцию своего личного терминала. Сведения, которые вываливал на него этот перепуганный толстячок, представляли очень большой интерес. Причем не только как материал для получения влияния на самого Желтого Влима, но и как база для анализа всей системы управления Киолой, сведения о порядке подчиненности, уровнях влияния, круге интересов высших должностных лиц и способах манипулирования ими. Так что когда он остановился, Ямамото удовлетворенно кивнул.

– Спасибо, – он вздохнул, – да, вижу, что в так расстроившей нас приостановке проекта столь уважаемого на Киоле ученого ваша вина является не ключевой.

– Да-да, вы же видите, – торопливо закивал в ответ помощник Желтого Влима.

– Конечно, все, сказанное вами требует подтверждения, однако, – тут адмирал снова улыбнулся, – я думаю, что в этом вы вполне можете довериться нам. Мне представляется, что после моей маленькой демонстрации у вас нет сомнений, что мы сможем отыскать достаточно доказательств правдивости того, что вы нам рассказали. Ведь главное, что вы совершенно добровольно рассказали нам, как все обстояло на самом деле, а уж юридически выверенные доказательства ваших слов мы отыщем и зафиксируем сами.

Темлин, чьи щеки уже порозовели, снова побелел. О, Боги Бездны, кто тянул его за его длинный язык?! Он только что дал в руки этим страшным людям не только очередное оружие против себя самого, но и против его шефа и благодетеля – Желтого Влима. Не стоит даже сомневаться, что если все, что он только что рассказал, да еще подкрепленное собранными этими страшными людьми доказательствами, вроде тех, что они предъявили ему самому, станет достоянием общественности – на Желтом Влиме можно будет поставить крест. Причем, не только как на главе Симпоисы, но и вообще как на сколько-нибудь влиятельном на планете Деятельном разумном. А скорее всего, ему придется «отстраниться».

– Однако, покончим с этим, – продолжил между тем адмирал, – и перейдем к нашим проблемам. Мы бы очень хотели, чтобы проект Алого Беноля, в котором мы все принимали самое живое участие, был бы продолжен.

Темлин оцепенел, затем пискнул, потом сглотнул и выдавил:

– Я… я не… я не могу добиться того, чтобы этот проект вновь был запущен… я не способен на это. В это уже вовлечены такие силы… Так много членов Симпоисы уже проинформированы о вопиющем нарушении со стороны Алого Беноля самих основ…

Ямамото прервал его словесный понос легким движением руки.

– Ну что вы, – вкрадчиво-ласково произнес он, – никто и не собирается требовать от вас того, что вы не можете совершить. Мы же вполне адекватные Деятельные разумные, и понимаем, чего можно, а чего нельзя хотеть. – Адмирал примиряющее улыбнулся. – Поэтому мы и не собираемся требовать от вас того, чтобы проект Алого Беноля был бы восстановлен в правах…

Темлин облегченно выдохнул.

– …официально. – Тут Ямамото улыбнулся и все так же вкрадчиво добавил: – А вот неофициально…

Помощник главы Симпоисы похолодел. Это что же… они что же… да нет, не может быть. Если Симпоиса приняла решение остановить какой-то проект – оно окончательное и никакому пересмотру не подлежит. Это – закон. И с этим ничего нельзя сделать. Он выпрямился и уже открыл рот, чтобы это сказать, а затем закрыл и задумался. Интере-есно. Темлин знал, что едва ли не львиную долю усилий его начальник, Желтый Влим, прилагал именно на то, что чтобы Симпоиса либо принимала решения, которые он хотел, либо… чтобы она не принимала по интересующему его вопросу никаких решений. И ничего более. То, что существуют еще какие-то способы достигнуть цели, например наплевать на решения Симпоисы и сделать по-своему, но неофициально, помощнику главы Симпоисы и в голову не приходило. А эти люди говорят об этом так, как будто это для них обычное дело.

– Это надо обдумать, – медленно произнес помощник главы Симпоисы после долгого размышления. Адмирал благосклонно кивнул. Мысли, которые бродили в не слишком умной голове этого мелкого человечка, поставившего целью своей жизни прорваться к вершинам власти, невзирая на то, что для этой самой власти у него не было ничего – ни знаний, ни способностей, ни цели, для которой ему и нужна была бы эта самая власть, – не были для Ямамото никаким секретом. За время своей службы в морском министерстве он повидал множество таких. Для них власть нужна была ради самой власти – и не более. То есть сама власть являлась для них и целью, и наградой, а отнюдь не инструментом для достижения неких, действительно важных целей, как, скажем, для него. И сейчас из разговора с ним, этот человечек внезапно понял, что существует еще одна возможность подгрести под себя побольше власти и влияния. Причем, как ему казалось, быстро и без проблем.

– Обдумайте, – согласно произнес Исороку, – причем, если мы договоримся, я могу пообещать вам, что ни одного грана известной нам информации, которая могла бы скомпрометировать вас хоть в чьих-то глазах, наружу не просочится.

– И той, что могла бы скомпрометировать и Желтого Влима тоже, – тут же потребовал мгновенно оживившийся Темлин.

Адмирал улыбнулся и развел руками:

– А вот это уже зависит от вас.

Помощник главы Симпоисы озадаченно посмотрел на собеседника.

– То есть? Что вы хотите этим сказать?

– О, ничего нового, – пояснил адмирал. – Я просто хочу напомнить, что глава Симпоисы, это такая фигура, которая может решить очень многое. И в случае, если его активность будет мешать нам в дальнейшем продвижении проекта, мы будем вынуждены предпринять усилия, чтобы заставить его сосредоточить всю его активность где-нибудь в других сферах. Например, на восстановлении своей собственной репутации и на борьбе за сохранение поста главы Симпоисы.

Темлин снова похолодел.

– Но… вы понимаете, – растерянно начал он, – я же… мое собственное влияние…

– Так и я о том же, – перебил его Ямамото. – Я хочу сказать, что вы должны замкнуть на себя все потоки информации о текущем состоянии дел с нашим проектом и аккуратно отфильтровывать все доклады главе Симпоисы по этому делу. Так, чтобы Желтый Влим постоянно пребывал в уверенности, что все находится под контролем и развивается по его плану. В этом случае нам не будет совершенно никакой необходимости предпринимать хоть что-то против главы Симпоисы. Понимаете меня?

Помощник Желотого Влима снова задумался.

– А как вы себе это представляете после того, как вы… то есть четверо ваших соратников, бежали из изолятора?

Адмирал рассмеялся.

– Кто, они? – Он кивнул в сторону остальных. – А вы не путаете?

Темлин удивленно воззрился на него.

– Полноте, перестаньте, – Ямамото покровительственно покачал головой, – вы же сами предприняли столько усилий, дабы никакой доступной информации о путешествии как вас, так и уважаемой Деятельной разумной Интенель, к месту расположения изолятора нигде не сохранилось. Мы также приняли кое-какие меры в этом отношении. Это, конечно, не значит, что ее совершенно невозможно отыскать, но для этого должен появиться хоть кто-то, кто будет искать эту информацию. А откуда он появится, если вы замкнете на себя все информационные потоки, связанные с этим делом? Да еще и озаботитесь тем, чтобы оказаться первым, кто узнает, что данную информацию начали искать. Понимаете меня?

Темлин медленно кивнул, а в его взгляде, направленном на адмирала, начали появляться оттенки восхищения.

– То есть… официально вы еще там, в изоляторе?

– Да, – кивнул Исороку, – согласно всем докладам следящих, медицинских и хозяйственных систем сервисио лечебного изолятора. Даже телеметрия поступает исправно. – Он улыбнулся.

– А… если ваши друзья понадобятся на дискуссии по поводу проекта?

– Они будут доставлены туда с соблюдением всех медицинских требований, – согласно кивнул адмирал. – Просто в этом случае вам надо будет связаться со мной, и мы с вами определимся, как точно это будет сделано.

Вспотевшая рожа помощника главы Симпоисы расплылась в облегченной улыбке, но почти сразу же посерьезнела.

– А на какие ресурсы вы собираетесь опираться в дальнейшем продвижении проекта?

– Ну… – уклончиво ответил Ямамото, – кое-какие ресурсы у нас имеются. К тому же ныне проект находится уже на такой стадии, когда основные затраты Общественной благодарности уже позади. Так что дальнейшее его развитие будет осуществляться скорее социально и организационно. Хотя, естественно, вы должны придумать, как обеспечить нам пусть и не беспрепятственный, но постоянный доступ ко всем материальным ценностям и оборудованию, которые были разработаны в рамках проекта.

– Это сложно, – насупил брови Темлин.

– Если бы это было легко, мы вполне обошлись бы без любых обещаний вам, – мягко намекнул адмирал, поднимаясь на ноги. – Через полчаса жду от вас первых предложений.

Помощник главы Симпоисы со страхом кивнул, но затем взгляд его упал на тонкую девичью фигуру в противоположном конце грузового отсека «капли», и он тут же встрепенулся:

– Э… уважаемый Деятельный разумный, дело в том, что тут есть еще одна проблема.

– Вот как? – Адмирал насмешливо вскинул брови.

– Да-да, – Темлин торопливо закивал, – дело в том, что я… что Деятельная разумная Интенель… ну в общем, она настроена в отношении меня крайне агрессивно. Да что там, она просто взбешена. И если вам не удастся как-то нейтрализовать эту агрессивность, наши совместные планы обречены рухнуть, даже не начав воплощаться.

– Хм. – Адмирал смерил сидящего перед ним человека недоуменным взглядом. – Мне казалось, что взаимоотношения с этой женщиной – это сугубо ваша проблема.

Темлин уныло вздохнул:

– Если так, то у меня нет ни единого способа ее решения.

– Ну что ж, – Ямамото задумчиво потер подбородок, – я посмотрю, что здесь можно сделать. Но должен сказать, чтобы на очень многое вы не рассчитывали. Женщины крайне нелогичны и подвержены эмоциям. У меня не слишком хорошо получается общаться с ними.

Но Темлин обрадованно закивал головой. Неизвестно, что там получится у этого странного человека, но в одном он был совершенно уверен – у него самого абсолютно точно не получится ничего.

Глава 2

Ликоэль проснулся от того, что по комнате распространился аромат кофе. Этим напитком угостил его адмирал, ставший настоящим виртуозом в обращении с «кубом». Хотя, в отличие от остальных мастеров подобного уровня он использовал эти свои возможности вовсе не для того, чтобы изобретать новые цвето-вкусовые сочетания, а для максимально точного воспроизводства вкусов и внешнего вида привычных ему и остальным землянам блюд. Кроме того, он предпочитал извлекать из «куба» не готовые блюда и напитки, а полуфабрикаты для их изготовления, и уж потом доводить блюда до готовности на открытом огне. Впрочем, старший лейтенант Воробьев освоил «куб» не намного хуже адмирала. Из его напитков Ликоэлю пришелся по вкусу квас, а из блюд – нечто под названием «шашлык» и еще «расстегаи». Но сейчас Ликоэль был совершенно точно уверен, что никого из этих виртуозов поблизости не было.

Их с Интенель высадили в одном из горных поселений. Та все еще жутко злилась на помощника Желтого Влима, но после разговора с адмиралом нехотя согласилась не выдвигать против того никаких обвинений и не начинать бучу в Сети. Хотя и попыталась обставить это свое согласие требованием оставить в покое Ликоэля и более не претендовать ни на какие его услуги в проекте. Уж что-что, а моменты, когда можно что-то поиметь от окружающих, Интенель всегда чувствовала прекрасно.

* * *

Невысокий сухощавый человек, которого остальные старшие инструкторы назвали странным словом «адмирал», и с которым мастер был очень слабо знаком, смежил веки, а затем произнес:

– Нет.

– Ну, тогда… – взвилась Интенель, но ее собеседник мягко закончил.

– Я не могу принять решение за него. – Он указал на Ликоэля. – Если он согласится с таким условием, то – да, а если нет. – Тут адмирал развел руками. Интенель тут же развернулась и впилась в мастера горящим взглядом.

– Ликоэль, – начала она, – у меня все готово – место, новый личный терминал… мы уедем. Вдвоем. Только ты и я. И наша любовь…

– Быстро закончится, – грустно усмехнулся мастер. – А потом ты снова станешь ко мне равнодушной и уйдешь.

– Ты… – Интенель свирепо вскинулась и, вытянув руку в его сторону, зашипела, – да как ты смеешь обвинять меня, в том, что я разлюблю тебя?! Я пошла на столь многое, чтобы…

Ликоэль протянул руку и погладил ее по щеке, отчего Интенель сначала замолчала, а затем осторожно повела головой, потершись щекой о его руку.

– Прости, – тихо произнес мастер, – у меня есть долг. Я взвалил его на себя сам, и пока не решу, что я его исполнил, я не принадлежу себе.

Интенель несколько мгновений молча смотрела на него, а затем ее губы задрожали, а на глаза навернулись слезы.

– Ну почему, почему… – прошептала она. – Ведь я же все так хорошо придумала. Ты, я и наша любовь. И никого рядом, потому что нам никто больше не нужен. А ты… – И она резко отвернулась.

И тут послышался тихий голос адмирала:

– Тебе очень повезло, милая… очень. Ты отыскала почти невиданное для этих мест сокровище, – он сделал паузу и тихо произнес, – мужчину. Они у вас тут и не водятся почти… Вот только мужчину из обычного человечка делает именно долг. И цель. Просто желания и хотения, какими бы они ни были – простыми, сложными, низкими, возвышенными, – каковые, конечно, имеются у любого, в этом помочь не могут. Потому что желания – это только твое, собственное, и потому их можно менять, то есть сегодня хотеть одно, завтра другое, послезавтра третье, а долг… долг это то, что требует от тебя мир, то, что ты принял на себя как нечто, что кроме тебя никто просто не сможет исполнить… – Адмирал на мгновение замолчал, а затем тихо произнес: – Смерть легка как пух, долг тяжел как гора. Пойми его и помоги ему исполнить свой долг, потому что самое глупое, что может сделать женщина, это поставить мужчину перед выбором: она – или долг.

– Почему? – не поворачиваясь, так же тихо спросила Интенель.

– Потому что он все равно выберет долг, но несчастными станут двое.

Несколько мгновений все молчали, а затем Интенель все так же тихо спросила:

– А если он выберет женщину?

Адмирал ответил не сразу. Некоторое время он молчал, так что Интенель даже развернулась и вперила в него напряженный взгляд, но потом, когда молчание напряглось и зазвенело как струна, улыбнулся и ответил. Тихо, но твердо.

– Тогда он перестанет быть мужчиной. – После чего поднялся и отошел в тот конец грузового отсека, где устроились старшие инструкторы…

* * *

– Ты проснулся? – послышался голос Интенель, а затем ложе, на котором они спали, слегка покачнулось, и мастер почувствовал, как к нему прижалось горячее женское тело. – А я сварила тебе этого горького напитка. По-настоящему сварила, на открытом огне, а не запрограммировала.

Ликоэль открыл глаза и, мягким движением развернувшись на бок, заключил девушку в объятия. Интенель счастливо вздохнула и закрыла глаза…

Эта глава их сумасшедшего романа продолжалась уже десять дней. Десять дней они были предоставлены сами себе. При прощании, старший инструктор Банг отвел его слегка в сторону и, бросив взгляд в сторону Интенель, спросил:

– Помнишь наш разговор?

Ликоэль, в свою очередь, покосился на Интенель, стоявшую рядом с адмиралом, который что-то говорил ей с любезной улыбкой, и кивнул:

– Да.

– Так вот, я, конечно, могу ошибаться, и у вас, незнамо как, все сладиться в лучшем виде и на всю жизнь, но… не шибко расслабляйся. Женщины не привыкли к тому, что да – это да, а нет – это нет, для них все всегда – может быть. Ну не все, конечно, но такие, как твоя. Стервы по натуре. И это не хорошо, и не плохо, просто это данность. Ну, у таких, как они. Так что, конечно, может случиться и так, что любовь пересилит натуру, но шансы на это не слишком велики. Вот такое тебе мое предостережение. Если оно тебе, конечно, нужно.

Так что все это время мастер ждал, что вот-вот Интенель начнет обрабатывать его на тему все-таки отказаться от дальнейшего участия в проекте, но пока она вела себя просто как по уши влюбленная женщина. И он немного расслабился.

Позавтракав, они оделись и пошли гулять. Ликоэля немного тяготило, что, официально числясь в изоляторе, то есть, скрываясь, он не мог вновь начать заниматься любимым делом. Но зато они много гуляли с Интенель, уходя далеко в горы и иногда даже оставаясь ночевать на небольших горных террасах, устроенных в самых живописных местах горных склонов. Горное поселение, которое Интенель выбрала в качестве их первого после побега совместного пристанища, когда готовилась «выкрасть» его из лечебного изолятора, было не слишком многонаселенным. Так что эти террасы по большей части пустовали. Впрочем, главной причиной этого запустения была отнюдь не малочисленность постоянного населения. Это место пользовалось чрезвычайно большой популярностью у путешественников, и в иное время было бы переполнено. Все дело было в том, что в настоящий момент у жителей Киолы резко ослабла тяга к путешествиям, зато столь же резко возрос дискуссионный раж. И вызван он был тем, что Симпоиса опубликовала результаты расследования последнего проекта Алого Беноля…

Мастер с Интенель прошли дальней аллеей и спустились к парку с фонтанами, уже наполненному гуляющими людьми. Некоторую часть присутствующих представляли подобные им с Интенель парочки, но большая часть из находившихся здесь была распределена по кучкам и, судя по всему, оживленно дискутировала, отчаянно жестикулируя и стараясь перекричать друг друга. Интенель наморщила лобик:

– Мне здесь не нравится. Слишком шумно. Пойдем на ту террасу.

«Той» они называли широкую тенистую террасу, устроенную на окраине поселения, над самым обрывом, с которой открывался живописный вид на горную долину и высокий, высотой не менее семидесяти лиовен, водопад, в который время от времени кто-то сигал. Слава Богам, не с самой террасы, а сверху, с обрыва. На ней всегда толпился народ, любуясь окрестностями, но из-за шума водопада тихие голоса окружающих были совершенно не слышны даже в двух шагах. Так что если встать у парапета и смотреть на долину, казалось, что они с Интенель в этом живописном месте только вдвоем. А из-за висящей в воздухе водяной пыли там было всегда свежо и прохладно.

На террасе было не слишком людно. Они прошли в дальний конец, там, где от парапета до водяных струй водопада было всего три-четыре лиовена, и казалось, что протяни руку – намочишь ладонь, и облокотились на парапет. Некоторое время оба молчали. Наконец Интенель тихо произнесла:

– Хорошо.

Мастер с расслабленной улыбкой медленно кивнул.

– А… тебе обязательно уезжать?

Ликоэль замер: вон оно, началось… но затем поднял руку и молча обнял девушку за плечи. А она торопливо продолжила:

– Нет, я не о том, чтобы тебе отказаться от своего долга. Или что ты уйдешь из проекта… Но ведь в этом вашем проекте, наверное, есть какие-нибудь разные задачи. Разные возможности. Может, можно что-то сделать, чтобы ты продолжал участвовать в проекте, но при этом остался со мной?

Мастер повернулся и осторожно поцеловал ее в лоб. В принципе, на первый взгляд в ее предположении была своя логика. Житейская, самая простая, но логика. Но, о, Боги, если бы она знала хоть сотую часть того, к чему их готовили там, в лагере, она никогда бы не задала такого вопроса. Потому что тогда бы ей было абсолютно понятно, что их готовили не для того, чтобы остаться на Киоле. Их готовили для того, чтобы ринуться в пекло…

– Знаешь, – осторожно начал Ликоэль, – я думаю, то, что нас с тобой еще никто не потревожил, как раз и показывает, что пока проект может обойтись без меня. Мои командиры – очень чуткие люди, хотя с первого взгляда о них этого никогда не скажешь. Но потом… – И тут он почувствовал, как напряглись под его рукой девичьи плечи. А потом Интенель резко выпрямилась и сказала:

– Пошли, мне уже здесь надоело. И потом эти раскричались. – Она неприязненно покосилась на плотную группу спорщиков, подобную тем, что кучковались внизу, у фонтанов, образовавшуюся на террасе, пока они смотрели на водопад. Ликоэль согласно кивнул. Слушать пустопорожние рассуждения, на все лады обсасывающие, как не прав Беноль, и как вообще Цветной, да еще почитаемый, как самый могучий интеллект Киолы, мог дойти до такого падения морали, ему совершенно не хотелось.

Они уже дошли до ступеней, ведущих с террасы, как вдруг до Ликоэля донесся громкий возглас одного из спорящих:

– А я говорю, что Беноль прав, прав! Насилие должно вернуться в наше общество!

Ликоэль затормозил и оглянулся. Интенель попыталась было потянуть его за руку дальше, но он мягко придержал ее и, коснувшись губами ее щеки, прошептал:

– Подожди, мне хочется послушать.

Девушка недовольно сморщилась, но ничего не сказала и молча пошла за ним к плотной кучке спорящих, не отпуская его руку.

Они подошли к толпе, собравшейся вокруг нескольких отчаянно спорящих людей. Их было трое – высокий худощавый парень со странно выглядящей вздыбленной бородкой и глазами навыкате, девушка со слегка заторможенным взглядом и лощеный красавец с волосами, раскрашенными в несколько цветов и уложенными крупными завитками. Впрочем, как выяснилось позже, девушка практически не участвовала в споре, ограничиваясь обожающими взглядами, которые она время от времени бросала на красавчика.

– Значит, ты отвергаешь весь путь, который прошла наша цивилизация за столько тысячелетий, все достижения нашей культуры, и утверждаешь, что Белый Эронель ошибся?

– Да, да! – голос бородатого взлетел едва ли не до визга. – Да, это именно так. Философские построения Белого Эронеля содержат в себе ошибку. Причем – системную. Они основываются на ошибочном предположении, что разум, достигая определенного уровня развития, автоматически отказывается от насилия. Потеря доказала нам, что это не так. Но мы до сих пор закрываем глаза на правду, пытаясь изобрести какие-то непонятные, совершенно нежизненные конструкции, этакие философские кадавры, пытаясь одновременно и ничего не менять, и что-то сделать с Потерей. Чем еще это может закончиться, кроме как еще одной Потерей? Когда же мы наконец позволим себе открыть глаза и назвать вещи своими именами? А не прятаться за витийством и словесными кружевами!

Красавец презрительно искривил губы и… тут он заметил Интенель. Ликоэль протолкался к самому центру плотной толпы, так что они с Интенель стояли буквально в нескольких шагах от спорящих, прямо за спиной бородатого. Вернее, за его спиной стоял мастер, а Интенель чуть в стороне, так что ее великолепная фигура была отлично видна красавчику. Он на некоторое время выпал из спора, чего, впрочем, его громогласный оппонент совершенно не заметил. Несколько мгновений красавчик приценивающимся взглядом откровенно ощупывал Интенель, а затем бросил пренебрежительный взгляд на Ликоэля, и на его губах заиграла легкая и слегка презрительная усмешка… И мастер почувствовал, как руигат внутри него, все это время практически сладко спавший, внезапно проснулся и повел сердитым взглядом. Подобные субчики Ликоэлю были знакомы. Они очень любили пребывать в центре внимания, эпатировать, удивлять, покорять, но сами никогда не доставляли себе труда стать кем-то, научиться чему-то, причем серьезно, основательно. Нет, это было не для них – слишком нудно. А вот подковырнуть, раскрутить человека на какую-нибудь эмоцию – страх, отчаяние, недоумение, боль – это да. В этом они короли. Но этот паразит, самоутверждающийся за счет унижения других, даже не подозревал, что на этот раз он не на того нарвался…

Между тем красавчик развернулся к бородатому.

– Ну хорошо, допустим, только допустим, что отказ от насилия – ошибка, и нашему обществу не помешало бы вернуть некие элементы насилия обратно. Но как ты себе это представляешь? Кто и как будет нам это возвращать?

– Это, это… – бородатый наморщил лоб и даже нетерпеливо прищелкнул пальцами, – этого не будет делать никто. Это произойдет само собой. Насилие искони присуще биологическому объекту, который мы называем человеком. Оно… инстинктивно для него! Вспомните реакцию ребенка на негативное воздействие – оттолкнуть, напугать, ударить! И только воспитание, извращающее и подавляющее естественные реакции человека, приводит к тому, что мы начинаем испытывать отвращение к насилию. К этому свежему и природному инстинкту, без которого, я утверждаю это, человек просто не может называться человеком! – Бородатый с победным видом окинул взглядом всех собравшихся. А красавчик снова скривил рот в презрительной усмешке. Похоже, презрение было самой распространенной эмоцией среди всех, которые он предпочитал испытывать.

– Это – чушь. Насилие – это пережиток неразумности, это наследие наших животных предков, это…

– Ты говоришь штампами, – взвился бородатый, – вбитыми в тебя нашей убогой системой воспитания…

– Уйдем отсюда, – наклонившись к уху мастера прошептала Интенель. – Мне неприятно, как он на меня смотрит.

Ликоэль молча кивнул и уже собирался развернуться, как вдруг красавчик сделал раздраженный жест рукой и, сделав несколько шагов, остановился в одном шаге от мастера, упер в него взгляд и громко произнес:

– Ты приводишь аргументы, которые бездоказательны.

Так, что мастеру даже в первый момент показалось, что он обращается именно к нему. Но это было ошибкой. Просто, похоже, у красавчика был этакий безотказный прием. Вот так, выкатив глаза, воткнуть взгляд в человека в упор и… обычный человек действительно имел все шансы потеряться в такой ситуации, смутиться занервничать и сдаться перед этой беспардонной наглостью. Но Ликоэлю даже стало немного смешно. Этот глупенький и не подозревает, что такое поймать на лезвие боевой нож, направленный тебе в горло или в левое легкое. И испытать мгновенное счастье оттого, что успел, перехватил, парировал. И сумел увернуться от боли. Но именно мгновенное, потому что стоит долю секунды промедлить, и это лезвие ударит куда-нибудь еще. Или прилетит другое. А тут всего лишь взгляд мелкого наглеца. Ну, смешно же…

– Я? – несколько недоуменно отозвался бородатый. Так же введенный в заблуждение тем, что красавчик пялится на Ликоэля.

– Ты. – Красавчик вздернул уголок верхней губы в совсем уж презрительной гримасе. – Если уж ты утверждаешь, что насилие – это инстинкт, так докажи это. Ведь все мы знаем, что врожденные инстинкты нельзя устранить насовсем.

Бородатый озадаченно посмотрел на него, но красавчик уже протянул руку к Ликоэлю.

– Прошу вас, Деятельный разумный, помочь нам развить поле аргументации нашей дискуссии, – велеречиво начал он, все еще кривя губы в высокомерной усмешке, после чего повернулся к бородатому и произнес: – Вот, смотри. – После чего быстро отвел руку назад и со всей дури засветил Ликоэлю пощечину… вернее, попытался. Потому что руки мастера сработали автоматически. Блок, перехват, болевой – и отчаянно заверещавший красавчик повис на классической висячке. Так, во всяком случае, этот прием называл старший лейтенант Воробьев. Ошарашенные слушатели испуганно отшатнулись в стороны, так что Ликоэль, Интенель и бородатый с девушкой внезапно оказались в центре довольно большого свободного пространства. Мастер еще несколько мгновений подержал красавчика на болевом, а затем наклонился к его уху и прошептал:

– Моей женщине не понравилось, как ты на нее смотрел. Поэтому постарайся больше не попадаться мне на глаза. – После чего отпустил руки. Красавчик с хриплым всхлипом упал на камни террасы. Несколько мгновений вокруг стояла оглушающая тишина, а затем бородатый, севшим и слегка растерянным голосом, произнес:

– Ну, я же говорил, что это инстинкт…

До своего жилища они добрались довольно быстро. Причем темп задавала Интенель, несшаяся впереди и тянувшая его за руку за собой. Нет, Ликоэль и сам понимал, что оставаться на этой террасе и рисковать тем, что его снимут на личные терминалы и выложат в Сети с сонмом возбужденных комментариев, не стоило. Не дай Боги увидит кто из знакомых и начнет разыскивать, или вообще сразу обратится к Симпоисе с недоуменным вопросом, как это мастер над образом Ликоэль может одновременно и проходить в медицинском изоляторе индивидуальную реабилитацию, и заламывать руки всяким высокомерным придуркам. Но когда они достаточно удалились от места происшествия, можно было бы и немного снизить скорость. Однако Интенель продолжала нестись как угорелая. Они почти бегом промчались по аллее, взлетели по ступенькам и ввалились в дом. Интенель резко захлопнула дверь и, опершись на нее спиной, замерла, тяжело дыша и уперев в Ликоэля горящий взгляд. Для него эта пробежка после того, через что он прошел на острове, была не более чем небольшой разминкой, поэтому мастер даже не вспотел. Впрочем, как выяснилось чуть позже, и тяжелое дыхание Интенель имело своей причиной не столько физическую нагрузку. Девушка несколько мгновений сверлила его обжигающим взглядом, а затем резко оторвалась от двери и буквально прыгнула на него. И повисла, вцепившись в него руками и ногами, и впилась в губы обжигающим поцелуем. Ошеломленный Ликоэль даже качнулся, рефлекторно стиснув девушку в объятиях. А Интенель на мгновение оторвалась от его губ и жарко выдохнула.

– Еще никто и никогда не угрожал никому из-за меня насилием, мастер Ликоэль. – Она прикусила губу и, резко дернувшись, сбросила его руки с себя, а затем, продолжая висеть на нем, удерживаясь только ногами, обхватившими его талию, принялась прямо так сбрасывать с себя одежду. Ликоэль несколько мгновений стоял, ошеломленный ее взрывом, а затем, почувствовав, как его кровь, уже разгоряченная ее страстным поцелуем, буквально вскипает в жилах, стиснул ее в объятиях и…

А потом они лежали на тонком ковре ковеоля, нагие, среди разбросанной и даже разорванной одежды, постепенно приходя в себя. Спустя несколько минут Интенель пошевелилась и, повернув голову, притянула к себе его руку, в которую вцепилась в порыве страсти, да так до сих пор и не отпустила, и осторожно легла щекой на его ладонь.

– Да-а… – тихо произнесла она. – Я и не представляла, что насилие так возбуждает.

Ликоэль улыбнулся и прикрыл глаза. Бедная девочка, что она может знать о насилии? О том, что насилие никогда не может остаться односторонним. И каково это, только что вогнав боевой нож в горло противника, в следующую секунду почувствовать, как другое лезвие пробивает тебе печень, или сердце, или легкое… Нет, их учителя были совершенно правы в том, что сразу же показали им, что же такое насилие по отношению к тебе самому. Причем не слабенькое, ограниченное, некие шлепки, щипки или, там, хлопки, или даже удары, но лишь до синяка или юшки из носа, а вот такое, предельное, смертельное… Поэтому сейчас они, руигат, были единственными на Киоле, кто знал о насилии столько, сколько не знал более ни один другой киолец. Да что там другой, – столько, сколько о насилии знали они, руигат, не знала вся цивилизация Киолы вместе взятая!

– Скажи, а что ты сделаешь, если он и правда попадется нам на пути?

Мастер усмехнулся:

– Ничего.

– Как? – Интенель так резко выпрямилась, что ей на лицо упал распрямившийся завиток волос. – Ты что, солгал? Ты солгал?

Ликоэль озадаченно посмотрел на нее. Нет, в принципе он всегда был честен, даже болезненно честен, но она что, считала, что он действительно что-то сделает с человеком всего лишь за один взгляд? Пусть даже этот человек, если уж быть честным, носил статус Деятельного разумного из очень большого аванса. И явно за свою жизнь попортил немало нервов множеству себе подобных, большинство из которых, скорее всего, ничего подобного совершенно не заслуживали. Ибо та презрительная гримаска на его личике явно была стандартным его выражением, а к Ликоэлю он подошел в абсолютной уверенности, что имеет полное право поступить с другим так, как ему заблагорассудится.

– Ну… это можно назвать и так, – осторожно ответил он. Интенель до сих пор часто ставила его в тупик тем, что он никак не мог понять мотивов некоторых ее поступков, и из какой логической цепочки следовали некоторые ее выводы. Впрочем, когда он попытался разобраться в этом с помощью человека, который как-то незаметно для него самого стал неким экспертом в области взаимоотношений мужчин и женщин – старшего инструктора сержанта Банга, тот в ответ на вопрос только махнул рукой:

– Э-э, парень, не забивай себе голову. Бабы, они такие, ну… понимаешь, они не башкой думают. Ну, совершенно. Нет у них логики напрочь. Они эмоцией живут. В том-то нам мужикам с ними и сложно. Чтобы ты ни говорил, как бы ни доказывал – если ты с ними в… ну… о, в унисон попал, в волну, так сказать эмоциональную, какую она в этот момент испытывает – все отлично! Можно любую пургу нести, она тебе поверит и согласится. А если нет – кранты. Хоть сто железных доказательств приводи – все равно ничего не получится. Этим все бабы страдают, даже лучшие из них. Просто кто-то меньше, кто-то больше. А твоя, судя по тому, что ты мне тут рассказывал, – в самой тяжкой форме. Так что ничего тут не поделаешь…

И сейчас, похоже, мастеру очередной раз пришлось столкнуться с этим во всей красе.

– Значит, – угрожающе начала Интенель, – если бы он снова начал так на меня смотреть, то ты бы ничего не стал делать?

Ликоэль усмехнулся и, протянув руку, попытался притянуть девушку к себе, но она сердито отбросила его руку, продолжая сверлить его требовательным взглядом.

– Ну что ты, конечно же, сделал бы, – успокоил ее мастер. Взгляд Интенель на мгновение стал недоверчивым, а затем, похоже, ей что-то пришло в голову, и она грациозно вскочила на ноги.

– Так, хватит разлеживаться, пошли!

– Куда?

– Куда-куда – погуляем!

Ликоэль озадаченно поднялся. Да уж, очередной выверт женской логики. Совершенно непонятная логическая цепочка от его отказа публично применить насилие в ответ на явно не заслуживающий этого повод до желания снова пойти погулять. Но никакие намеки на то, что сейчас идти как-то не с руки, потому что свидетелей их столкновения было достаточно, и что кто-нибудь их точно узнает. Если не его, то уж ее – точно. На каждого мужчину, кто хоть раз, хотя бы мельком, увидел Интенель, ее красота производила неизгладимое впечатление. Ну а потом понять, что рядом с ней именно тот, кто произвел такой фурор на террасе у водопада, не составит никакого труда.

Так что спустя несколько минут они вышли на улицу и довольно быстрым шагом двинулись по аллее. И прошли только десяток шагов, как до Ликоэля донеслись возбужденные голоса. Он инстинктивно замедлил шаг. Интенель, державшая его за руку, недовольно оглянулась. Но мастер замедлялся все больше и больше, пока совершенно не остановился, напряженно прислушиваясь к речи:

– …не смеешь так говорить мне! Или я отвечу насилием!

Ликоэль удивленно качнул головой. Ну надо же, как грозно. В этот момент Интенель сердито дернула его за руку, и они двинулись дальше.

Поселение напоминало растревоженный улей. Пока Интенель, крутя головой по сторонам, тащила его куда-то весьма причудливым маршрутом, Ликоэль во все глаза рассматривал возбужденных людей, напоминающих сейчас пчел в период роения. И доносившиеся до него возбужденные фразы его отнюдь не радовали. Везде спорили о насилии. И не только спорили. Когда они проходили мимо одной достаточно возбужденной группы людей, мастер явственно услышал хлесткий хлопок, а затем взвизг, почти сразу же перешедший в утробное рычание. Но оно тут же было заглушено многоголосым гамом.

Наконец бессмысленные метания по взбудораженному поселению Интенель окончательно надоели, и она остановилась и, устало вздохнув, сообщила:

– Я хочу есть.

Ликоэль молча кивнул, а затем, покосившись по сторонам, спросил:

– Ты сильно устала?

– Ну, в общем… – И не закончив фразу тут же переспросила: – А что?

– Да я бы не хотел устраивать нам обед где-то в поселении. Тут все как-то излишне возбуждены.

Интенель наморщила лобик и огляделась:

– Да, действительно, а я и не заметила. С чего бы это?

У мастера по этому поводу уже сложились кое-какие версии, но он не стал их озвучивать, а лишь пожал плечами. А затем поднял руку и, указав на нависающие над городом величественные горные пики, предложил:

– В горы?

Интенель раздраженно взмахнула рукой.

– Нет, я устала… – Но затем, бросив пару взглядов по сторонам, изменила решение: – Хорошо, но только недалеко.

До ближайшей террасы, до которой гарантированно не доносились возбужденные голоса, они добрались довольно быстро. Интенель тут же разлеглась на широком ложе и с легкой страдальческой гримасой на лице вытянула ноги, явно демонстрируя, что возлагает все заботы по организации процесса питания на мужчину. Впрочем, Ликоэля это совершенно не удивило. Скорее его удивляло то, что за последние десять дней Интенель несколько раз сама вставала к «кубу» и даже делала нечто кроме этого. Так что он привычно набрал на панели «куба» несколько комбинаций блюд, которые, как он знал, нравятся Интенель, и, вытащив их из зоны доставки, двинулся к девушке.

Когда он подошел, та сидела, опершись на руку, а на ее лице застыло недовольное выражение. Ликоэль молча присел рядом. По старым временам он помнил, что когда Интенель недовольна, лучше просто промолчать, нежели с обеспокоенным видом начать выяснять у нее, что случилось, да в чем дело, да чем он может помочь… Так что он просто поставил около нее тарелку с ее любимым теннсо касиери и присел рядом, приступив к еде и глядя на горы. Интенель еще некоторое время не шевелилась, а потом шумно вздохнула и потянулась за своей тарелкой.

После того как девушка поела, ее настроение заметно улучшилось. Она грациозно развернулась на ложе, ловко ввернувшись под руку мастера, прижалась к нему всем телом и замерла. Ликоэль осторожно обнял ее за плечи.

– А все-таки жаль… – мечтательно произнесла девушка.

– Чего? – невольно поддавшись этой послеобеденной расслабленности безмятежно произнес мастер.

– Ну, что я его не нашла, – все так же мечтательно произнесла Интенель.

Ликоэль замер, а затем спокойно, пряча напряжение, задал вопрос, ответ на который уже знал:

– Кого?

– Ну, этого, – в общем, ласково, но с легким оттенком легкого раздражения от его непонятливости пояснила Интенель, – курчавого. Ну которого ты бросил передо мной на колени.

– А зачем ты его искала? – спокойно спросил мастер. – Ведь я же сказал, что не буду применять к нему никакого насилия.

– Куда бы ты делся, – усмехнулась Интенель. – Я бы сделала так, что ты не смог бы иначе.

Ликоэль стиснул зубы. О, Боги, да что же это творится?! Эти люди нашли себе новую игрушку! Они даже не понимают, насколько она опасна. И что за ней стоит боль, кровь и смерть. Причем не та, что приходит во Дворцах прощания, а другая – гораздо более грязная, кровавая и совершенно неприглядная. Мастер зябко повел плечами.

– Что? – удивленно вскинулась Интенель, уютно устроившаяся у него под рукой. Ликоэль повернулся к ней и улыбнулся. Да, пора…

– Завтра я улечу, – тихо произнес он. Интенель тут же выпрямилась и с удивлением уставилась на него.

– Но… ты же… они же… тебя же никто не вызывал! – недоуменно начала она. – Мы же все это время были вместе! Я бы услышала! – Интенель скинула ноги с ложа и уперла в него требовательный взгляд. – Что произошло?

– Просто пора. – Мастер улыбнулся и провел рукой по ее волосам. – Я найду тебя, как смогу.

Интенель смотрела на него, прикусив губу. Ее глаза заблестели.

– Ты бросаешь меня?

Ликоэль молча покачал головой:

– Нет, я тебя не брошу. Никогда. Просто… ну, я понял, что не могу вот так, ничего не делая, ждать, пока все сделают без меня, а потом позовут. На все готовое. Я должен, понимаешь, должен тоже подставить плечо. Наравне с другими. Я… – И он замолчал.

Нет, мастер не сказал ей ни слова неправды. Все так и было. Он часто думал об этом все эти дни. Но как-то… лениво, что ли. Мол, пожалуй, было бы правильным, если бы он в ближайшее время… Другое дело, что это была не вся правда.

* * *

Когда-то давно, много-много дней назад, когда он впервые решился поговорить о взаимоотношениях мужчины и женщины со старшим инструктором Бангом, тот сказал ему, что у них с Интенель никогда не будет спокойной жизни. И что им на роду написано то расставаться, то вновь бросаться навстречу друг к другу. Правда, обосновывал он это немного по-другому, но Ликоэль внезапно понял, что сейчас он должен уйти. Сам. Не дожидаясь, пока Интенель устанет быть такой, какой она была все эти счастливые десять дней, и уйдет от него сама. А она начала уставать. И эта ее реакция на насилие, ее желание вновь почувствовать вызываемое им возбуждение, были не только проявлением ее бурной, эмоциональной натуры, но и симптомом того, что она уже пресыщена простым и безмятежным «быть рядом». Однако надо быть полным идиотом, чтобы попытаться рассказать Интенель эту правду…

Последняя ночь была для них бессонной. Интенель набрасывалась на него с уже давно не испытываемой жадностью. Пожалуй, так в эту ночь до этого они любили друг друга всего три раза. В тот день, когда она прилетела к нему после первого тренировочного лагеря, затем, когда пробралась к нему в изолятор, и днем, после того как он взял на болевой того красавчика. И это было еще одним подтверждением того, что мастер точно угадал с расставанием. Когда расстаются так – больше шансов на то, что тебе обрадуются при встрече.

А утром, она пошла проводить его на стоянку «ковшей».

– Куда ты летишь? – спросила она.

Мастер пожал плечами:

– Пока не знаю. – При расставании адмирал коротко проинструктировал его, каким образом он может связаться с ними в случае чего. И одним из пунктов этого инструктажа было требование выходить на связь по указанному ему номеру только в полете. Причем адмирал предупредил, что в любом ином случае связь просто не будет установлена. И Ликоэль догадывался, что одной из причин этого требования было создание таких условий, при которых в момент установления этой связи рядом с абонентом гарантированно никого не будет. Поэтому, исключалась даже малейшая возможность перехвата контакта случайным соседом. Старшие инструкторы любили задавать такие условия, при которых ты как бы сам по себе все делаешь так, как нужно, и это не зависит ни от твоей добросовестности, ни даже от твоего желания.

– Ты найдешь меня? – спросила Интенель, когда он уже запрыгнул в «ковш». Ликоэль не ответил, а просто притянул к себе девушку и крепко поцеловал ее. А в следующее мгновение «ковш» рванул в небо…

Глава 3

– Ты видел, что творится на улице?

Иван повернул голову и посмотрел на Банга, который зашел в полуосвобожденный контейнер, вытирая руки куском ветоши.

– По морде дали? – спокойно спросил он.

– Ага, щас! – ехидно скривился сержант. – Обломаются. Чтобы мне по морде дать – нужен целый «Студебекер» этих сосунков.

– Тогда что же ты такой возбужденный? – делано удивился русский.

– Да ты только посмотри, что они творят, – сплюнул американец, – как с цепи сорвались. А я-то думал, у них тут прямо рай на земле. Только с выпивкой проблема, а с остальным все в порядке.

– И давно ты так думал? – усмехнувшись, поинтересовался подошедший немец.

– Это – да, – кивнул головой сержант. – Так – давно. Но такого я от них точно не ожидал.

Иван усмехнулся. На этом терминале они торчали уже шестой день. Сразу после приземления «капсулы» они распрощались со своими вольными и не совсем попутчиками и легкой рысью часов за шесть добежали до соседнего поселения. Вернее, даже не до соседнего, ближайшее из располагавшегося на той же тропе, по которой они двинулись, земляне миновали, сразу после поселения сменив тропу и приняв влево, ближе к горам, и лишь добравшись до следующего, рискнули воспользоваться «ковшами». Заказав сначала два, а затем, с некоторым перерывом, еще по одному. Да и на этих «ковшах» они не сразу отправились к подготовленному адмиралом укрытию, а сделали несколько несвязанных прыжков из одного поселения в другое, в процессе этого выкинув те личные терминалы, которые адмирал вручил им еще на острове, и активировав новые, каковых у Ямамото оказался целый запас. Ну да никаких особых проблем с заведением нового личного терминала, как и с новой регистрацией в Сети, на этой планете не существовало. Прямо земля непуганых идиотов. А с другой стороны – зачем? Любые правила и приемы имеют место быть, пока в них имеется хоть какая-нибудь польза, а как только она исчезает – они довольно быстро перестают соблюдаться. Даже если их никто никогда официально и не отменяет. Вон, Банг рассказывал, что у них в Штатах туча всяких забавных законов, например в городе Юрика, в их американском штате Иллинойсе, мужчинам, носящим усы, запрещается целовать женщин, а в Мичигане женщина не может постричь волосы без предварительного согласия мужа. И что, кто-то эти законы соблюдает, что ли? Ага, щас! Попробуй, найди женщину, которая будет спрашивать мужика, какую ей прическу носить. Нет, где-то, наверное, и такие имеются. Жизнь, она куда как многообразна и удивительна. Одно то, что с ними четырьмя случилось, уже ни в какие ворота не лезет… Однако Ивану такие пока нигде не встречались. Да и Банг говорит, что все эти законы уже давно никого не волнуют.

Так и здесь, с этой жизнью – никакой необходимости в неких мерах, поддерживающих хотя бы минимальный режим секретности, не существовало.

Отдельных государств, тем или иным способом шпионящих друг за другом, или хотя бы крупных корпораций, занимающихся промышленным шпионажем в целях обретения неких конкурентных преимуществ, не существовало уже тысячелетия. А непременно образующиеся вследствие обязательного наличия в любой человеческой популяции некоторого количества особей, отягощенных личными амбициями, конкурирующие между собой творческие, научные и властные группки и союзы, по причине отсутствия профессионально занимающегося разведкой, диверсиями и саботажем, а также контрразведкой и противодействием саботажу слоя людей, в этой области были абсолютными дилетантами.

Так что, возможно, и все предложенные адмиралом меры типа смены личных терминалов и такого «рваного», с пересадкой, выдвижения к месту новой дислокации, тоже были излишни. Но с адмиралом никто не спорил. Если командир считал, что так надо – сделаем, не развалимся. Все земляне были старыми солдатами, и в их головы накрепко было забито непременное солдатское правило: чем больше будешь беречь руки или ноги – тем вернее потеряешь голову. Сколько уже бестолковых рядом с ними, пожалев себя и недооборудовав позицию после долгого и тяжелого ночного марша, сложили голову при первом же утреннем налете или артобстреле… Тем более что пробежка в пару десятков километров для их сегодняшнего физического состояния нынче было если и не легкой разминкой, то уж никак не более, чем средней нагрузкой. Перебросив сюда, на Киолу, их сущности, Алый Беноль сотворил им тела, построенные с использованием всех достижений местной медицины и биологии. А все они и у себя дома отнюдь не относились к слабакам. Ну а два года интенсивных тренировок на грани физических и психических возможностей развили эти полученные тела до верхнего предела их возможных способностей. И довольно короткий «отдых» в медицинском изоляторе никого из них сильно не расслабил. Так что когда все четверо, ритмично дыша, вскарабкались по весьма крутой горной тропке, ведущей к дверям довольно большого, но на первый взгляд изрядно обветшавшего дома, никто из них не ощущал себя таким уж уставшим.

– Стой! – коротко скомандовал бежавший впереди Исороку. И куцая колонна тут же остановилась.

Адмирал развернулся и, упругим шагом пройдя мимо всех троих, негромко сообщил:

– Сначала офуро[29], затем – легкий ужин и спать. Мы проведем здесь несколько дней, так что время обсудить накопившиеся вопросы будет. – Адмирал замолчал. Ответом ему были три коротких кивка. Действительно, после столь дерзкого побега надо было некоторое время отлежаться, посмотреть как отреагируют власти, приглядеться к тому, как будет действовать их вновь завербованный агент – Темлин. Не рискнет ли он сдать все их договоренности своему прежнему шефу – Желтому Влиму? Да, в этом случае он терял гораздо больше, чем если бы аккуратно соблюдал все согласованные с ними договоренности, но человеческая душа – потемки. А вдруг он напугался более, чем необходимо. Или, скажем, между ним и его шефом существуют иные, неизвестные им договоренности или некие особенные отношения, позволяющие ему надеться на лучшее даже в случае открывшегося предательства. Ну, или, в крайнем случае, сам Желтый Влим окажется куда как более хитрым и проницательным и сумеет вывести своего помощника на чистую воду. Да мало ли… Их побег так же, хоть и был организован с, по местным меркам, просто запредельным запасом прочности, все равно, как и все в этом мире, не имеет иммунитета от неприятных неожиданностей. Так что и с этой стороны имело смысл переждать и посмотреть насколько все прошло шито-крыто.

Адмирал улыбнулся и широким жестом указал на слегка покосившиеся ступеньки:

– Добро пожаловать… так у вас, кажется, принято говорить, Иван?

Старший лейтенант усмехнулся и, двинувшись в сторону двери, буркнул:

– Ага, только еще хлеб да соль нужны и, это, Ители. В кокошнике.

Ответом ему был громкий гогот, вырвавшийся из трех здоровых, молодых глоток.

* * *

В том укрытом в горах доме они прожили несколько дней. Отто в первый день поворчал по поводу жутко скрипящих ступеней, но Ямамото, привычно улыбаясь, рассказал всем о «соловьиных полах»[30] в императорском дворце, в Киото, и все согласились, что да – не помешает. Тем более что, как выяснилось, в этом доме существовал и запасной выход, выводящий в пещеры, ведущий чуть ли не на ту сторону хребта. Во всяком случае, адмирал, когда еще присматривал этот дом в качестве убежища, прошел по нему почти три километра. И, как бы эти предосторожности на этой планете не выглядели излишеством, жизненный опыт всех собравшихся против этого совершенно не протестовал. Пусть будет, а понадобится или нет – жизнь покажет.

Первый день все отсыпались и отъедались. А к вечеру адмирал и русский, как наиболее освоившие специфические приемы поисковиков в Сети, выдвинулись в поселок и, заказав на парковке пару «ковшей», разлетелись в разные стороны. Предстояло прошерстить Сеть на наличие любых упоминаний, связанных с медицинскими изоляторами, и так же любых телодвижений, имеющих отношение к скандалу с Алым Бенолем. Работать было решено с общедоступных «окон», не требующих регистрации индивидуальных терминалов и подальше от места дислокации. На первый взгляд это так же выглядело дутьем на воду, ну да и хрен с ним…

Через три дня, когда стало ясно, что их побег по-прежнему остается тайной как для Симпоисы, так и для широких слоев местной общественности, Ямамото рискнул выйти на связь с Темлином. Тот подтвердил, что все произошедшее удалось сохранить в тайне, в том числе от Желтого Влима, что же касается озвученного ему требования насчет того, чтобы взять под свой контроль все, связанное с проектом Алого Беноля, то тут так же все сложилось самым лучшим образом. Столь резкая реакция общественности и разразившаяся после этого дискуссия оказались для Желтого Влима, как, впрочем, и для остальных членов Симпоисы, полнейшей неожиданностью. Так что Глава Симпоисы в настоящий момент старался максимально дистанцироваться от происходящего и демонстративно умыл руки, передав все расследование в руки специально избранного комитета Симпоисы под руководством Пламенной. Но полностью пустить дело на самотек столь прожженный бюрократ все же не мог себе позволить. Поэтому основным техническим руководителем, на которого возлагались обязанности по организации работы комитета Симпоисы и своевременному предоставлению ему всех необходимых для сего свидетелей, улик и так далее, был назначен именно Темлин. Причем без каких бы то ни было телодвижений с его стороны.

Впрочем, в бочке этих явно положительных новостей была и солидная ложка дегтя. Дело в том, что среди того набора техники и аппаратуры, который был заказан для проекта, отсутствовал такой ключевой элемент, как транспортный корабль, который должен был доставить подготовленное подразделение на Олу. Все, что связано с передвижением за пределами атмосферы Киолы жестко контролировалось Симпоисой, поэтому адмирал с Бенолем не рискнули заказать корабль в то же время, что и остальное оборудование, справедливо опасаясь, что подобный шаг мгновенно привлечет внимание к проекту Беноля. Тем более что корабль им нужен был для Киолы довольно необычный. Ибо те модели кораблей, которые были заказаны для Избранных, адмирала совершенно не устраивали. Избранные собирались прибыть на Олу совершенно открыто и, более того, заранее оповестив находящихся на Оле инопланетников о месте и времени посадки. Так как выбранная ими стратегия требовала, чтобы к моменту прибытия Избранных уже ожидали бы… хм, назовем это «благодарные зрители», на которых они и собирались воздействовать волшебной силой высокого искусства. Адмирал же собирался прибыть на Олу максимально скрытно, со всей доступной маскировкой, и приступать к действиям только обжившись и собрав информацию о том, кто и что им противостоит. Так что руигат был необходим транспортный (ну, или, десантный) корабль совершенно другого типа. Максимально скрытный, быстрый, способный к маневрированию в атмосфере и… это уже была идея адмирала, способный к погружению под воду. Кроме того, он должен был быть банально куда крупнее кораблей Избранных, задачей которых было только доставить их с Киолы на Олу. Руигат же собирались использовать свой корабль еще и как базу снабжении и, во всяком случае, на первом этапе, – как производственную базу. Вследствие чего корабль должен был иметь еще и достаточные объемы для размещения производственного оборудования и запасов сырья. Так что никаких шансов на то, что воплощение подобного проекта не привлечет самого пристального внимания членов Симпоисы уже с момента заказа на разработку проекта, практически не было. Поэтому с кораблем решили пока подождать. Адмирал из-за соблюдения режима секретности, а Беноль потому, что считал, что ему удастся убедить остальных членов Симпоисы поддержать его проект. Потом. Чуть позже. Ну, когда все смогут убедиться, что насилие – это не так страшно, как считалось ранее… Поэтому к настоящему моменту никакого транспортного корабля у руигат не было даже в проекте. И никаких шансов его заказать. Однако как показалось Темлину, эти новости вовсе не показались поводом не то что для паники, но и для беспокойства.

– Не беспокойтесь, уважаемый, – чуть прикрыв веки, успокаивающе кивнул адмирал. – В свое время мы решим этот вопрос. А сейчас перед нами стоят более насущные задачи…

Закончив беседу с Темлином, Ямомото развернулся к остальным землянам.

– Аматэрасу благоволит нам, – торжественно произнес он. – Первый этап прошел успешно, а перспективы следующего выглядят почти безоблачно.

* * *

Так и получилось, что спустя три дня четверо землян оставили свое убежище в горах и переместились в Тембрниу, крупное поселение-порт, являющееся крупнейшим транспортным узлом на западном побережье континента. Именно в Тембрниу, на одном из закрытых терминалов, и были сосредоточены все основные «улики» и «доказательства» чудовищного и попирающего самые основы морали и нравственности жителей Киолы проекта Алого Беноля. То есть все, уже изготовленные в рамках него запасы вооружения, снаряжения и имущества, а так же необходимые для его успешного функционирования на Оле сервисные механизмы.

Поскольку киольцы с очень большой неохотой жили в крупных городах и уж тем более в транспортных и промышленных центрах, свободных площадей для проживания в Тембрниу оказалось до черта. Так что уже спустя несколько часов после прибытия четверо новоиспеченных техников по обслуживанию погрузочно-разгрузочных механизмов и устройств приступили к своим обязанностям в терминалах С23РГ11.223 и С23РГ11.224, располагавшихся как раз через забор от закрытой секции Д-«прим», занятой всем, имеющим отношение к проекту Алого Беноля. Искусственно сформированная социальная система Киолы была столь серьезно «заточена» на то, чтобы создавать максимально благоприятные условия любым желаниям граждан Киолы, захотевшим принести хоть какую-нибудь общественную пользу, что вопрос – а на хрена предельно автоматизированному терминальному комплексу, уже сотни лет вполне себе исправно функционирующему безо всяких техников, понадобилось аж четыре таковых, даже не возник. Если гражданин Киолы, вместо того чтобы жрать, спать и трахаться, изъявил желание заняться хоть чем-то еще – ура и виват! Немедленно создаем ему для этого все возможные условия. Ну, если, конечно, они не несут при этом никаких угроз для окружающих, каковое требование в данных условиях соблюдалось стопроцентно. Поскольку в любой из механизмов терминалов была встроена развитая система диагностики, а техобслуживание и ремонт осуществлялись автоматически, как согласно графику, так и по запросу диагностических систем. Так что никаких особенных проблем, которые могли бы возникнуть при обслуживании механизмов механиками, прошедшими обучение только трехчасовым гипнокурсом, возникнуть не могло априори. Ну а мощности малого мобильного погрузчика оказалось вполне достаточно, чтобы не слишком прочная стена между терминалом С23РГ11.223 и располагавшейся прямо по соседству секцией Д-«прим» оказалась аккуратно продавлена. Так что доступ к необходимому оборудованию земляне получили уже на следующий день после того, как появились в терминалах С23РГ11.223 и С23РГ11.224. Причем, поскольку штатные входные двери и ворота секции оказались закрыты, никаких сигналов о проникновении в секцию никуда не поступило. Киольцам просто в голову не могло прийти, что проникнуть в секцию можно как-то иначе, чем через обычные двери. И вот уже несколько дней земляне были заняты тем, что разбирались со всем, что удалось создать в рамках проекта.

Поскольку до этого трое – Скорцени, Розенблюм и Воробьев – занимались в основном почти только тренировками да обучением личного состава, а адмирал тянул на себе огромный объем планирования и текущее обеспечение, к настоящему моменту из изготовленного им удалось «потрогать руками» только вооружение и снаряжение. Для чего предназначено многое из остального они даже и не догадывались. Ну, из каких глубин интуиции может прийти озарение, что вот этот голубовато-серый контейнер содержит оборудование, предназначенное для юстировки дульных фокусирующих кристаллов, а вот эти желтые «катушки» размерами в полтора человеческих роста – пока заглушенные энергореакторы, предназначенные для перезарядки энергобатарей вооружения? Так что все это нужно было еще осваивать и осваивать. Чем они все эти дни и занимались…

* * *

Банг, видимо, был не против и далее развивать тему творящегося за пределами терминала беспредела, но в этот момент за стенами контейнера, в котором торчал Иван, глухо взвыл средний колесный транспортер, а затем послышался громкий рев Отто:

– Эй, ude, ты там не уснул?!

– Нет, nazi! – взревел в ответ американец, и, скривившись, буркнул: – Вот неугомонный, перекурить нельзя. – После чего сунул ветошь за отворот рукава и вынырнул из контейнера.

Иван тихо рассмеялся. Пару лет назад, когда они только появились в этом мире, подобные обращения непременно привели бы к тому, что эти двое вцепились бы друг другу в глотки, а сейчас… ничего особенного. Вроде шутки.

Ох, как меняется мировоззрение после того, как посмотришь на то, что творится на родимой земле из такого страшного далека! Как много из того, что казалось истиной, причем незыблемой, внезапно оказывается глупостью, а то и просто обманом… Ну да с этим-то они уже все смирились. Но вот друзья, родные, да и как там вообще?

Нет, в том, что фашистского зверя загнали, и уже давно, в его логово и там добили, он ничуть не сомневался. В этом особенно не сомневался даже майор, пусть его нацистские заморочки за это время изрядно трансформировались, а германский патриотизм даже и усилился. Так вот, он уже не сомневался, что Берлин взят, и именно русскими.

Впрочем, за то, во что теперь трансформировался нацизм майора, его бы, пожалуй, собственные соратники по СС вздернули бы на первой же осине. Ну, еще бы – записать в арийцы не только германскую «высшую расу», но еще и «неполноценных» русских, узкоглазых японцев и, уму непостижимо, даже евреев! Причем с полным пренебрежением к расовой теории доктора Гюнтера. Эта возникшая в нордическом мозгу Отто теория служила постоянным объектом шуточек Банга, но Скорцени первое время отстаивал ее с ярой настойчивостью, утверждая, что Гюнтер – идиот, а все эти формы черепа, носа и ушей, а так же цвет глаз и волос – не имеют никакого значения. Вон в руководстве Рейха вообще тех, кто соответствует этим признакам, практически не имеется. И что? Главное – внутренняя сила! Воля! И Долг! Если человек знает, что такое чувство долга, и готов отринуть низменные желания ради чего-то большего, именно он и есть настоящий ариец, «высшая раса».

В этом месте частенько влезал Иван и, рубя воздух ладонью, заявлял, что нечего тут путать, поскольку то, что только что озвучил майор, есть основной жизненный принцип любого коммуниста «Если не я, то кто?» Причем марксизм-ленинизм с его интернациональным подходом прямо заявлял, что… И тут обычно к спорящим присоединялся Банг и подливал масла в огонь, заявляя, что, например, иудей – это вообще не нация, а вера. И среди евреев встречаются даже черномазые, каковых он, как истинный бруклинец, на дух не переносит, но факт – есть факт. И еще одним фактом является то, что, как сказано в Талмуде, лишь евреи являются избранным народом, что опять же, вкупе с тем, что евреем может быть любой…

Впрочем, все эти споры прекратились уже давно. После того, как Исороку, некоторое время послушав их перепалку, тихо вздохнул и произнес:

– Долг – тяжел, как гора, смерть – легка, как пух.

Все тогда замолчали и обернулись к адмиралу.

Ямамото улыбнулся и пояснил:

– Буси-до. Путь воина. – Он пожевал губами, а потом тихо заговорил: – Вы все правы. И не правы. То, о чем вы спорите, это не только признак арийца, как ты его себе представляешь Отто, или коммуниста, как об этом думаешь ты, Иван, или даже истинного иудея, несущего на себе долг перед семьей, кланом и всем народом… Это – Путь человека. Путь воина. Путь самурая. Все живое вокруг рождается со своими желаниями и предпочтениями. И большинство взрослеет, старится и умирает, даже не попытавшись высунуть носа за пределы круга, очерченного этими желаниями. Большинство – рыбы, растения, животные, птицы, обычные люди. Их желания просты и естественны. Теплый склон горы или теплый дом. Удобренная почва, лес или озеро, полные добычи, либо достаток. Доступная текущая самка или наличие денег на гейш. Вот таков круг их интересов. Все остальное – богатство, драгоценности, шикарный ночной горшок и отдельный слуга для полива, личное авто или пруд в домашнем саду, – всего лишь вариации этой жизни. И только те, кто способен выйти за пределы этого круга и… облечь себя долгом – перестают быть животными. Крестьянин, кроме обработки своего поля, пробивший своей мотыгой дорогу через горы для всей деревни, торговец, бесплатно кормящий и воспитывающий сирот, воин, до конца, исполнивший свой долг и защитивший людей от бандитов и убийц… – Адмирал сделал паузу и, привычно улыбнувшись, тихо закончил: – И если мы все понимаем суть, разве так уж важно, как это называется?

Тут за стенкой контейнера послышался какой-то низкий вибрирующий звук, а затем яростные чертыханья Скорцени. Русский вздохнул, яростно потер лицо рукой и вперил сердитый взгляд в развернутый перед ним голоэкран. Так, не время сейчас предаваться воспоминаниям, а ну старший лейтенант Воробьев – собраться и работать! Значит, так: «Для перехода на вторую конфигурацию зарядных токов необходимо набрать на пульте команду DFGHKL и кликнуть по отметке „перейти“»…

* * *

Обедали они в «своем» терминале. Нет, можно было вызвать «ковш» и сгонять до ближайшей общественной террасы, здесь, в Тембрниу их было просто море, а вот на территории терминальных комплексов «кубы» отсутствовали напрочь, но работы было столько, что тратить пусть и несколько минут на полет и обратно было жалко. Тем более сколько всего им отведено судьбой времени на то, чтобы разобраться с оборудованием, никто точно сказать не мог. Ну, может, кроме Господа Бога или этой самой все время поминаемой адмиралом Аматерасу. А это означало, что в любой момент мог прийти сигнал от Темлина или адмирала, что нужно быстро сворачиваться, грузиться и линять в одно из заранее подготовленных Ямамото мест, где существовал шанс, что какое-то время их не найдут. Но все эти «заранее подготовленные» места располагались почти исключительно в такой глуши, что все неосвоенное там придется осваивать «пеший по машинному» и методом тыка и трех «п» (пол, палец, потолок). Поскольку никакого доступа к Сети, этому уникальному всеобщему путанику/справочнику, там не будет. Сейчас же все непонятности и затруднения разрешались с помощью японца и его подруги. Все время, пока трое землян находились в секции Д-«прим», эти двое сидели за общественными «окнами» на какой-нибудь из террас Тембрниу, одновременно и контролируя обстановку через предварительно взломанный узел транспортного контроля, и находя в Сети ответы на недоуменные вопросы соратников, озадаченных очередным непонятным термином или пассажем в инструкции к новому прибору или механизму. Ну а ближе к трем часам пополудни либо адмирал, либо Ители, загрузившись в ближайшем «кубе» заказанными блюдами, прилетали в секцию Д-«прим». Вот и сейчас Иван едва успел закончить разбираться с настройками генератора, как глухое рокотание приводов среднего колесного транспортера затихло, а спустя минуту раздался голос Банга:

– Эй, комми, ты там что, решил точно стать этим… как его… а-а, победитель социалистического соревнования! – заржал американец. И сразу же: – Ладно, хорош, Ваня, жрать иди!

На этот раз еду привез адмирал. Иван выбрался из контейнера, сполоснулся и подошел к трапезничающим товарищам к тому моменту, как Банг уже покончил со своей порцией и устроился в теньке, прихлебывая сэлли из запотевшего стакана. И доставая Ямамото:

– Нет, вот ты мне скажи, адмирал, как это они все так сразу с ума-то посходили?

Японец, как обычно, улыбнулся. Но, поскольку, услышав вопрос американца немец так же прекратил степенно хлебать густой суп и заинтересованно прислушался, да и стоявший рядом с полотенцем на плече Иван так же замер, задумался, а затем заговорил:

– Понимаете, у них здесь, на Киолое, очень интересное, но искусственно созданное общество. Не появившееся в результате эволюции, то есть того, что люди тысячелетиями накапливали свой собственный опыт, шли путем проб и ошибок, нащупывая истину, или, хотя бы приемлемую большинством правду, и вот, наконец, все вместе, или, в большинстве своем, выросли… ну или дозрели до того, что мы сейчас видим. Нет… – Адмирал замолчал и слегка наморщил лоб, похоже, подыскивая формулировки. Так бывает. Часто. То есть ты вроде уже все понял, разобрался, а поскольку пока не было необходимости донести это самое свое понимание до других – не дал себе труда доформулировать его до конца. Отлить в четкие и понятные формулировки. А когда необходимость в этом возникла – выяснилось, что и твое собственное понимание также не полное, а скорее такое… интуитивное.

То, что мы видим вокруг себя, произошло в результате того, что некая группа людей, наверное, очень умная и знающая, возможно, даже самая умная и знающая на то время, решила, что все – она наконец постигла истину. Что для нее не существует никаких, даже самых сокровенных тайн, что именно на них настал конец истории этой цивилизации. И потому они, эти люди, не только имеют право, а просто обязаны приложить все силы для того, чтобы сделать людей лучше, правильнее, возвышенней. То есть приблизить к полному идеалу. Ну, в том виде, в котором они представляют себе этот идеал… – Тут адмирал бросил быстрый взгляд на двоих, русского и немца, в глазах которых тут же мелькнуло понимание.

Ну да, нечто подобное произошло и у них. В настоящий момент на Земле именно в их странах у власти так же были люди, которые посчитали, что и для них наступил конец истории, что все ясно и понятно, и что наконец постигнута абсолютная истина в том, как устроен мир и человек, а главное – в том, как он должен быть устроен. И ничего существенного более открыть и понять невозможно. Да и не нужно. Поэтому пришла пора переделать все человечество по новому, единственно правильному образцу.

Сержант Розенблюм же отреагировал на это кривой усмешкой. Уж он-то был абсолютно уверен, что в его стране, созданной людьми, сбежавшими от тирании и гнета, и, как утверждалось в его стране всеми и всегда, ставящих во главу угла именно свободу, для того чтобы построить в новых землях, в благословенной Америке, новую, свободную и справедливую жизнь, никогда не найдется придурков, вздумавших учить других людей как им следует жить…

– Так вот, эти люди действительно были очень умны. И упорны. Поэтому им удалось добиться своих целей. И даже без таких уж больших издержек. То есть без революций, войн и голода, которые всегда сопровождали подобные попытки у нас, на Земле. Впрочем, возможно, дело было в том, что они просто не торопились. Ибо это произошло не сразу. Мне удалось найти в Сети намеки на то, что этот процесс занял на Оле и Киоле порядка двухсот лет. Да и потом еще несколько сотен лет система оттачивалась и шлифовалась, пока наконец не сформировалась в современном виде. И с тех пор люди живут так, как мы это видим. Не зная голода, почти не зная преступлений, спокойно и беззаботно. – Тут адмирал усмехнулся. – Но и почти не зная побед, не интересуясь ничем, кроме плотских утех и избегая малейших трудностей.

Немец ухмыльнулся:

– Ну да, болото… никому ничего не интересно, кроме того, чтобы такое новенькое надеть, сожрать и с кем-нибудь новеньким трахнуться. Все остальное – только повод почесать язык.

Ямамото кивнул с печальной улыбкой:

– Да, это так. Единственная конкуренция допустима здесь только в творческой и научной сфере. Но и там ее уровень настолько слаб, что самые талантливые и амбициозные современные ученые занимаются лишь интерпретацией уже когда-то достигнутых показателей или поиском новых вариантов использования уже созданных технологий. Что же касается творчества, несмотря на то что достижения в области творчества считаются этой цивилизацией наиболее престижными, реально творчеством в разных формах занято менее одной десятой процента от общего числа живущих на планете. Наукой же, даже такой усеченной и ослабленной, вообще занимаются тысячные доли населения. Остальные… – Адмирал развел руками.

– Хэ, а кто ж обеспечивает все это? – недоуменно спросил Банг, обведя рукой терминал. Иван и Отто обменялись усмешками.

– Машины, старина, механизмы, – хлопнув по плечу американца, сообщил ему Иван.

– Не, ну я понимаю, не дурак, – горячо начал Джо, – ни в «капле», ни, скажем, в иуэле Беноля мы никакого обслуживающего персонала не видели, да и вообще, все эти «кубы», «окна», «шары», они тоже без всякого там обслуживающего персонала работают. Но вообще без людей?!

Адмирал кивнул:

– Тем не менее это так. Для функционирования цивилизации Киолы люди вообще не нужны… то есть, нет, нужны, конечно. Чтобы придать существованию этой цивилизации хоть какой-то смысл. Скажем, такой, который имеет присутствие в жилище человека аквариума с золотыми рыбками. Но не более…

– Ли-ихо… – выдохнул Банг и задумался. А Иван шагнул вперед и, ухватив свою порцию, уселся прямо на теплые плиты, приступив к обеду.

– А-а-а, ладно, – махнул рукой Банг, оживая, – все равно я в этой мути разбираться не собираюсь. Если уж эти ребята довели себя до уровня аквариумных рыбок, то Бог им судья. А мне на это по большому счету – чихать! Но мне непонятно, почему это у них вся их благостность вот так сразу пошла кувырком? Вы посмотрите что делается-то…

– Это как раз результат того, что их общество создано искусственно. Без учета глубинных мотивов и моделей поведения, заложенных в человеке, – несколько грустно продолжил Ямамото. – Человек изначально предопределен насилию. Справиться с этой предопределенностью можно двумя путями – либо познакомить его с насилием, научить его контролировать свое и чужое насилие, сдерживать его, противостоять ему. То есть загнать насилие в некие рамки, жестко ограничив его, но и создав возможность где-то и как-то, в определенных условиях, ограниченных законом, моралью, традициями, модой, либо необходимостью время от времени его проявлять. Либо, как они поступили на Киоле, – искусственно сделать вид, что его просто не существует.

Исороку сделал короткую паузу, задумчиво выпятил губу, а затем продолжил:

– Это сложно. Очень сложно. Для этого создателям этой системы пришлось пойти на полное разрушение семьи. На почти полное подавление материнского инстинкта у женщин. Вспомните, семьи как таковые здесь существуют только на Острове, месте, где поселяются местные изгои, которых все остальные считают не совсем нормальными. А в городах и поселениях остальной части плана мы с вами не видели ни одного ребенка… Но иначе было нельзя. На любую даже тень угрозы своему ребенку любая мать инстинктивно реагирует насилием.

Трое собеседников адмирала понимающе переглянулись. Действительно в поселениях Киольцев практически не было детей. Но из осторожных расспросов выяснилось, что это отнюдь не запрет, а просто киольцы не очень любят обременять себя детьми. Да и потом, практикуемое большинством непостоянство в связях служило тому, что подавляющее большинство родивших женщин практически сразу после родов передавали детей «на попечение общества», вновь возвращаясь в водоворот неги и удовольствий. Причем совершенно искренне считая при этом, что специализированные «детские центры развития» обеспечат чадам куда более комфортные условия роста и проживания, чем существование поблизости от любого из родителей.

В принципе так оно и было на самом деле. Ибо то, что новые поколения киольцев по-прежнему способны не только рассуждать о тонких вкусовых отличиях нового творения Тиэлу или последней постановке Пламенной, но и просто читать, считать и связно выражаться, было несомненной заслугой именно этих центров. С такими родителями, каковыми могли бы стать обычные киольцы, у их детей не получилось бы стать даже просто грамотными…

– Так вот, – продолжил адмирал, – все это могло продолжаться до тех пор, пока насилие оставалось как бы несуществующим. То есть, так сказать, невидимым. Но сто срок лет назад насилие ворвалось в эту столь строго и четко организованную цивилизацию, построенную на столь мастерски поддерживаемой системе иллюзий…

Русский, немец и американец обменялись понимающими усмешками. А что тут было говорить. Иллюзии жизнеспособны только в искусственных, специально созданных условиях. Сталкиваясь с реальной жизнью, они всегда развеиваются как дым.

– Первоначальный шок от Потери был очень сильным, – голос Исороку звучал слегка приглушенно. Казалось, он читает некую книгу… ну или аналитическую справку. Правда, исполненную с мастерством профессионального журналиста или писателя. – Но ситуацию удалось исправить, внеся в массовое сознание четкое разделение на «мы» и «они». Мы – результат тысячелетий развития высочайшей цивилизации, а они… – Тут адмирал усмехнулся. Но затем усмешка покинула его лицо и он продолжил: – Однако довольно скоро ситуация начала скатываться в тупик. Ибо если мы результат тысячелетий развития высочайшей цивилизации, причем в верном направлении, то даже столкнувшись с чем-то необычным и неожиданным, эта самая высокоразвитая цивилизация должна, пусть и потерпев в начале столкновения некоторую неудачу, все равно явить миру свое преимущество и найти удобный и приемлемый для себя выход из положения. Но вот уже сто сорок лет цивилизация Киолы не может ничего поделать с Потерей. На самом деле нынешний проект Пламенной был не первым и даже не десятым. Всего на суд киольцев было предложено около сотни проектов возвращения Потери, шестнадцать из которых были так или иначе приняты к исполнению. Однако лишь неутомимая энергия Пламенной смогла довести действующий на данный момент проект почти до конца. Вернее, – адмирал усмехнулся, – на самом деле до конца.

– То есть? – удивленно переспросил Скорцени. Он единственный из землян когда-то встречался с Пламенной и даже попытался принять некое участие в ее проекте, не совсем, правда, точно представляя его действительную идеологию и рамки, и потому относился к нему весьма ревниво.

– Ну… мы с Ители нашли в Сети косвенные признаки того, что проект Пламенной в последнее время также неким образом должен был быть приостановлен. Что, в рамках действующей на Киоле системе управления, практически означало бы его неминуемое прекращение.

– И? – поощрил адмирала Иван.

Ямамото пожал плечами.

– Похоже, в ситуации, создавшейся после обнародования обвинений против Алого Беноля и последовавшей вслед за этим вспышке насилия, у Симпоисы, а главное, у теневых дирижеров общества Киолы, нет никакой возможности, кроме как продолжить проект Пламенной. Иначе издержки на приведение ситуации с отношением к насилию хоть в сколь-нибудь устраивающие их рамки окажутся слишком велики. Либо эта ситуация вообще выйдет из-под контроля. Но речь не об этом… – Он повернулся к Бангу. – Ты же спрашивал меня почему они пришли в такое возбуждение?

Мастер-сержант кивнул.

– Как я уже говорил, первое столкновение с насилием социальная структура Киолы смогла пережить с некритичными потерями, да еще и растянутыми во времени вследствие того, что это насилие в массовом сознании было очень быстро и умело отделено от самих киольцев. Насилие пришло извне, а киольцам внушили, что вот как раз здесь и сейчас, именно на отношении к насилию и проходит тот рубеж между наследием великой развитой цивилизации и варварством. И удержаться на этом рубеже, не ответить насилием на насилие – и есть самая большая доблесть и честь… ну, или как-то так. – Тут адмирал усмехнулся и всем стало понятно, что он имел в виду. Да уж, с таким ценностным аппаратом, какой был у большинства киольцев, о какой вообще гордости и чести может идти речь…

– А сейчас произошло нечто немыслимое. Внезапно выяснилось, что продукт столь древней и развитой цивилизации, каковым считают себя киольцы, не только способен к насилию, но и что один из могущественнейших умов современной Киолы, многими вообще почитаемый как самый могущественный ум не просто современной Киолы, но и едва ли не всего последнего тысячелетия, посчитал, что это самое насилие киольцам просто необходимо. – Исороку замолчал. Банг некоторое время тоже сидел молча, осмысливая все, что сказал адмирал, а потом понимающе хмыкнул:

– Вон оно что… да, тогда понятно, что у них крыша поехала.

– А я вот чего не пойму, Исороку, – задумчиво произнес майор. – Нам-то теперь что делать? Ну ладно, освоим мы здесь все эти генераторы, дубликаторы и так далее. Дальше-то что? Роты – нет. Мы – скрываемся. Программа подготовки пошла псу под хвост. Ты собираешься отправляться на Олу вчетвером и там начинать все по новой?

Ямамото улыбнулся и отрицательно покачал головой. Скорцени несколько мгновений смотрел на него, ожидая пояснений, но адмирал молчал, продолжая загадочно улыбаться.

– Тогда как ты все это… – слегка раздраженным голосом начал немец, но в этот момент из личного терминала Исороку послышался сигнал вызова. Адмирал сделал знак всем замолчать и, бросив короткий взгляд на данные входящего звонка, улыбнулся еще шире, после чего активировал канал…

Глава 4

– Кто ты и чего тебе здесь надо?

Тиэлу несколько мгновений вглядывался в человека, стоящего на пороге вполне себе обычного дома. Он был невысок, но крепок и, главное, его взгляд очень сильно отличался от взгляда обычного киольца.

– Я… Тиэлу, мастер над вкусом и образом. Взгляд стоящего перед ним человека стал несколько озадаченным, затем изумленным, а потом он ошарашенно переспросил:

– Тиэлу… то есть, тот самый?!

Мастер молча наклонил голову. Человек несколько мгновений пялился на него, а затем сглотнул и снова спросил:

– Что вам здесь нужно, мастер?

Тиэлу глубоко вздохнул и произнес:

– Я… хочу быть с вами.

– С кем, с нами?

– С теми, кто собирается отправиться на Олу и вернуть Потерю.

Стоящий перед ним человек нахмурился и осторожно заговорил:

– Мне кажется, что вы что-то напутали, мастер. На Олу возвращать Потерю собираются Избранные. А они…

– Я знаю, – прервал собеседника Тиэлу, – к ним я не хочу. Простите, но я просто не верю в то, что у них хоть что-то получится.

– Почему? – Взгляд человека стоящего перед мастером, мгновенно стал жестким и куда более настороженным, чем прежде. Хотя он и сначала отнюдь не сиял любовью и доверием.

– Потому что те, кто уже подверг насилию невиновных и несопротивляющихся, вряд ли ответят чем-либо другим тем, чья задача будет состоять в принуждении их изменить устраивающее их положение. Даже если это принуждение будет использовать максимально ненасильственные формы. А Избранные совершенно неспособны противостоять насилию.

Стоящий перед ним несколько мгновений переваривал сказанные им слова, а затем усмехнулся:

– Эка сказано, мастер! – Он окинул Тиэлу куда более дружелюбным взглядом. – А почему вы все-таки пришли сюда? Кто вам рассказал об этом месте?

Тиэлу опустил глаза:

– Я… мне… он просил никому об этом не рассказывать.

– Совсем никому?

Мастер воткнул напряженный взгляд в стоящего перед ним человека, а затем тихо, едва-едва слышно произнес:

– Только руигат…

Человек еще пару мгновений испытующе смотрел на Тиэлу, а затем шагнул в сторону, открывая проход.

– Входите.

Мастер шагнул вперед и оказался в небольшом коридорчике. Руигат закрыл входную дверь и, развернувшись к Тиэлу, виновато улыбнулся:

– Извините, но чтобы пропустить вас дальше, я должен удостовериться, что тот, кто вас сюда направил, действительно вас сюда направлял. Итак, как его зовут?

Тиэлу ответил. В глазах руигат мелькнуло изумление.

– Но, как вы… – нерешительно начал он.

– Он сам попросил меня об услуге. Ему надо было зачем-то встретиться с Серым Киреем.

– Понятно. – Руигат быстро пришел в себя и понимающе кивнул.

– Ну, я в ответ попросил его позволить мне попытаться стать руигат.

Стоявший у двери руигат задумался.

– Пожалуй… я не буду проверять ваши слова. Это не совсем по правилам, но я уверен, что вы сказали правду. Прошу вас, проходите. Должен вам сказать, что вам повезло и вы прибыли практически в последний момент. Мы вот-вот отправляемся.

* * *

Обстановка внутри оказалась довольно скудной, что было вполне ожидаемым. Ибо дом был простроен в стиле «эшателе», разработанном еще около двухсот лет назад Киноэлем Темри, лидером «кинокистов» – философского течения, призывающего к максимальному отказу от «цивилизационной скверны» и возвращению к духовным истокам естественного существования. Говорят, на самой заре своей идеологии Киноэль Темри ходил голым, жил в пещере и питался насекомыми. Да и еще гадил где ни попадя, утверждая, что поступает «естественно», вследствие чего ни одно поселение не было способно выдержать пребывание «светоча разума» и «учителя истинных ценностей» более полугода. А первые требования насчет того, чтобы спровадить столь могучий разум куда подальше, начинали звучать в поселениях и вообще день на третий после прибытия последнего. Сразу после того, как паратройка жителей вляпывалась в кучку оставленных великим Киноэлем прямо на центральной площади или главной улице поселения какашек.

Впрочем, несколько позже Темри слегка смягчился, перестал требовать от последователей такого уж предельного отрицания всех достигнутых цивилизацией благ и собственноручно разработал вот этот самый проект «эшателе», по большому счету представляющий собой обычный шалаш, но выполненный на вполне себе нормальном технологическом уровне. То есть с водой, туалетом и ковеолем. Но такие достижения цивилизации, как внутренние стены, в нем совершенно отсутствовали. Как, впрочем, и многое другое. Например, кровати.

– Располагайтесь.

Тиэлу молча кивнул и опустился на одну из циновок, лежащих на полу. Кроме него в помещении находилось еще около двух десятков киольцев, сидящих и лежащих на таких же циновках. Но большинство из них никак не отреагировали на появление чужака. А те, кто отреагировал, окинули его устало-равнодушным взглядом и отвернулись. Все, кроме одного. Но этот один, как выяснилось, стоил всех остальных.

– Приветствую тебя, брат, – обратился он к Тиэлу. – Ты пришел присоединиться к нам, руигат?

Тиэлу, слегка напрягшийся оттого, что этот неожиданный собеседник пронзил его возбужденно-горящим взглядом, молча кивнул. Заговоривший с ним сосед встал на ноги и торжественно произнес.

– Братья, нас стало еще больше! Возрадуемся же тому, что возвращение Потери уже не за горами, – после чего сильным и красивым голосом затянул нечто вроде гимна. Тиэлу несколько мгновений непонимающе пялился на него, а затем поймал насмешливый взгляд того, кто встретил его у двери, направленный на поющего, и озадаченно уставился на привратника. Если честно, он представлял себе руигат несколько иначе… Но привратник никак не отреагировал на немой вопрос Тиэлу, а отвернулся и исчез за дверью, противоположной входящей. Между тем поющий гимн закончил свое выступление и, протянув руку к Тиэлу, уцепился за его плечо.

– Расскажи нам, кто ты и откуда? Расскажи нам, своим братьям, когда в твоем сердце вспыхнул неугасимый огонь, увлекший тебя за собой? Расскажи, как и почему ты решил стать руигат?

Тиэлу замер. Столь беспардонный напор его смутил, да и отсутствие реакции остальных озадачило. Если собравшихся здесь руигат действительно интересовало все то, что спрашивал этот «гимнопевец», то почему они продолжали молча валяться на циновках, никак не реагируя ни на исполненные гимны, ни на громкие вопросы? Но тут дверь, за которой скрылся привратник, распахнулась, и на пороге появился еще один из руигат. Причем, в отличие от стоявшего перед Тиэлу «гимнопевца», употреблявшего это название чуть ли не слово через слово, вошедший явно был самым настоящим руигат. Ну, так мастеру показалось.

– Всем встать, взять вещи и следовать на выход, – негромко произнес он и сразу же развернулся к двери, в которую вошел. А все окружающие, до сего момента сидящие на полу без движения, зашевелились и начали подниматься. Но в этот момент «гимнопевец» вскинул руку в сторону отдавшего команду и проникновенно произнес:

– Постой, брат-руигат, только что к нам присоединился новый брат, и мы хотим услышать…

– А мне насрать, чего вы тут хотите, – грубо прервал его вошедший. – Я сказал – встать, взять вещи и следовать на выход. И либо вы сделаете это, либо валите, откуда пришли. – После чего повернулся и вышел наружу. «Гимнопевец» ошарашенно уставился на дверь, за которой скрылся тот, кого Тиэлу решил пока назвать «настоящий руигат».

– Но… – растерянно начал он, – как же так… мы же должны… мы же… мы же братья… и нам надо… – Он шумно вдохнул и заявил уже гораздо более категорично: – Он – не настоящий руигат! Он не имеет право нам приказывать! Мы – состоявшиеся Деятельные разумные и можем сами определять, как и что нам делать, и потому я призываю всех братьев…

К чему он там собирался призвать всех своих братьев, Тиэлу уже не услышал. Поскольку, воспользовавшись моментом, проскользнул за спиной «гимнопевца» и, пристроившись в затылок паре тех, кто уже поднялся с циновок, и вместе с ними прошел через вторую дверь.

* * *

За домом располагался довольно большой двор, который в данный момент был почти полностью занят вполне себе обычной транспортной «каплей». В ее выгнутом боку виднелся распахнутый люк, в проеме которого, слегка наклоняясь, стоял еще один «настоящий руигат» (совершенно точно это был именно он). Он был одет в странную одежду с множеством карманов, закрывающую все тело по горло, а так же руки до кисти и ноги до странной обуви, плотно охватывающей не только ступню, но и низ голени. Тиэлу до сего момента не встречалось ничего похожего. Едва только они трое появились во дворе, руигат махнул им рукой и произнес:

– Давайте сюда.

В «каплю» они загрузились довольно быстро. Во многом благодаря двум тем самым «настоящим руигат», которые, не церемонясь, запихивали внутрь зазевавшихся, затормозивших и недовольных. «Гимнопевца», снова попытавшегося что-то вещать, даже схватили за шиворот и рывком бросили внутрь. Тот, было, гневно вскинулся, но торчащий в люке «настоящий руигат» усмехнулся и сделал шаг в сторону, указав на освободившийся проем. Мол, не нравится – вали. На что «гимнопевец», как выяснилось, оказался не готов. Ну, как минимум, пока. Поэтому он гордо вскинул голову и уселся на пол, отвернувшись к стене и что-то пробурчав себе под нос.

Впрочем, на полу устроился не только он один, ибо сидеть где-то еще в «капле» было невозможно. Тиэлу вообще никогда не слышал, чтобы людей перевозили в «капле». Зачем, если есть удобные «ковши» или «овалы»? А если двадцати мест в «овале» окажется слишком мало для большой компании, можно заказать несколько таковых. Ну, глупо же набиваться в один аппарат стразу нескольким сотням Деятельных разумных. Психологами установлено, что максимальное число Деятельных разумных в группе свободного общения не может превышать двадцати человек. Большее же число сразу начинает распадаться на отдельные подгруппы, которые даже способны начать конкурировать между собой, что неизбежно должно привести в столь многочисленной компании к повышению уровня агрессии[31]. А это уже чревато психическими расстройствами…

Нет, на самом деле распад на подгруппы и конкуренция между ними возможны и в более малочисленных компаниях, но при повышении численности общающихся вероятность этого начинает возрастать, а при превышении цифры в двадцать Деятельных разумных подобное развитие событий становится почти неизбежным. Так что вполне возможно – то, что максимальная пассажировместимость «овалов» была ограничена именно двадцатью местами, во многом было вызвано именно этими соображениями. Но сейчас их в «капле» оказалось около трех десятков. И ничего. То есть ни по каким подгруппам они не распадались. Двадцать два человека просто сидели на полу и слегка испуганно пялились на еще троих, стоящих в передней, средней и задней частях «капли» и спокойно, даже как-то эдак небрежно, посматривающих на остальных.

Как так получилось, Тиэлу не понял, но всем, находящимся в «капле», отчего-то было совершенно понятно, что именно эти трое контролируют ситуацию. Впрочем, возможно, именно это и могло именоваться «распадом на подгруппы», хотя назвать происходящее в «капле» не просто свободным, но и вообще хоть каким-то общением, мастер бы остерегся. Хотя, как знать, общаться ведь можно не только словами, но и визуальными образами, и жестами, и тактильно, и даже вкусовыми ощущениями. Уж Тиэлу-то знал это куда лучше подавляющего большинства киольцев. А визуальный посыл со стороны этих троих был куда как понятен. Какая уж тут конкуренция…

* * *

Полет оказался недолгим. Всего через полчаса после старта «капля» резко пошла вниз, а когда люк снова распахнулся, мастер увидел большую поляну, по краям которой росли огромные, величественные деревья. Более ничего разглядеть сразу не удалось, потому что проем люка тут же занял один из троих «настоящих руигат», как он решил их называть ранее. Высунувшись наружу и окинув окружающее пространство цепким взглядом, он ловко спрыгнул на землю и, развернувшись к «капле», резко махнул рукой, коротко приказав:

– Выгружаемся, быстро!

Когда все прибывшие оказались снаружи, все тот же «настоящий руигат» подал команду:

– В колонну по два – становись!

Все недоуменно переглянулись, не понимая, что означают эти слова, и тут снова влез «гимнопевец»:

– Братья-руигат, мы должны все вместе, как один… – Что они должны были там сделать «вместе, как один» он сказать не успел. Потому что стоявший в паре шагов позади от их толпы второй из «настоящих руигат» сделал шаг вперед и, протянув руку, ухватил «гимнопевца» за воротник, а затем сильно встряхнул и, эдак, вкрадчиво, даже где-то ласково произнес:

– Тебя закинуть в «каплю» и отправить обратно, или ты наконец прекратишь мешаться?

От подобного обращения «гимнопевец» слегка обалдел… а может, и не слегка, поскольку даже не стал возмущаться, а сразу же заткнулся и молча встал на то место, на которое ему указал его… ну, можно аккуратно назвать его собеседником. Да и вообще, такое неприкрытое, не вызванное никакими внешними факторами насилие над Деятельным разумным, похоже, привело в шок и всех остальных. Даже Тиэлу почувствовал себя очень неуютно.

Нет, после опубликования материалов по проекту Алого Беноля все здесь знали, что руигат практикуют насилие. Более того, все пришли сюда именно для того, чтобы, кроме всего прочего, научиться ему. Даже уже видели его образчик в тот момент, когда этого же «гимнопевца» при погрузке на заднем дворе вот так же за шиворот закинули внутрь «капли». Но одно дело считать, что ты к чему-то готов, и совсем другое – действительно быть готовым к этому. Тем более что при погрузке еще было возможно как-то объяснить это смущающее всех действие некой иллюзией необходимости помощи в преодолении высокого порога люка и всего такого прочего. Сейчас же насилие было прямым и, так сказать, незамутненным, поскольку использовалось именно для того, чтобы один Деятельный разумный принудил второго Деятельного разумного к какому-то действию против его воли! Мастер почувствовал, как его слегка замутило и… испугался. А что если он ни физически, ни психологически не способен воспринять насилие? Значит – все, ему никогда не стать руигат?

– Бего-ом – арш!

Тиэлу вздрогнул и огляделся. Пока он копался в своих ощущениях и страхах, «настоящие руигат» успели превратить их беспорядочную толпу в нечто несколько более упорядоченное. Впрочем, именно «несколько более». Поскольку вся упорядоченность выразилось в том, что их даже не построили, а тычками и рывками вытянули в некую кривую толпу, ширина которой оказалась куда больше ее длины. Да и эта упорядоченность, как выяснилось, сохранилась только до поступления последней команды. Потому что часть прилетевших, услышав ее, рванула с места вперед, часть осталась на месте, недоуменно озираясь, а еще часть ринулась в разные стороны. Ну, сказали же бежать – значит, надо бежать… куда-то. Парочка таковых даже рванула просто вокруг поляны.

– Вот чугунные бошки! – выругался тот, что отдал команду. – Ну до чего бестолковые! Стоять!

– Себя вспомни, Алкор, – со смехом отозвался третий. – Такой же телок был. Только под нож.

Тот, кого назвали Алкором, досадливо скривился и, ничего не ответив смеющемуся, прорычал:

– Всем вернуться к тому месту, на котором находились до моей команды!

Тронуться с неким подобием порядка им удалось только с третьей попытки. Впрочем, судя по реакции старшего из их сопровождающих, результат, полученный с третьей попытки, все равно был очень и очень далек не то, что от оптимального, но и от хотя бы приемлемого. Тот все время кривился и бормотал:

– А растянулись-то, растянулись, как кондом после шестого траха… – Или: – Еле ползут, как беременные черепахи… – И тому подобные непонятные комментарии, изобилующие массой незнакомых слов. Во всяком случае, мастер, как ни старался, так и не смог припомнить, что означает слово «кондом»…

* * *

До полевого лагеря… потому что назвать это место никак иначе у Тиэлу язык не поворачивался, они добрались через полчаса непрерывного бега. Причем большинство изрядно запыхавшись, чему мастер довольно сильно удивился. Он сам преодолел это расстояние вполне себе спокойно, поскольку в развитии телесной составляющей своей личности отдавал предпочтение анаэробным нагрузкам. Во время них ему хорошо думалось. А вот большинство остальных из прилетевших с ним, похоже, не умело даже правильно дышать. Они что же, вообще не развивали свою телесную составляющую? Как вообще такое возможно в их обществе?

Лагерь был заполнен народом. Когда их толпа (а никак иначе это назвать было невозможно) доскакала до большой открытой площадки в самом его центре, из десятков примитивных шалашей, довольно беспорядочно разбросанных по всей территории лагеря, поползли наружу группки людей. Физиономии многих были небриты, а кое у кого заспаны. Тиэлу удивленно огляделся. Судя по той информации, что он получил от того, кто дал ему адрес места, где принимали «в руигат», и информации из общепланетной сети, он представлял лагерь руигат несколько по-другому. Да и трое «настоящих руигат», прилетевших вместе с ними, так же не очень вписывались в увиденную картину.

– Они точно здесь все поклонники Киноэля Темри, – с легкой дрожью в голосе произнес кто-то рядом с мастером. – Ты только взгляни на их шалаши!

Тиэлу обернулся, чтобы взглянуть на произнесшего это, но в этот момент из головы их растянувшейся колонны послышалась команда.

– Стой! – И сразу же: – Напра-во! – Отчего все тут же смешалось, поскольку часть бегущих немедленно остановилась и опустилась на траву, жадно заглатывая воздух разинутыми ртами, часть продолжила бег, собираясь остановиться лишь после того, как сократит растянувшиеся интервалы до тех, которые были при начале движения, а еще часть не только остановилась, но еще и развернулась направо. Причем, кто прямо на месте, а кто – заложив плавную дугу. На месте прибытия мгновенно воцарился абсолютный хаос.

Тиэлу удалось увернуться от парочки налетающих на него соратников, получить тычок еще от одного, которого он не заметил, и, наконец, занять присмотренное место в самой голове их рассыпавшейся колонны, в паре шагов от стоявшего тут же и ругающего сквозь зубы «настоящего руигат», командовавшего ими с момента прилета на «капле».

– Да уж, Алкор, здесь из собранных нами никто не подарок, но твои – это что-то. И где только ты таких отыскал?

– Привет, Ликоэль, – шумно выдохнул тот, которого назвали Алкором. – Это не я. Это группа, так сказать, «самозаписавшихся». Старшим взбрело в голову кроме специально отобранных и прошедших тесты и собеседования принять в кандидаты еще и некоторую часть тех, кто активно рвался к нам сам по себе. Уж не знаю, на кой черт они это придумали, но после пары часов общения с ними у меня в голове все более крепнет мысль, что на этот раз они явно просчитались.

– Кто знает, – пожал плечами тот, кого назвали Ликоэлем. – Старшие знают куда больше нас. Вполне возможно, из этой толпы никто действительно не сможет сам стать руигат, но зато они смогут послужить наглядным примером того, как надо делать, чтобы никогда им не стать. А это в обучении тоже важно.

– Да, это уж точно… – хмыкнул Алкор. – Ладно, оставим Старшим их заботы и займемся нашими. Инструкторы еще не прибыли?

– Ждем с минуты на минуту. Таргрейн подал сигнал о приземлении «капли» уже минут пятнадцать как, так что они уже явно на подходе… Да вон они уже. – И он повел подбородком куда-то за спину Тиэлу.

Мастер немедленно развернулся. Из леса, по той же тропинке, по которой сень тенистых деревьев покинули и они сами, выскочила новая колонна. Но картина ее движения отличалась разительно. Ну, от той, которую продемонстрировала группа, в которой прибыл сам Тиэлу. Хотя со стороны мастер ее, конечно же, видеть не мог, на то, чтобы представить как это смотрелось, его воображения хватало с лихвой…

Дело было совсем не в том, что все, кто двигался в этой колонне, оказались поголовно одеты в точно такие же странные комбинезоны с множеством карманов, что и большая часть «настоящих руигат», которых они к настоящему моменту увидели. Нет, самое главное отличие было в том, как они двигались. Казалось, что это бегут не отдельные люди, а некий странный, многорукий и многоногий организм или даже механизм, в котором все зазоры и интервалы были жестко заданы самой конструкцией. Расстояние между бегущими, несмотря на то что они бежали не по ровной дороге, а по тропе, которая то сужалась, то расширялась, и ее поверхность была щедро усыпана кочками, ямками, выступающими древесными корнями, практически не менялось ни по длине, ни по ширине. А там, где неровности рельефа или сужения тропы все-таки требовали его как-то изменить, оно изменялось, но едва только это место оказывалось позади, как все интервалы тут же восстанавливались.

Тиэлу мгновенно прикинул, что эта команда численностью в полсотни человек занимала на тропе где-то в два с половиной – три раза меньшую площадь, чем их отряд вполовину меньшей численности. А вот средняя скорость движения у вновь прибывших была, наоборот, раза в полтора – два больше, чем у них. Ну и ни единого запыхавшегося среди вновь прибывших мастер не заметил. Наоборот, все, похоже, как это называется, «вошли в ритм», то есть были способны бежать установившимся (и очень неплохим) темпом долгие и долгие часы. Уж Тиэлу-то это было ясно видно. Он и сам умел так настраивать свой организм.

– Ну и отлично, – тут же отозвался Алкор. – Будешь командовать построение?

Его собеседник отрицательно качнул головой:

– Сначала узнаю последние новости. До прибытия «капель» у нас еще два часа, успеем разбить по взводам и ротам и все подготовить.

* * *

А потом все закрутилось. Следующие два часа Тиэлу провел в жуткой толчее и суматохе. Вернее, первые минут пятнадцать они оказались никому не нужны. Алкор подал команду:

– Разойдись. – И для наглядности пояснил ее парой весьма понятных жестов. Но никто никуда расходиться не стал, только отошли к краю вытоптанной площадки. Потому что на нее вот-вот должны были выскочить эти несколько десятков мускулистых красавцев. Ну, они и выскочили. А затем раздалась команды:

– Стой! Напра-во! Смирно!

Строй остановился, как и бежал, – слитно и одновременно. После чего так же слитно развернулся и замер, будто все составляющие его «настоящие руигат» (а кем еще все они могли быть), окаменели. А бежавший впереди всех лидер вскинул руку к виску в непонятном, но каком-то хищно-красивом жесте, и коротко пролаял:

– Герр ротный инструктор Ликоэль, группа инструкторов роты «Райх» прибыла для дальнейшего прохождения службы.

– Вольно! – негромко произнес тот, кого назвали Ликоэлем. – Десять минут времени на отдышаться. Командиры ко мне. Разойдись!

Закаменевший строй после первой команды сначала чуть расслабился, а после второй – мгновенно рассыпался. Вновь прибывшие тут же обступили тех немногих «настоящих руигат», которые находились в лагере, не обращая особого внимания на остальных. Тиэлу некоторое время потолкался поблизости, но ничего путного из подслушанных разговоров узнать не удалось. Сплошные: «Ты как?.. Класс… Оторвался… А где Блеиен?.. А помнишь… А сейчас куда?.. Да ты что!..» и тому подобное. Поэтому он потихоньку выбрался из толпы, скучковавшейся у «настоящего руигат» под именем Ликоэль, и оттянулся ближе к краю вытоптанного пространства, решив пообщаться с обычными обитателями этого лагеря. Судя по их внешнему виду, большинство обреталось здесь уже не один день, так что мастер надеялся получить от них хоть какую-то информацию о здешних порядках и как-то собрать отчего-то не складывающуюся у него картинку.

Но сначала он нарвался на «гимнопевца», который, при виде столь большого числа слушателей, пришел в крайнее возбуждение и воодушевленно вещал что-то типа: «Мы, руигат, должны все, как один…» А когда Тиэлу удалось выбраться из плотного круга, обступившего «гимнопевца», то в следующем кружке он наткнулся на совершенно противоположенные по, так сказать, знаку, но от этого не менее малоинформативные речи. Стоявший в центре тесного кружка худой юноша с горящими глазами убеждал всех, кто его слушал, в том, что: «Мы, руигат, не имеем права так подло и цинично относиться к окружающей природе! Посмотрите, что случилось с травяным покровом на этой поляне – он исчез, он напрочь вытоптан! Да, мы допускаем насилие, но только лишь по отношению к Деятельным разумным. Причем далеко не к каждому! Природа же…»

И тут над лагерем разнеслась зычная команда: «Станови-ись!»

Сразу после этой команды толпа «настоящих руигат» мгновенно рассыпалась и растянулась вдоль окоема вытоптанного участка редкой цепочкой. После чего старший инструктор Ликоэль переместился на середину свободного от людей участка и громко заявил:

– Деятельные разумные – представляю вам ваших инструкторов, то есть тех, кто будет учить вас, что такое быть руигат. Сейчас каждый из них подзовет к себе тех, с кем он будет заниматься. Слушайте внимательно.

После чего выстроившиеся редкой цепочкой «настоящие руигат» начали громко выкрикивать имена.

Свое Тиэлу услышал одним из последних. Когда он подошел к выкрикнувшему его инструктору, то увидел, что рядом с ним в числе прочих стоит и «гимнопевец». Это мастера не слишком обрадовало, но он заранее, еще в тот момент, когда только принял решение присоединиться к руигат, настроил себя на то, что будет принимать все, что выпадет на его долю со всем возможным терпением. Уж больно то, что рассказал ему о руигат один из них, с которым ему повезло (повезло ли?) познакомиться лично, вызывало в нем сомнения в собственных возможностях и способностях. Так что он просто подошел к выкрикнувшему его имя человеку и встал рядом.

– Так, все здесь, – удовлетворенно произнес «настоящий руигат», – давайте знакомиться. Мое имя – Линкей. Я буду вашим инструктором. Теперь прошу всех назвать свои имена.

Сразу после того, как все назвались, вперед выступил «гимнопевец». Величаво поклонившись Линкею, он торжественно заявил:

– Я рад, брат, что ты будешь учить нас насилию. Я вижу в тебе ту же искру, что горит в сердце любого руигат. И потому, я верю – ты сможешь… – Он вещал минут десять, а «настоящий руигат» все это время стоял и молча слушал, то посматривая на говорившего, то бросая короткие взгляды на окружающих.

Первые минут пять Тиэлу недоуменно пялился на инструктора, не понимая, почему он не прервет это, даже на его взгляд, бесполезное словесное извержение. А в том, что инструктор сразу определил этот поток сознания «гимнопевца» таким образом, у мастера не было никаких сомнений. Хотя внешне инструктор, вроде как не проявил в отношении «гимнопевца» никаких негативных, да и вообще видимых эмоций, Тиэлу видел, что он не столько слушает говорящего, сколько смотрит за всеми ими. Но затем до мастера дошло, что инструктор Линкей просто использовал «гимнопевца» для того, чтобы поближе познакомиться с ними.

Вообще-то получить информацию о человеке можно несколькими разными способами. Во-первых, человек может просто сам рассказать о себе. Этот способ, вероятно, самый простой, но у него есть довольно много недостатков. Например, полученная таким способом информация всегда неверна. Хотя бы в малой степени, но иногда и в очень и очень большой. И дело тут не только и не столько в вероятности сознательного вранья (хотя и его не стоит исключать). Просто практически ни один человек не способен оценивать себя объективно. Сами себе мы кажемся всегда немного (или намного) лучше, чем есть на самом деле, и уж куда лучше, чем представляемся окружающим (ну, если эти окружающие не родная мамочка). По нашему собственному мнению мы всегда умнее, сильнее и более знающие, чем о нас думают. И то, что столь высоко нас так пока никто не оценивает, не имеет, в нашем представлении, к объективной реальности никакого отношения. Просто все окружающие невнимательны, зашорены, необъективны, а то и просто тупы и бестолковы…

Во-вторых, о человеке могут рассказать хорошо знающие его люди. Но эта информация всегда субъективна. В зависимости от того, кто будет о нас рассказывать, мы можем предстать перед слушателем этого рассказа как в виде ангела, причем, возможно, даже и с крылышками, так и в виде тупого злобного животного, в котором нет ничего человеческого. Ну а третий способ – посмотреть, как человек реагирует на раздражители. Как на простые, обыденные – в виде голода, холода, усталости, так и на многие другие, более сложные. И похоже, в настоящий момент их инструктор как раз и занимался тем, что изучал, как они реагируют на раздражитель в виде зануды-«гимнопевца».

– Инструкторам доложить о наличии личного состава и готовности к выдвижению! – пронеслось над поляной. Тиэлу даже вздрогнул. Вот как это «настоящим руигат» удается так громко говорить? Причем не кричать, а именно говорить. Нет, есть люди, у которых по жизни громкий голос, но у тех «настоящих руигат», которых мастер успел до сих пор увидеть, при обычной речи голос был так же вполне себе обычным. Но когда им надо было, чтобы их услышали…

– Так, все, замолчал и встал в строй, – прервал излияния «гимнопевца» инструктор Линкей. Тот запнулся и удивленно воззрился на него. Как замолчать? Зачем замолчать? Все же нормально шло – его слушали. И как слушали! Но инструктор повернулся и быстро прянул куда-то в сторону того шатра, который занимали «настоящие руигат», обретавшиеся в этом лагере еще до прибытия их основного отряда. Именно так – прянул, а не побежал. То есть вот стоит, а в следующее мгновение – раз, и он уже в пяти шагах. Тиэлу даже не успел заметить, как он стартовал.

«Гимнопевец» несколько мгновений обиженно пялился в спину инструктору, но затем решил не обращать внимания на столь незначительное сокращение своей аудитории и, развернувшись к остальным, вновь начал вещать. Но недолго. Едва только он успел произнести первую фразу, как у него за спиной возник инструктор Линкей, и… Тиэлу еще раз увидел то, что один раз уже заставило его напрячься и засомневаться относительно того, способен ли он пройти до конца все, что ему предстояло. Потому что инструктор положил ладонь на спину «гимнопевцу» и легким движением… даже не толкнул, а, эдак, откинул заливающегося соловьем киольца в сторону остальных.

– Я тебе уже сказал – замолчать и встать в строй. И постарайся больше не заставлять меня повторять приказание второй раз.

– Но…

– Встань в строй, – снова повторил инструктор. «Гимнопевец» несколько мгновений растерянно смотрел на него, а потом набычился и пафосно произнес:

– Нет, ты – не «настоящий руигат». «Настоящие руигат», все как один… эхк!

Как он оказался на земле, не все даже успели заметить. Впрочем, сам Тиэлу оказался в числе тех немногих, кто увидел все произошедшее достаточно ясно. Инструктор сделал маленький шаг, а затем быстро выбросил вперед кисть руки, ударив (!!!) «гимнопевца» сложенными щепотью пальцами куда-то в грудь. Тот тоненько всхрапнул и упал.

– Если ты, скирч[32], еще раз попробуешь не выполнить мое приказание сразу же, как оно было отдано, тебе тут же станет так больно, что та боль, которую ты почувствовал сейчас, покажется тебе легким недомоганием. Понятно?

Скорчившийся на земле «гимнопевец» не ответил, продолжая тоненько постанывать.

– НЕ СЛЫШУ! – Тиэлу аж вздрогнул от рева, вырвавшегося из глотки инструктора Линкея.

– Я-а-а… да-а-а… а-а-а, – пролепетал испуганно дернувшийся «гимнопевец».

– Тогда почему ты еще лежишь? – На этот раз голос инструктора был не громким, а… наверное, его можно было назвать вкрадчиво-угрожающим. – Насколько мне помнится, я приказал не только замолчать, но еще и встать в строй.

«Гимнопевец» послушно вскочил, не прекращая, впрочем, всеми своими силами и возможностями демонстрировать, как ему плохо, как у него болит грудь, как ему просто необходимо, чтобы его пожалели, чтоб ему посочувствовали. Тиэлу отвел взгляд и с трудом сглотнул. От столь прямого и неприкрытого насилия его буквально мутило.

– Значит так, ребятки, – негромко начал инструктор, – сейчас у вас последний шанс для того, чтобы окончательно решить, хотите ли вы попытаться стать руигат, потому что назваться руигат – еще не значит им быть. На этом пути вас ждет дикая усталость, боль, кровь и много еще чего подобного. Причем, учтите, я говорю не что-то типа: «возможно, встретится», а, как минимум: «совершенно точно будет», это понятно? – Он обвел стоящих перед ним шестерых киольцев жестким взглядом. Все шестеро молчали. Как молчали и еще несколько десятков тех, кто стоял неподалеку и мог видеть экзекуцию во всех подробностях. Впрочем, большинство из них не сумели расслышать слов инструктора Линкея, поскольку в этот момент слушали, что говорили им их собственные инструкторы.

– Итак, – медленно продолжил Линкей, – те, кто понял, что попал сюда случайно, не слишком представляя, с чем ему придется столкнуться и через что пройти, чтобы заслужить право именовать себя руигат, может выйти из строя и двигаться вон в том направлении. Спустя пять минут он выйдет на пешеходную тропу, которая через пару часов неспешного шага приведет его к поселению Оййи, где он сможет отойти от того ужаса, с которым столкнулся, – при этих словах в глазах инструктора явственно промелькнула усмешка, хотя губы даже не дрогнули. – Либо даже, достигнув поселения, вызвать «ковш» и отправиться как можно дальше от отсюда. – Он замолчал и снова обвел стоявших перед ним взглядом.

Тиэлу замер. Если честно ему очень, ну просто до дрожи в коленях хотелось сорваться с места и бежать, бежать отсюда со всех ног, как можно дальше, но… он остался стоять. Почему – он и сам не понял. Как и в тот раз, когда он впервые услышал о руигат, из глубины его сущности поднялась какая-то непонятная волна эмоций, включающая в себя и гордость, и стыд, и упрямство, и злость, и массу всего другого, которая заставила выпрямить спину и гордо вздернуть подбородок. А в памяти отчего-то всплыли слова того, кто рассказал ему о руигат: «Лучше рискнуть, пусть даже потом проиграв, чем отказаться от шанса, а затем всю жизнь жалеть о том, что испугался даже попробовать». Мастер покосился на остальных. На лицах всех, стоящих рядом с ним, так же было явственно видна тяжелая борьба, что шла в этот момент в их душах. На несколько мгновений над всей утоптанной поляной повисла напряженная тишина, а затем откуда-то слева из строя вышел один человек, потом другой, потом сразу двое, потом еще один, еще… Тиэлу явственно видел как еле заметно качнулся «гимнопевец». Но все-таки не сделал такой ожидаемый шаг вперед, а остался на месте.

Наконец жиденький ручеек уходящих окончательно иссяк. Мастер посмотрел вслед полутора десяткам тех, кто ушел, и осторожно выдохнул. Он сам не заметил, как затаил дыхание. Инструктор еще раз окинул их оценивающим взглядом, а затем… улыбнулся.

– Что ж, значит, будем пробовать. Вместе.

И Тиэлу, даже не осознав до конца того, что он делает, улыбнулся и радостно кивнул ему в ответ. А затем… ужаснулся своей реакции. Но было уже поздно.

Глава 5

– Тэрнэй[33]!

Тэра высоко подпрыгнула и, сильно прогнувшись в спине, откинула руки назад, исполнив классический «энеги»[34], а затем мягко пришла в подставленные руки партнера. Виксиль профессионально подхватил ее и, повинуясь музыке, закрутил, неся на вытянутых руках над собой. Музыка волнами разливалась вокруг шести танцующих женщин и девяти мужчин. Оборот. Прыжок. На этот раз ее подхватили двое – Виксиль и Самен. Сильные мужские руки обхватили бедра, скользнули по талии, и Пламенная закружилась в очередном па. Еще минута, и музыка утихла. Плотная, спрессовавшаяся толпа, окружившая эту импровизированную танцплощадку, ошеломленно выдохнула и глухо загомонила:

– О-о-о… это было… это было что-то невероятное…

– Это просто чудо… у меня до сих пор мурашки по всему телу…

– Я вся дрожу…

– Я, э-э-э, я, кажется, хм-м, то есть мне нужно переодеться…

Тэра осторожно повернулась и, поправив мокрую прядку, прилипшую ко лбу, окинула настороженным взглядом обступивших площадку людей. А затем облегченно выпустила воздух между стиснутых зубов. Слава Богам, ни одного безумного взгляда. Значит, им удалось снять противоестественную тягу к насилию, охватившую всех этих людей. На этот раз удалось… что ж, можно считать, что еще один «рисунок танца» прошел испытание.

– Пламенная… мы…

Тэра устало улыбнулась людям и, взмахнув рукой, двинулась к краю большой открытой площадки, где сиротливо притулились «овалы», на которых прилетели она и Избранные.

* * *

Срочный вызов из Комтэонеля, крупного поселения на берегу Окрического залива, поступил в Координационный центр вскоре после полудня. Очередной вызов, нынче ставший для Избранных почти рутинным… Очаги пагубной страсти к насилию, будто болезненные язвы, начали возникать по всей Киоле уже через несколько дней после обнародования результатов чудовищного и абсолютно бесчеловечного эксперимента Беноля (Тэра даже в мыслях больше не называла его Алым). И сразу же выяснилось, что ни Симпоиса, ни общество Киолы в целом не способны практически ничего противопоставить этому уродливому проявлению темного прошлого.

Общество Киолы уже долгие тысячелетия не сталкивалось ни с чем подобным. Нет, среди детей, не достигших возраста, в котором человек уже способен претендовать на статус Деятельного разумного, поползновения на насилие были нередки. Но долгие тысячелетия развития по пути, предложенному Белым Эронелем, уже давно позволили сформировать и отработать такие педагогические методики, которые позволяли практически гарантированно, и в то же время мягко и почти безболезненно для психики избавлять детей от этих уродливых пережитков страшного прошлого, абсолютно неприемлемых для любого сформировавшегося Деятельного разумного на современной Киоле.

Ну да недаром Сообщество педагогов имело столь весомые привилегии. Так, несмотря на свою относительную малочисленность, вызванную довольно небольшим числом рождающихся детей (ибо подавляющее большинство киолок крайне неохотно соблюдало даже установленную Симпоисой норму в одного ребенка на сто лет существования Деятельной разумной) оно имело равную с остальными сообществами квоту в формировании управляющих органов Симпоисы. А по объему доступной доли Общественной благодарности педагоги даже превосходили любую из профессиональных групп. Опять же, несмотря на свою немногочисленность.

Более того, они были одной из трех фракций Симпоисы, которые имели право потребовать выделения неограниченного объема Общественной благодарности в чрезвычайном порядке. И получить его. Причем такое право в истории Киолы впервые было предоставлено именно педагогам, и произошло это тысячелетия назад, еще во времена Белого Эронеля. По слухам, подобное решение продавил через Симпоису именно он, жестко поставив вопрос о том, что, либо педагогам будет предоставлено право на подобный запрос, либо обществу Олы и Киолы никогда не достигнуть поставленных перед ним столь возвышенных целей. А, например, физики пространства получили такое право только около ста сорока лет назад. Сразу после Потери, и вследствие ее. Потому что именно станции контроля пространства сумели остановить врагов, попытавшихся сделать так, чтобы трагедия Олы, повторилась и на Киоле.

Кроме того, через триста лет после смерти Белого Эронеля решением Симпоисы статус цветного и белый цвет были навечно закреплены за представителем этой фракции Симпоисы, а самой фракции было даровано право награждать этим статусом избранного из своего состава представителя без утверждения всей Симпоисой. Сделано это было в знак глубокого преклонения перед Белым Эронелем – величайшим ученым Киолы всех времен и народов, определившим магистральный путь развития цивилизации на многие тысячелетия, который возглавлял фракцию педагогов последние, и самые значимые, десятилетия своей жизни. Поэтому педагоги являлись единственной фракцией Симпоисы, которая всегда имела в своем составе хотя бы одного цветного. Так что их престиж на Киоле всегда был высоким, что обеспечивало регулярный приток в эту область наиболее талантливых и развитых Деятельных разумных. Но вот к тому, что проблемы, ранее встречающиеся только у юного поколения, начнут проявляться у полноправных Деятельных разумных, ни педагоги, ни общество в целом оказались не готовы.

* * *

– Как вы, ребята? – Пламенная окинула взглядом своих соратников, медленно собирающихся в компактную группу в центре импровизированной танцплощадки. Ответом ей были усталые улыбки. Ну да, сегодня они еще раз доказали всем сомневающимся, что способны остановить насилие. Тэра ободряюще кивнула и двинулась к своему «овалу».

За всеми командами Избранных были закреплены постоянные «овалы», ибо количество тревожных вызовов из разных поселений Киолы, охваченных этим страшным безумством под названием «насилие», превышало все мыслимые пределы. Причем действовать в случае получения такого вызова требовалось максимально быстро. Ибо если они не успевали купировать ситуацию, и охваченные приступом этого древнего ужаса люди успевали нанести себе (или, что более страшно, другому Деятельному разумному) серьезные повреждения, то даже мощное эмоциональное воздействие танца Избранных не всегда снимало огромный психоэмоциональный шок. Причем он, как правило, охватывал не только тех, кто сам оказался поражен насилием, либо тех, кто испытал на себе его страшное воздействие, но и всех, ставших свидетелями этого чудовищного зрелища. В одном из поселений на побережье пришлось оказывать срочную медицинскую помощь аж шести сотням пострадавших. Правда, это произошло в самом начале, в тот момент, когда Симпоиса пребывала в состоянии полной растерянности, не представляя, как остановить эту ужасную эпидемию.

Она уже села в свой «овал», когда к ней из толпы бросилось несколько человек.

– Прости нас…

– Ты – наша надежда, надежда всей Киолы…

– Будь проклят Беноль во веки веков! Прости нас, Пламенная…

Тэра перегнулась через борт своего «овала», купол которого все еще был опущен, и, протянув руки, быстрыми ласковыми движениями длинных, нервных пальцев прикоснулась к протянутым к ней ладоням.

– Не бойтесь, все уже прошло… Успокойтесь… Просто не дайте этому безумию вновь захватить ваш разум… – короче, все как всегда. Едва только кровавая пелена насилия, охватившая разум, спадает, Деятельные разумные сразу же приходят в ужас от того, что совершили (или едва не совершили) и начинают испытывать муки раскаяния.

Раньше Тэра и Избранные, закончив свой танец, спешили покинуть место, где бушевало проклятье, но несколько раз столь поспешное отбытие приводило к тому, что происходил рецидив. Причем чаще всего, направленный не на другого Деятельного разумного, а на себя самого. Поэтому теперь Избранные, прибывшие по вызову, всегда оставались на «месте танца» на некоторое время. Но к самой Тэре это не относилось. Независимо от того, где она находилась, и сколько Избранных было вместе с ней, сразу по окончании «танца» ей было предписано немедленно прибыть в ближайший Координационный центр. Предписано… но еще ни разу у нее не получилось улететь сразу. Как только она занимала свой «овал», к ней немедленно бросались люди. И почти всегда ей удавалось покинуть место только вместе со своими ребятами. То есть тогда, когда они сами уже трогались обратно…

* * *

Когда Тэра наконец-то смогла покинуть Комтэонель, то решила не лететь к ближайшему Координационному центру, а отправиться в Иневер. Она не была в Симпоисе уже почти два месяца, и за это время там должно было накопиться довольно много новой информации.

Нет, вся информация, способная помочь деятельности Избранных, как то: количество и география вспышек насилия, предпринятые меры и результаты воздействия и все такое прочее, поступала в любой из Координационных центров немедленно и бесперебойно. Так что если бы ее интересовало только это – лететь так далеко совершенно не требовалось, но вот с информацией от других групп исследователей дело обстояло не столь хорошо. То есть, конечно, если появлялось что-то, что оценивалось учеными других групп как нечто, однозначно способное помочь Избранным в их нелегкой миссии, оно тут же оказывалось в их распоряжении, но вот если такой однозначности не было, то даже очень важная и нужная информация могла лежать в группах и комитетах Симпоисы без движения днями и неделями. Ну, или использоваться только внутри самих этих групп исследователей, либо, в лучшем случае, служить базой для второстепенных дискуссий между или внутри различных групп Симпоисы. А ведь иногда это были настоящие жемчужины.

Так, например, сами Координационные центры появились на свет вследствие исследования историков, раскопавших схемы расположения на планете станций «Скорой медицинской помощи», существовавших на Киоле до повсеместного распространения личных защит. И схема расположения Координационных центров, завязанная на время реакции, и графики дежурств, и все остальное, что сумели отыскать историки, оказалось очень кстати. Но Тэра узнала об этих открытиях совершенно случайно.

Она заскочила в Симпоису, разыскивая кого-нибудь из Чрезвычайной группы, сформированной Симпоисой именно для борьбы с безумием насилия, охватившем Киолу, и буквально натолкнулась на группу историков прямо в коридоре. Они только что вышли после обсуждения очередного доклада своих коллег, как раз и раскопавших информацию о станциях «Скорой медицинской помощи», но к однозначному мнению о полезности или бесполезности доложенных сведений во время этого обсуждения так и не пришли. И потому большинство продолжило бурно спорить об этом и после окончания заседания. Тэра же в тот момент почти постоянно пребывала в состоянии, сродни сомнамбулическому, вследствие того, что пыталась успеть всюду и почти всюду опаздывала. Но слова: «центры», «координация» и «скорая медицинская помощь» до ее заторможенного сознания все-таки дошли. Поэтому она, уже почти пройдя группку историков, резко затормозила, развернулась и, хищным движением руки ухватив того, кто, вроде как, произнес эти слова, за тунику подтянула его к себе. Все остальные историки, тут же, с ужасом отскочили к стенам.

– Что ты сказал? – хрипло произнесла Тэра, кое-как сфокусировав взгляд на «захваченном в плен», но тот лишь с ужасом уставился на нее. Пламенная несколько мгновений недоуменно пялилась на историка, но затем, сквозь ее «сомнамбулическое» от усталости сознание до нее наконец дошел смысл того, что испуганно шептали окружающие:

– Она заразилась…

– О, Боги!

– Пламенная сама заболела насилием…

– Что теперь будет с Симпоисой?!!

– Да что Симпоиса – что будет с Киолой?!!

После чего Тэра вздрогнула и, с некоторым испугом выпустив из своих судорожно стиснутых пальцев тунику историка, попыталась улыбнуться:

– О, простите, Деятельный разумный, я сейчас себя не помню от усталости.

Историк сделал испуганный шаг назад, поправил тунику и опасливо покосился на Тэру. Она вздохнула. Похоже, придется объяснится.

– Мы мотаемся по всей Киоле, пытаясь остановить все множащиеся вспышки этого безумия, которое всем нам казалось давно и окончательно побежденным, но… почти никуда не успеваем. К тому моменту, как Избранные прибывают на место, приступы насилия успевают охватить огромное количество народа и, все чаще, достигают такого уровня, что одни Деятельные разумные оказываются способны нанести заметный вред здоровью других Деятельных разумных. И… – она тяжело вздохнула, – я уже на грани истерики от того, что не могу придумать как нам с этим справиться. Нет, мы можем купировать вспышку этого безумия, в конце концов, именно так мы и собирались возвращать Потерю. Но как сделать так, чтобы мы оказывались среди тех, кого охватило это безумие, до того, пока попавшие под него еще не успели нанести большой вред ни себе, ни тем, кто оказался рядом с ними – я пока даже не представляю. – С каждым ее словом, выражение лиц, окружавших ее людей становилось все менее и менее испуганным, а когда она закончила, вокруг тут же раздались возбужденные голоса…

– Да! Точно! Мы можем помочь…

– Эвитеникс разыскал точную схему…

– Если создать распределенную сеть на основе схемы размещения Региональных центров «Скорой медицинской помощи», то время реакции составит всего лишь…

Пламенная поморщилось. Все говорили одновременно, причем громко, возбужденно, стараясь перекричать друг друга, вследствие чего, даже будь она не в столь истерзанном состоянии, все равно понять собеседников ей было бы крайне сложно, а уж сейчас… Тэра вскинула руку, привлекая внимание и, криво (ну не получалось по-другому) улыбнувшись, попросила:

– Друзья, не все сразу. А лучше выберете кого-нибудь, кто смог бы мне все объяснить, и мы с ними пройдем куда-нибудь, где они смогут рассказать мне о находках, сделанных вашей секцией в более спокойной обстановке.

Это предложение позволило привести впавших в крайнее возбуждение историков в более-менее вменяемое состояние. Что, в свою очередь, привело к тому, что до Тэры наконец-то донесли всю необходимую информацию. Вследствие чего уже спустя сутки громоздкий механизм Симпоисы пришел в движение, и его шестеренки завертелись…

А у Пламенной вошло в привычку время от времени появляться в Симпоисе и проверять, не появилось ли новой информации, которая сможет помочь обществу Киолы выпутаться из того дерьма, в которое погрузило его неуемное научное любопытство бывшего Цветного Беноля.

* * *

До Иневера она добралась в сумерках. Несмотря на то что у нее имелось право оставить свой «овал» на парковке, расположенной на двести одиннадцатом уровне, она посадила аппарат на общей парковке у главного входа и вошла в здание через центральный холл. С двухсотого уровня начинались административные блоки, а Тэра решила пробежаться по лабораториям и групповым секторам, которые занимали первые этажи здания Симпоисы. И хотя шанс на то, что ей удастся застать кого-либо в столь позднее время, был весьма невелик, но зато если эти «кто-либо» все еще находились в своей лаборатории или кабинете, существовала очень большая вероятность того, что они занимались тем, что, скорее всего, могло бы ей пригодиться. Борьба со вспышками немотивированного насилия была объявлена Симпоисой главным приоритетом ее работы на данный период. Так что подавляющее большинство ученых, артистов, архитекторов, ученых, педагогов и так далее, являющихся самой деятельной и активной частью общества Киолы, которая и избирала Симпоису, кооптируя в ее состав самых лучших своих представителей (ну так по крайней мере считалось), в настоящий момент отодвинуло в сторону все свои дела и интересы и занялось именно эпидемией насилия, охватившей планету.

Когда она вызвала внутреннее «окно» Симпоисы, оказалось, что в интересующих Пламенную секторах здания находится всего около трех десятков Деятельных разумных. А после первичной селекции она решила в этот раз посетить только четверых. Все остальные числились либо лаборантами, либо имели столь низкий индекс доступа к Общественной благодарности, что их исследования вряд ли могли представлять для Тэры сколь-нибудь значимый интерес. Впрочем, если бы не сегодняшний вызов, она бы, вполне возможно, посетила бы и их. Иногда молодые исследователи способны удивить даже признанных корифеев. Но после столь тяжелого дня у нее просто не было сил обойти всех. А вот на четверых ее сил должно было хватить. Причем, один из этих четверых заинтересовал ее куда больше остальных.

Пламенная поднялась на сто сорок седьмой уровень и, выйдя в большой холл, направилась в правое крыло, в котором находились биотические лаборатории. Интересующий ее ученый обнаружился на втором внутреннем уровне дальней лаборатории. Тэра быстро поднялась на галерею прошла по узкому изящному мостку, перекинутому через реакторный зал, и, толкнув высокую узорчатую дверь, вошла внутрь рабочего кабинета. Он была огромным, но почти полностью погруженным в темноту, поэтому рассмотреть обстановку было довольно сложно. У дальнего стола виднелась освещенная конусом светильника местного освещения слегка сгорбленная фигура.

Тэра на несколько мгновений задержалась у двери, ожидая, прореагирует ли эта фигура на ее появление хоть как-нибудь, но никакой реакции не последовало. Поэтому она двинулась вперед, инстинктивно постаравшись, чтобы ее шаги звучали несколько громче, чем если бы она просто шла спокойным шагом. Она хотела дать своему будущему собеседнику немного времени, чтобы он вышел из того состояния тягостных раздумий, в которых, несомненно, пребывал. Ибо чем-то иным объяснить то, что он ее до сих пор не заметил, было бы сложно. Однако все ее усилия пропали втуне. Она приблизилась к нему на расстояние пары шагов, а он так и не оторвал взгляда от развернутого «окна».

– Здравствуйте, Оиентал, – негромко произнесла Тэра.

– А? Что? – Сидевший за столом человек вздрогнул и повернулся к ней. – Пламенная? Вы?

– Да это я, Ши, – мягко улыбнувшись, отозвалась Тэра, присаживаясь на соседний стул.

– Зачем вы здесь? – глухо произнес бывший ученик Проклятого Беноля. Так бывшего Алого именовали пока не столь уж много людей, но Тэра однозначно принадлежала к этому меньшинству… Пламенная вздохнула и ответила правду.

– Просто решила пройтись по лабораториям Симпоисы и посмотреть, может, кто-то нашел нечто, что поможет мне лучше справляться со вспышками насилия, охватившими Киолу. – Она замолчала, но не сказанные слова: «благодаря этому глупцу Бенолю», будто сами собой повисли в воздухе.

Ши Оиентал стиснул зубы и отвернулся. Несомненно, после всего, что произошло, он считал себя предателем. Взаимоотношения Ученика и Учителя простираются далеко за рамки самого процесса обучения, об этом Тэре было хорошо известно. Ведь и она сама, в свое время, стала Учеником знаменитой Ликисклин, величайшей танцовщицы современности. Ликисклин научила ее всему, огранила ее талант, да что там, она подарила ей первую (и единственную) настоящую любовь. Именно настоящую – вздымающуюся как волна, напрочь сносящая разум, вырывающую человека из сотен прежних привычек, привязанностей и обязательств и отдающую его другому человеку. Всего. Без остатка. Как это было чудесно… Жаль, что недолго.

Научив ее всему и одарив любовью, Ликисклин внезапно охладела к своему Ученику и оставила Тэру, заявив ей, что она уже научила ее всему, чему могла. Теперь, дескать, ее Ученице предстоит самой совершенствоваться в их искусстве. Ее же ждет новая любовь. «Ну… ну… маленькая, ты же знаешь, что в жизни нет ничего важнее любви. Неужели ты, подобно всем этим ханжам, тоже хочешь лишить меня права на нее?..»

Как же Тэре тогда было больно! Она едва не ушла к Богам и долгое время была на грани того, чтобы стать «отстранившейся», а то и вообще перебраться на Остров. Ее спас танец. Ее работа. Ее страсть. Ее жизнь. Заполучив свою собственную Потерю, она работала как проклятая, создавая одну постановку за другой. Поначалу даже тайно мечтая, что еще одно вступление, еще одна волна восторга, еще один взрыв обожания поклонников, прогремевший на всю Киолу, и Ликисклин поймет, как она недооценила ее, и пожалеет об их разрыве. И вернется…

Ши Оиентал молча смотрел на нее, ничего не отвечая. Пламенная еще некоторое время терпеливо сидела рядом с ним, ничего не спрашивая, просто ожидая, что он что-нибудь произнесет, но тот продолжал молчать. Поэтому, подождав еще немного и поняв, что Ши ничего не скажет, она просто встала и молча двинулась к выходу. Но когда Тэра уже подошла к двери, от стола послышался полный муки шепот:

– Ты тоже считаешь меня предателем?

Пламенная остановилась и резко развернулась.

Ши Оиентал сидел за столом и смотрел на нее. Его руки, стиснутые в кулаки, – причем так сильно, что побелели костяшки, – лежали на столе, а глаза буквально источали боль. Тэра несколько мгновений молча смотрела на него, а затем решительным шагом двинулась прямо к молодому ученому.

– Ши, – мягко начала она, присаживаясь на прежнее место и кладя свою ладонь на его кулак, – я не знаю ни одного человека, который бы считал тебя предателем. Ни одного! Более того, не могу сказать обо всех, но многие, и я в том числе, считаем, что ты очень мужественный и честный человек. Настоящий ученый, образец члена Симпоисы, не позволивший твоим страхам и комплексам подчинить тебя себе, и до конца исполнивший свой долг человека и ученого.

Оиентал оторопело уставился на нее. Несколько мгновений он ошарашенно молчал, а затем попытался что-то сказать, но, похоже, из-за ошеломления, забыл сначала набрать воздух в легкие, и потому, вместо внятных слов, поначалу хрипло прошипел:

– Хаач… А-а-а-х… И-и-иыхх… Почему?

– Что почему? – все так же мягко, еще и ободряюще улыбнувшись, переспросила Тэра.

– Почему ты… вы… ну, так считают?

– А как еще мы можем считать? – удивилась Пламенная. – Ведь благодаря тебе удалось остановить человека, который, уж не знаю, – вследствие собственной гордыни, неуемного любопытства или просто, м-м-м… – тут она слегка запнулась, поскольку речь шла о Деятельном разумном, еще недавно считавшемся самым великим умом современной Киолы, но затем, упрямо наклонив голову, все-таки произнесла, – недалекого ума, совершил действия, которые привели к тому, что пошатнулись самые основы, на которых тысячи лет зиждилась цивилизация Киолы.

Ши удивленно воззрился на нее, а затем его лицо исказила гневная гримаса, после чего он резко вырвал свою руку из-под ее ладони.

– Что? Так вы так ничего и не поняли?!! – Он зло рассмеялся. – Вы, все те, кто его осудил, – ничего не поняли! Совсем ничего! Ни малейшей капли!!!

– Ши, успокойся. – Тэра снова протянула руку, попытавшись прикосновением остудить его столь внезапное, вспыхнувшее буквально на пустом месте возмущение. Но Оиентал гневно отбросил ее руку.

– Ты… вы думаете, что Алым Бенолем двигал всего лишь научный интерес? Какая глупость!!! В отличие от всех вас он единственный, кто по-настоящему – слышишь? – ПО-НАСТОЯЩЕМУ собирался вернуть Потерю!

– Что ты говоришь?.. – Тэра ошеломленно распахнула глаза, а затем негромко произнесла. – Опомнись! А как же мой… наш проект… как же Решение Симпоисы? Как же Избранные? Что это, по-твоему – чушь и блажь?

– Да, если не хуже! – огрызнулся слегка снизивший тон Оиентал.

– Что? – Пламенная вскочила на ноги. О-о, любому, кто увидел бы ее в этот момент, сразу бы стало ясно, почему ее называли Пламенной. Сейчас перед Ши Оиенталом предстало именно пламя. Буйное, яростное, горячее… – Что? Да как ты смеешь!!!

Но Тэра уже давно не была той порывистой, молодой танцовщицей, вспыхивающей как порох при малейшей тени несправедливости, лени, безразличия или нечестности. Вскочившая на ноги женщина не только смогла предъявить обществу свой талант и волю, благодаря которым ее и вознесло на самую вершину общества Киолы, но и вынесла на своих плечах сотни постановок, добилась права кооптации в высшие руководящие органы Симпоисы и возглавила громаднейший, глобальный, редкий даже для уровня Симпоисы проект возвращения Потери. Поэтому она сделала несколько глубоких вздохов и… медленно опустилась на свое место.

– Ши, я понимаю, ты растерян и подавлен, поэтому не способен…

– Да как ты не понимаешь, Пламенная? – торопливо перебил ее Оиентал. – Все, что вы собираетесь сделать, да что там… все, что способны сделать Деятельные разумные Киолы по возвращению Потери – обречено на провал. И никак иначе.

Тэра резко втянула воздух в легкие и замерла, стиснув кулаки. Спокойно. Спокойно. Этот человек не совсем адекватен, что в его положении вполне объяснимо.

– Уважаемый Ши Оиентал, я… – Тут Пламенная сделала еще один долгий вдох и… решила продолжить чуть по-другому, не так, как она собиралась ранее. Больше сосредоточившись на аргументации, а не на призывах к благоразумию. – Я-а-а… еще несколько месяцев назад я могла бы если не согласиться с вами, то как минимум признать, что ваша позиция имеет право на существование. Могла бы. Несколько месяцев назад. Но не сейчас. Как вы можете видеть, мы уже не раз имели дело с людьми, охваченными насилием, столкнувшимися с ним, пораженными им. Здесь, на Киоле. И… да, сначала у нас были некоторые сложности, наши постановки оказались не столь эффективными, как нам представлялось ранее. Нет, они все равно приносили необходимый эффект, но… не такой сильный, не так быстро, не столь всеобъемлюще. Но это было тогда…

По мере того как она все это произносила, Тэра чувствовала, что успокаивается. Ибо она говорила правду – так все и было. Поэтому, в конце концов, она решила сделать некий посыл, способный, по ее мнению, немного успокоить сидящего перед ней человека.

– И я должна признать: в том, что сотворил… м-м-м бывший Цветной Беноль, мне кажется, как это ни странно, есть и нечто положительно. Во всяком случае, для нас, Избранных. Ведь благодаря этому всплеску насилия мы смогли убедиться, что находимся на верном пути. Нам удалось проверить наши наработки, проверить на деле, а не на математических моделях, в реальном противостоянии безумию насилия, охватывающему людей и… – Тут она осеклась, потому что взгляд бывшего ученика бывшего Цветного Беноля изменился. Он смотрел на нее… с жалостью.

– Вы так ничего и не поняли, – тихо произнес он.

– Что мы не поняли? – недоуменно переспросила Тэра. Ши Оиентал вздохнул и развернулся к активированному лабораторному «окну», располагавшемуся рядом со столом.

– Знаете, Пламенная, я очень долго не мог понять, почему Алый Беноль пошел на подобное, – заговорил он. Причем его голос был вполне себе спокойным. Ну, почти. – Нет, я тоже был ошеломлен его поступком, я никак не мог понять, почему он позволил себе сделать то, за что его сейчас проклинает большинство Деятельных разумных Киолы. Ведь проклинает, не так ли? – переспросил он, резко развернувшись и уставя на Тэру требовательный взгляд. Пламенная медленно кивнула.

– Вот я и никак не мог понять, почему, почему самый великий интеллект Киолы, более того, Деятельный разумный самых безупречных моральных принципов, – а я знаю, что это так… – Ши бросил на нее жесткий взгляд, показывающий, что никто и никогда не переубедит его в обратном, – так вот, почему он пошел на это. – Он покачал головой и тихонько рассмеялся. – О, если бы кто-нибудь мог бы хотя бы предположить, как меня мучили эти вопросы. Нет, дело не во мне, не в какой-то моей обиде. То, что Желтый Влим использовал меня, чтобы убрать единственного Цветного, который был способен лишить его должности, я понял довольно быстро. С его прихлебателем Темлином так же все было ясно. Он приехал в лагерь руигат на том скалистом плато уже зная все, что там творится. Так что я достаточно быстро понял, что был всего лишь глупым теленком из тех, что древние жрецы вели на заклание, предварительно напоив ключевой водой, накормив отборным зерном и увив им рога яркими разноцветными лентами. В моем же случае место ключевой воды и отборного зерна заняло выделение необходимой доли Общественной благодарности для производства комплекса биотических реакторов. Но, это понимание ничего особенно не сдвинуло в моей душе… И мысль Учителя о том, что, не изменившись, мы не способны вернуть Потерю, я тоже довольно быстро осознал. Так что больше всего я мучился тем, почему Алый Беноль из многих возможных избрал для себя именно подобное Изменение… – В этот момент «окно» засветилось, а затем перед двумя, сидевшими в полутьме кабинета Деятельными разумными, развернулся большой экран, на котором замелькали страшные кадры. Перекошенные лица, вскинутые руки. Кровь.

– Узнаешь? – тихо спросил Оиентал.

– Да, – медленно кивнула Тэра. – Саметриминэл. Одна из первых вспышек. Одиннадцать искалеченных, двести получивших травмы. Мы тогда долго не могли понять, почему «щиты» не отреагировали.

– Ну, это очень просто, – усмехнулся бывший Ученик Алого Беноля. – Потому что Деятельные разумные наносили повреждения друг другу. «Щиты» это не контролируют, потому что в этом случае они бы вообще не смогли прикасаться друг к другу. И как в таком случае мы могли бы заниматься любовью? А ведь она же – главное в нашей жизни, не так ли?

Пламенная удивленно покосилась на него. Ей показалось, что эту абсолютную, божественную, непреложную истину он произнес как-то… саркастически, что ли. Но Оиентал не обратил на этот взгляд никакого внимания.

– …и вообще, мы ведь долгие тысячелетия живем в обществе, где не существовало насилия. Поэтому ничего вокруг нас не приспособлено к противодействию чему-то подобному. Вокруг нас – и внутри нас. Даже наша психика. Вернее, что я говорю – в первую очередь наша психика. – Он увеличил изображение. – Вглядись в их глаза – что ты видишь?

– Безумие.

– Отлично, – энергично кивнул Ши. И тут же сменил картинку. – А теперь?

– Каменный мост, – тихо произнесла Пламенная. – Три месяца назад.

– Нет, я про взгляд.

Тэра протянула руку и, ухватив Оиентала за плечо, развернула его к себе лицом.

– Зачем ты показываешь мне все это?

Он усмехнулся:

– А знаешь, похоже, тебя сегодня послали мне Боги.

– Боги?

– Ну да. – Он довольно кивнул. – Я уже третий день мучаюсь, не понимая, как мне донести до всех то, что я понял. Я же ведь все это время не мог ничего делать. Все валилось из рук. Желтый Влим купил меня выделением Общественной благодарности на комплекс биотических реакторов, но я так и не смог заняться разработкой проекта. Все думал и думал. А когда понял… Это… Я просто осознал, что слишком молод и слаб, чтобы убедить хоть кого-нибудь… Мы привыкли жить в очень и очень узких рамках. Ну, как колонии моллюсков в питательным бульоне тропических отмелей. Чуть солонее – и нам становится плохо. Чуть холоднее – мы начинаем болеть. Чуть темнее – и мы торопливо захлопываем створки раковин и пытаемся отгородиться от того, что происходит снаружи. Мы перестали быть людьми. Мы деградировали из людей, которые овладели огнем, сталью, морями, а потом и небом со звездами, в таких вот примитивных моллюсков, которым уже ничего не интересно, кроме одной теплой отмели, на которой мы пригрелись. А если что и происходит, то мы просто смыкаем створки и надеемся, что все пройдет. Или ты как-то по-другому оцениваешь то, что мы ушли оттуда? – он кивнул куда-то вверх, – и спрятались за силовыми полями от тех, кто убивал… – Он заметил, как она слегка скривилась, услышав это грубое слово, являющееся едва ли не самым страшным олицетворением насилия, но упрямо повторил: – Да, УБИВАЛ нас на нашей прародине.

– Ты… ты тоже болен. – Тэра тяжело вздохнула. – Прости… наверное, бесполезно тебе что-то говорить, и мой долг состоит в том, чтобы немедленно вызвать медиков и передать тебя в руки тех, кто способен тебе помочь. Ты ведь уже все понял. И что бы я ни говорила – ты это не примешь. Но я попытаюсь. Ты говоришь, что мы перестали быть людьми, когда вернулись в свой мир и стали строить жизнь так, как нам казалось правильным. Так вот что я тебе скажу. Именно тогда мы и стали людьми. Именно тогда, когда наконец отринули все животное, что в нас еще было. Все эти схватки за лучшее пастбище, за водопой, драки за самку, за главенство в прайде… как бы это все ни называлось тогда, в том, еще недоразвитом человеческом обществе – набег, война, конкуренция. Только когда мы сумели, нашли в себе силы, отказаться от этого – только тогда мы и стали людьми. – Она вздохнула и поднялась, активируя браслет члена Симпоисы.

– Подожди, – поспешно произнес Оиентал. – Еще одна минута.

Тэра окинула его жалостливым взглядом. Ну что еще он хочет (и может) ей показать?.. Между тем на экране замелькали новые кадры. На этот раз это была одна из записей времен Потери. Взрывы, тысячи людей, сгорающих в волне плазмы, окровавленные ножи, опускающиеся на головы беззащитных людей. Тэру замутило, и она отвернулась.

– Зачем ты это включил? Ни один Деятельный разумный не способен вытерпеть это…

– Сравни, – негромко произнес Ши. Тэра вновь развернулась к экрану. На нем была выведена пара увеличенных кадров, на каждом из которых была крупно изображена голова человека. Деятельного разумного.

– Посмотри на них, – негромко произнес бывший Ученик бывшего Цветного Беноля. – Заметила разницу?

Пламенная молча смотрела на экран.

– Видишь, киолец, охваченный насилием, действительно потерял разум. Взгляни в его глаза. Посмотри, как исказилось его лицо. А вот другой… – Он поднялся и шагнул к Пламенной, воткнув в нее жесткий взгляд. – Ты, по-прежнему, считаешь, что вы, Избранные, способны остановить тех, кто не охвачен насилием, а обучен ему? Ну, как простому занятию, такому, например, как для тебя танец, а для меня… скажем, эксперимент в биотическом реакторе. Ты действительно считаешь, что сумеешь оторвать меня от важного эксперимента в моем реакторе, просто затеяв представление в моей лаборатории? – Он замолчал. Почти минуту в кабинете висела абсолютная тишина, а затем Ши Оиентал обошел ее и твердым шагом двинулся к выходу из кабинета. И только после того, как дверь за его спиной с легким стуком захлопнулась, Тэре удалось отвести взгляд от второго из лиц, застывших на экране.

Глава 6

– Шагом!

Тиэлу сделал еще пару длинных шагов, сокращая дистанцию до впереди идущего, после чего резко сократил амплитуду движения ног, переходя с бега на шаг. Рядом шумно выдохнул Актелис. Да уж, темп движения сто шагов бегом, сто – шагом, или «волчий скок», как это называли руигат (откуда пришло название этого способа передвижения, Тиэлу никто не рассказывал, но он считал, что от все тех же легендарных «Старших инструкторов», о которых ходило множество легенд, но которых пока еще никто из нового набора в глаза не видел), позволял двигаться далеко и довольно быстро, но у него был один недостаток. Уже через пяток километров даже натренированный человек погружался в состояние этакой непрерывной и постоянной усталости, в котором, правда, он мог существовать очень и очень долгое время – чуть ли не по десять часов кряду. Но менее тяжелой усталость от этого не становится, не правда ли?

– Хы-ы-хых, ых-хы-хы… хы-ы-хых, ых-хы-хы… – ритм-транс «волчьего скока». Два шага – вдох, два шага – выдох. Идешь ли, бежишь – не важно. Два шага – на одно, два шага – другое.

– Как думаешь, долго еще? – просипел Актелис. Тиэлу покосился на него и неодобрительно покачал головой. Во время «волчьего скока» лучше молчать, а то можно сбить дыхание – и все. Сдохнешь. А это – кранты всему взводу. Бросать товарища на марше нельзя. Значит, придется тащить. Значит, скорость еще больше снизится. Значит, не уложимся в норматив. Значит, завтра с рассветом выходить на новый марш-бросок. А как же иначе? Пока норматив не сдан – никакой передышки. Воинское дело, оно такое – не прощает не то что нерадения или, там, ошибок, а вообще ничего. Ибо настоящим экзаменатором будет выступать не некое облеченное доверием или обладающее большим опытом и знаниями лицо, а… враг. То есть тот, кто не будет ставить тебе (все равно справедливые или несправедливые) оценки, а просто постарается убить. Изо всех сил постарается. Где еще, в какой еще области человеческой деятельности ставки столь же высоки? Не слава, не доступный уровень Общественной благодарности, не любовь или доверие, а просто сама возможность дальнейшего существования. Либо ты сделаешь все правильно и, может быть, будешь жить дальше, либо где-то недоработаешь, поленишься или ошибешься, и… все. Так что в воинском деле нет никакого «приемлемо», «неплохо», «вполне», «так и быть – сойдет» или тому подобное. Только – выжил или убит. Других оценок не существует…

– Бегом!

Тиэлу дождался, пока бегущий впереди отдалился на полшага, набирая дистанцию для бега, и тут же нырнул в уже привычный ритм.

– Хы-ы-хых, ых-хы-хы… – хрипло вырывалось из груди. Два шага – вдох, два шага – выдох.

* * *

Четыре месяца обучения пролетели как один день. Хотя… это сейчас так казалось. А вот сначала…

Первая неделя предстала для всего отделения тысячелетними муками ада. Все началось ранним утром. Очень ранним. Небо на востоке еще только начало сереть, а над лагерем уже разносился рев инструкторов:

– Подъем, подъем!

– Встать!

– Взлетели, быстро!

Полторы сотни заспанных Деятельных разумных вскочили с подстилок (!), на которых коротали ночь после прибытия в это дикое место, и ошалело завертели головами. Заснули все очень поздно, спали плохо, да и настроение перед сном у подавляющего большинства было отвратное. Ибо нигде на Киоле ни один Деятельный разумный никогда не устраивался на ночлег в подобных условиях. Но все логичные и разумные доводы, которые приводили вполне состоявшиеся Деятельные разумные людям, отчего-то взявшим на себя смелость назваться инструкторами, игнорировались ими напрочь. Эти дуболомы на любые, даже самые точные и выверенные логические построения, составленные по всем правилам риторики, отвечали лишь всякими идиотскими фразами типа: «Приказ начальника – закон для подчиненного, он должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок», или: «Боец должен стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы».

Так что вечер и половину ночи новоиспеченные кандидаты в руигат (им быстро разъяснили, что право именоваться руигат не присваивается по собственному желанию, а заслуживается), горячо обсуждали, какие грубые, тупые и необразованные у них инструкторы, и на все лады жаловались друг другу на то, как им холодно, жестко, неудобно, неприятно и так далее. Вследствие чего наиболее недовольные угомонились не ранее чем за час до рассвета. Впрочем, и те, кто успокоился намного раньше, засыпали долго. Потому что спать было действительно неудобно, холодно и неприятно. Да еще и недовольные над ухом зудели. Так что вскочили все уставшими, невыспавшимися и растерянными. Ну, еще бы, до сего момента их никто никогда так не поднимал.

– Ну что, птенцы, – усмехнулся инструктор Линкей, когда все немного пришли в себя, – побежали?

Все недоуменно переглянулись. «Бежать? Зачем? Куда? Вот так, не умывшись, не расчесав волосы, не проведя утренний туалет? Не приняв чашечки утреннего оле? Да что за чушь? Они пришли сюда учиться насилию, а не подвергаться унижениям, и потому к ним обязаны относится с уважением. А чем еще, кроме как унижением, мог быть такой неожиданный, несвоевременный и дурацкий подъем?» Примерно такими и были мысли у всех в тот момент. Правда озвучил все это «гимнопевец», но сердитый Тиэлу был с ним вполне согласен. Однако инструктор не стал им ничего отвечать, а приказал.

– Давайте за мной. – И легким бегом двинулся к ближайшей границе лагеря. Впрочем, лагерем это место хаотичного ночлега почти двух сотен людей (ну, если считать с инструкторами), назвать было сложно. Скорее просто место беспорядочного ночлега.

К своему инструктору они подтянулись не сразу. Сначала все выслушали гневную речь «гимнопевца», заявившего, что он не собирается «потакать тем, кто не проявляет должного уважения к другим Деятельным разумным», потом обменялись мнениями с Деятельными разумными из других отделений и лишь после этого, нехотя, двинулись в сторону инструктора.

Впрочем, точно так же поступили практически все остальные находившиеся здесь Деятельные разумные. Так что сначала лагерь окружила редкая цепочка инструкторов, и только спустя некоторое время вокруг них стали образовываться группки остальных. Что интересно, похоже, инструкторов это не особенно смущало. Они весело переглядывались и перебрасывались шуточками, не предпринимая никаких усилий для того, чтобы как-то побудить своих подчиненных исполнять их распоряжения. И это довольно сильно контрастировало с тем, что рассказал Тиэлу тот, от которого мастер услышал о руигат. Так что Тиэлу, выплеснув первоначальное раздражение в разговорах, слегка насторожился и решил действовать аккуратно, дабы не обострять отношения с инструктором. Ему тоже, конечно, не нравилось то, как с ними поступают, но… он же приехал сюда обучаться насилию, не так ли? Вот и посмотрим, как его будут практиковать те, кто уже умеет это делать. Причем смотреть будем молча.

Из-за всего этого в путь (куда и зачем – непонятно) они тронулись только минут через двадцать после того, как инструктор первый раз сказал: «Побежали».

Бежали они… недолго. Уже минут через пять, когда все втянулись в заданный ритм, инструктор начал постепенно, потихоньку, наращивать темп. И уже через десять минут они неслись вперед, едва не ломая ноги. А это было опасно, потому что еще вчера вечером, сразу по прибытии к месту ночлега, все инструкторы провели то, что они называли «маркировкой». Действие это, судя по тому, что рассказали о нем, не только внедряло в плечо каждого из обучаемых некий маячок, позволявший инструкторам точно отслеживать перемещение каждого Деятельного разумного, но еще и полностью блокировало личные «щиты». Так что случайное падение на такой скорости, да на столь неровной и каменистой местности, могло вполне привести к тому, что кто-то мог получить серьезную травму. Но похоже, все остальные напрочь про это позабыли и просто молча неслись за инструктором, тяжело дыша и выкинув из головы абсолютно все мысли.

Впрочем, это продолжалось недолго. Когда горная тропа, по которой они бежали, преодолела котловину и пошла на подъем, «гимнопевец», бегущий в середине изрядно растянувшейся колонны, внезапно остановился и заявил:

– Я устал! Я больше не могу.

Бежавший впереди инструктор остановился и коротко рявкнул:

– Стой!

Растянувшаяся колонна, а вернее, толпа тяжело дышащих людей, остановилась. Кое-кто сразу же рухнул на землю, а остальные согнулись, опершись руками на колени и опустив головы. Ну да темп-то был таким, что Тиэлу не мог понять, почему он не упал и не отрубился еще пять минут назад.

– Вот что… курсанты, – негромко начал инструктор, – пришло время… познакомить вас… с некоторыми правилами… нашего учебного подразделения…

Что такое «курсанты» и «подразделение» ни Тиэлу, ни, похоже, остальные себе даже не представляли, но, несмотря на это, инструктора никто не перебил. Уж больно как-то… угрожающе он все это сказал. Впрочем, возможно, дело было не в этом, а в том, что ни один из них (курсантов?) до сих пор так и не сумел отдышаться. Инструктор же выглядел куда как свежее и, хотя тоже дышал довольно часто и глубоко, на его речи это не особенно отражалось. Так, три-четыре коротких паузы в неожиданных местах.

– Курсант нашего подразделения… имеет право… открывать рот… только в том случае… если это… разрешил ему инструктор… Все запомнили? – Инструктор обвел их внимательным взглядом и, не дожидаясь ответа, продолжил, причем с уже куда более редкими паузами: – То есть для того, чтобы открыть рот… курсант должен сначала спросить разрешения у инструктора… всем понятно?

– Я не согласе… ыхк! – Гневный спич «гимнопевца» был прерван способом, который привел всех в шоковое состояние. Едва только он начал говорить, как инструктор сделал шаг вперед и коротким движением впечатал кулак в центр его корпуса. «Гимнопевец» захрипел и, согнувшись, рухнул на землю. Тиэлу окаменел, впрочем, как и все остальные.

– Я что-то не ясно сказал, курсант? – эдак вкрадчиво произнес инструктор.

– Акха-кха, – жалобно закашлялся «гимнопевец». Но на инструктора эта его демонстрация того, как ему плохо, как он страдает, как все вокруг должны немедленно его пожалеть, не произвела никакого впечатления. И на всех остальных, вероятно, тоже. Но не потому, что в отделении не нашлось ни одного жалостливого и милосердного. Просто… все они находились в глубоком шоке. Только что на их глазах один Деятельный разумный применил к другому Деятельному разумному насилие.

Нет, все они до сего момента видели те или иные проявления насилия. Более того, кое-кто из них даже и сам имел опыт его практикования. Во всяком случае, «гимнопевец» утверждал это вчера вечером, когда ругал инструкторов и заявлял, что не потерпит подобного отношения «к состоявшимся Деятельным разумным». Но во-первых, у большинства все-таки не было личного опыта столкновения с насилием, они видели его только в записи. А тут оно произошло буквально на расстоянии вытянутой руки. И во-вторых, до сего момента считалось, что для практикования насилия Деятельному разумному сначала требуется привести себя в особенное психическое состояние. Ему уже даже придумали название – «бхадха», это слово на одном из забытых древних языков означало «безумие». Здесь же в глазах совершившего насилие инструктора не просматривалось никакого «бхадха». В них не было даже обычного гнева или злости. Они были совершенно спокойны.

– Встать, – все так же негромко и совершенно спокойно произнес инструктор.

– А-а-а-ай-и-и-яй! – тоненько стонал «гимнопевец», никак не реагируя на команду. Инструктор вздохнул, а затем поднял ногу и сильно засветил ею в бок лежащему на земле.

– И-и-и-и! – тоненько заверещал «гимнопевец», выгибаясь дугой. Похоже, инструктор попал ему по какой-то болевой точке.

– Бл-бл… бл-бле-е-е-е…

Тиэлу повернулся. Двоих, стоящих сзади, рвало, но никто над ними не смеялся. Мастер и сам чувствовал, что его мутит. Инструктор окинул взглядом их скукожившуюся толпу и сокрушенно покачал головой, а затем снова повернулся к скрючившейся на земле фигуре и негромко заговорил:

– Это называется боль, курсант, и она является ключевой частью первой сигнальной системы[35]. Я буду использовать ее всякий раз, когда решу, что вы недостаточно быстро или недостаточно глубоко усваиваете преподаваемое вам. Как сейчас, например. Ведь ты не исполнил мою команду, не так ли? Значит, пришло время новой боли. – И он отвел ногу назад, явно собираясь еще раз ударить «гимнопевца». Отчего тот, мгновенно перестав изо всех сил демонстрировать как ему больно и плохо, буквально взмыл вверх, вскакивая на ноги. Инструктор медленно опустил ногу.

– Что ж, как видите, мои слова полностью подтвердились. С помощью боли все усваивается гораздо быстрее. А теперь я хочу проверить, как это все усвоили и остальные. Итак?

Несколько секунд все молчали, но взгляд инструктора был таким тяжелым, что кто-то не выдержал и начал:

– Курсант нашего подразделения имеет право…

– Не понял, меня что, запомнил только один? – делано удивился инструктор. После чего вокруг Тиэлу раздались и другие голоса:

– …открывать рот…

– …вать рот только в том случае…

– …лучае, если это разрешил…

– …шил ему инструктор.

– Уже лучше, – кивнул инструктор, – а теперь все вместе, хором и погромче. – После чего его требовательный взгляд уткнулся прямо в Тиэлу. И мастер, все это время набиравшийся решимости для того, чтобы открыто выразить свое возмущение творящимися здесь несправедливостью, безобразием и попранием самых исконных прав и свобод Деятельного разумного, внезапно поймал себя на том, что торопливо разевает рот и, едва удерживая голос от дрожания, старательно повторяет:

– То есть для того, чтобы открыть рот, курсант должен сначала спросить разрешения у инструктора…

* * *

– Шагом!

Тиэлу повернул голову и бросил обеспокоенный взгляд через плечо. Актелис дышал плохо, с хрипами, похоже, он был на последнем издыхании. Надо было что-то делать, иначе он скоро грохнется.

– Крэти, Паунис, разгрузите Актелиса! – коротко приказал Тиэлу. Сегодня он был исполняющим обязанности командира отделения. Двое названных курсантов тут же прибавили шаг и, догнав уже шатающегося Актелиса, сноровисто сдернули с него ранец-рюкзак, нагрудный панцирь, каску и «дрын», как все уже давно называли оружие, вслед за инструкторами, несмотря на то, что официально оно именовалось аббревиатурой МЛВ[36]. Тиэлу окинул Актелиса придирчивым взглядом, вздохнул и нехотя приказал:

– Четвертая двойка – на «паровоз».

Что такое этот самый пресловутый «паровоз» никто из них не представлял, но инструкторы именовали так действия, когда двойка более выносливых товарищей цепляла почти выбившегося из сил курсанта брючными ремнями за запястья рук и волокла за собой. Общий темп движения при этом почти не снижался и это, в данный момент, было самым важным. Ибо зачет ставился не по контрольному времени марша. Просто два отделения, пришедшие на финиш последними, объявлялись не сдавшими норматив. После чего им требовалось его пересдать на следующий день. Причем, если сегодня шанс на то, что они провалят норматив, вследствие того, что в сегодняшнем зачете участвует четырнадцать отделений, составлял около пятнадцати процентов, то на следующий день он станет уже пятьдесят на пятьдесят. Потому что назавтра не выполнившим норматив объявлялось одно отделение. И на хрена такие приключения?

– Бегом!..

* * *

С той первой пробежки они вернулись уничтоженными не только морально, но и физически. Темп, заданный инструктором, оказались способны выдерживать только трое из десятка, вследствие чего остальные семеро по очереди подверглись неприкрытому насилию со стороны инструктора. Вернее, нет, насилию подверглись практически все. Самому Тиэлу, который относился как раз к той тройке, которая смогла выдержать заданный темп, все равно прилетела пара подзатыльников. За «неоказание товарищам своевременной помощи». Впрочем, он отделался легче всех. Вероятно, потому, что еще до того жуткого избиения успел настроиться на то, что будет старательно исполнять все распоряжения инструктора. И ухитрился сохранить этот настрой, несмотря на испытанный шок. Всем остальным досталось куда крепче.

Уже перед самым лагерем инструктор дал команду остановиться.

– Ну что, курсанты, как вам первый день занятий? – поинтересовался он слегка насмешливым тоном. Все молчали. Инструктор бил умело и потому больно, причем Тиэлу (как, вероятно, и остальным) не удалось пока понять логическую систему, которой он руководствовался при принятии решения бить или не бить. Так что от греха подальше лучше было помолчать.

– Привыкайте, – продолжил между тем инструктор. – Овладеть насилием – это значит не просто и даже не в первую очередь научиться применять его самому. Овладеть насилием это в основном научиться ему противостоять. Вытерпеть, выдержать, не сорваться, когда не нужно, и ответить по полной только лишь тогда, когда для этого наступит подходящий момент. Понятно?

Некоторое время все озадаченно молчали, а затем из задних рядов послышался дрожащий голос:

– Значит, вы нас будете лупить по любому поводу?

– Я? – делано удивился инструктор. – Ну что вы. Я вас буду лупить исключительно в тех случаях, когда вы будете проявлять недостаточное рвение, нерадение, лень, панику, ну и тому подобное. Овладевать же насилием вы будете с помощью друг друга.

Все, стоявшие в строю, несколько ошеломленно покосились друг на друга. Как, они будут лупить друг друга? Н-но…

– В-вы не имеете права!

Кривоватый строй вздрогнул и слегка раздался в стороны, образуя пустое пространство вокруг одного из курсантов, который, похоже, и сам был испуган своим выступлением. Потому что сразу после этих слов, съежился и втянул голову в плечи.

– Что ты сказал? – эдак вкрадчиво переспросил инструктор. Курсант окаменел, бросил несколько быстрых взглядов по сторонам, а затем… зажмурился и выпалил:

– Вы нарушаете мои права Деятельного разумного. Я немедленно покидаю это место и подаю жалобу в Симпоису. Вот.

– А я переломаю тебе руки и ноги и вырву язык, – насмешливо произнес инструктор. – Может, поспорим, у кого из нас лучше получится то, что он заявил?

– Вы… вы… вы несносны! – Из глаз курсанта потоком потекли слезы.

– О, ты даже не подозреваешь, насколько, – снова усмехнулся инструктор. А потом обвел стоящих перед ним людей тяжелым взглядом и заговорил: – Вас не зря во время пребывания в лагере предупреждали, что вы можете отказаться от обучения в любой момент. Так оно и было. До вчерашнего дня. А теперь все – вы с нами навсегда. И у вас теперь два пути: или сдохнуть, или стать руигат. Потому что попытка стать руигат, птенцы, – это как прыжок со скалы в бушующее море. Пока ты не оттолкнулся – все еще можно отменить. А едва ты прыгнул – уже ничего сделать не сможешь. Если у тебя есть воля и упорство, если ты правильно рассчитал свои силы – войдешь в волну победителем, если же сдашься, сломаешься, запаникуешь – тебя размозжит о камни. Так-то, птенцы. Впрочем… – он окинул протестовавшего курсанта прищуренным взглядом, – я могу дать тебе последний шанс. Один-единственный. Или… – он обвел взглядом весь их мгновенно съежившийся строй, – я могу дать его любому. То есть любой из вас или даже все вы вместе можете сейчас, вот здесь, на этом месте, бросить мне вызов. Я не требую от вас победы, даже все вместе вы мне не противники. Вам достаточно будет просто повалить меня на землю. И если вы окажетесь способны это сделать, то сразу по прибытии в лагерь вы сможете оставить его и улететь, куда вам заблагорассудится. Ну, есть желающие? Выйти из строя.

Вышедших из строя оказалось шестеро. То есть сначала вышло двое – рискнувший заявить о своих правах и «гимнопевец». Похоже, ему уже так сильно хотелось оказаться подальше от места, где его так больно побили, что он сумел отбросить страх. Хотя и не совсем. Во всяком случае, когда он делал шаг вперед, ноги у него явно подгибались. Еще четверо присоединились к первым двум после того, как инструктор пообещал, что даже если они проиграют, то никаких специальных санкций он к ним применять не будет. Остальные четверо остались в строю. А на прямой вопрос инструктора, заданный именно Тиэлу, он ответил, что приехал сюда для того, чтобы стать руигат, и пока этого не добьется, никуда уезжать не собирается. Инструктор в ответ кивнул:

– Понял. Уважаю. – А Тиэлу почувствовал, что краснеет. Потому что, несмотря на то, что сказанное тоже было правдой, основной причиной того, что он не вышел из строя был все-таки банальный страх. Он был уверен, что даже все вместе, вдесятером, они не имеют против инструктора ни единого шанса. Зато сам инструктор при таком соотношении сил вряд ли будет сдерживаться. И это означало, что просто оплеухами или ударами, пусть даже и очень болезненными, дело вряд ли ограничится. Так и произошло.

Когда противоборствующие стороны были наконец окончательно определены, инструктор встал напротив шестерых, отодвинул назад правую ногу, похоже, принимая какое-то натренированное положение тела, а затем сделал приглашающий жест ладонью. Шестеро его противников переглянулись, после чего дружно завопили и бросились на него, выставив вперед руки. Судя по всему, они решили, не мудрствуя лукаво, просто навалиться на него всей толпой и повалить на землю.

– Крак-хрясь-хрык-шмяк-тресь-чвляк…

– А-ыыы-ы-ы-ы-ы… оо-о-о-о-ё-ё-ё-ы… ыу-у-у-у-у… – Спустя пару мгновений окружающие поляну деревья зазвенели от слитного шестиголосого вопля.

Тиэлу вздрогнул и пошатнулся. Это… это было немыслимо. Первый из нападавших, которым оказался «гимнопевец», бился на земле, скребя скрюченными пальцами по камням, поскольку его левая нога оказалась сломана в двух местах, вследствие чего ступня оказалась развернута мыском к ягодице. Рискнувший задать вопрос валялся в шаге от него, с воем баюкая сломанную правую руку. Еще у одного из нападавших лицо оказалось превращено в смятую, уродливую маску и он, скорее, даже, не подвывая, а эдак, прихрюкивая, пытался обеими руками что-то сделать с водопадом крови, которая не текла, а прямо-таки извергалась из его смятого и сломанного носа и окровавленного рта с осколками выбитых зубов. Остальные трое так же пребывали в не менее «живописном» виде. Тиэлу почувствовал, как его снова замутило и, не выдержав, наклонился, извергнув из желудка все, что там еще оставалось. Впрочем, остальные не участвовавшие в схватке, так же блевали рядышком с ним.

– Вот так, птенцы… – в этой какофонии воплей и рвотных звуков голос инструктора, звучащий спокойно и… удовлетворенно, что ли, выглядел явным диссонансом, – как видите, ничего-то вы пока не умеете. Я слышал, как вчера некоторые из вас грозно заявляли, что… как это там звучало? «Не раз уже практиковали насилие и не остановятся перед тем, чтобы сделать это вновь»? Теперь сами можете видеть, куда вам следует отправиться со всей вашей практикой. Ну ничего, вы же прибыли сюда учиться, не так ли? Значит – будем учиться. Серьезно. Так, чтобы через какое-то время вы уже смогли бы навалиться на меня такой кучей с не совсем нулевыми шансами. Всем понятно?

– Да… мы поняли… мне понятно… – вразнобой ответили Тиэлу и еще один из тех, кто не участвовал в атаке. Остальные продолжали стонать и блевать. Инструктор нахмурился.

– Когда я задаю вопрос, следует отвечать «так точно» – если все понятно или «никак нет» – если есть вопросы. Так что давайте попробуем еще раз. Итак – всем понятно?

На этот раз ему ответило девять голосов. «Гимнопевец» продолжал самозабвенно верещать. Инструктор делано сокрушенно вздохнул:

– Ну что ты будешь делать, не все понимают с первого раза – придется учить. – После чего сделал шаг вперед, занося ногу для удара. Но в этот же момент «гимнопевец» задергался и заорал:

– Так точно, так точно… ТАК ТОЧНО-О-О-О-О!!! – И все невольно содрогнулись от этого истеричного вопля.

– Вот и хорошо, – невозмутимо кивнул инструктор и усмехнулся. – А теперь все быстренько вскочили на ноги и двинулись в лагерь. Наиболее умной четверке – помочь тем, кто способен передвигаться с большим затруднением, тем же, у кого ножки в порядке – двигаться самостоятельно. И не вопить – уши уже болят. А то я сам приму меры к тому, чтобы ваши вопли стали потише. Например, парочке самых громких вырву язык…

Тиэлу невольно вздрогнул. После всего, что произошло, у него не было ни малейшего сомнения в том, что это не пустая угроза, и что инструктор действительно способен походя вырвать человеку язык.

– Ну что зависли? Вперед!..

* * *

– Шах-хом, – прохрипел Тиэлу и, оглянувшись, окинул взглядом свое измученное воинство, а затем перевел взгляд на инструктора. Линкей бежал чуть в стороне, беззаботно покусывая травинку и демонстративно разглядывая окрестности. Мастер зло стиснул зубы. О, Боги Бездны! Они уже пятый месяц дохнут тут от диких нагрузок, а до сих пор по сравнению с любым из старых руигат – будто слепые щенки. Да, инструктор бежал налегке, без оружия и снаряжения, но он бежал вместе с ними все эти тридцать километров. И вот они еле живы, а у него легкая испарина. И как это понимать?

Тиэлу перевел взгляд на свое отделение. Отделение явно было на последнем издыхании. Актелиса шатало так, что всем было ясно – если он споткнется, то его уже не поднять. Четвертая двойка, тянувшая его на ремнях, так же дышала тяжело и через шаг. Похоже, дыхалке – кранты. Те четверо, кто волок вещи Актелиса, выглядели немного лучше, но очень немного. Мастер стиснул зубы и приказал:

– Пятая двойка – сменить четвертую. – После чего сам сместился влево и перехватил один из ремней, захлестнутых на запястьях Актелиса. Ибо пятой двойкой были они с Шореем.

Контрольный пункт открылся внезапно. Они выскочили на гребень и… обнаружили впереди шест с лениво развивающимся белым полотнищем, а под ним, на раскладном стульчике, одного из старших инспекторов роты. Тиэлу от неожиданности даже слегка притормозил, неужели – все?! Но в следующее мгновение его взгляд выхватил чуть в стороне и подальше, метрах в трехстах от флага, еще одну толпу хрипло дышащих личностей из последних сил приближающихся к флагу.

– Это седьмое отделение, – встрепенулся Крэти, – а ну поднажали, парни!

– Курсант Крэти – плюс десять, – послышался сбоку негромкий и, эдак, слегка ленивый голос инструктора.

– Есть плюс десять отжиманий, товарищ инструктор, – тут же привычно отозвался Крэти. Тиэлу скривился. Сколько раз уже Крэти вляпывался из-за того, что лез, как это говорили инструктора «поперед батьки в пекло». Сегодня Тиэлу является старшим отделения, поэтому отдавать любые команды курсантам сегодня было позволено только ему. Остальные имели право только лишь доложить старшему о замеченном, после чего им оставалось ожидать его команды. Но короткий спич Крэти сделал свое дело, и все невольно прибавили шаг: быть обойденными на последних метрах до финиша не хотелось никому. Тем более что никто пока не знал, какими по счету они сейчас подходили к финишу. А ну как сейчас они идут третьими от конца? Тогда, пропустив седьмое отделение вперед, они с размаху вляпаются в статус не сдавших норматив. По-видимому, такие же мысли возникли в головах и курсантов седьмого отделения. Потому что они завопили и тоже прибавили темпу. Сидевший на стульчике старший инструктор роты некоторое время наблюдал за разворачивающимся на его глазах жестким соревнованием с весьма скептическим выражением на лице, а затем фыркнул:

– Да уж, гонки хромых с безногими…

Ну а что скажешь? Так оно и было. Оба отделения приближались к контрольной точке на подгибающихся ногах, жадно, с хрипами захватывая воздух разверзнутыми пересохшими ртами и со стоном выдыхая… Но седьмое отделение парни Тиэлу все-таки обошли.

Едва только спина Актелиса (который на последних метрах сумел собраться и даже начать самостоятельно переставлять ноги, отчего почти догнал тянущих его Тиэлу с Шореем) пересекла финишную черту, обозначаемую шестом с флагом, Линкей, на последней сотне шагов обогнавший отделение и притормозивший рядом со старшим инструктором, хлопнул по его выставленной вверх ладони, обозначая окончание марш-броска, и поинтересовался:

– И какие мы по счету?

– Девятые.

– Н-да, во второй половине, – покачал головой инструктор и, повернувшись к Тиэлу, поинтересовался: – А чего это вы тут остановились? Совсем дыхалку запороть хотите? А ну-ка пару кружочков вокруг поляны с постепенным снижением темпа! И, это, все посчитали, сколько вам отжиматься?

– Сорок четыре раза, – зло отозвался Тиэлу.

Еще перед началом марш-броска инструктор объявил им, что после марша они будут отжиматься в зависимости от того, какое место займут. То есть, если они придут первыми – отжиматься не будут. А вот дальше уже придется отжиматься. За второе место всем придется отжиматься два раза, за третье – пять раз (два за второе плюс три за третье). За четвертое, соответственно – девять.

Ну и так далее. Причем, Крэти, из-за своего неуемного языка, увеличил свой урок еще на десяток отжиманий.

Но в общем, несмотря на еще и эти напряги, Тиэлу почувствовал, что его наконец отпускает. Они все-таки не последние и не предпоследние. Значит, он не опозорился, ибо отделение под его командованием выполнило задачу дня. Ну а завтра их вообще ждет выходной, за время которого можно побриться, постираться, спуститься на километр вниз к лугу и накосить свежей травы на подстилку, а может даже, урвать часок-другой, заныкаться где-нибудь между камней и поспать. Или залезть в горное озеро с ледяной водой, до которого было всего-то пяток километров, и насобирать там каменных мидий, а потом изготовить из них жирную, наваристую похлебку, которую и уплести всем отделением на ужин. Эх, хорошо-о-о…

* * *

Вечер прошел почти лениво. До лагеря от места финиша оказалось всего около трех километров, так что, покончив с отжиманиями, они пробежали их весьма неторопливым темпом. В лагере долго плескались под водопадом, который инструкторы устроили еще на первой неделе, подорвав несколько скал и поменяв этим русло одной из горных речек. Смешно, но первые две недели водопад в лагере особенной популярностью не пользовался. По причине, вы не поверите, того, что в горной речке, которая его образовывала, была, видите ли, слишком холодная вода. Зато сейчас…

Ужин сегодня оказался пообильнее, чем обычно. Ну да это было объяснимо: обеда-то не было – сразу после завтрака вся рота поотделенно ушла на марш-бросок. А вот то, что после ужина курсантов не собрали на обычные вечерние двухчасовые занятия, а предоставили свободное время, несколько удивило. Как и то, что они сегодня впервые за четыре с лишним месяца оказались предоставлены сами себе. Потому как все инструкторы сразу после ужина собрались и куда-то умелись из лагеря. Впрочем, возможно, и привычные вечерние занятия были отменены именно потому, что инструкторы куда-то убыли.

Поскольку никаких дополнительных приказаний не поступило, Тиэлу распустил личный состав до отбоя и сам прилег в тени тента. Впервые за много недель у него появилось время на то, чтобы спокойно, не торопясь, попытаться оценить, как прошли эти самые тяжелые и сложные четыре с лишним месяца его жизни. Месяцы, за которые он понял про себя, да и вообще, про то, как устроен, на что способен и что может человек, намного больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. Да что там намного больше… именно здесь, в этом лагере, затерянном (а вернее, укрытом) среди бурых, безжизненных скал, он впервые начал хоть что-то понимать. Причем – и про себя, и про людей. А до этого мастер всю свою жизнь пребывал в плену иллюзий, сформированных всей его предыдущей беззаботной жизнью.

По всему выходило, что ему, – да и не только ему, но и всем киольцам поголовно, – врали о том, что есть человек. На что он способен, что он может и как он готов реагировать на внешние раздражители. Впрочем, нет, наверное, враньем это не было. Просто недосказанностью. Ибо, если бы жизнь Тиэлу текла по-прежнему, то есть так, как она и текла все эти предыдущие годы, с того самого момента, как он получил статус Деятельного разумного, все, в чем убеждали (и убедили) его педагоги, социальные психологи, а также весь массив развивающих и обучающих программ, ну и до кучи весь его собственный жизненный опыт – вероятно, полностью соответствовали бы действительности. Но лишь только в том случае, если вся жизнь общества оставалась бы в той же, как он это теперь для себя сформулировал, «дремотной неизменности».

А вот с этим были проблемы. Даже состоявшаяся уже давно и вроде как очень далеко от каждого реального поселения Киолы Потеря, уже внесла в жизнь киольцев огромный дискомфорт. Как же так – наша жизнь, которая устроена именно так, как должно и как подобает жить человеку, оказалась грубо и, главное, безнаказанно повергнута теми, кто живет, как нам говорили, неверно, глупо и убого. И мы, живущие правильно, ничего не способны с этим сделать?

Именно поэтому проекты по возвращению Потери, снова и снова возникали в их обществе на всем протяжении почти полутора сотен лет, прошедших со времен Потери. Именно поэтому все самые мощные и развитые интеллекты Киолы раз за разом предлагали свои способы этого возвращения. И все усилия лидеров Симпоисы, направленные на то, чтобы примирить общество с Потерей, постараться забыть о ней (а он сейчас явственно понимал, что именно так и было), ушли в песок. Киольцы – кто сознательно, а подавляющее большинство подсознательно, на уровне инстинкта, интуиции, ощущения – считали, что если нашему обществу, построенному по наилучшей, наигуманной, наиболее отвечающей самой человеческой сути модели, смогли нанести столь болезненную Потерю, а мы за все это время оказались неспособны ничего с этим поделать, значит – мы где-то ошиблись, значит, с нашим обществом не все так однозначно, как ранее считалось.

Именно это вот ощущение и привело к тому, что некоторые, например тот же Алый Беноль, пришли к выводу: обществу необходимо измениться. Именно это, а вовсе не преступное научное любопытство или личная безответственность, как это утверждалось в Решении Симпоисы по поводу Бывшего Цветного Беноля, и привели к тому, что на Киоле начался всплеск насилия.

Впрочем, просто возрождение способности к насилию тоже ничего по большому счету не решало. Наоборот, неконтролируемое насилие должно было принести (и приносило) куда больше проблем, чем, теоретически, могло бы их решить. Сейчас мастер прекрасно понимал: тот, кто не прошел такую школу, какую прошли они, мог увлечься видимой легкостью насилия. Оказаться очарованным им. Потому что насилие в мире, где никто к нему не готов, становится этакой магией, всевластьем, способом мгновенно, и не напрягаясь, решить любую проблему, добиться любой цели. Но неконтролируемое насилие уводило людей на дорогу, ведущую к разрушению и деградации личности. Зато, если человек смог овладеть им, становился способен его контролировать…

Тут его размышления были прерваны довольно бесцеремонным образом.

– О чем думаешь? – спросил подошедший Крэти, опускаясь на подстилку рядом с Тиэлу.

– Да так, – пожал плечами мастер, – пытаюсь разобраться с тем, как я изменился за прошедшие четыре с лишним месяца… ну и с тем, насколько все то, что я считал истиной всю свою предыдущую жизнь, действительно является ею.

– Да уж, – усмехнулся Крэти, – жуть берет, как нам врали. Только знаешь, что я тебе скажу? Понять это можно лишь пройдя через все то, через что прошли мы. Словами это просто не объяснить. Это как пытаться слепому от рождения рассказать о красном цвете. Он же его даже представить не может.

Тиэлу согласно кивнул, а затем внезапно спросил:

– Слушай, а если бы тебе сегодня, сейчас, было бы позволено покинуть лагерь и вернуться, ты бы согласился уйти?

– Я? – Крэти задумался. – А, знаешь, нет. Причем, заметь, я представляю, что у нас все еще только начинается. Что нас еще будут так давить, что все, через что мы прошли до этого, может показаться, как говорят инструкторы, цветочками. Но я все равно не уйду.

– А почему?

– Потому что они правы, – серьезно сказал Крэти. – Не скажу, что всегда и во всем, но в очень и очень многом. И вообще: все, что нас не убивает, делает нас сильнее, не так ли? А я всю свою жизнь хотел стать сильным. Именно потому и вел себя как идиот: ну, там, пел гимны, постоянно призывал всех окружающих к тому или другому, вставал в, как это называет наш незабвенный инструктор, ту или эротическую позу… Я хотел быть сильным. Или, хотя бы, казаться им. И только они, руигат, дали мне шанс на то, чтобы стать таким. Поэтому хрен они от меня избавятся! – И Крэти, которого уже давно никто, в том числе и сам Тиэлу, более не называл «гимнопевцем», весело рассмеялся.

Глава 7

– …а еще, до конца месяца проверь, как там наши «сидельцы».

Темлин напрягся:

– Вы имеете в виду…

– Да-да, тех троих, которых этот дурак Беноль вытянул откуда-то из глубин Вселенной. Кстати, четвертого так и не нашли?

– Нет, если бы мы его нашли, я бы непременно вам доложил, уважаемый Желтый Влим, – тут же ответил Темлин, добавив в голос подобострастия. Он знал, что Влим очень любит, когда его называют Желтым. Главе Симпоисы очень льстило то, что он (хотя бы формально), принадлежит к узкому, состоящему из единиц кругу величайших умов Киолы.

– Хорошо… то есть нет, это, конечно, плохо, ну да ладно. Одиночка не способен противостоять системе, так что рано или поздно он все равно нам попадется. А если нет – это будет означать, что он забился в какую-нибудь щель и притих. Что тоже, в общем, неплохо, поскольку в этом случае он никак не способен нам помешать.

«Как же, – зло подумал про себя Темлин, – забьется он в щель, жди! Если бы эта злобная узкоглазая тварь так поступила, я мог бы считать себя счастливчиком. На самом же деле он преспокойно обделывает свои делишки, откровенно плюя на Симпоису. Никогда бы не подумал, что в нашем обществе возможно подобное…» Но Желтому знать об этом было совершенно незачем, иначе у самого Темлина могли бы начаться очень большие неприятности. Впрочем, ими на него как раз сейчас и повеяло. Ну, после уже озвученного указания Главы Симпоисы. «Вот интересно, зачем ему проверять как там дела с „подвергнутыми принудительному лечению“? Неужели дошли какие-то слухи?»

– А для чего необходимо их проверять? – осторожно уточнил помощник Главы Симпоисы.

– Пришел запрос от медицинской программы, – слегка поморщившись, пояснил Желтый. – Прошел уже почти год, а положительной динамики в излечении не зафиксировано. Поэтому медицинская программа запустила стандартный комплекс мероприятий, направленных на повышение эффективности лечения.

Темлин зло выругался про себя. Едва не вляпался! Ну откуда взяться положительной динамике, если вся аппаратура медицинских реабилитационных центров, в которых, якобы, находятся трое инопланетников и мастер Ликоэль, настроена таким образом, что просто изо дня в день дублирует те параметры, которые были зафиксированы в последний день пребывания этих людей в реабилитационных центрах.

– М-м-м, прошу меня простить, но влияние наших реабилитационных программ на психику и физиологию инопланетников и не может быть стандартным. Они же совершенно чужды нашим ценностям. Так что, скорее, было бы удивительно, если бы программы подействовали в соответствии с общепринятыми нормами.

Желтый Влим раздраженно посмотрел на своего помощника.

– Ох, Темлин, ты временами бываешь таким тупым… Да мне плевать, есть ли прогресс в лечении или нет. Более того, я только рад тому, что он отсутствует. Тем больше у нас причин держать эти три чудовища в максимальной изоляции от нашего общества. Но я не могу не отреагировать на запрос медицинской программы. Реабилитация этих Деятельных разумных проходит под прямым патронажем Симпоисы, так что я просто обязан немедленно реагировать на все сделанные медицинской программой запросы и предписанные ею меры. Это же не личная переписка. Все протоколы запросов архивируются и сохраняются на протяжении ста последующих лет. И, поступи я неразумно, они вполне могут быть использованы моими недругами в борьбе за должность Главы Симпоисы на следующих выборах. А это ни мне, ни тебе совершенно не нужно. Тем более сейчас, когда проявлять такую странную активность начали даже такие ничтожества, как Серый Криэй. Вот уж от кого не ждал… Так что езжай и посмотри, как там что. И возьми с собой несколько человек из медицинской секции.

– З-зачем? – вздрогнул Темлин. Лишние глаза в подобном путешествии ему были совершенно не нужны.

– Затем, что это требование запроса. Медики должны на месте пообщаться с реабилитируемыми и выработать свои рекомендации. Обратись к руководителю медицинской секции. Программа направила свой запрос и ему, так что он уже должен быть в курсе и даже, возможно, уже подобрал тебе в группу персонал. Все, иди и не мешай мне работать.

Из кабинета Главы Симпоисы Темлин вышел не торопясь, степенно, как это и соответствовало личному помощнику Главы, но, зайдя за угол, он едва не бегом припустил к ближайшему «окну». Необходимо было немедленно связаться с тем самым вроде как неуловимым четвертым инопланетником, который, как уже точно знал помощник Главы Симпоисы, являлся среди них лидером, и убедить его повлиять на остальных с тем, чтобы они, хотя бы на время, вновь заняли свои места в отведенных им реабилитационных центрах. Иначе разоблачение Темлина окажется совершенно неминуемым. Но в том, что ему удастся убедить его в этом, помощник Главы Симпоисы был совершенно не уверен.

Однако разговор с Деятельным разумным, которого остальные инопланетники именовали «адмирал Ямамото» или просто «адмирал» сложился вполне удачно. Выслушав Темлина, он ненадолго задумался, затем вежливо улыбнулся и заверил помощника Главы Симпоисы в том, что полностью разделяет его озабоченность.

– Сообщите мне точное время прибытия возглавляемой вами комиссии к каждому из реабилитационных центров, и, могу вас заверить, что к вашему прибытию все, кто необходим, будут на своих местах.

Так что, когда «окно» погасло, Темлин облегченно выдохнул и торопливо двинулся в сторону медицинской секции. Прежде чем сообщать это точное время, его сначала требовалось согласовать.

* * *

– Добрый день, уважаемый Темлин, – встретил его Глава медицинской секции Симпоисы Оранжевый Сельмиренер. Он был уже довольно стар, но пользовался среди медиков большим уважением. Ну еще бы, он был единственным Цветным среди них. Поэтому ни о каком смещении его с поста Главы медицинской секции Симпоисы даже и речи не шло. Хотя, на взгляд Темлина, Сельмиренер уже давно не справлялся со своими обязанностями с должной эффективностью, предпочитая сваливать дела на помощников и заместителей, а сам по большей части просто надувал щеки. Но помощник Главы Симпоисы еще не выжил из ума, чтобы заявлять нечто подобное публично: Оранжевый славился дурным характером.

– Если вы по поводу инспекции медицинских реабилитационных центров, то я уже назначил старшим группы медиков уважаемого Фливи. Вы найдете его в двадцать седьмой лаборатории.

Фливи оказался невысоким крепышом, при развитии физического луча своей личности явно отдающим предпочтение силовым видам нагрузок. Помощник Главы Симпоисы таких не слишком-то и понимал. Ну что интересного может быть в том, чтобы мерно, раз за разом тягать или толкать тяжеленные металлические чушки, добиваясь того, что ты, раз от раза, либо начинаешь поднимать все больший вес, либо вообще поднимаешь тот же самый вес, но большее количество раз? Впрочем, у некоторых Деятельных разумных встречаются и куда более экзотические причуды. А вот то, каким горячечным блеском загорелись глаза Фливи, едва только Темлин упомянул причину своего прихода, помощника Главы Симпоисы весьма насторожило.

– О да-да, это очень интересная научная задача. Я так рад тому, что Оранжевый Сельмиренер поручил ее мне. Я сейчас собираю большую группу ученых, чтобы…

– Прошу меня простить, – прервал его речь Темлин, мгновенно напрягшийся при словах «большую группу ученых», – но мне поручено провести скорую инспекцию, после чего я обязан вернуться к другим делам, порученным мне Главой Симпоисы.

– Но… – растерянно забормотал Фливи, – я уже вызвал людей… мной составлен план исследований… и вообще эти исследования очень важны. Вы же знаете, сейчас на Киоле наблюдается всплеск насилия. И вся Симпоиса охвачена различными исследованиями, которые должны помочь Избранным и Пламенной остановить эту волну.

– И при чем здесь наша инспекция? – спросил помощник Главы Симпоисы, добавив в голос максимум скептицизма.

– Понимаете, – оживился Фливи, – мы тщательно отслеживаем все вспышки насилия, а также проводим тщательную корреляцию подобных вспышек с различными группами Деятельных разумных, получивших различные психологические травмы. Так вот, в результате наших исследований было неожиданно установлено, что та группа, которую мы считали наиболее рискованной с точки зрения проявления насилия, то есть те, у кого как раз этими изолированными в реабилитационных центрах инопланетниками была произведена направленная психологическая деформация именно в данном направлении, практически не подвержена вспышкам немотивированного насилия.

– Э-э, не понял? – озадаченно переспросил Темлин. Он действительно не особенно разобрался в этой витиеватой наукообразной речи медика.

– Я имел в виду, – терпеливо попытался объяснить Фливи, – что те, кто подвергся психологической деформации именно в области практикования насилия, отчего-то оказались весьма устойчивы к его неожиданным вспышкам.

– То есть? На основании чего вы сделали такие выводы?

Фливи цепко ухватил помощника Главы Симпоисы за рукав и потащил его к лабораторному «окну».

– Пойдемте, я могу показать вам материалы. Они, конечно, далеко не полны, поскольку мы стали собирать информацию только около шести месяцев назад и не на всех континентах, но при этом весьма показательны.

Мы исследовали сто девяносто семь наиболее обширных и массовых вспышек насилия и с большим удивлением установили, что только трое из того весьма многочисленного пула Деятельных разумных, которые были подвергнуты целенаправленной психологической деформации, – причем узко сосредоточенной именно в области практикования насилия, – каким-то образом оказались вовлечены в его практикование в рамках этих ста девяносто семи случаев. Более того, во всех этих трех случаях ни один из них не был инициатором насилия, а, скорее, являлся его объектом. Как минимум на первоначальном этапе. И что особенно удивительно, так это то, что ни один из этих троих в тот момент, когда он подвергался или даже лично осуществлял насилие, не продемонстрировал погружения в состояние «бхадха». А это является совершенно типичным для любого практикующего насилие за пределами этого узкого пула.

Ну и, что совсем уж необъяснимо, их насилие оказалось не хаотичным, а строго дозированным и было направлено исключительно на тот объект или объекты, которые сами попытались осуществить насилие по отношению к ним. И более ни на кого. – Ученый замолчал, ожидающе уставившись в лицо Темлина. Помощник же Главы Симпоисы старательно обдумал все сказанное и решил, что лучшим выходом для него будет сыграть туповатого бюрократа. Поэтому он пожал плечами и спросил:

– И что?

– Ну, как вы не понимаете, – взвился Фливи. – Здесь просматривается шанс на то, что тот способ психической деформации, который использовали эти инопланетники, может позволить человеку контролировать охвативший его приступ насилия. Сделать его контролируемым, а не хаотичным.

– Мы должны не учиться контролировать, а приложить все усилия для того, чтобы полностью изгнать насилие из нашего образа жизни, – наставительно произнес Тимлин. – Как и завещал нам Великий Белый Эронель. Или вы так не считаете?

– Ну что вы, конечно же, это так, – тут же стушевался медик, однако и сразу сдаться оказалось выше его сил. Поэтому он сделал еще одну попытку настоять на своем: – Но, понимаете, пока это нам до конца не удается, возможно, мы сможем выработать методику, позволяющую взять процесс под хоть какой-то промежуточный контроль, а так же набрать редкий, да что там, просто уникальный научный материал…

– Так, все, закончим этот разговор, – оборвал его помощник Главы Симпоисы. – Вы сами видели, куда завело бывшего Цветного Беноля безудержное и неадекватное научное любопытство. Вы что, хотите пойти по его стопам?

– Нет-нет, что вы, – испугался ученый. – Ни о чем таком я и не думал. Я просто пытался помочь Избранным и Пламенной…

Но Темлин его уже не слушал. Все время, пока длился этот вдохновенный спич, он лихорадочно искал возможность резко сократить запросы сумасшедшего медика. Ибо помощник Главы Симпоисы сильно сомневался, что инопланетники согласятся днями, а то и неделями торчать в своих секциях медицинского реабилитационного центра, удовлетворяя все новые и новые порции безудержного научного любопытства ученых Киолы. Но сделать это надо было так, чтобы не возбудить и тени подозрений.

Однако после того, как ученый произнес последние фразы, Темлин совершенно успокоился. Этот Фливи подставился сам, причем так удачно, что существовала возможность вообще отстранить его от дела и потребовать у главы медицинской секции его немедленной замены. Впрочем, немного поразмыслив, Темлин решил этого не делать. Отставка Фливи могла не понравиться Оранжевому Сельмиренеру, а портить отношения с одним из Цветных для не столь значимой фигуры, как всего лишь помощник Главы Симпоисы, было бы крайне неразумно.

Нет, сам Темлин считал себя вполне значимым и влиятельным Деятельным разумным, но эти значимость и влияние были его собственной заслугой, а не результатом статуса. Просто он сумел несколько (да ладно, чего уж там, очень существенно) расширить круг полномочий, относящихся к компетенции помощника Главы Симпоисы. Но этот круг очень сильно зависел от отношения к нему самого Главы. В том же, что Глава избавится от помощника, в случае если это понадобиться сделать, чтобы умиротворить, скажем, того же разбушевавшегося Сельмиренера, Темлин не сомневался ни секунды. Сам такой же… К тому же этот, так сказать, медицинский энтузиаст, вследствие своей неосторожности, уже подвис у него на неком весьма крупном крючке. И потому можно считать, что Темлин его более-менее контролирует. А вот как будет обстоять дело с тем, кого назначат вместо него – можно только гадать. Поэтому помощник Главы Симпоисы решил сменить гнев на милость и даже слегка подсластить медику пилюлю.

– Значит, так, – строго начал он. – Я готов забыть о том, что вы мне здесь наговорили, но взамен требую от вас полного послушания. Инспекция будет быстрой, хотя… я готов предоставить вам немного времени. Но не более одного дня на каждого обследуемого. Все, что успеете сделать за день, – ваше. Если же вы настаиваете на большем времени, я должен обратиться за разрешением на это к Желтому Влиму. Но в этом случае мне придется предоставить Главе Симпоисы полный и развернутый доклад, в котором упомянуть и вашу явно незрелую позицию.

– Нет-нет, – замахал руками Фливи, – не следует беспокоить Главу Симпоисы подобными пустяками. Я готов на первоначальном этапе ограничиться однодневными исследованиями.

– Вот и хорошо. В таком случае, я думаю, у нас нет необходимости в такой уж и большой группе исследователей. Впрочем, особенно я вас не ограничиваю. Прошу вас завтра предоставить мне список требующихся вам специалистов и наиболее предпочтительный для вас график посещений реабилитируемых. Я постараюсь максимально подстроиться под вас. Возможно, вам действительно удастся как-то помочь Избранным и Пламенной, просто изнемогающим в борьбе с эпидемией насилия, охватившей нашу бедную планету.

– О-о, уважаемый Темлин, вы так добры, – растроганно забормотал ученый. – Мне, право, так неловко…

Но помощник Главы Симпоисы не стал слушать его благодарные излияния, а поспешил откланяться.

* * *

Следующий день был заполнен разной текучкой и подготовкой к инспекционной поездке, начало которой было запланировано на завтрашнее утро. Фливи внял прозрачным намекам Темлина, так что медицинская часть инспекционной группы была представлена всего тремя Деятельными разумными. Кроме самого Фливи, в закрепленный за инспекционной группой «овал» загрузились еще одна почти точная копия самого Фливи, только отличавшаяся от лысоватого медика густой шевелюрой и не слишком модной в этом сезоне курчавой бородкой, и пухленькая румяная дама среднего возраста.

– Это Огребен, мой племянник по сестре, – представил его Фливи, – он тоже медик и так же интересуется проблемами насилия, и Аскли – моя помощница. Больше никого я пока решил не привлекать.

Помощник Главы Симпоисы кивнул, слегка удивившись про себя. Среди современных Деятельных разумных не очень-то принято было подчеркивать кровное родство. Между тем медик представил племянника так, будто это было для него вполне привычно. Впрочем, это представление лишь добавило еще один пункт в копилку странностей Фливи, которых Темлин и без того уже отметил достаточно, так что он решил не фиксироваться на очередной из них. Тем более что характеристика племянника оказалась не совсем точна. Судя по взглядам, которые этот бородатый бросал на помощницу своего дяди, этой пухленькой он интересовался куда более, чем любыми проблемами насилия. Аскли же старательно делала вид, что ничего не замечает.

Впрочем, помощнику Главы Симпоисы было совершенно ясно, что подобное внимание пухленькой льстит, однако она бы предпочла, чтобы его проявлял бы не племянник, а сам дядя. Впрочем, окончательно она еще ничего не решила, и если со стороны дяди не будет предпринято никаких внятных шагов, она не прочь заняться и племянником, или даже самим главой их небольшой инспекционной группы. Именно так Темлин расценил несколько весьма нескромных взглядов, которые Аскли бросила на него, а так же явно излишне плотное прижатие округлым бедром в момент их посадки в «овал». Типа ей помешали кофры с научной аппаратурой, которые она загружала в «овал». Причем делала она это соблазнительно изгибаясь и при каждом удобном моменте отклячивая попку. Что ж, почему бы и нет. Тем более что после того, как эта сучка Интенель бортанула его, помощник Главы Симпоисы перебивался случайными связями. Слава Богам, они на Киоле так распространены. Так что мешает завести еще одну подружку?..

До первого реабилитационного центра они добрались ближе к обеду. Он располагался в весьма дикой местности, на горном плато, расположенном почти на границе вечных снегов. Если бы не категорическое неприятие обществом Киолы какого-либо насилия, помощник Главы Симпоисы мог бы подумать, что подобное расположение этого реабилитационного центра вызвано необходимостью максимально затруднить лицам, направленным в этот центр на принудительное лечение, достижение более обжитых мест в случае их побега.

– Они все размещены здесь? – взволнованно спросил Фливи, прилипший к блистеру, едва только «овал» пошел на снижение.

– Один из них, – ответил Темлин. – Симпоисой было принято решение разместить их в разных реабилитационных центрах.

– Зачем? – изумился медик.

– Ну-у-у… – Темлин наморщил лоб, глубокомысленно воздел очи горе и… признался: – Я точно не знаю. Вроде как кто-то высказал опасение, что они могут впасть в состояние «бхадха» и начать крушить все вокруг. А это уже могло быть чревато тем, что они вырвались бы из отведенных им внутренних помещений и встретились бы друг с другом. В таком случае медицинская программа прогнозировала почти шестидесятипроцентное падение эффективности лечения. Кроме того, там были и какие-то иные причины. Я уже не помню.

– Да-да, я нашел, – забормотал Фливи, торопливо листая что-то на экране своего переносного лабораторного «окна». И тут же возбужденно воскликнул: – Нет, ну это вообще глупость! Они бы им еще ошейники надели и приковали к стене!

Пухлая ножка, очень многообещающе прижатая к коленке Темлина, от этого крика явственно вздрогнула и… прижалась еще более плотно. При этом сама помощница медика с очень убедительным интересом разглядывала приближающийся комплекс зданий медико-реабилитационного центра, вроде как не обращая никакого внимания на окружающих.

К нужному сектору комплекса помощник Главы Симпоисы приближался со все более нарастающим внутренним напряжением. Нет, при вчерашнем разговоре этот пресловутый «адмирал» заверил Темлина, что все будет в порядке и что по прибытии на место их инспекторская команда застанет первого из инспектируемых в отведенной ему секции. Причем «адмирал» специально уточнил, что с автоматикой и вообще со всем программным комплексом медико-реабилитационного центра они справятся сами, и Темлину нечего опасаться. Но тот все равно волновался. А ну как что-то пошло не так?..

Но все оказалось в полном порядке. Когда они четверо, предварительно надев по массивному браслету, в который был интегрирован довольно сильный парализатор, как это предписывалось правилами общения с потенциально опасными субъектами, дали команду на открытие двери секции, первым, что услышал помощник Главы Симпоисы, оказалась… песня. Все четверо замерли, вслушиваясь в сильный, глубокий голос, негромко выводящий:

– Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза…

– Что это он делает? – удивленно прошептала помощница Фливи.

– Это называется песня, – так же шепотом ответил он ей. – Раньше они были популярны и у нас тоже.

– Хм, – помощница вытянула шею и, изящно изогнувшись, отчего сразу же стала выглядеть заметно более соблазнительно, заглянула за угол открывшегося дверного проема, а затем озадаченно произнесла, – но он же просто сидит и… это… песню… Как же это можно смотреть? Это же не интересно – никакого движения, слабая физика, одежда не подобрана в тон, графика не отработана, рисунок танца вообще отсутствует – фи.

Темлин хмыкнул. Да уж, редкостная дура, но… попка очень даже ничего. И похоже, племянник медика оказался полностью согласен с последним его утверждением. Потому что с той стороны, где он находился, до помощника Главы Симпоисы послышался звук, как будто там кто-то сглотнул.

Между тем инопланетник допел одну песню и запел следующую. Потому что, несмотря на практическое отсутствие перерыва в исполнении, ритмический рисунок явно изменился:

– Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто замерзал на снегу.

Кто в Ленинград пробивался болотами,

В горло вцеплялся врагу…

Несмотря на то что всем четверым не было понятно ни единого слова, они осознали, что в этой песне присутствовала некая угроза. И они ее почувствовали. Аскли испуганно отшатнулась, племянник Фливи как-то скукожился, а сам медик, наоборот, разгоряченно подался вперед. Темлин же остался на месте. Ну, почти. Ибо для него бьющая из открытых дверей энергетика была все-таки не внове. Он уже сталкивался с нею. Хотя бы в тот момент, когда впервые столкнулся с этими инопланетниками в том медико-реабилитационном центре, в который привез Интенель, собираясь окончательно утвердится в ее глазах как победитель и повелитель, а она… Ну а в той «капле», в которой он летел вместе с инопланетниками, он наелся ею до ушей.

– Добрый день, уважаемый, могу ли я просить вас принять участие в небольшом медицинском обследовании…

Помощник Главы Симпоисы вздрогнул и зло оскалился. «Вот, Боги Бездны, ну куда полез этот неуемный медик?! Он что, совсем ничего не слышал об уровнях ответственности и порядке подчиненности? А если этот дикий инопланетник, занимаясь своими темными делишками, успел так озвереть, что набросился бы на этого вошедшего в его комнату Фливи, кому за это пришлось бы отвечать? Самому Фливи? Как же – главе инспекторской группы. Ну что ты будешь делать с этими олухами учеными», – вздохнул Темлин, и вошел в комнату реабилитируемого вслед за медиком, который в этот момент что-то увлеченно объяснял инопланетнику.

– Да без вопросов, – улыбнулся тот. – Исследуйте как вам угодно. Вы ведь первые живые люди, которых я здесь увидел за год, – весело сообщил он. Помощник Главы Симпоисы тихонько хмыкнул. «Вот врет-то… А впрочем, если подойти к сказанной этим инопланетником фразе чисто формально, – и не врет вовсе. Они ведь действительно первые за год люди, которых он увидел именно здесь. Хите-ер. Но оно и хорошо. Больше шансов, что им удастся обвести этого воодушевленного Фливи вокруг пальца. Тем более что сейчас именно этот инопланетник будет играть первую скрипку. А вот мне стоит пока заняться некоторыми другими делами. В конце концов нехорошо, когда их совместная афера едва не оказалась раскрыта обыденными аппаратно-программными средствами».

– М-м-м, уважаемый Фливи, вам в ближайшее время в чем-нибудь может потребоваться моя помощь?

– А? О нет, уважаемый Темлин. То есть я хотел бы снять весь массив медицинских логов ограниченного доступа, накопленных в данном медико-реабилитационном центре за время пребывания в нем данного пациента, но этим можно заняться позже. А с остальным мне помогут мой племянник и Аскли.

– Хорошо, тогда я пока займусь своими делами, – нейтрально закруглился Темлин, разворачиваясь к дверям.

«Вот Боги Бездны, если этот возбужденный тип доберется до закрытых логов, то можно ожидать больших неприятностей. Вряд ли у кого-нибудь, кто увидит несколько сотен абсолютно идентичных строчек параметров состояния, не возникнет никаких подозрений относительно того, что здесь дело не совсем чисто. Ну не может человек, питающийся достаточно разнообразной пищей, иметь один и тот же состав мочи и испражнений. А ведь таких „зацепок“ в логах должны быть сотни, если не тысячи».

Поэтому, выйдя из комнаты, в которой содержался реабилитируемый, помощник Главы Симпоисы торопливо направился в сектор регистрационных комплексов, на ходу прикидывая, что он может сделать за явно очень небольшое время, имеющееся в его распоряжении. Ну, до того момента, пока шаловливые ручонки медика не доберутся до массива данных.

* * *

Но в регистрационном комплексе все оказалось в полном порядке. Похоже, в распоряжении «адмирала» имелись как неплохо обученный персонал, так и весьма немалые вычислительные мощности, которые он сумел использовать с достаточной эффективностью (хотя каким образом он заимел их в обход Симпоисы, Темлин даже не представлял). Потому что весь массив данных оказался приведен в такое состояние, будто этот инопланетник находился в этом центре неотлучно в течение всего прошедшего времени. Ну как минимум, на его первый, весьма поверхностный взгляд.

Открыв несколько сохраненных суточных файлов, помощник Главы Симпоисы облегченно выдохнул. Ибо он очень сильно сомневался в собственной способности за имеющееся в его распоряжении весьма ограниченное время подчистить необходимые массивы данных таким образом, чтобы они смогли обмануть медицинскую секцию. Нет, кое-что подчистить он был способен. Ну, так, чтобы неестественность массива данных не сразу бросилась в глаза. Но все, что он смог бы сделать, было бы раскрыто в тот же момент, когда этот подчищенный массив данных был бы обработан математическими методами. А в том, что Фливи непременно будет прогонять все массивы данных через статистические программы, у Темлина не было ни малейших сомнений. Но, слава Богам, этот узкоглазый «адмирал», похоже, предусмотрел подобную опасность.

Когда успокоенный Темлин вернулся в комнату реабилитируемого, то увидел, что она сильно преобразилась. Середина и дальняя стена комнаты были заставлены какими-то медицинскими приборами, а так же несколькими переносными многофункциональными комплексами фиксации. Помощница Фливи хлопотала у какого-то пульта, а его племянник боязливо маячил в дальнем от дяди углу. Сам же медик воодушевленно убеждал инопланетника сделать нечто такое, что самому реабилитируемому, похоже, не очень-то нравилось. Это было заметно по тому, что он хмурился, кривился и качал головой. Темлин подошел поближе и прислушался.

– Не понимаю, какой в этом смысл, – с сомнением протянул реабилитируемый.

– А я вас убедительно прошу исполнить мою просьбу, – горячо произнес Фливи. – Поймите, это чрезвычайно важно для нау… – Тут он увидел помощника Главы Симпоисы, запнулся, потерянно отвел взгляд, но почти сразу же встрепенулся и, с вызовом посмотрев на Темлина, настойчиво продолжил: – Да, это важно для науки. И может нам очень помочь продвинуться в понимании причин и особенностей той волны насилия, которая охватила наше общество после разоблачения преступной деятельности бывшего Цветного Беноля.

– Вот как? – усмехнулся инопланетник. – А как-то помочь облегчить участь и снять хотя бы часть обвинений с Алого Беноля это сможет помочь?

Фливи стушевался.

– Ну… я не компетентен в это… – смущенно начал он, но тут же был прерван бурным возмущением своего племянника.

– Ничто не может облегчить участь глупца и безответственной личности, – тут племянник подбавил в голос толику слез, похоже, долженствующих демонстрировать его глубокую скорбь от того, в каком состоянии оказалось общество Киолы, – благодаря которому наше общество оказалось ввергнуто в немыслимые страдания.

Но реакция на эту пафосную речь, похоже, оказалась прямо противоположенной той, на которую он, видимо, рассчитывал. Дядя окинул племянника раздраженным взглядом, его помощница никак не отреагировала, а вот во взгляде инопланетника, которым он пронзил племянника ученого, зажегся очень недобрый огонек.

– Значит, уважаемый, – тихо заговорил он, вроде как обращаясь к Фливи, – вы просите меня продемонстрировать одиночный и полностью контролируемый мною акт насилия?

– Да-да, я же уже сказал, что это очень важно для…

– Хорошо, – бесцеремонно прервал его инопланетник, поднимаясь на ноги, – смотрите.

– О, Боги, Аскли – включайте же, включайте все, что у нас есть! Быстрее! – возбужденно завопил медик. Инопланетник же между тем спокойно приближался к его племяннику, которого от этого аж перекосило. Реабилитируемый подошел к курчавому вплотную и остановился, окинув его крайне неприятным взглядом. Племянника тут же начала бить крупная дрожь.

– Знаешь НЕуважаемый, – негромко произнес инопланетник, – я не знаю, кто ты и что здесь делаешь, но вот этот человек, – он развернулся и указал пальцем на Фливи, – очень просил меня совершить в отношении кого-нибудь из вас одиночный и полностью контролируемый мной акт насилия. Надо ему это зачем-то, необходимо для науки. Ты ведь слышал?

Племянник медика, все это время смотревший на инопланетника затравленным взглядом, испуганно закивал.

– Как ты мог видеть, – продолжил инопланетник, – я долго не соглашался. До тех пор, пока ты не открыл свой поганый рот и не облил грязью человека, которого я лично очень уважаю. Понимаешь, о ком речь?

Племянник снова кивнул, но при этом – вот идиот-то! – попытался оправдаться:

– Но бывший Цветной Беноль решением Симпоисы объявлен…

– А мне плевать, кто и кем его объявил. Алый Беноль, – ты понял, Алый, а не бывший Цветной, – Деятельный разумный, которого я уважаю. Очень. И никому не позволю поливать его грязью. Это понятно?

– Ы-ы-а, – прохрипел впавший в полную панику племянник Фливи.

– Ну, вот и не обижайся, – криво усмехнулся инопланетник. И размахнулся. Но в этот момент племянник ученого не выдержал и решил покинуть место разворачивающейся драмы. Сделав гигантский прыжок, он попытался выскочить из комнаты реабилитируемого в коридор. Похоже, медик вспомнил, что если тот попытается выскочить за ним, автоматика реабилитационного центра должна воспрепятствовать ему сделать это, мгновенно перекрыв двери.

Но данная его попытка оказалась совершенно неудачной. Инопланетник мгновенно отреагировал на его движение и, качнувшись вбок, стремительным движением выбросил левую руку вперед, ухватив племянника Фливи за курчавые волосы. Тот взвыл, изогнувшись под весьма впечатляющим углом, а инопланетник дернул его за волосы назад, одновременно впечатывая кулак другой руки в его бок. Дебелое тело курчавого подбросило вверх, а из его глотки раздался тонкий, на грани ультразвука, визг, под который его рыхлое тело звучно шмякнулось на мягкий пол комнаты.

– Ты все понял? – мягко, даже как-то ласково спросил инопланетник у лежащего у его ног скукожившегося Деятельного разумного с весьма неблагозвучным именем Огребен.

– Д-д-д-а-а… – испуганно простонал тот.

– Вот и отлично, – удовлетворенно произнес инопланетник, после чего легко разогнулся и повернулся к медику. – Ну как, достаточно?

– О-о! – прямо-таки экстатически простонал тот. – Это… это невероятно! Никаких следов «бхадха». И какие точные движения… Совершенно нехаотичные. Выверенные… Быстрые… И полный, абсолютный контроль! Аскли, ты все записала? Аскли? Аскли?!

– А-а? – Помощница профессора с трудом оторвала остекленевший взгляд от инопланетника и перевела его на Фливи. – Что вы говорите?

– Аскли, что с тобой происхо… – Тут медик запнулся и, густо покраснев, отвернулся от своей помощницы. Темлин же, наоборот, весьма заинтересованно уставился на сходящуюся часть туго обтягивающих ее роскошные ножки брючин. А инопланетник хмыкнул, качнул головой и, пробормотав: «Господи, я тут с вами окончательно охренею», – подошел к ложу, располагающемуся у боковой стены комнаты, и улегся на него, уставив взгляд в потолок.

Темлин еще несколько мгновений заинтересованно рассматривал только-только осознавшую, что с ней произошло помощницу ученого, тут же попытавшуюся развернуться таким образом, чтобы никому ничего не было видно и не очень-то преуспевшую в этом, а затем повернулся к Фливи.

– Ну что, вы здесь на сегодня закончили, или… – тут он добавил в голос щедрую долю сарказма, – у вас возникли идеи еще каких-нибудь экспериментов?

– А-а?.. Нет, на сегодня все. Я-а-а… мне нужно немного времени, чтобы собрать аппаратуру. – Медик явно чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому слегка тупил и заикался. – И-и-и… надо снять массив данных с регистрац…

– Ну, я думаю, мы сможем сделать это параллельно со сворачиванием аппаратуры. Если вы попросите помочь вам вашего племянника. – Темлин решил, что будет лучше, если снятие массива данных осуществит этот явно находящийся в неадеквате родственник ученого. В случае чего будет на кого перевести стрелки – допуск я ему предоставлю. Или вы непременно хотите сделать это сами?

– А-а-а? Да. То есть нет, пусть это сделает Огребен. Я ему вполне доверяю. – Произнося это, ученый старательно отводил взгляд от племянника. Впрочем, и тот, также не особенно стремился к тому, чтобы пялиться на дядю. А вот покинуть комнату ему явно очень хотелось. Несмотря на то что инопланетник находился от него в ее противоположном конце и тихо лежал на ложе.

* * *

Медико-реабилитационный центр они покинули через час.

Все дорогу все четверо молчали, но когда они уже подлетали к парковке Симпоисы, Темлин развернулся и посмотрел на помощницу Фливи. Да уж, похоже, эту Деятельную разумную до сих пор колотило от возбуждения. На ее щеках играл румянец, она время от времени возбужденно покусывала пухлую губку. Пожалуй, день сегодня и прошел очень неординарно, и закончиться имеет все шансы весьма вкусно. Тем более что, похоже, помочь ей избавиться от переполнивших кровь гормонов из их компании кроме него никто не способен. Уважаемый ученый, судя по его горячечному взгляду, явно эрегирует на свои сделанные сегодня записи, и оторвать его от них сегодня не способен никто на свете. Ну а его племянника до сих пор трясет от ужаса. И вообще, общение с этими странными инопланетниками, похоже, принесет ему не только головную боль, но и весьма волнующие неожиданности. И это хорошо. Интересно, а чем таким интересным ему запомнится завтрашнее посещение? В том, что оно ему непременно чем-то таким запомнится Темлин после всего произошедшего абсолютно не сомневался…

Глава 8

– Вы – чистая, свежая и незамутненная сила этого мира…

Голос адмирала Ямамото звучал негромко, однако его слышал каждый из тех, кто стоял в строю на этом каменистом пространстве, протянувшемся между скальных отрогов километра на полтора. – Вы – гордость и честь Киолы, ее надежда, ее вера…

Сильный ветер трепал береты с оскаленной мордой руигата на кокарде, теребил рукава курток и штанины брюк, гнал через каменистую площадку небольшие вихри песчинок и мелких камешков и швырял их в лицо, стоявших в парадных коробках людей. Но людям, похоже, это ничуть не мешало. Они стояли молча, стиснув руками разложенные в «штурмовой» вариант МЛВ и слушали. Слушали своего адмирала.

– Я горжусь тем, что стою с вами в одном строю…

Тиэлу чувствовал, как у него к горлу подкатил сухой комок, а глаза защипало.

* * *

Их обучение закончилось три недели назад. Двенадцатидневными учениями. Вернее, сначала им объявили, что они полностью закончили обучающий цикл и теперь вправе покинуть учебный лагерь. Но все, кто сделает это до того, как закончатся двенадцатидневные выпускные учения, не будет иметь право называть себя руигат. Однако эти учения будут очень опасными, поскольку они будут проводиться «в обстановке, максимально приближенной к боевой». Это означало, что если до сего дня все их учебные боевые столкновения с применением оружия происходили при положении регулятора мощности МЛВ «болевая фиксация поражения», то во время будущих учений регулятор мощности будет переведен в положение «боевое поражение». А условность будет заключаться только в том, что в прицельные комплексы МЛВ будет внесен запрет на поражение головы противников. То есть, если МЛВ будет наведен именно в голову, прицельный комплекс заблокирует открытие огня. А вот все остальное тело будет неограниченно открыто для поражения. Ну, так им объяснил Линкей, на последних, как он сказал, вечерних занятиях.

– Значит, если мне выстрелят в сердце… – удивленно начал Актелис, когда до всех дошло, что им только что сообщили.

– То тебя убьют, – спокойно закончил инструктор. – Но ненадолго. Сразу после этого на твою тушку нацепят носимый регенератор, после чего ее подцепит один из инструкторов и переправит уже туда, где будут установлены капсулы стационарных регенераторов. И, поскольку мозг в этом случае не будет поражен, максимум через пару суток вы будете снова в полном порядке отправлены обратно к своему подразделению. Но саму смерть и все, что к ней прилагается, вы все почувствуете в полном объеме. – Он замолчал и обвел взглядом своих притихших курсантов, а затем добавил: – Впрочем, и насчет головы таких уж абсолютных гарантий тоже нет. То есть прицельная стрельба напрямую в голову будет, как и сказано, заблокирована, но, скажем, от рикошетов или повторного поражения, когда баллистический луч пробивает насквозь тело стоящего впереди и поражает следующего, уже его и поражая в голову, никто не застрахован. Так что я бы не был бы уверен, что кто-то не погибнет окончательно. – Он замолчал. Курсанты тоже сидели молча, переваривая услышанное. А потом Крэти неожиданно спросил:

– А вас тоже так учили?

Инструктор усмехнулся, а затем, опустив руку вниз, к поясу, отработанным движением выдернул из ножен свой клинок, на который все курсанты давно облизывались. Многие уже давно пытались выяснить, где их инструктора раздобыли такие клинки, и что нужно сделать, чтобы заполучить такой же и себе.

– Знаете, что это такое?

– Клинок Вооруженного, – тут же отозвался Крэти, едва ли не больше всех пускавший слюни на такой клинок и потому собравший о нем максимально возможную информацию, – комбокерамическое лезвие, прогрессивная заточка, математически рассчитанная форма лезвия.

– Верно, – кивнул инструктор, а потом добавил: – Это мое первое оружие. Как вы думаете, что нужно было сделать, чтобы заслужить его?

– Первым выполнить норматив…

– Лучше всех отстреляться…

– Выиграть соревнования по рукопашному бою…

Инструктор, молча улыбаясь, раз за разом отрицательно качал головой. А когда поток предположений иссяк, коротко ответил:

– Убить.

– Убить? Кого? – послышались недоуменные голоса.

– Убить, и не быть убитым, – будто не замечая заданных вопросов, уточнил Линкей. – Или, возможно, даже и быть убитым, но перед этим успеть убить двоих. То есть, чтобы счет был как минимум два – один в твою пользу.

Все недоуменно переглянулись.

– Но кого вы все-таки убивали? – осторожно поинтересовался Тиэлу. Инструктор развернулся к нему.

– Помнишь, кто у меня самый близкий друг? – вроде как без всякой связи с заданным вопросом спросил он.

– Да, инструктор Алкор из второго отделения.

Линкей улыбнулся:

– Он стал Вооруженным после того, как убил меня.

Все ошеломленно замерли. Мысли курсантов были ясно написаны на их растерянных лицах. «Как?! Но… Нет… Это ведь… это просто немыслимо…»

Инструктор вздохнул:

– А всего меня прикончили девятнадцать раз.

– Алкор? – хрипло уточнил кто-то.

– Да, нет, он – только четыре раза. Впрочем, и я его подловил только всего дважды. Этот паршивец всегда был несколько ловчее меня.

– Но… но почему вы убивали друг друга? – Тиэлу с трудом сумел протолкнуть через свою пересохшую глотку эти слова.

– Мы учились, – несколько удивленно пояснил Линкей. Будто удивился тому, как это можно не понять такую простую вещь.

– Учились убивать друзей?

Инструктор усмехнулся:

– У-у-у, курсанты, как все запущено… Подумайте, а кто еще на этой планете способен противостоять руигат, кроме самих руигат? И как можно научиться справляться с сильным противником иначе, чем реально вступив с ним схватку? Или вы считаете, что можно научиться выживать в смертельной схватке, не вступая в нее?

– Нет… – мотнул головой Крэти, но потом с сомнением добавил, – но убивать своих…

– Зато теперь я уверен в том, что у любого из нас, руигат, не дрогнет рука. И если кто-то из них защищает мне спину, то, пока он жив, ни один враг не сможет приблизиться ко мне с той стороны. – Тут инструктор усмехнулся и добавил: – А вы уже и сами знаете, что убить руигат – очень и очень непросто.

Все присутствующие переглянулись, а затем Актелис осторожно спросил:

– Значит, нам тоже придется учиться убивать… – Он запнулся, покосился на остальных, а затем твердо закончил: – друг друга?

– Ну, не сразу, – усмехнулся инструктор. – Насколько я в курсе, первые четыре дня учения будут двусторонними. Две роты против двух других рот. Так что на первом этапе вы все будете сражаться на одной стороне.

– А потом?

– Потом… потом будет сложнее. Во-первых, учения станут сначала четырех-, а затем и пятисторонними. Причем пятая сторона будет формироваться из тех, кто окажется убит. Так что, чем дальше, тем больше в этой пятой команде будет личного состава. Потому что она будет увеличиваться при каждой потере в любой из четырех начальных рот. И вот на этом этапе попавшим в нее придется сражаться со своими друзьями из числа тех, кто выживет на втором этапе учений.

Он замолчал. Все так же некоторое время молча сидели, переваривая только что озвученную информацию, а потом опять подал голос Актелис:

– То есть мы можем не участвовать в учениях?

– Да, конечно, – кивнул инструктор.

– Но тогда мы не сможем называть себя руигат, – уточнил Крэти.

– Ну… официально – нет, но кто может проследить, как вы там будете себя называть, когда разъедетесь из лагеря? – усмехнулся Линкей.

– А носить форму и кокарду на берете мы сможем? – возбужденно уточнил Паунис.

– Ну, ребята, – рассмеялся инструктор, – ну что вы как дети, право слово? Официально – конечно, нет. Но неужели вы думаете, что кто-то как-то будет следить за тем, что вы носите, что вы кому говорите или как вы себя называете? Да кому это нужно?

– Но… – недоуменно начал Шорей, – в чем же тогда смысл того, чтобы… – Тут он запнулся и просяще покосился на остальных. Линкей покачал головой:

– Да уж, никогда не думал, что это придется объяснять. Вот скажите, зачем вы когда-то пришли на место сбора?

– Ну… чтобы стать руигат, – осторожно ответил Крэти.

– И?

– Что?

Инструктор сокрушенно вздохнул, а затем терпеливо, как это обычно объясняют детям, пояснил:

– Вот именно – стать, а не… одеться, как руигат, нацепить кокарду, как у руигат, заиметь мышцы и дыхалку, как у руигат, и все такое прочее. Так что, какое имеет значение то, как вы будете себя называть и что надевать, если вы не станете руигат?

Все мгновенно посерьезнели. Некоторое время над их тесным кружком висела напряженная тишина, а затем Крэси спросил:

– Скажи, Линкей, а как ты убил в первый раз?

Инструктор вздохнул и задумался, а затем переспросил:

– Что именно ты хочешь узнать об этом?

– Ну… все, – смутился курсант. – Куда попал? Что ты чувствовал, когда убитый тобой товарищ упал? Как он к этому отнесся?

– Когда убитый мной товарищ упал, я почувствовал жуткое облегчение, – усмехнулся инструктор. – Потому что пока я его убивал – он так и не смог закричать. А для нас было важно не поднять тревогу. Потому что нас было всего четверо, а противостояли нам целых семь человек.

– Так ты его зарезал? – ошарашено выдохнул Актелис.

– С чего бы это? – удивился инструктор. – Я же сказал: это, – он подкинул клинок над ладонью, – мое первое оружие. Чем бы я мог зарезать своего противника? Я его сначала придушил, а потом добил камнем. Тарсин тогда показал себя настоящим бойцом – до самого последнего момента пытался вырваться и подать сигнал спящим товарищам. Но я подловил его на выдохе и так до конца и не дал возможности сделать вдох. – Инспектор обвел сидящих насмешливым взглядом и усмехнулся. – Вот так ребятки, а вы все время вашей учебы гадали, откуда мы, такие стальные звери, взялись. Нас просто так учили.

– А чего же нас тогда так не учили? – угрюмо пробормотал Крэти.

– За время нашего обучения погиб каждый десятый, – тихо произнес Линкей. – Считаете, что имело смысл продолжать платить такую цену?

– Но вы же заплатили! – Крэти вскочил на ноги. – А что теперь мы? Ты предлагаешь нам теперь тоже только называться руигат?

– Я… все мы, предлагаем вам стать руигат, – негромко ответил инструктор. – И прекрати истерить. К тому же, я думаю, дело не только в потерях. Просто вы пришли сюда, будучи уже хоть как-то знакомыми с насилием. И немного представляя, чем и как вам здесь предстоит заниматься. Глупо представляя, нелепо, по-детски, но представляя. Мы же были полными телками. Мы вообще не представляли себе, что такое возможно. И… ты что же, считаешь, что стать руигат – это просто научиться убивать? Или даже – научиться убивать своих друзей? Так, что ли?

– Нет.

– Тогда вот скажи мне… а вернее, все вы подумайте и скажите: что же такого должно произойти на учениях, что должно сделать вас настоящими руигат?

Курсанты молчали довольно долго. Потом Крэти робко спросил:

– Научиться убивать без трепета и равнодушно?

– Хотел бы я посмотреть на такого урода, который это умеет, – с явной угрозой в голосе произнес инструктор. – Разок. Перед тем, как его прикончить.

Крэти едва заметно вздрогнул. Впрочем, и Тиэлу так же почувствовал себя при этих словах инструктора очень неуютно.

– Поймите, курсанты, жизнь человека – это действительно ценность. Для всех. И для нас, руигат, тоже. Мы вынуждены были научиться убивать и, совершенно точно, сможем и будем это делать. Но только лишь из-за того, что иначе нет ни единого иного шанса исполнить наше предназначение и вернуть Потерю. – Линкей сделал паузу, снова обвел их взглядом и подмигнул: – Ну что, больше ничего не придумали? Жаль. Я ведь вам практически подсказал.

Все недоуменно переглянулись. Инструктор вздохнул.

– Руигат – это тот, кто всегда выполняет приказ, – тихо начал он. – И ничто: ни враги, ни гибель товарищей, ни случайности, ни собственная смерть не могут помешать ему сделать это. Для руигат нет ничего невозможного. Его ничего не сможет остановить. Ничего и никто. Он придет, исполнит свой долг и уйдет. Если нужно – не тронув никого и не потревожив ни единой травинки. А если нужно – уничтожив всех, кого встретит на своем пути. Людей, зверей, червей – все равно. – Он обвел всех, сидящих перед ним гордым взглядом и закончил: – Вот так-то, птенцы. Если вы не готовы к этому… или хотя бы не готовы этому научиться, значит, вам нечего делать на учениях. И вы никогда не сможете стать руигат. В этом случае вам стоит сегодня же попроситься в «каплю» и сдернуть отсюда как можно быстрее. А остальным пора уже идти спать. Завтра для них начнется тяжелое время…

* * *

– К торжественному маршу!

Тиэлу вынырнул из воспоминаний и встрепенулся.

– Поротно!

Руки стиснули МЛВ, развернутый в «штурмовое» положение, считающееся парадным.

– На одного линейного дистанции!

Тем, что инструктора именовали «строевой подготовкой», они занимались всего четыре дня. Впрочем, после того обучения, через которое они все прошли, освоить некий не слишком-то и сложный моторный навык, заключающейся в основном в умении несколько особенным образом распрямлять и опускать ногу и держать выпрямленной спину, для подавляющего большинства было раз плюнуть. Ну как это им говорили инструкторы. Впрочем, последующее полностью подтвердило их слова.

– Равнение направо!

Тиэлу повернул голову направо и немного вздернул подбородок.

– Шаго-ом – марш!

И в следующее мгновение каменистая площадка импровизированного плаца вздрогнула от удара сотен разом впечатавшихся в нее подошв…

* * *

В последний вечер перед учениями они долго не могли заснуть. Это аукнулось им всем буквально через пятнадцать часов, хотя системно ничего не поменяло. Потому что за все время учений им удалось поспать едва ли более двадцати часов. Вследствие чего под конец учений Тиэлу даже начал завидовать Актелису, которого убили целых девять раз. Пребывание в регенераторе, конечно, не слишком напоминало обычный сон, но после него первые часов пятнадцать хотя бы не сильно хотелось спать. Да и усталость вновь начинала чувствоваться как минимум часа через четыре… Его-то самого убили всего пять раз. Причем только один раз от него практически ничего не зависело, то есть по-любому бы грохнули. А остальные четыре – имелся шанс вывернуться. Причем дважды – даже и очень хороший. Но… протупил. Однако как бы там ни было, заснуть в ту ночь подавляющее большинство смогло далеко не сразу.

Тиэлу долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь заставить свой организм уйти в сон, но возбуждение по поводу того, что должно было скоро начаться, было слишком велико. А сумеет ли он, наведя прицельный маркер не на мишень, (пусть даже и очень реалистичную, но и очень чуждую, изображающую фигуру одного из тех, кто убивал Деятельных разумных на Оле во время Потери), а на своего товарища, того, с кем он спал, бегал марши, ел из одного котла, ходил в наряды и все такое прочее – нажать на спусковой крючок? И если да, то кем он станет после этого? А кем он станет, если так и не сумеет? И как к нему в этом случае начнут относиться его товарищи?

– Не спишь? – негромко спросил тихонько подошедший и устроившийся рядышком Шорей.

– Нет, – не открывая глаз, ответил мастер.

– Я тоже, – вздохнул Шорей. – Все думаю: а что будет, если те, кто улетел, побегут прямо в Симпоису?

– А что, кто-то улетел?

– Говорят – семеро.

Тиэлу помолчал, а потом произнес:

– Странно…

– Что?

– Что кто-то улетел. Выдержать такое и отказаться от последнего шага…

– А может, они и то, что было, еле-еле вытерпели. Нас же до вчерашнего вечера просто не отпускали. Так что эти семеро, может быть, не столько учились быть руигат, сколько пытались дожить до того момента, когда им удастся наконец-то вырваться из того, что они считали адом.

– Может, и так… – согласился Тиэлу. – Но все равно странно. Неужели за это время они ничего не поняли?

– Да, по идее, должны бы. Я вот тоже надеюсь, что они никуда не побегут. Я слышал, что скандал с Алым Бенолем разразился из-за того, что комиссия Симпоисы прибыла в тренировочный лагерь еще до того, как был полностью закончен тренировочный цикл, поэтому переформатирование психики у некоторых курсантов оказалось не закончено. Вот они и принялись визжать насчет того, как им плохо, как их тут все мучают, ну и все такое прочее… Нам же вчера сказали, что тренировочный цикл полностью закончен.

– Нет.

– Нет?

– Он будет закончен только после учений. Все остальное – всего лишь подготовка к тому, что будет происходить в эти двенадцать дней, – убежденно произнес Тиэлу. – Иначе бы не было этой зависимости в праве именоваться руигат.

– Ну… может, ты и прав, – согласился Шорей. – И значит, я не зря волнуюсь по поводу того, что кто-то может кинуться напрямую в Симпоису.

– Зря.

– Почему это?

– А что может сделать с нами Симпоиса?

– Как что? – не понял Шорей. – Запретить, например, учения.

– И?

– Что?

Тиэлу открыл глаза и сел на вспененном коврике. За время обучения они научились спать на голых камнях, питаться травой, голодать по несколько дней и растягивать одну флягу воды на три дня марша. Но постепенно они все обросли разным снаряжением, способным, скажем, сделать сон на камнях не менее комфортным, чем на мягкой перине, и столь же эффективно восстанавливающим силы. Или, например, фильтром, способным превратить в питьевую воду даже собственную мочу. Или, скажем, сбалансированными саморазогревающимися полевыми пайками, способными поддерживать силы на марше куда лучше, чем трава, молодые побеги или сырые улитки… Короче, всем тем, что помогало длительное время в любых условиях поддерживать высокую эффективность боевой единицы.

– И ты собираешься их послушать?

– Но… – Шорей изумленно воззрился на него. – Это же Симпоиса!

– То есть сборище людей с совершенно зашоренными мозгами и извращенными представлениями о реальности, принимающее решения в соответствии со введенными еще тысячелетия назад идеологическими установками, да еще и осудившее и подвергнувшее остракизму единственного из них, кто оказался способным реально оценить происходящее и попытаться найти более-менее действенное решение декларируемой задачи? Я ничего не упустил?

– Ну… я… – стушевался Шорей, а потом упрямо вздернул подбородок. – И что? Теперь надо всем просто плюнуть на Симпоису и ввергнуть планету в хаос?

– Нет, – усмехнулся Тиэлу.

– Тогда что ты предлагаешь?

– Да просто делать свое дело, – пожал плечами мастер. – Пусть Симпоиса занимается тем, чем и занималась. Более того, если она завтра введет новые требования на оформление вкусовых композиций – я безропотно подчинюсь ее указаниям. Но в Потере она не смыслит ничего, понимаешь, – ну вообще ничего. Поэтому все, что Симпоиса будет от меня требовать по поводу нее, я буду просто игнорировать. И если завтра здесь появится вся она в полном составе и начнет запрещать нам проводить учения… Я точно не знаю, но мне кажется, что все окончится тем, что мы просто будем проводить учения в несколько более сложной обстановке. То есть все усилия Симпоисы просто окажутся еще одним сбивающим фактором, который мы, если мы, конечно, хотим по праву именоваться руигат, должны будем преодолевать наряду с остальными. Или ты считаешь, что Симпоиса действительно способна нам серьезно помешать?

– Ну-у-у, не знаю… они могут напустить на нас Избранных?

Тиэлу окинул собеседника насмешливым взглядом.

– Тебе самому-то не смешно?

– А что, ты будешь убивать Избранных?

– А что, их потребуется убивать?

– А если… если они отключат регенерационные капсулы?

– Значит, руководитель учений добавит какой-то из рот еще одну вводную. Предполагаешь, какой она будет, или тебе подсказать?

– А… еще, говорят, у членов Симпоисы есть такие специальные парализаторы…

– А ты считаешь, что парализаторы в руках членов Симпоисы более опасны, чем МЛВ в руках людей, обученных обращаться с ними так же, как этому обучены мы?

Шорэй посмотрел на него долгим взглядом, а затем тихо произнес:

– Знаешь, Тиэлу, я не знаю, как там пойдут учения, но вот что я тебе скажу. Ты – руигат, точно. У тебя есть задача, и тебе плевать, какие трудности встретятся на пути ее воплощения. Все эти трудности для тебя – не препятствие, наличие которого дает возможность оправдать неудачу, а… ну, не знаю… всего лишь некое дополнительное упражнение для воли и ума, добавляющее интересу жизни, но не сильно влияющее на результат. И… спасибо тебе.

– За что?

– Благодаря тебе я, похоже, понял, что значит быть руигат. – После чего Шорей встал и отошел к своему коврику. Тиэлу же проводил его взглядом, вздохнул и пробормотал:

– Мне бы твою уверенность. – После чего лег на коврик закрыл глаза и почему-то быстро уснул. А всего через два часа их подняли «в ружье». Учения начались…

* * *

После прохождения торжественным маршем их распустили по отделениям.

– Ну, вот и все, ребята, – улыбаясь сказал Линкей, когда они собрались в тесный кружок вокруг него, – теперь вы все руигат. Я – горд, честно. И не только тем, что вы все выдержали, но еще и тем, что ни один из вас не попытался отказаться.

В ответ все загомонили:

– А то!

– Спасибо, Линкей!

– Да разве ж могло быть иначе?

И только Тиэлу тихонько спросил:

– А что теперь?

И все замолчали и уставились на своего инструктора. Бывшего инструктора, поскольку теперь уж он был им не инструктором, а… боевым товарищем, возможно, командиром, может быть, старшим, но уже не инструктором… Он же усмехнулся:

– Теперь… теперь мы почистим и смажем оружие, уложим его в контейнеры, сложим снаряжение, загрузим «капли» и… разойдемся.

– Как?

– Куда?

– Зачем?

– А как же Потеря?

– Вот на этот вопрос вам и надо будет поискать ответ, – мягко произнес Линкей. – Так же, как искали его мы. Потому что если… вернее, когда мы вернем Потерю, нам потребуется еще и сделать так, чтобы Киола приняла ее от нас. От тех, кто способен не просто, как это стыдливо звучит в устах киольцев, «практиковать насилие», а будет убивать. Причем, не так, как вы делали это на учениях, то есть «почти понарошку» – убить и тут же оживить, – а насмерть, и не одного – двух – десять, а сотни, а то и тысячи. Причем, разумных, – он усмехнулся, – и очень, при этом, деятельных. Потому что там, – бывший инструктор поднял руку и указал в небо, туда, где за ослепительным шаром звезды скрывалась многострадальная Ола, – врагов будет намного, – даже не в разы, а на порядки – больше, чем нас. И если мы не убьем их – они убьют нас. И тогда мы никак не сможем помочь Оле и вернуть Потерю. – Он сделал короткую паузу, окинул их задумчивым взглядом, а потом закончил: – А главное, вам надо будет научить Киолу жить с руигат. И это будет едва ли не самое сложное из ваших заданий. Но ведь руигат никогда не сдаются и всегда выполняют приказ, не так ли? – И Линкей рассмеялся, а все облегченно рассмеялись в ответ. Но потом Крэти не выдержал и снова поинтересовался:

– И все-таки, когда мы отправимся на Олу?

– Скоро, – усмехнулся бывший инструктор. – Очень скоро и… скорее всего, даже раньше того, чем вы успеете выполнить ту задачу, которую я вам только что озвучил. Так что пока начинайте работать над поставленной задачей и… ждать сигнала. Все получили новые коммуникаторы?

– Да…

– Конечно…

– Уже настроили…

– Вот и отлично. А теперь полчаса перерыв – и приступаем к финальной чистке оружия. Кстати, адмирал разрешил всем оставить себе комбинезоны и береты. – Линкей усмехнулся. – Радуйтесь, нам, например, после обучения этого сделать не разрешили. Впрочем, возможно, дело было в том, что наш тренировочный цикл закончился не совсем так, как планировалось.

– Ух ты…

– Круто…

– Здорово…

Когда они покончили с погрузкой вооружения и снаряжения, в лагере разожгли несколько костров, что запрещалось делать на протяжении всего обучения, после чего все устроились вокруг них на камнях и на охапках травы, как в первые несколько недель обучения. Впрочем, подобной ночевкой никого из них уже давно было не испугать.

Поначалу все было тихо. Народ переговаривался, кто-то негромко пел. Люди слонялись по лагерю от костра к костру, перемешиваясь, вспоминая прошедшие учения и вообще эти долгие месяцы обучения, оставшиеся позади. Но все это вполголоса. Уж слишком сильно вбили в них понятие зрительной, тепловой и акустической маскировки. Однако мало-помалу, все раскочегарились. Народу явно прибавилось. К их костру тоже подсело несколько незнакомцев. Причем, судя по очень характерным взглядам и довольно заметно поношенным комбинезонам, похоже, из «старых» руигат. Впрочем, Тиэлу смел надеяться, что после этих учений и его взгляд стал чем-то похож на взгляды «старых» руигат.

Некоторое время все тихо беседовали, разбившись на небольшие группки, но затем у соседнего костра Шлагер, известный танцовщик, для того чтобы стать руигат, даже покинувший ряды Избранных, вскочил на ноги и пошел вокруг костра в новом танце, похоже, только что придуманном им. Вокруг костра тут же захлопали в ладоши, отбивая ритм, а от соседних костров к этому начали подтягиваться еще люди. Тиэлу же решил остаться на месте. Их костер был близко, и от него все было видно довольно хорошо… Он сидел и молча смотрел на танец, как вдруг один из незнакомцев, присевших к их костру, до сего молча вглядывавшийся в танец, удивленно произнес:

– Ну, прям лезгинка!

– Что? – тут же поинтересовался другой.

– Да так, – отмахнулся первый, – вспомнилось кое-что, еще с Земли.

Сердце Тиэлу при этих словах пропустило удар. Несколько мгновений он сидел, ошеломленный тем, что рядом с ним оказалась пара тех самых легендарных инопланетников, с которых и начались руигат. А затем он осторожно подвинулся поближе и вгляделся в этих двоих. Но, как тут же выяснилось, сюрпризы на этом не кончились. Едва только он придвинулся, как из-за его спины раздался громкий голос:

– Ну что, может, вздрогнем?

– Опять твоего вонючего «вполне приличного бурбона», ude? – скривившись, отозвался один из этих двоих.

– А чем тебе не нравиться мой бурбон, белобрысая сволочь?

– Вонью!

– То есть ты пить не будешь? – уточнил выступивший из-за спины Тиэлу коренастый руигат, усаживаясь у костра. В его руках была большая емкость, в которой плескалось что-то непонятное.

– Буду, – вздохнул белобрысый дюжий руигат с бросающимся в глаза шрамом на лице, – но с отвращением.

– Если с отвращением, то лучше не пить, – авторитетно заявил коренастый.

– Нельзя не пить, – покачал головой первый, тот, кто смотрел на танец Шлагера. – Традиция.

– То-то же. – Коренастый наставительно воздел палец вверх, после чего повернулся к Тиэлу и подмигнул ему, а затем окинул взглядом все отделение и весело спросил: – Невооруженные есть?

– Нет, Мистер старший инструктор, – весело ответил Линкей. – У каждого на счету минимум по три убитых, а вот у него, – он хлопнул по плечу Тиэлу, – аж одиннадцать.

– Ну, тогда с него и начнем. Подставляй посуду!

Мастер замедленно, будто во сне, протянул кружку. Старшие инструкторы… легендарные старшие инструкторы… Первые… Товарищ старший инструктор, Герр старший инструктор и Мистер старший инструктор. Какие легенды рассказывали о них Линкей и остальные инструкторы! Причем, не только отделенные, но и взводные, и даже ротные инструкторы. Как он мечтал сначала увидеть их… А потом, когда во время учений эта его мечта была наконец воплощена в жизнь, хотя увидел он их очень издалека, встретиться с ними и поговорить. И вот все они сидели здесь. Все, кто пришел на Киолу, чтобы помочь ей вернуть Потерю. Ну, почти… Кроме адмирала. Но он видел и слышал его во время выпуска, перед торжественным маршем. А вот эти три легенды сидели сейчас у их костра. На расстоянии всего лишь вытянутой руки…

– Ну что сидишь? – усмехнулся легендарный Мистер Старший инструктор, – пей.

– А-а-а? – Тиэлу вздрогнул и недоуменно уставился на кружку в своей руке, из которой сильно воняло. – Й-а-а-а хотел, то есть мне надо…

– Ты пей, пей, – ласково подтолкнул его под руку Мистер старший инструктор, – а то, не дай Бог, выдохнется.

Тиэлу сглотнул. Ему столь о многом надо их расспросить. О многом посоветоваться. Но это потом.

Сначала надо выпить то, что просят. Он еще не сошел с ума, чтобы отказаться выполнять распоряжение самого старшего инструктора. Мастер поднес кружку к лицу и… вздрогнул, вдохнув жуткий запах.

– Ты это, выдохни сначала, а потом раз – и залпом, – посоветовал Мистер старший инструктор. – Это не так сложно. Все сумели освоить. Ну?

Тиэлу отодвинул кружку от лица, глубоко вдохнул, выдохнул и… большим глотком хлебанул из кружки.

– А-кха-кха-кха… Ы-ыхх-ха-ха.

– Ну и хлипкая молодежь пошла, – усмехнулся Мистер старший инструктор. – На-ка вот, зажуй хлебушком и сальцем. Иван лично солил.

– Ы-па… ыпасибо, – с трудом прохрипел Тиэлу, заталкивая в горящий рот куски каких-то продуктов. – О-осень, ох-чень необышное вкусовое сочетание. Очень…

– Ничего, привыкнешь. – Мистер старший инструктор покровительственно похлопал его по плечу, после чего повернулся к остальным. – Ну, чего сидите? Вручайте.

– Держи, парень. – Один из тех двух, что первыми присели к их костру, протянул Тиэлу какой-то предмет. – Раньше мы вручали их сразу, как заслужил, но с этими учениями все сбилось напрочь. А этот торжественный марш, который придумал адмирал, слегка того, перебрал с пафосом. Поэтому мы и решили вот так, по-простому.

– Ш-што ето? – с трудом произнес Тиэлу. Губы и язык отчего-то напрочь отказывались слушаться.

– А ты посмотри…

Тиэлу попытался сфокусировать глаза на том, что лежало в его руке. Это был… Клинок Вооруженного. Он вскинул голову и глупо улыбнулся. Так вот значит, как…

– У-у-у, парня-то совсем повело, – протянул кто-то сбоку. – Ну да в моем бурбоне градусов пятьдесят пять минимум, а он хватанул почти полную кружку. Так что вы это… положите-ка его и клинок засуньте куда-нибудь, чтобы ненароком не порезался… Вот так, правильно… Давай, руигат, спи, все остальное – завтра.

Глава 9

– Вы обязаны немедленно, слышите, немедленно остановить этот хаос!

Тэра устало потерла лоб и вздохнула.

– Мы делаем все, что можно, уважаемый Серый Криэй. Но мы физически не способны успеть всюду. Избранных всего десять тысяч, и ни мы, ни кто либо другой не способны противостоять вспышке насилия в одиночку. Только сбалансированной командой. Причем, чем большее число нас будет в этой команде, тем более быстрым и эффективным получается результат. Но сегодня, вследствие нарастания числа и частоты вспышек насилия, мы оказались раздерганы на мелкие коллективы, всего человек по двенадцать-пятнадцать. А как показала практика, столь малым числом нельзя достигнуть длительного и устойчивого результата. Так что в настоящий момент все наши достижения – всего лишь временная ремиссия.

– А если набрать еще Избранных? – поинтересовался кто-то из медицинской секции.

– Вы готовы объявить новый общепланетный конкурс, а после него еще ждать где-то около года, до того момента когда новые Избранные не пройдут обучение и не наберут нужную форму? – криво усмехнулась Пламенная. Ей сто лет не упало торчать в Симпоисе и отвечать на дурацкие вопросы Деятельных разумных, основная масса которых разбиралась в обсуждаемой теме довольно смутно. Нет, волновал он их всех очень сильно, но период начального воодушевления, когда целые коллективы отодвигали все свои текущие проекты и набрасывались на проблему насилия, остался позади. Симпоиса оказалась не готова к вторжению насилия в жизнь ничуть не меньше, чем и все остальные Деятельные разумные Киолы. Поэтому, когда частота и география вспышек насилия начали бурно расти, первоначальное воодушевление быстро сошло на нет, и подавляющее большинство членов Симпоисы, потерпев неудачу в своих усилиях, постепенно вернулись к старым проектам, постаравшись максимально абстрагироваться от всего, что было связано с насилием. Вследствие чего все, что связано с насилием, по умолчанию было как бы признано епархией Тэры и ее Избранных. Мол, вам поручили – вот и мучайтесь. Ну, она и мучилась. До того момента, пока в ее работу не вмешалась политика…

– Но-о-о… можно же как-то мобилизовать других танцоров, воззвать к их долгу перед всеми Деятельными разумными Киолы, – раздалось из сектора архитекторов.

– Всех, кого можно, мы уже мобилизовали, – устало ответила Тэра. – Не все способны напрямую столкнуться с насилием и сохранить рассудок в относительном порядке. Даже если сами считают, что готовы к этому. Например, в Избранные набирались именно те, кто считал себя способным противостоять насилию, но с того момента, как начались эти вспышки, мне пришлось исключить из числа Избранных почти тысячу триста человек. Нет, все мы, в той или иной степени, испытали шок при первой встрече с насилием. Но основная часть Избранных сумела его преодолеть, а вот эти тысяча триста – не сумели этого сделать.

– Но… возможно, стоит дать им, а также другим, еще один шанс? Возможно, во второй раз… – несколько растерянно предложил кто-то из геологов.

– У них был и второй раз, и третий, и многие другие, – пояснила Тэра. – Ни один Деятельный разумный не оставил нас после первой же неудачи. Эти тысяча триста – те, кто не смогли преодолеть свой ужас перед насилием после множества попыток. Либо те, чьи способности к преодолению оказались неустойчивыми.

– То есть? Как это? Что значит неустойчивыми? – посыпались вопросы из разных секторов.

Пламенная наклонилась к развернутому около ее установленного в самом центре полукруглого зала Совета Симпоисы кресла окну и парой выверенных движений вывела на большой экран заранее отобранную запись.

– Вот, посмотрите, это случай в Трэмин Рэмон около двух месяцев назад. Вы все знаете, что до настоящего момента в нашем распоряжении имеется только один метод противодействия насилию. Это комплексное эмоциональное воздействие на Деятельных разумных, осуществляемое через музыку, визуальные эффекты и иные каналы психоэмоционального воздействия. Еще на этапе разработки теории такого воздействия было рассчитано, а позже и полностью подтверждено практикой, что для того чтобы это воздействие было достаточно эффективным и способным остановить насилие, очень важно строго выдержать все параметры выступления. И в первую очередь это касается танца. Необходимо очень жестко и строго удерживать его рисунок, не допускать заметных отклонений и уже тем более не сорвать его. Потому что если это происходит… – Тут она замолчала, и все внимание находившихся в зале Совета Симпоисы оказалось приковано к экрану. А на нем шли кадры очередной вспышки насилия, охватившей поселение Трэмин Рэмон. Перекошенные лица, вскинутые руки, стискивающие палки, камни, обломки мебели, разинутые в диком реве рты…

Тэра бросила быстрый взгляд на членов Симпоисы. Да уж, даже понимание того, что это всего лишь запись, не позволило присутствующим сохранить хотя бы видимость спокойствия. На лицах сидящих на расположенных амфитеатром креслах отражалась целая гамма эмоций – страх, отвращение, горечь, презрение, жалость…

Но какофония звуков, сопровождавшая движение обезумевшей толпы, внезапно оказалась заглушена новыми звуками. Сначала слух обласкали звонкие колокольца, затем полилась мелодия свирели, потом вступили четкие и звонкие ритмы эльстрели и тамвангрина[37], а еще через несколько мгновений на толпу обезумевших людей потоком полилась гармоничная мелодия… И опустились руки, и помягчели лица, и мало-помалу начал затихать озверелый рев. А из глаз обезумевших людей постепенно стала уходить ярость. Между тем, чуть дальше, на перекрестке двух улиц, закружился в танце десяток Избранных.

Минута, другая, третья… всем, глядящим на изображение, было видно, что зачаровывающий танец Избранных все больше и больше завораживает смотрящих на него. Многие уже выпустили из рук все те палки, камни и обломки мебели, которые они сжимали. На некоторых лицах появились первые, еще очень робкие улыбки. Кое-кто начал покачиваться и притопывать ногой в такт льющейся мелодии… Но тут один из стоявших в первом ряду жертв вспышки насилия как-то неудачно переступил с ноги на ногу, так, что его качнуло прямо навстречу одному из Избранных, который как раз в этот момент проделывал одно из достаточно сложных танцевальных па, и…

Похоже, Избранный просто испугался, потому что даже позже, при замедленном просмотре, никто не смог уловить момента, когда попавший под вспышку насилия Деятельный разумный и танцующий Избранный как-то соприкоснулись. На записи было ясно видно, что даже в момент максимального сближения между ними все равно оставалась еще минимум пара ладоней. Но вот последствия этого случайного движения оказались воистину трагическими. Избранный шарахнулся в сторону, сорвав с траектории движения свою партнершу. Та врезалась в соседнюю пару, партнера в которой вышвырнуло за пределы свободной от людей площадки, где вели свой танец Избранные. А его упавшее тело, в свою очередь, опрокинуло нескольких Деятельных разумных из числа тех, что стояли прямо у самой площадки. Они также упали и покатились по земле, сбивая других, отчего на той стороне площадки, в которую отлетел один из Избранных, образовалась куча из столкнувшихся и упавших людей.

И тут кто-то из, вроде как, до этого происшествия почти успокоившихся людей, взревел и, подняв палку, опустил ее на кого-то из соседей. Это стало переломным моментом, потому что рев тут же подхватили, и в воздух как по команде взвились камни, палки, а потом, чуть погодя, даже тела Деятельных разумных, а также обрывки одежды, обломки мебели и стенных панелей, шматки окровавленной кожи…

– Остановите! – прохрипел кто-то, и Тэра тут же прекратила трансляцию. Впрочем, и того, что уже было показано, большинству присутствующих хватило с лихвой. Между рядами замелькали фигуры в форме медиков, во втором ряду с легким жужжанием начали распаковываться гравиносилки. Видно, кому-то стало настолько плохо, что потребовалась доставка его в медицинский пункт…

Пламенная молча ожидала, когда наконец закончится вся эта суета, ибо продолжать выступление, пока основная масса слушателей еще не пришла в себя, было совершенно бесполезно. Но, наконец, через полчаса все более-менее улеглось.

– Как вы могли увидеть, – продолжила Тэра, когда возбуждение, вызванное столь шокирующими кадрами, немного улеглось, – сбой воздействия, да еще сопровождавшийся тактильным контактом с объектами воздействия, привел к тому, что мы не только не смогли купировать ситуацию, а наоборот, ситуация полностью вышла из-под контроля и ее развитие пошло по куда более негативному варианту, чем это произошло бы даже без нашего вмешательства.

– Почему вы так считаете? – задиристо вскинулся Серый Криэй. Тэра знала, что он был одним из основных инициаторов этого заседания Совета Симпоисы, на котором, как гласила повестка дня, собирались рассмотреть «преступную бездеятельность члена Совета Симпоисы Тэры Пламенной». И эта его инициатива как раз и была той самой политикой, которая и привела ее к тому, что она в настоящий момент сидела здесь и теряла время на объяснение очевидного сонму лиц, которых все, что она говорила, не слишком-то и интересовало. Нет, появись хоть малейший шанс на то, что с охватившей общество Киолы волной насилия можно справиться хоть в какие-то внятные сроки, и сама Пламенная, и большинство членов Симпоисы с энтузиазмом бросились бы в бой. Но пока этого шанса не просматривалось, ничем иным, кроме площадки политической борьбы, сегодняшнее заседание стать не могло. А ей сейчас было ой как не до политики.

– Мне напомнить Симпоисе общее число пострадавших в Трэмин Рэмон? – холодно поинтересовалась Тэра.

– В этом нет необходимости, – столь же холодно ответил ей Желтый Влим, под чьим председательством и протекало это заседание. Он был против его проведения, о чем и поведал Тэре перед его началом, но, к его сожалению, любой из Цветных имел право потребовать сбора Симпоисы для обсуждения любого, поставленного перед нею этим самым Цветным, вопроса.

Впрочем, на самом деле поставленный перед Симпоисой вопрос и действительная причина сегодняшнего заседания друг с другом коррелировали не слишком. Ибо основной причиной «наезда» Серого Криэя на Пламенную было то, что она исключила из числа Избранных родного сына Серого – Шпарака, которого тот, как поведал Тэре сам Желтый Влим, вроде как, готовил на пост главы Избранных. Куда при этом должна была деться Пламенная, ни она, ни сам Желтый Влим не понимали. Наверное, Серый рассчитывал, что Тэра просто растает в воздухе, как утренний туман…

Столь ярко выраженная родственная привязанность была вовсе не характерна для Деятельных разумных Киолы. И Серый Криэй ранее так же не демонстрировал ничего подобного. Все свои силы и время он, давно и страстно мечтавший о должности Главы Симпоисы, однако до недавнего момента не имевший ни единого шанса ее получить (несмотря даже на свой статус Цветного), тратил на то, чтобы хоть как-то увеличить любую поддержку своим претензиям.

Около года назад все внезапно изменилось. Серый Криэй неизвестно почему воспылал родственными чувствами к своим весьма, как выяснилось, многочисленным потомкам и принялся собирать их вокруг себя, проявляя при этом активное участие в их не слишком, до этого момента, успешной жизни.

Первое время все, кто так или иначе услышал об этом, просто недоуменно пожимали плечами. Однако некоторое время спустя выяснилось, что эта внезапно вспыхнувшая привязанность – не что иное, как новая стратегия продвижения самого Криэя к вершинам власти. Серый, собрав под свое крыло всех своих многочисленных родственников и потомков, некоторое время попудрил им мозги посылами по поводу святости родственных уз, тяги родной крови и всего такого прочего, сколотив из них довольно сплоченную команду, а затем принялся активно двигать своих внезапно для всех (в том числе и для них самих) возникших родственников на различные административные посты. Сначала не слишком важные и заметные, потом более серьезные, а в последнее время, опираясь на влияние уже продвинутых и возросший, вследствие этого, свой собственный ресурс влияния, он замахнулся и на некоторые ключевые. Например, на место главы Избранных, которые год назад внезапно для всех стали самым главным и самым значимым для всей Киолы проектом Симпоисы. Именно вследствие того, что само общество Киолы оказалось охвачено волной насилия.

Но, несмотря на некоторые первоначальные успехи, с продвижением на это место одного из своих наиболее близких и лояльных к нему отпрысков у него ничего не получилось. И не потому что Тэра была так уж категорически против того, чтобы скинуть со своих плеч статус главы Избранных. Она уже забыла, когда нормально спала, ела не на бегу и… да вообще занималась чем-то, что могло бы доставить удовольствие женщине. Так что скинуть этот непомерный груз было ее едва ли не самой заветной мечтой Пламенной, и она бы сделала это с радостью… если бы кандидат на ее место оказался бы достойным его. Но Шапрак на роль главы Избранных не годился совершенно.

Во-первых, он был туп и при этом страшно спесив и амбициозен. На этом можно было бы и закончить, но, к сожалению, только упомянутыми недостатками дело не ограничивалось. Во-вторых, он просто был плохим танцором. Шапрак слабо чувствовал мелодию, часто сбивался, с трудом освоил несколько ключевых па, да и те исполнял довольно грязно и небрежно. Именно поэтому он первоначально и не попал в число Избранных. Однако, как Тэра уже упоминала на сегодняшнем заседании, в какой-то момент ей пришлось дополнительно мобилизовать практически всех, кто мог и хотел присоединиться к Избранным в их противостоянии насилию. Причем за Шапрака просил лично Серый, и Тэре в тот момент не пришло в голову не только отказать ему, но и хотя бы потребовать, чтобы он прошел через стандартный отбор. Несмотря на все то, что случилось с бывшим Цветным Бенолем, ее пиетет перед Цветными на тот момент был еще слишком высок. Как же потом она жалела об этом своем упущении…

Но и это было еще не все. Третьим было то, что, как выяснилось, сын Криэя был трусом и паникером. Пламенная не зря выбрала для демонстрации эпизод в Тэрмин Рэмон. Именно Шапрак и был тем самым Избранным, который сбил рисунок танца и послужил причиной катастрофического развития ситуации. Причем это была уже третья попытка использовать его в составе дежурных групп срочного психоэмоционального воздействия, которые и направлялись в места вспышек насилия. Первые две он к тому моменту сумел успешно провалить. Хотя и катастрофы из-за него до этого момента также не случилось… Но даже не это было ключевым моментом для его исключения. В конце концов, часть точно таких же психологически неустойчивых Деятельных разумных Тэра решилась оставить в рядах Избранных, просто исключив их из состава дежурных групп психоэмоционального воздействия и поручив им некие другие обязанности, например дежурства у экранов Координационных центров. Уж на то, чтобы зафиксировать тревожный сигнал системы медико-психологической оценки общественной обстановки в поселениях и передать тревожный сигнал группе срочного психоэмоционального воздействия, их психологической устойчивости вполне хватало. Самое важное на взгляд Тэры крылось в том, что этот тупица был почему-то непоколебимо уверен: он просто по определению все и всегда делал и делает правильно. И если что-то пошло не так, то виноваты кто угодно, но только не он. Именно вследствие этого Шапрак, кстати, и получил возможность войти в группу, которая оказалась направлена в Трэмин Рэмон. Несмотря на решение лидера его предыдущей группы, он подал апелляцию, при рассмотрении которой столь яростно выгораживал себя и поливал грязью остальных, что от него решили просто избавиться, удовлетворив апелляцию, но переведя скандалиста в соседний региональный Координационный центр. Пламенная после всего произошедшего ругала себя последними словами из-за того, что в ночь перед тем, как поступил вызов из Трэмин Рэмона не доставила себе труда просмотреть все присланные ей для утверждения апелляции. Ну да, она была жутко уставшей, но если бы заставила себя хотя бы пролистать их, то, вероятно, смогла бы сосредоточиться и уловить среди многих одну, самую важную, которая позволила бы избежать трагедии… Впрочем, положа руку на сердце, скорее всего, ничего бы она не уловила. Она в тот вечер едва до койки успела доползти – три вызова за день, причем во время последнего, пока все успокоилось, пришлось повторять композицию аж полтора часа!..

Но этого идиота и его последний, приведший к столь тяжким последствиям, провал ничему не научил. Вернувшись из Трэмин Рэмона, он обвинил во всем произошедшем свою партнершу, всех, кто танцевал вместе с ним, дежурного оператора, мастера музыки и света, который вел мелодию, и… саму Тэру. А вот свои собственные действия непоколебимо считал самыми верными, а то и единственно возможными. Да еще и обвинял всех в том, что его «засунули» в столь опасную ситуацию.

– Я оказался в самом центре насилия! – орал он. – Вы все за это ответите! Никто и никогда не может требовать от Деятельного разумного подвергаться такой опасности. Причем вы сделали это со мной специально, по предварительному расчету и абсолютно сознательно. Вас надо изолировать, как и бывшего Цветного Беноля!

– … хотя, возможно, – вкрадчиво продолжил Желтый Влим, – кто-то из присутствующих не владеет информацией. Серый Криэй, у вас имеется вся необходимая информация по этому случаю, или ее необходимо озвучить?

– В это нет необходимости, – поспешно отозвался Криэй. – Данный случай – всего лишь случайность, но я понимаю, почему уважаемая Тэра избрала в качестве наглядного примера именно его.

Пламенная молча склонилась над своим «окном», сразу после чего большой голоэкран начал делиться сначала на четыре квадрата, потом на девять, потом на шестнадцать. И на каждом отдельном блоке пошел отдельный эпизод, иллюстрирующий схожие случае нарушения рисунка танца.

– Трагедия в Трэмин Рэмон – отнюдь не случайность, – заговорила Тэра, комментируя представленный видеоряд. – У нас произошло не менее девятнадцати случаев выхода ситуации из-под контроля после того, как по тем или иным причинам был разрушен рисунок танца. Хотя некоторая уникальность в произошедшем в Трэмин Рэмон, конечно, присутствует. Ибо по числу пострадавших происшествие в этом поселении является абсолютным лидером. И потому я бы хотела предложить Симпоисе создать особую комиссию, которая детально разобралась бы в произошедшем именно в этом поселении.

Едва только Пламенная произнесла последнюю фразу, Серого Криэя перекосило. Ну да, после произошедшего он попытался на нее надавить, настаивая на том, чтобы его протеже не только остался бы в числе Избранных, но и получил бы некий пост, «соответствующий его уровню способностей». Причем в его представлении уровню способностей Шапрака соответствовала должность не менее, чем ее заместителя, ответственного за связи с Симпоисой. А когда Тэра, рассвирепев, отбросила остатки еще сохраняющегося у нее пиетета и послала «величайший ум современности», как это говорилось в статусе Цветных, куда подальше, Криэй вспылил и пообещал ей крупные неприятности. И, как это уже было совершенно понятно, неожиданно оказался честным человеком. Хоть в чем-то. То есть исполнил обещанное…

– Я не думаю, что нам следует раздергивать внимание Симпоисы… – торопливо начал Серый, но его тут же прервал Желтый Влим:

– А я полностью поддерживаю предложение Пламенной. Действительно, случай в Трэмин Рэмон уникальный. Сравнимое число пострадавших во вспышках насилия у нас было только в самом начале, когда эти вспышки возникали и развивались бесконтрольно, охватывая поселения, будто лесной пожар и затихая как он же, то есть только тогда, когда все, что могло гореть, – окончательно выгорало. Но с тех пор как противодействием вспышек насилия занялись Избранные, число пострадавших упало на порядки. И тут вдруг такое…

* * *

По окончании заседания Желтый Влим перехватил ее в коридоре и пригласил в кабинет. Когда он уселся за свой стол, предложив Тэре занять стоящее напротив довольно удобное кресло, его лицо прямо-таки лучилось довольством.

– Ну что ж, все прошло просто отлично, – радостно потирая руки, заявил Глава Симпоисы.

– Не понимаю, чему вы радуетесь, – устало отозвалась Тэра. – Да, Криэй сегодня заметно пал в глазах довольно многих из Совета Симпоисы, а деятельность комиссии по расследованию происшествия в Трэмин Рэмон, создание которой вы сумели продавить, еще больше опустит его в глазах членов Симпоисы из числа тех, кто хоть как-то заинтересуется его работой, но ситуация-то действительно ухудшается.

– Во-первых, не «вы», а «мы» – мы сумели продавить создание этой комиссии. И… могу вас поздравить, сегодня вы в глазах многих и многих членов Симпоисы показали себя в высшей степени достойной Деятельной разумной. – Тут глаза Желтого Влима затуманились, и он произнес с неким картинным надрывом: – Возможно, когда-нибудь наступит момент, когда я смогу отойти от дел и вручить заботу о нашей любимой планете в ваши руки.

Пламенную едва не перекосило. Она, как и подавляющее большинство остальных членов Симпоисы, прекрасно знала, что Желтый Влим не отдаст власть никогда. Ну, пока дышит и шевелится… Но ей на это было наплевать. Единственное, что ее интересовало в данный момент, это лишь каким образом им остановить ту волну насилия, что все больше и больше захлестывала Киолу.

– Влим, – устало произнесла Тэра, жестом отказываясь от порции плое, которую предложил ей неслышно возникший у стола помощник Желтого Влима. – Мне сейчас не до всяких блестящих перспектив, которые вы здесь передо мной рисуете. Вы внимательно читаете мои отчеты?

– Да-да, конечно. Ну, неужели вы могли подумать, что я способен оставить их без внимания? – очень убедительно возмутился Желтый.

– И? – насмешливо спросила Пламенная.

– Ну-у-у… – Глаза Желтого Влима воровато забегали. Но длительный опыт политика, позволил ему сделать вполне убедительную попытку вывернуться из того не очень приятного положения, в которое он попал благодаря своей попытке соврать. – Готов полностью поддержать все ваши предложения.

– Если бы они у меня были, – с горечью произнесла Тэра. – Я вижу, что как минимум последнюю пару моих отчетов вы все-таки не читали. Потому что иначе вы построили бы заседание Симпоисы совершенно по-другому. А именно, вокруг содержания моих последних докладов.

– Да-да, виноват. – Желтый Влим покаянно наклонил голову. – Серый развил слишком бурную деятельность по подготовке к сегодняшнему заседанию, так что мне также пришлось приложить немалые силы для того, чтобы нейтрализовать его усилия. Ну, хотя бы частично. Но я думаю, вы на меня за это не в обиде. В конце концов, в период подготовки к заседанию я вас практически не трогал. Так, всего несколько звонков… Вы ведь прибыли прямо к началу заседания, не так ли? Так что благодаря именно этим моим усилиям мы во многом обязаны нашей победе в противостоянии с… уважаемым Криэем.

С этим утверждением Пламенная могла бы поспорить, В конце концов, ей и самой пришлось немало потрудиться на подборе и подготовке убедительных материалов. Но она варилась в едком соке Симпоисы уже достаточно давно, чтобы не обратить внимания на то, насколько слабыми были выступления на Совете. Ни одного более-менее внятного и сильного обвинительного выступления, кроме самого Криэя. И не надо быть семи пядей во лбу, если тут не обошлось без влияния Желтого Влима. Над тем, как он этого добился, Тэра не заморачивалась – кого-то запугал, кого-то подкупил, кого-то отослал подальше, размахивая как флагом интересами Киолы и Симпоисы, а кого-то вообще перетянул на свою сторону, скажем, пообещав поддержать запрос на выделение необходимой для давно лелеемого проекта доли Общественной благодарности. Ну, как с Ши Оиенталом…

– Да, понятно, и я вам очень благодарна. Хотя, как вы понимаете, я тоже не отдыхала и развлекалась все это время. Но все, заседание закончилось, мы, как вы уже сказали, победили, и я бы хотела обратить ваше внимание на более важные вещи.

Судя по выражению лица Желтого Влима, он был не очень-то согласен с подобной расстановкой приоритетов. Для него самым важным было именно то, что происходило на заседаниях Симпоисы и вообще внутри нее. Все остальное было… ну… не слишком существенно и способно лишь служить фоном тому, что творилось в Симпоисе. Но возражать своему благоприобретенному влиятельному союзнику он не захотел. Поэтому Желтый Влим натянул на лицо маску самой внимательной заинтересованности и обратил на Пламенную свой самый благожелательный взгляд.

– Так вот, поскольку вы не читали моих последних докладов, я вынуждена сообщить вам, что ситуация с насилием на Киоле все больше и больше выходит из-под контроля. Если во время первых вспышек насилия сам факт прибытия Избранных в то или иное поселение уже становился немаловажным сдерживающим фактором, а, кое-где эта вспышка даже сходила на нет уже в процессе выгрузки в поселении группы срочного психоэмоционального воздействия, то теперь ни о чем подобном нечего и мечтать. Несмотря на то что, по моему мнению, профессионализм Избранных за прошедшее время заметно возрос, степень влияния на ситуацию моих групп срочного психоэмоционального воздействия заметно понизилась. Я говорила на заседании о группах численностью двенадцать-пятнадцать Деятельных разумных. Боюсь, скоро о подобном составе можно будет забыть. Нам все чаще приходится укрупнять группы до восемнадцати и даже двадцати четырех человек. А это значит, что, когда эта практика станет повсеместной, нам придется не менее чем в два раза сократить количество Координационных центров. И это приведет к тому, что время реакции на происшествие неизбежно повысится. Более того, если сегодня нам удается в восьмидесяти пяти случаях из ста прибыть к месту вспышки насилия до того, как ситуация достигнет своего пика, то в случае, если мы уменьшим количество Координационных центров, этот процент по расчетам аналитиков упадет не менее чем втрое. Вы представляете, как скакнет в этом случае число пострадавших?

Желтый Влим посерьезнел.

– Что, все действительно так плохо?

– Не знаю, – грустно усмехнулась Тэра. – Возможно, пока еще и не так. А вот что будет дальше… Математическая обработка данных явно показывает тенденцию дальнейшего ухудшения ситуации. И экстраполяция ее развития приводит к тому, что через какое-то время для того, чтобы купировать вспышку даже в одном поселении, нам придется танцевать всем составом Избранных.

Желтый Влим напрягся.

– Но… может быть, нам действительно провести новый творческий конкурс… то есть увеличить количество Избранных…

– Несомненно. Более того, мы должны будем серьезно пересмотреть критерии, по которым будем отбирать новых Избранных. Но если мы не сможем переломить текущую тенденцию – это ничего не изменит. Избранных все равно будет слишком мало для того, чтобы сколько-нибудь надежно перекрыть Киолу. Более того… – Тэра на мгновение запнулась, зажмурилась, шумно выдохнула, но затем все же произнесла то, что ее язык почти отказывался выговаривать: – Я сейчас даже не уверена в том, что все, что мы подготовили, способно… ну… так сказать… короче, что Избранные действительно смогут вернуть Потерю.

Сказать, что Желтый Влим был поражен этими словами, это ничего не сказать. Глаза и рот неизменного на протяжении вот уже нескольких десятилетий Главы Симпоисы оказались широко распахнуты, а вся его фигура выражала такое изумление, что, несмотря на всю серьезность ситуации, Пламенная едва не захихикала.

– Не говорите так! – с жаром воскликнул Желтый. – Пламенная, как вы можете так говорить? Как вы только можете даже думать так?! – Он вскочил на ноги, выскочил из-за стола и нервно прошелся перед Тэрой от стены к стене кабинета. – У меня просто в голове не укладывается! Вы – Тэра Пламенная, лучшая танцовщица Киолы, надежда Симпоисы, истинный образец того Деятельного разумного, который на протяжении тысячелетий создавала наша древняя цивилизация, и вы заявляете мне такое? Вы что, тоже считаете, что путь, который указал нашей цивилизации Белый Эронель, неверен? Что все эти тысячелетия, вся та работа, которую вели наши предки, направленная на то, чтобы постепенно, но неуклонно избавиться от низменных, животных и недостойных человека предрасположенностей, были зря? Вы только вдумайтесь в то, что вы только что произнесли!

– Успокойтесь, Глава. – Тэра устало махнула рукой. – Боги с вами. Вы еще запишите меня в сторонники бывшего Цветного Беноля. Нет, я была и остаюсь абсолютно убежденной в том, что мы обязаны ни на шаг не отклоняться от направления, которое определил для нашей цивилизации Белый Эронель. Но… я не могу закрывать глаза на то, что мы в тупике. Наши наработки начинают не срабатывать даже здесь, на Киоле. То есть среди Деятельных разумных, некогда воспитанных в абсолютном неприятии насилия. А что же будет там, на Оле? Среди тех, кто с рождения, с первой минуты, с первого вздоха живет в мире, в котором насилие привычно и обыденно? – Она замолчала, уставя на Желтого Влима требовательный взгляд. Тот продолжал ходить от стены к стене, морща лоб и лихорадочно размахивая руками.

– Но… вы же говорили, что изначально ваше воздействие было очень эффективным. А на Оле это будет именно первоначальное воздействие, то есть неожиданность, шок. Почему же вы считаете, что…

– Я ничего не считаю, – раздраженно прервала его Тэра. – Мне тоже хочется надеяться, что нам все удастся. Но, согласитесь, отправляться на Олу, руководствуясь всего лишь надеждой, причем, как теперь уже становится ясно, вызывающей серьезные сомнения – это глупость, если не сказать больше.

Она замолчала. Желтый Влим еще некоторое время ходил от стены к стене, а затем остановился и, вперив в Пламенную напряженный взгляд, спросил:

– И что вы предлагаете?

– Не знаю, – устало произнесла Тэра. – Я думаю над этим уже не первый день. Для вас не новость, что среди подвергшихся вспышкам насилия участились рецидивы. У нас в списках уже около четырехсот поселений, в которых подобные вспышки случались не менее трех раз. А в двенадцати было уже по десятку таковых. Причем с каждым разом эти вспышки все более острые и длительные. Более того, у нас уже имеется два случая, когда насилие попытались применить против Избранных.

– Как? – ахнул Глава Симпоисы.

– Так! – зло огрызнулась Пламенная, но сразу же опомнилась и извинилась: – Простите Глава, просто… это уже вообще из ряда вон. Избранных пытались задержать и заставить танцевать дальше. Причем среди тех, кто пытался сделать это, очень многие были в состоянии возбужденного сознания, вызванного употреблением легких разрешенных релаксационных препаратов на основе перебродившего виноградного и плодового сока, ячменя и так далее.

– А что говорят аналитические группы? – после короткой паузы осторожно поинтересовался Желтый Влим.

– Чушь, – отрезала Пламенная. – Аналитические группы по большей части ругаются между собой. Или предлагают идиотские планы типа – временно изолировать проявивших рецидив насилия в медико-реабилитационных центрах.

– А чем такое предложение неприемлемо? – тут же встрял Глава Симпоисы.

– Тем, что оно невыполнимо, – зло буркнула Тэра. – В медико-реабилитационных центрах имеется всего около восьми тысяч мест, предназначенных для изоляции людей с тяжелыми психологическими травмами. А только в тех четырехстах поселениях, в которых случилось минимум по три рецидива, число неоднократно вовлеченных во вспышки насилия составляет более двадцати тысяч человек. И это число растет каждый день.

– Неужели все так плохо? – тихо спросил Желтый Влим. Некоторое время в кабинете Главы Симпоисы висела грустная тишина, а потом Пламенная вздохнула:

– Влим, я делаю что могу, но… до сих пор нет никакой внятной методики, способной надежно купировать хотя бы массовые вспышки насилия. А ведь аналитики предупреждают о том, что у нас на носу волна индивидуального насилия… Я вас прошу – забудьте на некоторое время о ваших интригах и подковерной борьбе. Встряхните Симпоису. Одной мне просто не справиться, а большинство Симпоисы, разочаровавшись в собственных попытках решить проблему насилия с наскока, на одном энтузиазме, окончательно охладела к ней. Если раньше многие члены Симпоисы забрасывали меня хотя бы даже идиотскими и совершенно нереальными предложениями, то теперь подавляющее большинство при встрече со мной просто равнодушно отводит глаза. Им неинтересно заниматься тем, что неприятно, да еще, ко всему прочему, и не получается. Но подумайте, что произойдет с нашей цивилизацией, если мы не сумеем справиться с насилием? А его не остановить просто публично употребляя заклятия типа «многотысячелетняя история» или «мудрость и стойкость предков» и «непоколебимо стоим на пути, указанном нам величайшим разумом нашей цивилизации Белым Эронелем».

– И что, никто ничего не хочет делать? – неверяще уточнил Глава Симпоисы.

– Практически никто.

– Практически? – уцепился за это слово Желтый Влим. Тэра досадливо сморщилась, но все-таки пояснила:

– Единственным, кто пытается что-то сделать, остался Ши Оиентал, ученик Беноля.

– Хм, он произвел на меня впечатление весьма одарен… – начал было Глава Симпоисы, но Пламенная прервала его:

– Вот только по его расчетам мы никогда не сможем остановить насилие, если не сумеем хоть в какой-то мере овладеть способностью к нему. Вам напомнить, кто ранее утверждал нечто подобное? И какое решение Симпоиса вынесла в его отношении?

– Ах, он…

– Оставьте его, – махнула рукой Пламенная, – он работает лишь со статистическими данными, медицинскими отчетами и только с помощью математического аппарата. К тому же он единственный из всей Симпоисы, кто делает хоть что-то. – Она тяжело вздохнула. – Влим, мне нужна теория насилия, мне нужна более-менее работающая методика воздействия, без этого я ничего не могу сделать. Еще раз вас прошу – встряхните Симпоису, иначе…

Глава 10

– Я тебя больше никуда не отпущу, – сонно заявила Интенель, когда Ликоэль потихоньку выбрался из-под ее руки и ноги, которые она во сне набросила на него. Мастер на мгновение замер, но его подруга, пробормотав это, не открывая глаз, подгребла под себя смятую простыню, заткнула ее себе между ног и сладко засопела. Ликоэль молча улыбнулся.

Трое суток, прошедшие после его возвращения из тренировочного лагеря, превратились в настоящую феерию любви. Интенель примчалась к нему уже через час после того, как он переступил порог своего дома. Вероятно, она в его отсутствие настроила сервисио дома на то, чтобы при его появлении ей тут же пришел сигнал. Так что когда Ликоэль, выбравшись из душа, в котором проплескался почти полчаса без перерыва, вошел в столовую, его встретил не только роскошно накрытый стол, но и… обнаженная женщина. Для встречи после долгой разлуки Интенель выбрала образ древней жрицы Богини любви – сэзанки, представ перед ним в одних сандалиях, витых золотых браслетах на руках и тонком золотом обруче, возлежавшем на взбитых в пышную и сложную прическу волосах. Когда Ликоэль пораженно замер, она улыбнулась, явно довольная произведенным эффектом, после чего грациозным движением указала на накрытый стол.

– Ты можешь начать с этого… – а затем, этаким змеиным, предельно эротичным движением опрокинулась на спину, раздвинув, приподняв и чуть согнув в коленях свои великолепные ноги, и хрипло даже не сказав, а пропев: – Или с этого.

Незачем говорить, что до стола они с Интенель добрались только часа через три. Вернее, добрался он, да и то ненадолго. Потому что когда они наконец оторвались друг от друга, Интенель жалобно прошептала:

– Что ты со мной творишь… У меня уже просто нет сил.

Тогда Ликоэль, слегка покряхтывая, сумел как-то извернуться и дотянуться до стола, после чего стащил с него на пол пару блюд с фруктами и выпечкой, а также пару кувшинов с соками и вином. Но заняться всем этим они смогли только через полчаса. Потому что в момент, когда он все это доставал, Интенель разглядела его разодранную ее ноготками спину и взволнованно воскликнула:

– О, Боги, я тебя поранила! Тебе срочно требуется помощь!

Ликоэль озадаченно замер, не сразу поняв, в чем дело, а потом покосился на свои грудь и живот, вспоминая места, в которые вонзались Клинки Вооруженного, наносящие раны куда более глубокие и болезненные, чем ухоженные ноготки Интенель, и усмехнулся:

– Чепуха, сейчас оботрусь полотенцем…

– Нет! – вскричала Интенель. – Это я нанесла тебе эти ужасные раны, и я должна исцелить тебя от них. Иди ко мне, я слижу с тебя кровь!

Ну и понятно, чем это закончилось…

В те первые сутки они набрасывались друг на друга одиннадцать раз. А после одиннадцатого Интенель выгнала его в спальню, сама оставшись в изнеможении лежать на полу гостиной, на ковеоле, рядом с неубранным столом.

– Все, уходи, а то я убегу. Ты меня совершенно измучил. Ты что, копил силы на любовь все эти несколько месяцев?

Когда Ликоэль, пошатываясь, ввалился в спальню, на его лице играла довольная улыбка. Ну да, копил. А чем еще ему было заниматься среди нескольких сотен, большую часть суток грязных и вонючих, мужиков, день за днем приводимых инструкторами в до предела измученное состояние?

Нет, на Киоле не было никаких особенных ограничений на занятие любовью с лицами своего пола, так же как, впрочем, и на любые иные «утончения». То есть кое-кто этого, конечно, не одобрял, но большинство относилось к подобному индифферентно. Поскольку общепринято считалось, что любовь – это самое важное в жизни, и если кто-то нашел свою любовь с Деятельным разумным своего же пола или даже с кем-то из, так сказать, братьев наших меньших, так за него следовало только порадоваться. Ведь сколь много в этом мире несчастных, так ни с кем и не нашедших своей любви… Но сам Ликоэль всегда был приверженцем естественного хода вещей. Если Боги или Предтечи создали людям такой аппарат размножения, который требует соединения двух разных полов, и расцветили стремление к продолжению жизни таким чудесным чувством, как любовь, значит, для него, Ликоэля, будет правильным следовать изначальному замыслу Творцов. Кто бы они ни были на самом деле. Так что время от времени случающиеся намеки в его сторону, поступавшие со стороны приверженцев однополой любви, оставляли его равнодушными. А уж когда он попал в руигат…

Как довольно быстро выяснилось, для всех троих Старших инструкторов тема однополой любви оказалась неожиданно весьма чувствительной. Причем настолько, что все трое готовы были без особенных разговоров применить самое неприкрытое насилие к любому, кто попробовал бы предложить им нечто подобное. А обыденное название практикующих подобные отношения звучало в их устах как самое грязное ругательство. Причем глубинных причин подобного резкого неприятия Ликоэль так и не смог выяснить.

Впрочем, он и не очень старался. Тем более что никаких «утонченных» среди руигат не было. Как выяснилось, при предварительном отборе кандидатов Старшие инструкторы специально обращали на этот вполне себе обыденный и ни на что не влияющий, с точки зрения любого киольца, момент очень большое внимание. Так что, если присовокупить к этому еще и категорическое нежелание посвящать в руигат женщин, в котором все инопланетники были совершенно единодушны, а также режим полной изоляции, в котором находился тренировочный лагерь во время тренировочного цикла, то несложно было понять, что никакой возможности сбрасывать сексуальное напряжение ни у него, ни вообще у кого-либо из числа находящихся в тренировочном лагере не было. Потому-то он и накинулся на Интенель с таким жаром… тем более что и она сама постаралась встретить его, так сказать, в полной и идеальной боевой готовности.

* * *

Следующие два дня прошли в более спокойном ритме. На второй день Интенель допустила его к, так сказать, телу только вечером, заявив, что он за вчерашний день порвал и растянул ей во всех местах все, что только можно. И что вообще она сейчас напоминает себе не женщину, а измочаленную резиновую куклу. Так что ей требуется пара часов в регенераторе на приведение себя в порядок, да и ему стоит немного подлечить разодранную ее ноготками спину и бока, а также и другие искусанные ею части тела. Например… губы. После чего они пойдут на прогулку, во время которой он должен будет ее развлекать. И эта прогулка затянется до вечера. А вечером она еще посмотрит…

Короче, до вечера она, конечно, дотянула. Но с трудом. А ночью показала ему, что, похоже, состояние измочаленной резиновой куклы и есть ее давняя голубая мечта. Впрочем, на третьи сутки Интенель немного подуспокоилась, вследствие чего за третью ночь им удалось поспать около четырех часов. А когда Ликоэль, проснувшись утром, решил приготовить им легкий завтрак, она поприветствовала его порыв вот таким заявлением.

– Куда ты ушел? – капризно изогнув губы, выговорила ему Интенель, появившаяся в гостиной, когда он уже закончил с плоем и кстеками[38], разложив последние на большую тарелку. – Я испугалась, что ты снова умчался куда-то по своим делам, оставив меня одну.

– Не бойся, – улыбнулся Ликоэль, целуя ее в лоб, – это будет очень не скоро.

– Этого не будет никогда! – тут же заявила Интенель, рассерженно распахнув свои прекрасные глаза. – Ты что, не слышал? Я тебя больше никуда не отпущу.

Мастер молча погладил ее по спине, потом опустил ладонь на ее голую ягодицу и тихонько сжал. Интенель несколько мгновений настойчиво сверлила его рассерженным взглядом, а потом ее глаза подернулись поволокой и она хрипло прошептала:

– Перестань, а то мне сейчас станет не до завтрака. А я такая голодная…

Ликоэль замер, а затем, сделав над собой усилие, отвел руку. Поесть им и вправду не помешает. К тому же у него на сегодня были кое-какие планы, на которых, если они продолжат все то, чем усиленно занимались в предыдущие дни, можно будет смело поставить крест.

– Как? – удивленно вскинулась Интенель. – Ты что, уже от меня устал?

Мастер замер. Она же сама попросила…

– А ну-ка быстро положил руку мне на попу! – сердито скомандовала Интенель…

Короче позавтракали они почти на два часа позже, чем собирались. Впрочем, опасения Ликоэля, что, если они начнут заниматься любовью с утра, обо всех его дневных планах можно забыть, также не оправдались. Получив еще парочку утренних подтверждений того, что она по-прежнему желанна и любима, Интенель успокоилась и, с аппетитом проглотив все, что он наготовил, насела на мастера с требованием отвести ее куда-нибудь поразвлечься. Так что Ликоэлю удалось, используя, впрочем, весь свой накопленный опыт руководства личным составом, заинтересовать ее поездкой в соседнее поселение, где у него как раз и была запланирована встреча. Впрочем, на самом деле весь его опыт помог мало. И соблазнить Интенель поездкой удалось лишь после того, как он проговорился о том, что одним из тех, с кем он собирается встречаться будет Тиэлу.

– Как? – удивленно округлила глаза Интенель. – Тот самый? Мастер над вкусом?

– Да, он, – кивнул Ликоэль.

– Хм, так вот почему он так надолго исчез? – понимающе протянула Интенель. А потом ее глаза восторженно блеснули. – Слушай, а ты можешь попросить его назвать какую-нибудь из его новых комбинаций моим именем?

– Ну… вероятно, могу, но не буду, – покачал головой Ликоэль.

– Ну, Ликоэль, ну пожалуйста, ну сделай это для меня! – просящее заканючила Интенель.

Мастер покачал головой:

– Извини… если мне потребуется убить ради Тиэлу, я это сделаю, если мне понадобиться умереть вместо него – тоже. Но о том, что ты хочешь, я его просить не буду.

Интенель замерла, уставившись на него широко распахнутыми глазами.

– Убить… – зачарованно прошептала она. – Умереть… А ты когда-нибудь это делал?

Ликоэль усмехнулся, припомнив сколько раз он ощущал врезающийся в тело клинок, а потом сколько раз он чувствовал дрожание клинка, входящее в другое напряженное тело и… отрицательно качнул головой:

– Нет.

– Что нет?

– Я еще никого не убил.

– Правда? – Похоже, подобный ответ Интенель разочаровал, и мастер слегка насторожился. Интересно, что такого произошло в мире за время их долгого отсутствия, что понятие «убить» не просто перестало быть запретным, но и начало вызывать столь жадный интерес?

– Но ты пытался? – Да, в голосе Интенель явственно чувствовалась заинтересованность.

– Да, я… предпринимал для этого кое-какие усилия, – нейтрально отозвался мастер. Однако тут же пояснил: – Но до сих пор от моей руки не умер ни один Деятельный разумный.

– А… какое-нибудь животное?

Ликоэль усмехнулся, припомнив, как его первый раз вырвало, когда он прибил камнем скальную крысу. Правда, это не слишком помешало ему через полчаса сожрать ее вместе со всем отделением. А уж зайцев или, скажем, диких керкни[39] они трескали за милую душу…

– Животным со мной повезло несколько меньше, чем Деятельным разумным.

– Так ты их убивал? – с каким-то хищным интересом переспросила Интенель.

– Да, – прямо ответил мастер.

– О-о-о, так ты настоящий насильер!

– Кто? – удивился Ликоэль.

– Насильер, – гордо повторила Интенель. – Ты что, не слышал? Это новый модный тренд. Так называют тех, кто практикует насилие. А самые продвинутые воспитывают в себе способность к убийству. Это очень, очень трудно. Надо обладать небывалой силой духа и могучей волей, заставить себя подняться над толпой, отринуть все и всяческие рамки, вырвать из себя навязанный ханжеским обществом…

Мастер, на несколько мгновений слегка обалдевший от того вороха пафосной чуши, что вывалила на него Интенель, торопливо вскинул руку, останавливая ее:

– Так, стоп, как они воспитывают в себе способность к убийству?

– Ну, я не знаю, – Интенель пожала плечами, – я знакома с некоторыми из них, но не слишком близко. – Она слегка сморщила носик. – Если честно, они показались мне немного ненормальными. К тому же у меня есть ты, а я уверена, что ты куда круче их всех вместе взятых. Кстати, кое-кто из них интересовался тобой. Просили меня познакомить. Но я, как и просил этот ваш главный, ну, тот… ну, из «капли»… всем отвечала, что ты находишься в медико-реабилитационном центре, и я не могу с тобой связаться.

– То есть ты ничего не знаешь?

– Конкретно ничего, только слухи. Говорят, они носят острые ножи и на своих мистериях разрезают себе руки и наполняют кровью чаши, а потом окунают в кровь пальцы, мажут ею губы, щеки, умываются ею, а некоторые даже пьют. А еще они выкупают за доступную им долю Общественной благодарности домашних животных, ну и… не знаю, так говорят, но… короче, они их убивают.

– Вот как… – мгновенно посерьезнев, задумчиво произнес Ликоэль. – Прости, мне нужно срочно позвонить.

– Что сделать? – недоуменно произнесла Интенель, но ее возлюбленный уже развернулся и вышел из комнаты. Девушка несколько мгновений недоуменно смотрела ему вслед, а затем сердито фыркнула и отвернулась.

С каждым новым периодом своего отсутствия ее Ликоэль все более и более отличался от того Деятельного разумного, каким он предстал перед ней во время их первой встречи. И чем дальше, тем меньше у нее оставалось возможностей управлять им, заставлять его делать то, что ей нравиться, что ей хочется в данный момент. Того, прежнего Ликоэля, признанного мастера, красавчика с томным взором, вспыхивающего от ее легкого прикосновения, от ее мимолетного взгляда, от намека на ее улыбку, она была способна заставить сделать все что угодно. Рыдать от страсти и сложиться тряпочкой подле ее ног, цепенеть от горя и, бросив все, мчаться через пол-Киолы по малейшему мановению ее величественного пальчика. Этот же… ушел, оставив ее и не обратив никакого внимания на то, что она принимала знаки внимания от других мужчин. Но стоило ему появиться, как она бросила всех тех, кто, как и прежний Ликоэль, готов был стать ковром у ее ног, и примчалась к нему. А он… он опять ушел, когда решил, что ему надо это сделать. Она же… она, отчего-то вообще перестала обращать внимание на других мужчин. Неужели тот странный человек со смешным именем «адмирал» оказался прав? Она тихонько вздохнула. К чему гадать, когда все равно не угадаешь? Лучше выбросить все лишние мысли из головы и наслаждаться тем, что Ликоэль рядом. Пока он рядом…

– Ну что, ты не передумала знакомиться с «тем самым Тиэлу»? – весело поинтересовался вернувшийся Ликоэль.

– Нет. – Интенель отрицательно качнула головой так, что нимб ее непослушных волос на мгновение окутал голову. – А что такое «позвонить»?

Ликоэль замер, уставившись на нее восхищенным взглядом, а у Интенель сладко заныло сердце. Он – ее, он ее любит и… к Богам Бездны все посторонние мысли!

* * *

До соседнего поселения они, к удивлению Интенель, добрались пешком. Это предложил Ликоэль. А когда она на середине дороги начала капризничать по поводу того, что устала, что у нее болят ноги, что она больше не получает удовольствие от прогулки и что им следует немедленно свернуть к ближайшей стоянке «ковшей», Ликоэль только усмехнулся и… подхватил ее на руки.

– А-ах! – только и сумела выдохнуть Интенель, когда он понес ее вперед, перейдя на легкий бег. А потом она замерла, положив голову ему на плечо и прижмурив глаза от удовольствия. О, Боги, немало мужчин носило ее на руках, и сам Ликоэль когда-то так же не раз выказывал ей подобным образом свою любовь, но… еще ни разу ни у кого на руках ей не было так надежно и… спокойно.

Она долго не могла подобрать описание своим ощущениям. Единственное, что пришло ей в голову, это, наверное, то, что как-то похоже чувствует ребенок, находящийся в утробе матери. Впрочем, и это, вероятно, было не совсем точным сравнением. Ведь большинство известных ей рожавших киолок сильно тяготились своей беременностью и при первой же возможности избавлялись от плода, перекидывая его в «искусственное чрево». Но откуда-то, может быть, из чудом доживших до этих дней детских сказок или древних легенд осталось уже почти исчезнувшее ощущение того, что утроба матери – самое защищенное и безопасное для ребенка место во Вселенной…

А в следующее мгновение Интенель в некоторой панике подумала: это что же она, та, которая была способна вертеть практически любым мужчиной и очень многими из женщин, как ей только заблагорассудится, сейчас сама, пусть и в мыслях, неожиданно поставила себя перед Ликоэлем в позицию ребенка? То есть того, кто еще не является Деятельным разумным и потому занимает по отношению к взрослому Деятельному разумному подчиненное положение? Да как это возможно? Но… несмотря на все эти, вроде как, весьма неприятные и даже унижающие ее мысли, а также все ее усилия разозлиться, Интенель отчего-то все никак не могла вызвать у себя достаточное возмущение. Нет, что-то такое было, некое ощущение неудобства, но от него скорее хотелось избавиться, чем… раздуть.

– Что такое, маленькая моя? – переходя на шаг, встревоженно спросил Ликоэль. – Что случилось? Вспомнила что-то неприятное?

– Как ты меня назвал? – ошарашенно переспросила Интенель. Он что, прочитал ее мысли?

– Маленькая моя. Тебе не нравится?

Интенель подняла голову и несколько мгновений смотрела ему прямо в глаза. Он был весь такой… сильный, твердый, и хотя его руки держали ее очень нежно, она чувствовала, что вырвать ее из них возможно только оторвав эти самые руки. И… что на всей Киоле очень и очень мало тех, кто хотя бы гипотетически способен на это. А потом прошептала:

– Нет. Называй меня так, как тебе хочется, любимый, и… опусти меня.

– Ты устала так сидеть? Я могу нести тебя как-нибудь по-другому.

– Нет, – рассмеялась Интенель. – Я не устала. Я готова даже жить у тебя на руках. Но сейчас я хочу просто идти рядом с тобой. Все равно куда. То есть туда, куда тебе это нужно. Да, имей в виду: когда я сказала, что больше никуда тебя не отпущу – это было абсолютной правдой. Куда бы ты ни отправился – на другой континент, на полюс, на Олу, я буду рядом. И не буду тебе обузой. Я тебе это обещаю.

Ликоэль остановился и осторожно опустил ее на землю. Его взгляд отражал легкую растерянность.

– Интенель, я… – осторожно начал он. Но она рассмеялась.

– А вот как добиться того, чтобы я отправилась с тобой, но не была тебе обузой – решать тебе, любимый. Особо я тебя не тороплю, но ведь у нас не очень много времени, не так ли? Так что ты уж придумай что-нибудь. Или посоветуйся со своим… как же его… а – «адмиралом». Уж он-то сумеет придумать, как все правильно сделать. – И она счастливо рассмеялась.

* * *

До поселения они добрались во второй половине дня. Тиэлу и остальные ждали их поблизости от дальней террасы, расположенной за пределами поселения, у крохотного лесного озерца, берега которого были укутаны зарослями зеркального лотоса.

Когда Ликоэль с Интенель приблизились, из густых зарослей плюща, густо обвивших величественное дерево, росшее в трех десятках шагов от террасы, высунулся Тиэлу и приветственно махнул рукой. Интенель бросила на мастера удивленный взгляд.

– А зачем нам идти в… лес, если можно с комфортом устроиться на террасе?

Ликоэль улыбнулся и пожал плечами. А что тут скажешь, если у них с Интенель явно разные представления о том, что такое комфортно. Вот он, например, ничуть не сомневается, что мужики в зарослях устроились вполне себе комфортно, но покажется ли этот комфорт Интенель достаточным?

Как оказалось – вполне. Более того, она даже пришла в восторг от того, как они здесь устроились. В сотне метров от опушки руигат отыскали небольшую поляну, вокруг которой тесно стояли довольно высокие деревья, отбрасывающие на поляну достаточно густую тень. В центре поляны несколькими взмахами Клинка Вооруженного был взрезан и закатан к краям поляны дерн, а на освобожденном от него пространстве разложен веселый костерок. Аккуратно же скатанные в рулон валики дерна были накрыты парой весьма знакомых предметов.

– А где вы взяли вспененные коврики? – удивился Ликоэль, усадив Интенель на скатанный валиком и накрытый ковриком дерн и подойдя к Тиэлу.

– Заказали через «цилиндр», – усмехнулся тот. – Я перед отлетом из лагеря скачал в память коммуникатора немало интересных и способных пригодиться кодов. Полезная привычка при моей профессии, знаешь ли.

– А-а-а, вот оно что, – протянул Ликоэль. Код любого предмета, устройства или вкусовой либо светозвуковой комбинации, созданных на Киоле, сразу после создания помещался в общепланетный банк данных, доступ к которому имел любой Деятельный разумный. Так что, зная код, можно было запрограммировать любой «куб» или «цилиндр» на создание дубликата необходимой тебе вещи, предмета, устройства или, скажем, блюда.

– Ну а какие у нас ближайшие планы?

Тиэлу посмотрел на Ликоэля задумчивым взглядом.

– Ну-у… сначала, как ты помнишь, мы планировали просто провести приятный вечер, а так же обменяться идеями о том, как нам научить Киолу жить с руигат. Но пару часов назад мне на коммуникатор позвонил адмирал и попросил помочь разобраться с одним вопросом.

Ликоэль понимающе кивнул.

Когда он сообщил адмиралу о пресловутых насильерах, тот ненадолго задумался, а затем произнес:

– Хм, это очень плохая тенденция. – После чего подумал еще и, покачав головой, решительно произнес: – Я думаю, мы должны заняться этой проблемой.

– Мы? – осторожно переспросил Ликоэль.

Адмирал усмехнулся:

– Да, ты прав, нашей вины в том, что на Киоле воцарилась такая вакханалия, немного. Если бы информация о нас и вообще обо всем проекте Алого Беноля не была бы обнародована таким образом, или хотя бы те силы в руководстве Симпоисы, которым так не терпелось свалить Алого, попытались бы просчитать отдаленные последствия именно такой своей атаки на Беноля, общество Киолы вряд ли бы подверглось такому потрясению. Но Желтый Влим настолько боялся Алого, что попытался нанести его репутации максимальный ущерб, невзирая ни на что, то есть сделать его в глазах киольцев настоящим чудовищем. – Адмирал покачал головой. – Но он забыл о природе людей. Порочное и запретное несет в себе налет привлекательности, и потому часть общества не только не ужаснулась озвученному, но и потянулась к нему. Так что наша вина в том, что сейчас общество Киолы так корежит, куда меньше, чем, скажем, того же Желтого. Поэтому мне понятно твое удивление. – Он сделал паузу, потер рукой лоб, вздохнул и закончил: – Но мы все равно должны попытаться что-то сделать с насильерами. Хотя бы потому, что на Киоле просто нет никакой другой силы, способной с этим справиться. Хоть как-то.

Ликоэль понимающе кивнул:

– А так же потому, что это пришлось бы по душе Бенолю. Впрочем, тебе все еще пока лучше не появляться на людях. Я подумаю, кому можно это поручить…

Так что Тиэлу, видно, и оказался тем, кому адмирал поручил разобраться, что делать с этими насильерами. А что – вполне разумный выбор. Мастер над вкусом довольно известен, что должно побудить этих самых насильеров пойти на контакт с ним. Ну и… они с Интенель как раз шли на встречу с ним, так что у Тиэлу есть возможность получить первоначальную информацию прямо из первых рук.

– А знаешь, – задумчиво произнес Ликоэль, – мне тут пришло в голову, что эти самые насильеры вполне могут оказаться тем инструментом, с помощью которого мы можем начать учить Киолу жить с руигат. Судя по тому, что мне рассказала о них Интенель, они вряд ли будут выглядеть в глазах большинства Деятельных разумных хоть сколько-нибудь привлекательно. Понимаешь, о чем я?

– По моему – да, – медленно кивнув, произнес Тиэлу. – Но сначала надо разобраться, что они из себя представляют на самом деле. Слухи могут ходить разные. Сам знаешь, что говорят о нас, руигат… – После чего улыбнулся и, указав подбородком в сторону Интенель, с крайне недовольным видом восседавшей на том месте, куда усадил ее Ликоэль, закончил: – И вообще, по-моему, тебе следует как можно быстрее вернуться к твоей спутнице. А то ты рискуешь нарваться на крупные неприятности.

– О, Боги Бездны, ты прав! – вскинулся Ликоэль. – Идем со мной, иначе, похоже, я могу не пережить ее возмущение.

И они двинулись в сторону Интенель, которая смерила Ликоэля крайне недовольным взглядом. Но тот, скорчив крайне виноватую рожу, тут же попытался отвлечь подругу, переключив ее внимание со своей опростоволосившейся персоны на другую, как он надеялся, не менее интересную для нее тему, громко спросив приятеля:

– И чем ты нас сегодня собираешься попотчевать?

– О-о-о это будет совершенно особенное блюдо! – воодушевленно воскликнул Тиэлу, моментом уловив хитрость Ликоэля. – Оно называется… – Тут мастер над вкусом напрягся и с некоторым трудом произнес: – Архиерейская уха[40].

– Как? – удивленно переспросила Интенель, явно заинтересовавшись столь необычным названием.

– Архиерейская уха, – снова повторил Тиэлу.

– Это ваше новое вкусовое сочетание?

– Оно не мое, вернее, не совсем мое. Я внес кое-какие изменения в его рецептуру, но основа ее предоставлена мне Товарищем старшим инструктором.

– А кто это? – удивилась Интенель.

– Он – один из тех, кто выдернул меня из медико-реабилитационного центра, – пояснил Ликоэль. – Такой высокий, с голубыми глазами.

– Инопланетник? – удивилась Интенель. – Но… разве они разбираются во вкусовых оттенках?

– Мне показалось – да, – уважительно произнес Тиэлу. – К тому же это блюдо – не лично разработанный им вкусовой код, а традиционная, причем, насколько я понял, праздничная еда его родины.

– Хм. – Глаза Интенель возбужденно заблестели. – Вы правы, мастер, это будет интересно попробовать. Тем более что к нему приложили руку и вы.

Тиэлу молча поклонился и отошел. А Интенель встрепенулась, окинула поляну удивленным взглядом и, повернувшись к Ликоэлю, озадаченно спросила:

– Но я не вижу «куба». Как же мастер собирается готовить это блюдо?

Ликоэль пожал плечами:

– Не знаю. Давай подождем и посмотрим.

На самом деле он лукавил. Горевший костер и установленные по обеим его сторонам рогульки ясно показывали, как мастер над вкусом Тиэлу собрался готовить это странно называющееся блюдо. Уж что-что, а приготовить пищу в полевых условиях был способен любой руигат. И хотя в лагере разводить костры до последней ночи было категорически запрещено, но во время маршей и полевых выходов все они готовили пищу на открытом огне.

Впрочем, на маршах костры были не такие, как на этой поляне, а очень небольшие. Чаще всего их разжигали в выкопанных ямках или, там, скальных расщелинах, причем за этим инструктора следили очень строго… В боевой шлем каждого руигат был встроен разведывательно-прицельный комплекс или РПК, позволяющий засекать и обрабатывать тепловые, звуковые, запаховые и еще полдесятка иных сигнатур, так что костер требовалось разводить таким образом, чтобы сенсоры этого комплекса не улавливали тепловое изучение костра уже шагов за тридцать от него. Хотя для соблюдения этих условий частенько надо было буквально встать на уши, мало-помалу подобными навыками овладели практически все. В основном потому, что в случае несоблюдения данного требования инструктор, который с помощью собственного РПК проверял, на какой дистанции комплекс засекает костер, объявлял отделение «демаскированным». После чего оное по умолчанию считалось попавшим под удар, и инструктору оставалось только объявить процент потерь. А он никогда не был менее половины.

Хотя и таких заскоков, когда одному из отделений объявили, что потери составляют восемьдесят процентов, также было не особо много… Тогда парням, которым назначили такие потери, пришлось через два дня после подобного «залета» вместо дня отдыха несколько раз проходить стандартный десятикилометровый (как они к концу обучения начали его называть, «разминочный») маршрут, волоча на загривке по четыре своих товарища. Потому что с самого начала, с первого тренировочного лагеря, в головы новобранцев вбивалась мысль, что руигат своих не бросают, и с боевого задания обязательно должны вернуться все, кто на него ушел. В живом или, если не повезет, мертвом виде. Ибо точно понять, действительно ли боец убит, или просто без сознания, в горячке боя часто невозможно. Так что если убитых не выносить – есть вероятность оставить на месте боя кого-то из живых. Вот ребятки и имитировали весь день перенос «тел убитых», меняясь после каждой десятикилометровки. Восемьдесят процентов потерь как раз и означали, что двадцать процентов выживших волокут на себе всех «условно погибших». И они бегали до тех пор, пока все по очереди не перетаскали на себе все тела причисленных к таковым. В лагерь они тогда еле приползли…

Однако сейчас Тиэлу разложил костер, очень похожий на те, которые они зажгли в последнюю ночь в лагере. То есть его пламя было практически открытым и, кроме необходимой для приготовления пищи температуры, одаривало всех присутствующих еще и своей своеобразной красотой вырвавшейся на свободу первобытной стихии. На Интенель бьющиеся языки пламени, похоже, подействовали завораживающе: она прижалась к Ликоэлю и уставилась на огонь, надолго затихнув. И просидела так до того момента, пока на поляне не появились действующие лица. Это были трое руигат, поднявшиеся по косогору от озера.

– Что это они несут? – удивленно спросила Интенель, когда парни подошли к костру.

– Это? Котел и… рыба?

– Рыба? – Интенель слегка наморщила лоб, вглядываясь в то, что представлялось ей парой каких-то непонятных бело-серых веретен, но тут ее глаза внезапно расширились и она пораженно прошептала: – Вы… вы ее убили?!

– Кого?

– Рыбу!

Парни, усмехнувшись, переглянулись. После чего один пояснил:

– Ну… у нас это называется «поймать и выпотрошить».

– Но вы же поймали ее живой? – не согласилась Интенель.

– Ну, да.

– А потом она стала мертвой, – заявила девушка. – Значит, вы ее убили. Значит, – тут она обвела взглядом всех присутствующих, – вы – насильеры.

Ликоэль с Тиэлу обменялись быстрыми взглядами, после чего Ликоэль мягко спросил:

– Кстати, Интенель, ты говорила, что эти самые насильеры интересовались мною?

– Забудь о них! – категорично отрезала Интенель. – Я не собираюсь больше встречаться с ними и тебе не позволю. Они – не настоящие насильеры, а просто манерные выпендрежники и ничего более. Настоящие насильеры – вы.

– Ну, меня-то они, в общем, не особенно интересуют, – поспешно продолжил Ликоэль, – но я рассказал о них Тиэлу, и мастер выразил желание познакомиться с ними поближе.

– Мастер? – Интенель удивленно воззрилась на него. Тот несколько смущенно улыбнулся:

– Да, мне хотелось бы посмотреть на их обряды. Судя по тому, что мне рассказал Ликоэль, вполне возможно, они просто не совсем верно интерпретируют некие древние обычаи приготовления пищи. А я в последнее время интересуюсь таковыми. Сами видите. – И он кивнул в сторону котла, подвешенного над костром.

– Вы… – Интенель запнулась и несколько раз перевела взгляд с костра и висящего над ним котла на пару рыбин, лежащих на траве рядом с костром, а затем с восхищенным придыханием продолжила, – вы собираетесь готовить эту вашу арх… ахрири… а-а-а, короче, это ваше блюдо древним способом? То есть на открытом огне?

– Да, – кивнул Тиэлу.

Из горла Интенель вырвался восторженный крик:

– О-о, Ликоэль, я тебя люблю! – Она повисла у него на шее, едва не задушив любимого, а потом уставилась своим возбужденным взглядом ему прямо в глаза и прошептала: – У меня еще никогда в жизни не было такого приключения!

Глава 11

– Вы – Тиэлу?

Мастер над вкусом молча кивнул. Стоящий в проеме двери Деятельный разумный весьма впечатляющих габаритов сделал шаг назад и приглашающее махнул рукой. Тиэлу наклонил голову и шагнул внутрь прохода… сразу же упав на пол и перекатившись вперед и вбок. По пути он взмахом ног опрокинул на привратника второго Деятельного разумного, скрывающегося за приоткрытой дверью, и добавил тому подъемом стопы по нижним ребрам, после чего попытался вскочить на ноги. Однако сразу сделать этого не удалось. Красивая накидка из миссированного кантароеля, которую он сегодня надел, зацепилась за какую-то хрень, висящую на стене, и Тиэлу повело влево. Он отчаянно дернулся, разрывая накидку и чувствуя, что не успевает, подставляется, что еще доля секунды, и в его тело с противным чмоканьем вонзится клинок, или оно вздрогнет от удара баллистического луча, а затем… медленно разогнулся, озадаченно уставившись на два тела, все еще валяющихся у самого входа.

Тиэлу сделал осторожный шаг назад и, продолжая удерживать в поле зрения эту парочку, быстро огляделся. Никого. Он снова перевел взгляд на привратника, в настоящий момент со стоном пытающегося подняться. Второй, который до того, как мастер шагнул внутрь, таился за дверью, шумно сопя, елозил где-то под ногами, бестолково возя по полу темным мешком, который он держал в руках.

– Ну и что все это означает?

Привратник, держащийся рукой за бок, поднял на Тиэлу страдальческий взгляд.

– Мы… это… мой собрат должен был надеть вам на голову мешок.

Тиэлу недоуменно посмотрел на второго. Тот слегка очухался и теперь сидел, уставившись на Тиэлу испуганно и… восхищенно, что ли. Странноватый какой-то взгляд был, непонятный.

– И зачем? – поинтересовался Тиэлу, решив пока не форсировать ситуацию. Судя по результатам только что закончившейся спонтанной схватки – эти двое ему не соперники. Более того, если считать уровень подготовки этой парочки за стандартный для всей компании, насильеры ему не соперники даже при десятикратном превосходстве. Так что разносить здесь все «вдребезги пополам» как это называл Товарищ старший инструктор Воробьев, пока вроде как не требуется. Похоже, все дело в некотором недопонимании, и причинять ему серьезный вред никто особенно не собирался.

– Никто из непосвященных не имеет права увидеть лицо Примара, – уныло протянул привратник.

– И что, для этого непременно надо было внезапно набрасываться на меня? Особенно, учитывая, что я пришел сюда по приглашению, а не просто с улицы.

– Ну… – Привратник покосился на парня с мешком, уныло вздохнул и пояснил: – Нет, но мы всегда так делали.

– И зачем?

– Так прикольно… – Привратник криво усмехнулся. – Все пугались. Поголовно. Начинали орать, большая часть вообще обмачивалась. Мы потом заставляли их вытирать мочу. Причем, своими же шмотками. Ну, прежде чем пропустить дальше.

– Хм, поня-ятно, – протянул Тиэлу. Мальчики просто развлекались. Как же быстро у некоторых произошла деградация ценностного аппарата. И ведь года не прошло с тех пор, как они гордились своей принадлежностью «к великой цивилизации, еще тысячелетия назад отринувшей путь насилия», а сегодня уже получают удовольствие, унижая других.

– А те, кто обосрались, были? – насмешливо поинтересовался он.

– Ну да. – Привратник довольно осклабился. – Эти – самые прикольные. Мы их прямо в таком виде к Примару отправляли.

– И что, ему нравилось, что они воняли? – удивился Тиэлу.

– Это – запах страха, – поучающе произнес привратник, похоже, повторяя чьи-то слова. – Он будоражит кровь сильного и парализует слабого.

– А по-моему – обычная вонь, – фыркнул Тиэлу. – Ладно, как я понял, ваш Примар за этой дверью? Тогда я пошел.

Привратник дернулся и растерянно обернулся ко второму.

– Но… никто из непосвященных не может увидеть Примара.

– Я не никто, – благожелательно пояснил мастер, – так что мне можно. Впрочем, – он прищурился и окинул взглядом все еще сидящих на полу двоих горемык, – можете попробовать не пустить меня. Вот только… на этот раз сдерживаться я не буду.

И тут в их беседу с привратником вмешался второй, до сего момента сидевший молча.

– Ты – руигат? – с едва сдерживаемым восторгом в голосе спросил он Тиэлу.

– Да, – кивнул мастер и, развернувшись, двинулся к двери, ведущей внутрь дома. А то что-то он как-то подзадержался в прихожей.

Примар, как именовали его двое у входа, обнаружился в главном зале. Вообще, весь этот дом представлял из себя строение, выполненное в стиле эпохи Криши, среди архитекторов называемой «стилем семи симметрий». Нет, Тиэлу не был таким уж знатоком архитектурных стилей, но перед тем как он отправился на назначенную ему встречу, сформированная адмиралом группа руигат провела большой комплекс мероприятий по ее информационному обеспечению. Место встречи тщательно изучили, в Сети были найдены внутренние планы дома и снимки интерьеров, а также подняты архивы запросов сервисио особняка на строительные материалы и технику. На их основе было смоделировано несколько вариантов возможного изменения внутренней планировки, организовано наблюдение за входом и выходом, проведен поиск дополнительных и скрытых выходов и вообще сбор всей доступной информации. Вот тогда-то он и услышал об этой эпохе и этом стиле.

Кроме того, выяснилось, что группа насильеров, которая обратилась к Интенель, далеко не единственная. Подобные группы существуют и в других поселениях, хотя, далеко не во всех, и время от времени контактируют друг с другом. Впрочем, не слишком плотно – сообщества насильеров по большей части оказались довольно обособленными. Но за несколько дней наблюдения удалось выйти на след еще трех групп насильеров. И ниточки контактов тянулись и дальше. Причем одна из них тянулась в сам Иневер…

А вообще, у Тиэлу, сложилось мнение, что адмирал и Старшие инструкторы решили использовать всю эту ситуацию для того, чтобы обкатать руигат на подготовке и проведении реальной операции. В том же, что его визит к насильерам совершенно точно является началом некой операции, мастер абсолютно не сомневался.

Так вот Примар обнаружился в главном зале. И не один. Сам зал выглядел довольно… своеобразно. Прямо по центру его расположился большой овальный стол, за дальней от входа стороной которого восседало (не сидело, а именно восседало) семь Деятельных разумных, одетых в красные балахоны с капюшонами, полностью скрывавшими лица. Интерьер зала, по сравнению с теми снимками, которые группа информационного обеспечения накопала в Сети, изменился довольно заметно. Нет, сама форма стен и колонн осталась прежней, но вот их внешний вид изменился кардинально. Вместо величественного белого с золотом орнамента стены оказались покрыты каким-то грязно, с подтеками нанесенным составом кровавого оттенка. То там, то тут в хаотичном порядке на них красовались длинные зигзагообразные, с неровными краями разрезы, вызывающие ассоциацию с рваными ранами. Между некоторыми колоннами свисали полотнища то ли знамен, то ли портьер, выдержанных в тех же кровавых тонах, но по цвету чуть темнее, чем на стенах, и так же расцвеченные нанесенными черным цветом зигзагами-ранами. Кроме того, по стенам и колоннам были закреплены несколько светильников, стилизованных под факелы. Причем, их иллюзорное пламя также имело темно-кровавый оттенок, отчего все помещение казалось погруженным в полутьму, но все детали при этом были довольно хорошо различимы. Похоже, дизайнер, создававший этот интерьер, изо всех сил пытался создать в зале этакую тяжелую и гнетущую атмосферу. И ему это удалось. Наверное. Потому что на Тиэлу эта атмосфера подействовала совсем не гнетуще, а наоборот, мобилизующее. Заставив его внутреннего зверя, который жил в любом из руигат, насторожиться и ощетиниться.

– Как ты посмел войти к Примару, не скрыв глаза? – вскричал «балахон», сидевший с левого края, вскакивая на ноги и выхватывая откуда-то из-под своего одеяния… Тиэлу даже сразу не поверил своим глазам, ибо этот вскочивший выхватил не что иное, как клинок. Причем, судя по его поведению и тому, что клинок был выхвачен одновременно с угрозой, этот Деятельный разумный (хотя в последнем у Тиэлу, да и у всех, кто принимал участие в подготовке этой операции, были некоторые сомнения) намеревался как минимум угрожать им другому Деятельному разумному. И это показывало, что насильеры продвинулись по пути насилия куда дальше всех остальных на Киоле. Ну конечно, исключая руигат. Ибо клинок в руках этого левого отнюдь не выглядел как некий обычный инструмент типа кухонного ножа или ножа для резьбы по дереву, который собирались использовать не совсем по назначению. Нет, он был явно создан специально для того, чтобы как минимум проецировать угрозу: весь какой-то странный, вычурно-зловещий, украшенный различными выступами, шипами, зубьями и всем таким прочим. Короче, несмотря на свою угрожающую внешность он, похоже, не был пригоден ни на что, кроме как попугать. По-настоящему опасный клинок, как правило, имеет очень чистые и простые формы…

Мастер над вкусом напрягся. Похоже, без еще одного урока не обойдется. Хотя, судя по тому, как этот «балахон» держит свою… ну назовем это художественной поделкой, ибо ни на что большее она не тянет, преподать ему урок будет не намного сложнее, чем той парочке у входа. Нет, ножевой бой Тиэлу знал куда хуже руигат первых выпусков, которые именно с него начинали обучение обращению с оружием, но рукопашку-то им преподавали вполне серьезно. А ножевой бой – неотъемлемая часть рукопашки. Так что драться как с ножом, так и против ножа Тиэлу явно должен куда лучше, чем этот странный тип. А вот его противник, судя по хвату и конфигурации напряженных мышц предплечья, наоборот, не имел о ножевом бое вообще никакого представления… Однако на этом этапе все разрешилось вполне мирно.

– Хе-хе-хе-хе… – несколько визгливо засмеялся «балахон», сидевший по центру. – Я так и думал, что эти двое окажутся не способны надеть на руигат мешок. – Он поднял руку и величественно махнул ладонью, после чего вскочивший на ноги «балахон» нехотя опустил нож и шмякнулся обратно на свое кресло, продолжая, впрочем, сверлить Тиэлу злобным взглядом из-под капюшона.

– Приветствую тебя в обители насильеров, руигат. – Так же величественно, как он размахивал руками, заговорил центральный «балахон». – Долгие тысячелетия мы были единственными, кто хранил на Киоле тайну практикования насилия. Именно нам цивилизация Киолы обязана тем, что среди населяющих ее Деятельных разумных все еще сохранился дух…

Тиэлу перестал слушать эту пафосную чушь уже на третьей минуте. Первые две он еще добросовестно внимал, пытаясь выудить из вязи величественных благоглупостей хоть какую-то полезную информацию, а потом просто замер, почти отключившись от изливающегося на него потока сознания и соскользнув в состояние «снайпера», как это у них называлось. Ну, это когда ты отключаешься от восприятия отдельных объектов или звуков, а начинаешь воспринимать как бы всю картину целиком, вроде как растворяясь в окружающем мире и становясь его частью. В этом случае человек не только начинает замечать гораздо больше деталей, причем в том числе и тех, на которые в обычном состоянии даже не обратил бы внимание, но и способен гораздо легче обеспечивать долгую неподвижность собственного тела. Оно вроде как расслабляется и не только легче переносит неподвижность, но и еще приходит в такое состояние, при котором способно довольно долго не требовать отправления естественных надобностей. И вообще, окружающие почему-то замечают впавшего в такое состояние гораздо хуже обычного.

Среди Старших руигат ходили слухи, что Товарищ старший инструктор однажды пролежал так, замаскировавшись, более шестнадцати часов. Причем все это время курсанты старательно искали его в заданном квадрате. И не нашли. А когда он на их глазах поднялся со своей лежки, то выяснилось, что по нему едва только не ходили, а парочка курсантов даже оросила один из вплотную прилегавших к нему камней естественными, так сказать, выделениями своего организма…

Но Тиэлу сейчас требовалась не незаметность, а именно общая сосредоточенность и внимательность к деталям. Что же касается речи центрального «балахона», то кроме мастера ее сейчас слушало еще несколько человек. Более того, она еще и записывалась. Так что если в ней и имеется некая полезная информация, то ее непременно извлекут и без него. А вот такого угла обзора внутренних помещений, как у него, у сидящих за «окнами», подключенными к камерам, разбросанным по его одежде, все-таки нет. Да и не только в зрении дело…

– Да посмотрите же, Примар, он вас совершенно не слушает! – снова взвился на ноги крайний слева.

Центральный «балахон» запнулся и уставил на мастера сердитый взгляд.

– Тебя не интересует то, что я говорю?

– Нет. – Тиэлу, мгновенно выскользнувший из состояния «снайпера», едва только внешняя обстановка изменилась, тут же натянул на лицо слегка скучающее выражение и покачал головой.

– Да как ты смеешь?! – заорал все тот же левый, снова вытаскивая свою художественную поделку. Тиэлу делано утомленно вздохнул.

– Мне сказали, – скучающим тоном начал он, – что если я приду к указанному времени в некий дом, то познакомлюсь с людьми, которые практикуют насилие. Я пришел. И что же увидел? Декорации, вычурные, но безвкусные художественные поделки, – он кивнул на клинок, который сжимал в руке левый, – и слова, слова, слова…

– Так ты хочешь увидеть настоящее насилие? – шелестящим шепотом произнес еще один «балахон», сидевший по правую руку от центрального.

– А зачем еще я, по-вашему, сюда явился? – усмехнулся Тиэлу.

* * *

На самом деле наглость, которую он демонстрировал, вовсе не была его собственным выбором. Еще за пару дней до наступления назначенного ему времени посещения, адмирал собрал то, что он назвал «группой планирования», на которой, к удивлению Тиэлу, они стали обсуждать разные «модели противодействия противника». Мастера подобный подход удивил и даже слегка покоробил. Ему что не доверяют, считают, что он не сможет достойно представить руигат на встрече с этими насильерами? Впрочем, высказывать все это вслух он не собирался, но адмирал мгновенно заметил его состояние и всего парой вопросов вытянул на откровенность. А затем, когда мастер высказал ему свое… ну назовем это недоумением, мягко спросил:

– А как ты думаешь, Тиэлу, зачем ты идешь на эту встречу?

– Собрать информацию.

– Верно, – улыбнувшись, кивнул адмирал, – а еще?

– Ну… – Тиэлу задумался. – Не знаю. То есть я представляю, зачем мы вообще выходим на контакт с насильерами…

– И зачем же?

– Насколько я понял, вы считаете, что насильеры представляют ту часть Деятельных разумных, которые оказались не просто подвержены вспышкам насилия, а… ну, скажем, очарованы им. То есть они единственные, кто целенаправленно практикует его. И вы видите нашу задачу в том, чтобы остановить их.

Адмирал, улыбаясь, кивал все время, пока Тиэлу рассказывал ему свое понимание того, зачем они связались с насильерами, но когда мастер закончил, практически немедленно спросил:

– А как?

Тиэлу задумался. Ямамото молча смотрел на него. Наконец мастер вздохнул и произнес:

– Я не знаю.

Адмирал прикрыл глаза. На его лице по-прежнему блуждала мягкая улыбка. Тиэлу молча смотрел на лидера всех руигат. Он сам впервые начал так близко общаться с Ямамото только с того момента, когда тот позвонил ему и попросил помочь собрать кое-какую информацию о новом модном тренде среди некоторых Деятельных разумных Киолы, известном как движение насильеров. Поэтому адмирал Ямамото все еще был для него большой загадкой. Впрочем, среди руигат вообще было очень мало тех, кто мог бы сказать о том, что много общался с адмиралом. Ну, кроме легендарных Старших инструкторов. Но то уважение, которое питали к нему все Старшие руигат поголовно, а также ощущение силы и… – мастер даже не знал, как обозначить то, что он ощущал, общаясь с адмиралом: крайне приблизительно это можно было бы сформулировать как абсолютную уверенность в правильности и… необходимости того, что делает или предлагает сделать этот человек, – заставляли Тиэлу с крайним вниманием относится ко всему, что он ему говорил.

– Понимаешь, Тиэлу, мы вернули в ваш мир насилие. Это не было нашей целью. Цель, как ты знаешь, у нас совершенно другая. Но ни мы, ни кто-либо другой никогда не смогли бы ее достичь, если бы, как того требует идеология всей вашей цивилизации, продолжали отказываться от насилия. На самом деле мы пока не знаем, способны ли мы вообще достигнуть той цели, ради которой Алый Беноль перенес нас на Киолу, и которую мы теперь воспринимаем как свою собственную… – Тут Тиэлу едва удержал себя от того, чтобы возмущенно вскинуться. На протяжении всего обучения им твердили изо дня в день: «Вы – руигат, вы – чистая, незамутненная сила этого мира, для вас не существует ничего невозможного». И в конце концов мастер убедился, что так оно и есть. И вот самый главный из руигат говорит ему…

– Поверь мне, – заметив его возмущение, улыбнулся Ямамото, – я знаю, что говорю. Подумай сам, сколько пусть и не настолько хорошо подготовленных, как вы, но все же достаточно обученных насилию солдат может ждать нас на Оле. Десятки тысяч? Сотни? Миллионы? А может, десятки миллионов? Сколько оставили те, кто захватил Олу, для ее контроля?

Тиэлу окаменел, ошарашенный обрушившимися на него цифрами. Никто из них никогда не задумывался над тем, что встретит их на Оле. Вернее, нет, не так – задумывались, конечно, но как-то легко, совсем по-простому: мол, нет и не может там быть никого, кто способен сравниться с такими крутыми парнями, как они. И уж если глупые Избранные, не представляющие себе, что такое человек, серьезно, по-настоящему обученный насилию, скорее всего, потерпят неудачу, то уж они-то…

– Но…

– Не волнуйся, Тиэлу, – мягко остановил его адмирал. – Мы – те, кого привел на Киолу Алый Беноль, – представляем большинство трудностей, с которыми нам придется столкнуться. И если бы у нас не было шансов, мы никогда бы не взялись за это дело. На самом деле мы способны справиться почти со всем, что нам может противостоять, только для этого потребуется разное время. И… мы отвлеклись от темы.

– Да, извините, – слегка стушевался мастер.

– Это я должен просить у тебя прощения за это, потому что именно я и увлек наш разговор в сторону, – снова мягко улыбнулся Ямамото. – Но оставим извинения и продолжим. Так вот, мы вернули насилие на Киолу, и потому на нас лежит часть вины за то, что сегодня здесь творится. О-о, только часть, и небольшая. – Адмирал вскинул руку, останавливая возмущенные слова готовые сорваться с губ Тиэлу. – Я вовсе не склонен нагружать свою совесть чужими ошибками или преступлениями. Уж мы-то понимаем, что насилие в жизнь Деятельных разумных Киолы могло бы и, более того, должно было бы вернуться куда менее болезненным способом, чем это произошло. Но того, что случилось, уже не изменишь.

Тут Ямамото сделал паузу, а потом твердо произнес:

– А вот исправить то, что можно исправить, – наш долг. – Он снова улыбнулся и закончил: – Тем более что в процессе этого исправления мы можем немного развеять всю ту ложь, которой облили руигат, когда топили Алого Беноля. И твоя задача состоит в том, чтобы подготовить возможность этого.

– И как я должен это сделать?

– Во-первых, ты должен собрать максимум информации о насильерах. Судя по тому, что мы уже о них знаем, они – крайнее воплощение преклонения перед насилием, которое пока охватило не слишком большую часть Деятельных разумных Киолы. Но эта зараза может распространиться так широко, что окажется способна окончательно обрушить вашу цивилизацию. – Ямамото вздохнул. – К сожалению, полное искоренение насилия из вашей жизни заодно избавило вас и от здорового иммунитета к его крайним формам. А насильеры стоят на пути именно к таким формам, поскольку, как следует из того, что мы уже знаем о них, они практикуют его крайне извращенными, почти ритуальными способами. – Ямамото выдержал еще одну паузу, тяжело вздохнул и покачал головой. – Прекрасная подруга нашего Ликоэля об этом не говорила, но я не исключаю того, что они практикуют нечто вроде человеческих жертвоприношений или даже каннибализма.

– Что?! – Тиэлу изумленно вытаращил глаза. Адмирал вздохнул:

– Вероятность этого, к сожалению, не слишком велика.

– К сожалению?!! – Тиэлу вскочил на ноги.

– Сядь, – негромко, но твердо приказал Ямамото, и мастер почувствовал, как его ноги, будто сами собой, подогнулись, и он рухнул обратно на свое место.

– Так вот, повторяю, вероятность этого, к сожалению, не слишком велика. Но она есть. И теперь ты можешь сам оценить, как ты отреагировал бы на подобное, если бы узнал об этом в процессе разговора. Без подготовки. Как ты считаешь, подобная реакция поспособствовала бы твоей миссии, либо наоборот, заметно осложнила бы ее? – И адмирал мягко улыбнулся.

Мастер почувствовал, что краснеет, но адмирал сделал вид, что не заметил его смущения и продолжил:

– Что же касается того, что я сказал «к сожалению», то это действительно так. Насильеры предоставляют нам прекрасный шанс показать обществу Киолы, что насилие может быть очень разным. Диким или организованным, ограниченным или беспредельным, ужасающим в своей жестокости и нелогичности, или, наоборот, логичным и в чем-то даже полезным. Мы – это организованное насилие, созданное для того, чтобы противостоять другому насилию. А насильеры… они тоже организованы, но их организованность делает их куда более опасными, потому что она создана для того, чтобы удовлетворять свою страсть к насилию, тешить свои низменные эмоции и, с помощью насилия и унижений ощущать себя выше других Деятельных разумных. Ты видишь между нами разницу?

– Конечно! – воскликнул Тиэлу.

– Так вот, мы должны сделать все, чтобы ее увидели и другие Деятельные разумные.

– Но как нас можно даже сравнивать?

– Ах, Тиэлу, разница между нами и насильерами видна тебе, тому, кто прошел школу руигат. Подавляющее большинство других Деятельных разумных Киолы, скорее всего, полностью не способно нас различить. Мы для них одно и то же – то есть мерзкие твари, практикующие насилие. Поэтому мы должны представить обществу Киолы различия между нами и насильерами наиболее наглядно, рельефно. Заставить их не просто понять, а убедиться, уверовать в то, что мы – другие, причем совершенно другие. И чем более гнусно будут выглядеть в глазах Деятельных разумных насильеры, тем больше шансов на то, что люди Киолы смогут уловить разницу между нами и ими. Именно отсюда и мое «к сожалению», а вовсе не оттого, что я как-то одобряю человеческие жертвоприношения и каннибализм. Тем более что даже если насильеры пока еще не дозрели до каннибализма, вероятность того, что они дойдут до подобного, представляется мне достаточно большой.

При этих словах, сказанных адмиралом довольно тихим голосом, Тиэлу зло стиснул зубы. Адмирал осуждающе покачал головой, явно не одобряя его столь яркую реакцию, но не стал озвучивать это свое неудовольствие, а плавно продолжил:

– Таким образом, твоей задачей будет узнать о насильерах максимум возможного, заставить их открыть тебе свои самые сокровенные тайны. А для этого тебе потребуется подготовиться к будущему разговору как можно лучше, предусмотреть различные варианты течения вашей беседы, подумать, как заставить их раскрыться, как побудить их начать хвастаться перед тобой своими достижениями, своей многочисленностью, короче, всем, что питает их гордость. – Тут Ямамото снова улыбнулся и мягко спросил: – Ты действительно считаешь, что без нашей помощи справишься с этим лучше?

После этого разговора Тиэлу постарался максимально старательно отработать все те «модели противодействия противника», которые они обкатали на «группе планирования». Так что сейчас он просто двигался по одному из отработанных сценариев…

* * *

– А ты не боишься, что сам ему подвергнешься? – все тем же картинно-зловещим шепотом спросил правый «балахон». Тиэлу в ответ не менее картинно ухмыльнулся и небрежно бросил:

– Вы говорите это руигат?

Все сидящие за столом «балахоны» переглянулись, после чего все еще маячивший на ногах левый с поклоном обратился к центральному:

– Примар, позвольте, я научу этого Деятельного разумного уважению к насильерам?

Центральный «балахон» покосился на того, который сидел справа от него. Тот еле заметно кивнул. А у Тиэлу появилось предположение, что этой общиной или, скорее, сектой насильеров рулит, похоже, не Примар, а тот «балахон», который сидит от него справа. Впрочем, на «группе планирования» они обсуждали и такие варианты. Но пока это было не очень актуально для мастера. Ибо в настоящий момент его ближайшей задачей было то, что на «группе планирования» именовалось как «вариант с проверкой возможного неофита». Что ж, он был к нему готов. Эти люди поклоняются насилию? Они получат его от Тиэлу в полной мере.

– Иди, Пиллис, – милостиво кивнул Примар, величественным движением обратив проем своего капюшона налево, к стоящему с краю «балахону». – И покажи этому глупцу, что такое истинный насильер.

– Ха! – восторженно воскликнул левый «балахон» и несколько картинно перепрыгнул через немаленький стол. Тиэлу тут же сместился правее, постаравшись занять такую позицию, чтобы и его противник, и все сидящие за столом попали в объективы максимально возможного числа камер.

– Ха! – снова воскликнул «балахон» и… неожиданно скинул с головы капюшон. До сего момента черты всех «балахонов» были не слишком различимы в глубине широких капюшонов, и вот первый из них открыл свое лицо. Он оказался молодым, но выражение на его лице заставило мастера напрячься. Оно… оно сияло предвкушением. Тиэлу предположил, что знает, чего именно предвкушает его противник, и это знание ему крайне не понравилось…

Между тем его противник движением плеча скинул балахон с левой стороны тела, потом перехватил свой вычурный клинок и полностью освободился от одеяния, сбросив его на пол и оставшись обнаженным по пояс. Тиэлу вгляделся. Тело насильера оказалось украшено странной рваной татуировкой, очень похожей по рисунку на тот, что украшали висящие между колоннами флаги. Впрочем, кожа лица так же несла на себе следы внешнего воздействия, но мастер назвал бы эти следы скорее не татуировкой, а шрамами.

– Ты, руигат! Знаешь ли ты, что такое истинный насильер? – вибрирующим от возбуждения голосом заговорил тот, кого центральный «балахон» назвал Пиллисом, картинно перекидывая свой клинок из одной руки в другую. – Насильер не просто тот, кто практикует насилие…

Тиэлу в ответ мягко двинулся по кругу, заставляя насильера двигаться к нему не прямо, а по кривой, отчего его камеры получили возможность заснять Пиллиса при разных углах и степени освещенности. Насильер довольно осклабился.

– Я вижу, ты боишься, руигат… Правильно! Потому что насильер – это само насилие!

Тиэлу замер, заставив насильера прекратить разворот, потом качнулся в обратную сторону, затем прыгнул вперед и сразу же отскочил назад. Насильер реагировал на его движения с явно ощутимой задержкой. Похоже, первоначальная оценка его как весьма слабого противника была абсолютно верной. Но Тиэлу все равно решил быть настороже. Как это емко утверждал Товарищ Старший инструктор: «Лучше перебдеть, чем недобдеть – целее будешь».

Между тем насильер оценил его рывки и перемещения как еще один признак страха. Он разинул рот в еще более широкой ухмылке и демонстративно шумно втянул воздух ноздрями.

– О-о, я чувствую запах страха! Он будоражит кровь сильного и парализует слабого. – После чего максимально распахнул глаза и взревел: – Гляди же, на что способен насильер, гляди и бойся еще больше! – После чего… полоснул себя своим ножом по левой руке. Тиэлу на мгновение опешил. Это как перед боем нанести самому себе рану, снижающую твою собственную боеспособность? Он что, совсем дурак, что ли?

– Гляди и бойся! – взревел насильер и полоснул себя по груди. – Бойся! – И новое движение ножом, располосовавшее левую грудную мышцу. – Бойся!!!

Тиэлу окончательно остановился, насмешливо глядя на беснующегося перед ним насильера, перешедшего к полосованию уже собственного лица. Так вот, значит, откуда у него на лице шрамы. Сам себе устроил. Да и на теле их, похоже, тоже немало. Только на фоне этих татуировок они не очень-то видны… Но если все, на что способны насильеры, это резать самих себя, то предположение адмирала о каннибализме, похоже, не имеет под собой оснований. Если только они не хрумкают какие-нибудь кусочки, которые откромсывают от себя же. Это как, тоже каннибализм, или данное извращение стоит именовать как-нибудь иначе? Например… каннэгоизм.

– А теперь почувствуй мое насилие на себе! – взревел уже до предела распалившийся насильер и, воздев нож в картинной, но совершенно идиотской с точки зрения достижения максимальной эффективности при атаке готового к ее отражению противника позе, ринулся на Тиэлу. Тому даже не пришлось применять никакого приема. Мастер просто дождался, пока его противник не приблизиться, а затем скользнул в сторону, наградив насильера звучной затрещиной по затылку и придав ему этим действием солидное дополнительное ускорение. Горемычный Пиллис влетел прямо в одно из полотнищ, висящих между колоннами, пробив его ножом и запутавшись. Полотнище затрещало и… рухнуло на насильера. Тиэлу несколько мгновений рассматривал образовавшуюся на полу шевелящуюся и воющую кучу с вызывающе-насмешливым видом, а потом развернулся к оставшейся за столом шестерке «балахонов».

– Это и есть истинный насильер? Я не слишком впечатлен.

В зале повисла напряженная тишина. Некоторое время шестеро сидящих за столом и стоящий перед ними руигат молча рассматривали друг друга, потом Примар медленно произнес:

– Хм, значит, вы, руигат стараетесь уклониться от насилия, а не встретить его с радостью и благодарностью? Я был о вас несколько другого мнения.

Тиэлу пожал плечами.

– Ну да, именно так. Мы, руигат, считаем глупостью и применять насилие к самому себе, и специально подставляться под чужое. Но мы его не боимся, ибо слишком хорошо ему обучены, чтобы в схватках друг с другом иметь шанс обойтись без потерь. В отличие от схватки с… – тут он повернулся к Пиллису и все так же нагло усмехнувшись, припечатал, – истинным насильером.

– Ты! – взревел наконец-то выпутавшийся из-под упавшего полотнища Пиллис, снова вздымая свою дурацкую художественную поделку и бросаясь в атаку. – Я убью тебя! Я… ы-хек! – булькнул он в тот момент, когда Тиэлу отправил его в полет в противоположенный конец залы.

– У тебя слишком большая инерция, – объяснил насильеру мастер, когда он медленно сел, тряся головой, которой чувствительно приложился об пол. – Ты перебрал со скоростью, да и ноги ставишь совершенно бестолково. Так что, чтобы сбить тебя с ног, не нужно прилагать ну совершенно никаких усилий.

– Ы-ы-ы! – ревел насильер, поднимаясь на ноги и снова бросаясь на Тиэлу. – Ты-ы-ы… Я вырву твое сердце, съем твою печень! Я сотру… ухк!

– А еще ты не умеешь падать, – продолжил оценку действий своего противника мастер, отправив противника в очередной полет. – Это вообще-то очень важно – уметь правильно падать. Если ты овладеешь этим искусством, то при падении будешь получать куда меньше повреждений.

– Й-а-а вырву тебе язык и выколю глаза! – взвыл насильер, снова кидаясь на Тиэлу. – Ты сдохнешь зде-е-екх-ыхк…

– И выброси ты этот свой дурацкий ножичек, – посоветовал мастер Пиллису. – Судя по тому, как ты с ним обращаешься, он куда опасней для тебя самого, чем для кого-то… ну вот, я же говорил, – закончил Тиэлу с крайне расстроенным видом, аккуратно придержав насильера и мягко опустив его на пол залы.

Эта дурацкая схватка должна была быть завершена не менее эффектно, чем проведена, поэтому на этот раз он не стал кидать атаковавшего его Пиллиса, а принял его неуклюжий, размашистый удар ножом на блок и, захватив его кисть, развернул ее так, чтобы вычурный нож насильера оказался повернут лезвием к его же животу. После чего тот сам насадился на собственный клинок.

– Эй, где тут у вас тут поблизости регенерационная капсула? – спросил мастер, разворачиваясь от упавшего противника, с растерянным видом пялящегося на свой клинок, торчащий из его же живота, к сидевшим за столом «балахонам». Но тех, похоже, охватил шок. И эту ситуацию стоило обыграть максимально.

– Вы что, окаменели, что ли? – насмешливо протянул Тиэлу. – А еще щеки надували: да мы, да насильеры, да бойся-пугайся, а то в песочницу не пустим… а как один из ваших сдуру на свой же ножичек наткнулся, так сразу штанишки обмочили?

– Ты! – Примар взвился в воздух, выбросив в сторону мастера над вкусом вытянутый палец, дрожащий от возмущения. – Ты убил его! Ты не выйдешь отсю…

– Да ладно вам – убил, – грубо оборвал его Тиэлу. – Этим, что ли? – И он пренебрежительно щелкнул по рукояти клинка, торчащего из живота Пиллиса, отчего того всего перекосило. – Этим убожеством вообще хрен кого убьешь. Если только курицу. С такой-то формой…

– Ты насмехаешься над священным клинком насильера? – тут же взъярился еще один «балахон», но в этот момент в разговор снова вступил тот, кто сидел справа от Примара:

– А ты уже кого-нибудь убивал, руигат?

– Да, – спокойно ответил мастер, а затем показно-заинтересованно спросил: – Этого тоже, что ли, надо добить?

В зале мгновенно установилась абсолютная тишина. Даже валяющийся с клинком в кишках Пиллис, казалось, затаил дыхание. Около минуты все, находившиеся в зале, молча сверлили друг друга взглядом, а затем правый «балахон» торжественно поднялся с кресла и… откинул свой капюшон на спину, открывая лицо.

– Меня зовут Канно Игресиал. Я – Примар насильеров Иневера. Я приглашаю тебя к нам, руигат. Тебя и всех твоих друзей. Клянусь, у нас вы в полной мере сможете утолить свою страсть к убийству!

Глава 12

– Пламенная!!!

Отчаянный крик Виксиля, уже давно тайно влюбленного в нее и потому при малейшей возможности оказывающегося поблизости от Пламенной, донесся до нее в тот момент, когда она уже раскрыла купол своего «овала». Тэра вздрогнула и резко обернулась. Прямо за ее спиной маячило трое Деятельных разумных мужского пола и… весьма неприятного вида. Но куда больше Пламенной не понравилось то, что творилось за их спинами.

В Тинири она вылетела с усиленной группой в двадцать восемь Избранных. Место было неприятное – в это поселение Избранные вылетали на вспышку насилия уже четырнадцать раз. И каждый раз купировать очередную вспышку становилось все труднее и труднее. Слава Богам, ближайший Координационный центр располагался всего в трех минутах полета, так что время реакции не превышало десяти минут. Поэтому ни единого срыва в этом поселении у них пока что не случалось.

Месяц назад она решила усилить местную группу срочного психоэмоционального воздействия. Ну, не только местную, – всего было усилено восемнадцать групп, что мгновенно съело все ее невеликие резервы, народившиеся вследствие того, что удалось провести через ускоренный курс психологической устойчивости набранных с бору по сосенке танцоров, откликнувшихся на призыв Симпоисы оказать помощь Избранным. С бору по сосенке потому, что это был уже, считай, девятый набор, а каждый последующий оказывался намного скуднее предыдущих. Кроме того, появились потери и среди Избранных, ибо постоянно выдерживать такое напряжение, какое выпало на их долю, люди были просто не способны. Тэра, как могла, старалась снизить и выровнять нагрузку, регулярно проводила ротации, заменяя группами из Координационных центров, на которые приходилось меньше всего вызовов, те, на которые приходилось их максимальное количество, отслеживая наиболее уставших и отправляя их на отдых. Причем часто принудительно, потом что многие отказывались бросать свой пост в такое напряженное время.

Она вообще гордилась своими юношами и девушками. Большинство из них действительно были настоящими Избранными, элитой Киолы, людьми, способными положить свою жизнь и здоровье на благо всего общества. Поэтому на ней лежала великая задача: сохранить их для Киолы, не дать им сгореть и надорваться. Но за каждым не уследишь, и у некоторых наступал перегруз, а вслед за этим и неизбежный срыв. Поэтому время от времени среди Избранных появлялись те, кто по тем или иным причинам отказывались от своего почетного бремени. Их было немного, но они были. И этот тоненький ручеек, уносящий с собой лучших, самых стойких, самых подготовленных, но… более не способных нести это очень тяжкое бремя, все больше и больше ослаблял Избранных.

Увы, это был всего лишь еще один камешек к тому грузу проблем, которые тяжкой плитой давили на Главу Избранных. Причем с такой силой, что Тэра мало-помалу начинала все чаще и чаще испытывать отчаяние. Она пыталась избавиться от этого чувства, забыть про него, утопить его в веренице текущих проблем, все чаще и чаще лично вылетая с группами срочного психоэмоционального воздействия. И если раньше эти ее полеты были, по большей части, предназначены для того, чтобы, так сказать, держать руку на пульсе, контролировать степень эффективности воздействия, отслеживать прогресс ее ребят, апробировать в реальной обстановке новые рисунки танца или новое свето-музыкальное сопровождение, то сейчас она просто убегала из своего кабинета, не желая погружаться в статистические и полевые отчеты или аналитические справки, тон которых, в последнее время, стал почти идентичен похоронному. Потому что единственным чувством, которое охватывало ее после прочтения всего этого, была безысходность…

По прибытии в поселение выяснилось, что за то время, пока они летели сюда от Координационного центра, ситуация заметно ухудшилась. Если по той информации, которую они получили перед вылетом, на южной террасе поселения начала собираться агрессивно настроенная толпа численностью около пятидесяти человек (что было почти стандартной численностью для среднестатистической вспышки насилия), то к тому моменту, когда они добрались до поселения, численность толпы перевалила за четыре сотни. Откуда они вообще могли здесь взяться в таком количестве?

Тэра слегка встревожилась, поскольку до сего момента группам срочного психоэмоционального воздействия очень редко приходилось сталкиваться с подобным количеством Деятельных разумных, охваченных вспышкой насилия. Но поскольку на этот раз ее группа насчитывала аж двадцать восемь Избранных, Тэра, поколебавшись, все же решила, что сумеет справиться с ситуацией. Да и что еще можно было сделать? Нарастить численность? Но в расположенных поблизости Координационных центрах в данный момент не имелось ни одной свободной группы. Все были на вызовах. Запросить дополнительного координатора? Но более опытного координатора, чем она, на Киоле просто не существовало. Вызвать более опытного мастера над звуком и светом? Ну-у-у… это, возможно, и имело было смысл, поскольку вылетевший с ними мастер был не слишком опытным – данный вылет был для него всего лишь третьим. Но что делать до того момента, как прилетит этот опытный? Ведь толпа, собиравшаяся на южной террасе, совершенно точно заметила их прилет и сейчас явно направляется в сторону центральной площади, на краю которой приземлились их «овалы». Поэтому Пламенная решила ничего не менять, а действовать имеющимися силами.

Поначалу казалось, что ставка на усиленную группу себя оправдала. Тем более что основной костяк группы был уже довольно опытным и способным твердо вести рисунок танца, даже находясь в непосредственной близости от охваченных приступом насилия людей. Так что толпа, вывалившаяся из двух соседних улиц, почти сразу же оказалась вовлечена в эмоциональные посылы, продуцируемые Избранными, и градус ее возбуждения начал быстро снижаться. Но никто даже не подозревал, что они ошиблись с двумя параметрами – местом и началом воздействия. Во многом вследствие того, что на этот раз толпа оказалась гораздо больше, чем обычно. Так что под самый первый, наиболее мощный, так сказать, ударный эмоциональный посыл, попала наименьшая часть охваченных приступом насилия. А самые последние, которые подтянулись к тому моменту, когда выступление Избранных уже заканчивалось, получили жалкие крохи, вследствие чего их возбуждение вообще практически не уменьшилось. Так что когда умолкла музыка и, как по привычке казалось Избранным, все уже закончилось, – все еще только началось…

– Что вам надо? – холодно спросила Тэра.

– М-м-м… Пламенная, мы почти ничего не видели, – довольно противно промурлыкал стоявший в центре рослый юноша, как видно очень гордящийся своей внешностью. Ухоженная кожа, ногти с модным лаком, прическа, одежда самых последних коллекций и… взгляд, полный превосходства. Хотя на вкус Тэры в нем не было ничего такого уж выдающегося. Обычный слащавый красавчик с вьющимися волосами, полными, чувственными губками и влажными глазами.

– Да! – прорычал стоявший рядом с ним мужик с весьма впечатляющей фигурой.

– И что же вы от меня хотите?

– Но это же несправедливо! – воскликнул стоявший слева от красавчика толстенький тип с капризно сложенными тонкими губами. – Мы тоже хотим посмотреть выступление Избранных. Почему вы нарушаете наши права на отдых и развлечения? Это недостойно члена Симпоисы, Пламенная.

– Да! – снова рыкнул дюжий.

– Это было не выступление, – устало ответила Тэра. – Мы прибыли сюда, чтобы помочь вам избавиться от приступа насилия, охватившего Деятельных разумных вашего поселения. Мы помогли вам и теперь должны отправиться на помощь кому-то еще. А если вы хотите отдохнуть и поразвлекат…

– Мы хотим увидеть ваше выступление, Пламенная, – с кривой ухмылочкой оборвал ее красавчик. – И мы его увидим. А если вам для этого непременно нужна вспышка насилия, то – пожалуйста. – С этими словами он поднял руку с палкой, которую Тэра сначала не заметила, и, развернувшись, с силой опустил ее… на плечо дюжего.

– Да-а-а!!! – взревел тот, не делая, впрочем, попыток как-то наброситься на манерного красавчика. Вместо этого он с рычанием подскочил к бортику одного из небольших фонтанов, красиво обрамляющих центральную площадь поселения, и одним движением выворотил из его бортика крупный камень. После чего взревел и… швырнул его в небольшое скопление Деятельных разумных, вяло переговаривавшихся друг с другом в пяти-шести метрах от него. Они были из первой партии, поэтому получили психоэмоциональное воздействие от ребят Тэры в полном объеме и выглядели вполне мирно, хотя и как-то… опустошенно, что ли. Ну да оно всегда так бывает после сильного эмоционального выплеска… Но спустя мгновение после того как камень влетел в группку, с той стороны послышался крик боли, а следом и просто злые выкрики.

Тэра замерла неверяще глядя на то, как вокруг нее закручивается новая вспышка насилия, стремительно охватывая только что вроде как успокоившихся и даже испытывающих некоторый стыд за ранее произошедшее людей. Причем, раскручивается не сама, по какой-то трагической случайности, а по циничному желанию маленькой группы извращенных и испорченных Деятельных разумных (а как еще их можно назвать?), слишком привыкших жить в праздности и алчущих только развлечений и удовольствий. Ну откуда, откуда могли появиться такие в самом совершенном, самом разумно устроенном обществе Киолы, уже тысячелетия совершенствуемым по единственно верным заветам Белого Эронеля?

– Ты… – хрипло выдохнула она, пронзив возмущенным взглядом слащавого красавчика. – Что ты делаешь?

– Я предоставляю вам новую возможность показать нам ваше искусство, – с кривой ухмылкой произнес тот. – Ну же, Пламенная, начинайте – ваше условие выполнено… Более того, – его глаза сверкнули от, как видно, только что пришедшей в его голову мысли, – я даже буду вашим партнером. Когда-то я подавал в танцах большие надежды.

– А-а-а – на!

Тэра вздрогнула и обернулась. У разломанного бортика чаши фонтана дюжий соратник слащавого сцепился с тремя Деятельными разумными, подтянувшимися к нему с той стороны, в которую он швырнул камень в гнусном и омерзительном приступе насилия.

Пламенная окаменела. Еще никто и никогда не практиковал насилие так близко от нее.

– Ну же, смелее, – вкрадчиво прошептал ей на ушко слащавый, опуская свои ладони ей на плечи. Тэра дернулась, сбрасывая со своих плеч его холодные, но отчего-то липкие руки. – Сцена готова, актеры на местах – и только вы способны довести спектакль до его триумфального финала.

– Не трогайте меня! Вы… вы… вы преступник. Вы преступили наши законы и традиции… да что там их, вы преступили самые основы нашей жизни и потеряли право называться Деятельным разумным! Как вы могли? Как вам вообще пришло в голову провоцировать это… это… Отойдите от меня!

– О-о-о! – восторженно взвыл слащавый. – Я слышу столько страсти в вашем голосе, Пламенная. У нас должен получиться великолепный танец! А потом, потом я подарю вам восхитительную ночь. Клянусь, вы ее никогда не забудете. Друг мой, – он повернулся к типу с капризными губами, – найдите среди наших гостей того, кто отвечает за музыку и сделайте так, чтобы он поставил что-нибудь горячее, страстное, что заставляет вскипать кровь и наносит на губы привкус любви.

Однако в отличие от дюжего тип с капризными губами отнюдь не поспешил с исполнением просьбы красавчика, а уставился на него с этаким недовольно-обиженным видом. Мол, ты-то нашел себе классное развлечение, а как же я? Как же мое право на это? Однако слащавый оказался довольно изобретательным и сумел удачно погасить назревающий конфликт. Он мелко рассмеялся и слегка толкнул капризного в плечо.

– Идите же… а как разберетесь с музыкой – отыщите и себе среди Избранных какую-нибудь горячую красотку. Не одной же Пламенной сегодня наслаждаться удачей? – После чего отвернулся от мгновенно просиявшего капризного и снова шагнул к Тэре с силой схватив ее за запястья. – Ну же, Пламенная, не противьтесь своей судьбе. Сегодня она предназначила нас друг другу.

– Что вы творите? – ошеломленно выдохнула Тэра, а потом дернулась, пытаясь вырваться. Но слащавый держал ее довольно крепко. – Отпустите меня!

– Пламенная! – с этим криком рядом с ней возник Виксиль, тут же вцепившийся в руку слащавого и попытавшийся оторвать его от нее. Слащавый зло взвыл и, развернувшись, тонко закричал:

– Тири, Тири, меня обижают!

Похоже Тири было именем того дюжего, поскольку сразу после этого крика он взревел: – Да! – И, растолкав обступивших его Деятельных разумных, ринулся к ним. В следующее мгновение Виксиля отбросило от нее мощным толчком, а когда он снова попытался пробиться к Тэре, это чудовище… оно… оно схватило его поперек туловища и, подняв над головой, отшвырнуло прямо в толпу людей, сопроводив это действие громким ревом: – Да!!!

– Он великолепен, не правда ли? – с едва сдерживаемым восторгом прошептал ей на ушко слащавый, незаметно для нее оказавшийся у нее за спиной, не отпустив при этом ее рук, так что она оказалась плотно прижата к нему. – А знаете, Пламенная, я передумал. Ну их – эти танцы. Я на вашем фоне совершенно точно буду смотреться не очень. А я крайне щепетилен к тому, как я выгляжу в глазах окружающих. Давайте сразу перейдем к нашей страстной ночи. Идемте же!

– Пустите! – Пламенная рванулась, попытавшись вырваться, но это чудовище держало ее крепко. Она рванулась еще раз и…

– И что это мы тут делаем?

Тэра сразу даже не поняла, чем ее так поразили эти внезапно прозвучавшие слова, но затем до нее дошло: голос, которым они были произнесены, прозвучал как-то неестественно спокойно. Именно неестественно, поскольку пространство вокруг было наполнено криками, воплями, стонами, плачем, образуя какую-то болезненную какофонию, которая, похоже, сама по себе была способна заставить человека потерять рассудок. И уж совсем невероятным казалось то, что кто-то был способен пребывать в самом эпицентре этой какофонии сохраняя спокойствие.

– Эй, курчавенький, ты что, оглох – я к тебе обращаюсь.

Пламенная вывернула голову, попытавшись разглядеть, кто это говорит, но плечо слащавого перекрыло ей весь обзор. Он держал ее, крепко прижимая к себе.

– Не мешайтесь мне, здесь есть много женщин для развлечения. Вон смотрите, тех троих еще никто не занял. Эта же – моя!

– Да ты что?! – Голос вопрошающего был наполнен искренним удивлением. – А если ее саму спросим?

– Прочь, я сказал! Подите прочь, или вам будет плохо… ах та-ак? Тири, Тири!

– Да-а-а!

– Они меня обижают.

– Да-а-а! – взревел уже знакомый Пламенной голос, но буквально через секунду этот рев оборвался мучительным хрипом: – А-ы-ыхк…

– И это всё? – на это раз в голосе явственно чувствовалась насмешка. – Не впечатлен. А теперь отпусти девушку. Если она все равно захочет пойти с тобой – я мешать не буду. Но она должна сказать мне об этом сама.

– Убери свои поган-кхык… – Тут Тэра почувствовала, что ее повело в сторону и опрокинуло на землю, но зато руки, держащие ее, внезапно исчезли.

– Эй, девушка, он вас там не сильно помял?

Тэра подняла взгляд. Над ней склонился высокий широкоплечий Деятельный разумный, смотревший на нее озабоченным взглядом. Он был одет в какую-то странную одежду, полностью закрывающую все тело, с множеством карманов и парой хлястиков на плечах. Причем из-под левого торчал какой-то странный комок материи, на краю которого была прикреплена странная, где-то даже пугающая брошь, представляющая из себя оскаленную морду какого-то явно хищного животного. И еще у него были голубые глаза – впрочем, Пламенная отметила это как-то отстраненно.

– Й-а-а… да… то есть нет, все нормально.

И в этот момент из-за спины склонившегося над ней парня послышался громкий и очень злобный вопль:

– Аа-а-а-а…

Тэра вздрогнула и инстинктивно сжалась. От этого вопля у нее мурашки пошли по спине. Но ее спаситель отреагировал на него совершенно по-другому. Он усмехнулся и как-то очень грациозно и… да, это вполне можно было назвать так – хищно развернулся и… Тэра вздрогнула и изумленно распахнула глаза. Это было… это было красиво. Ужасно, страшно, но красиво. Как она увидела – кричал слащавый, который летел на них, воздев над головой здоровенную ветку, которую он, как видно, только что отломал от какого-то дерева. На ней еще было полно зеленой листвы.

Ее спаситель вздохнул и, пробормотав: «Вот ведь неугомонный»… нет, не отпрыгнул в сторону и не смело бросился навстречу опасности, как, вероятно, это сделал бы кто-то из ее Избранных, например Виксиль. Он просто коротко шагнул вперед на явно выверенное расстояние и только после этого качнулся в сторону. При первом шаге лицо слащавого полыхнуло радостью, и он попытался обрушить на шагнувшего ему навстречу голубоглазого свое оружие, похоже, казавшееся ему непоколебимо грозным. Но тот уже ушел с траектории этого неуклюжего замаха и каким-то грациозным, почти танцевальным движением перехватил обеими своими руками одну из рук слащавого. А затем, даже не став отрывать ее от ветки, резко свел руки, слегка закрутив их вокруг некого общего центра.

– А-а-а-о-о-о-ы-ы-х-х-кхык… – Тяжелый конец орудия слащавого, которым он и собирался огреть своего противника, неожиданно для него уперся в землю, вследствие чего сам нападавший с размаху напоролся животом на более тонкий конец своего собственного оружия. После чего набранная им инерция заставила его ноги оторваться от земли и отправила безвольную тушку со сбитым от удара дыханием в полет по пологой дуге, который кончился очень звучным падением метрах в шести от места старта.

– Ну, до того, как он нам снова помешает, у нас есть минут пять-десять, – удовлетворенно произнес мужчина и развернулся к ней. – Итак, сударыня, это место чем-то вам сильно дорого или все-таки вы не против его покинуть? – весело произнес он, протягивая ей руку.

Тэра замерла, недоверчиво уставившись на стоящего перед ней Деятельного разумного. Он был ей совершенно непонятен. Этот мужчина совершенно точно практиковал насилие. Она сама была свидетельницей тому, как он сделал это не менее трех раз.

Причем за очень короткий промежуток времени. Но в его глазах не было и тени типичного для любого практикующего насилие состояния «бхадха». Более того, она совершенно не чувствовала в нем тяги к насилию, которая была настоящим проклятьем практически всех, кто попадал под его вспышку. Стоявший же перед ней обращался с насилием как… как… как танцор с балетным па. Он умел его делать, но не делал его, пока что-то – рисунок танца, или долг учителя, или обязанность творца – не ставили его перед необходимостью исполнить его. Да, где-то так – не совсем точно, конечно, но очень близко…

Тэра осторожно протянула руку и ухватилась за протянутую ей крупную, жесткую ладонь. «У него руки скульптора, – отчего-то подумала она, – но я его до этой минуты совершенно точно никогда не встречала. Однако его лицо отчего-то кажется мне знакомым. Откуда?»

Он легко, одним движением поднял ее с земли и поставил на ноги, аккуратно – сильно, но бережно – поддержав за локоть. Тэра почувствовала, как у нее слегка закружилась голова и качнулась.

– Как вы себя чувствуете? – чуть встревоженно поинтересовался этот странный человек.

– Я-я-а… ничего… все уже прошло. – И тут Пламенная увидела, как одну Избранную из числа новеньких (насколько она помнила, ее имя было Стиминель), обладавшую весьма аппетитной фигуркой и картинно-кукольным личиком, волокут в боковой переулок несколько Деятельных разумных. Причем их лица были обезображены вожделением и насилием. – О, Боги, Стиминель!

– Что? – Ее спаситель мгновенно развернулся в направлении ее взгляда и, мгновенно оценив происходящее, зло ощерился: – Ну, понеслась косая в баню. Да что ж у вас тут творится-то?! – После чего коротко бросил: – Стой здесь. – И решительным шагом двинулся в тот проулок, в который уволокли визжащую Стиминель.

Тэра проводила его взглядом, а потом огляделась. На площади царил хаос. Толпа рассыпалась на маленькие группы, в центре некоторых из которых явно происходило насилие. Более того, на площади уже лежало около десятка Деятельных разумных, на чьих телах явно имелись те или иные повреждения. Кое-кто из них громко стонал, а двое просто валялись, похоже, потеряв сознание. Но, что было для Тэры куда более ужасным, это насилие захватило и ее Избранных. Около двух десятков из прибывших с нею ребят оттянулись к стене ближайшего дома и опустились на землю, сев так, чтобы иметь возможность обхватить руками колени и спрятать в них лицо. Чуть дальше виднелись испуганные лица еще нескольких, кучковавшихся у других домов. Причем в паре таких небольших кучек виднелись тела еще троих, которые просто лежали у стены, не принимая поз эмбрионов, как остальные. И одно из этих тел, похоже, принадлежало Виксилю. То есть кто-то из Избранных серьезно пострадал в этом хаосе.

Тэра почувствовала, как ее охватывает злость, и качнулась вперед, движимая желанием броситься к своим юношам и девушкам, защитить их, увести из этого ужасного места, но тут почти прямо на нее из толпы выкинуло пару… нет, у нее просто язык не поворачивался назвать этих потерявших человеческий облик особей Деятельными разумными. Они резко затормозили прямо напротив нее, уставившись на Пламенную вытаращенными и налитыми кровью глазами.

– Э-э-э… – ошалело произнес один.

– Пламенная, – удивленно выдохнул другой, на мгновение зародив в сердце Тэры надежду: то, что узнал ее, как-то поможет ему избавиться от охватившего его безумия. Но уже в следующее мгновение эта надежда погасла. Потому что это существо с перекошенной рожей и пылающим безумием в глазах восторженно осклабилось и вытянуло руки по направлению к ней.

Пламенная беспомощно отшатнулась, не представляя, что можно сделать, потому что не может же она опуститься на уровень всех этих безумных и тоже применить к ним насилие, но понимая при этом, что ничто другое их не остановит… и все тут же кончилось. За спинами этих двоих возникла фигура ее спасителя, после чего их обоих просто унесло в разные стороны. Как голубоглазый парень этого добился, Тэра так и не поняла, потому что в руках он держал заплаканную Стиминель в наполовину содранной одежде, вследствие чего ее великолепная грудь оказалась открыта любому нескромному взору.

– Получайте, – весело произнес парень, опуская девушку на землю… вернее, попытавшись это сделать. Но Стиминель вскрикнула и буквально вцепилась в своего спасителя, ухватившись за него обеими руками и ногами, и… Тэра внезапно почувствовала, что это действие подруги почему-то заставило ее сердце болезненно заныть, а саму Пламенную – разозлиться. Но она пересилила себя и, шагнув к Стиминель, начала нежно гладить ее по голове и плечам.

– Ну же, девочка моя, успокойся, все прошло. Больше никто не сделает тебе плохо. Успокой… – И тут ее слова были грубо прерваны громким выкриком: «Ха!», после которого ее спаситель вздрогнул и, буквально выгнулся дугой. Затем его повело в сторону, после чего он упал на правое колено, постаравшись при этом аккуратно опустить на землю Стиминель.

– Да чтоб тебя… – досадливо простонал он, заваливаясь на бок и царапая скрюченными пальцами правой руки по локтю левой. А позади него обнаружился слащавый, уставившийся на Тэру торжествующим взглядом.

– Я же говорил, Пламенная, – дрожащим от возбуждения голосом произнес он, – что сегодня судьба предназначила нас друг другу. И того, кто попытается встать на ее пути, ждет… – Он сделал паузу, втянул воздух в легкие, а затем заорал: – СМЕ-Е-ЕРТЬ!!!

И неистовствующая на площади толпа подхватила этот чудовищный вопль:

– Смерть!

– Сме-е-е-е-е-ерть!

– Сме… сме… сме… е… е… ер… ерть!!!

Тэра вздрогнула.

– Ты… ты убил человека, – хрипло прошептала она, чувствуя как ее охватывает ужасающий холод. Он… он не должен был умереть. Нет – только не он!..

– Да-а-а-а! – провыл слащавый и взмахнул рукой, в которой был зажат окровавленный нож, а затем шагнул вперед и, схватив ее за волосы, дернул к себе, заставив уткнуться ему в грудь и зашипеть от боли, после чего снова заорал: – Насилие!

И толпа снова подхватила:

– Насилие! Насилие!

– Наси-и-и-илие!

– А вот хрен вам на воротник!

Тэру будто ударило током. Впрочем, и слащавый, похоже, изумился. Во всяком случае, он дернулся и поспешно развернулся в ту сторону, откуда послышался этот голос, открыв этим движением обзор и самой Тэре. Ее спаситель стоял на ногах, держа в правой руке что-то вроде медицинского инъектора. И выражение его лица не предвещало слащавому ничего хорошего.

– Ты – умрешь! – взревел слащавый, вытягивая в сторону голубоглазого руку с ножом.

– Ага, сейчас, только штаны подтяну! – зло буркнул ее спаситель и, отшвырнув инъектор, молниеносным движением прянул вперед. Перехватив запястье руки слащавого, в которой тот держал нож, он нанес ему хлесткий удар ладонью по бицепсу второй, которой негодяй как раз и держал Тэру за волосы.

– А-а-й, – взвыл слащавый, вздрагивая всем телом и выпуская ее волосы.

– А ну-ка иди сюда, сука! – зло прошипел спаситель, одним движением перебрасывая его через себя и отправляя в центр площади, прямо в толпу тех, кто еще несколько мгновений назад вторил этому сейчас летящему, кувыркаясь в воздухе, телу, вопя: «Смерть!» и «Насилие!»

– Насилия, значит, хочешь? – все так же зло поинтересовался этот… этот невероятный Деятельный разумный. – Ну, сейчас получишь, чего просил. По полной!

– Ты… ты! – срывающимся голосом заверещал слащавый, отползая назад. – Не смей! Я… я не…

А Тэра внезапно почувствовала, что у нее вновь закружилась голова.

Когда-то давно, когда она еще жила в педагогическом поселении, в которых детей готовят к тому, чтобы стать настоящими Деятельными разумными, ее подруга по секрету рассказала ей, что через «окно» Старшего педагога раскопала таинственный текстовый архив, на котором стояло строгое ограничение доступа «только для педагогов». Тогда они смогли улучить момент и кое-что почитать из него. К их удивлению, ничего такого уж страшного или невероятного там не оказалось. Просто тексты, в которых описывались некие действия, которые, как настойчиво внушали им преподаватели, были совершенно недостойны любого Деятельного разумного. Но эти действия описывались и в тех текстах, которые педагоги, наоборот, настойчиво рекомендовали им читать. Некоторое отличие было только в… назовем это интонацией, с которой эти действия описывались в этих текстах.

Так, например, в этих, запретных, крайне негативно описывалось не любое насилие. Более того, в некоторых случаях автор явно испытывал некое (ну совершенно же ясно, что извращенное) восхищение перед некими героями, которые практиковали насилие. Почему – Тэра тогда совершенно не поняла. Ведь насилие – это же всегда однозначно плохо. Ну, разве не так? Кроме того, в этих текстах ей встретилось еще несколько незнакомых терминов и словосочетаний. Значение некоторых из них она с того времени сумела уточнить, но лишь как некие отвлеченные сведения. И вот теперь она впервые воочию увидела, что на самом деле означают слова «воина охватила ярость».

– Да похрен! – взревел ее спаситель и, перехватив протянутую к нему дрожащую руку слащавого, как-то по особенному развернул, а потом резко ударил по ней локтем своей. Над площадью разнесся треск, мгновенно заглушенный диким воем слащавого.

– Заткнись, падаль! – заревел… да, Тэра поняла, что его совершенно точно можно было назвать словом, которое на протяжении нескольких тысячелетий было подвержено забвению, либо несло на себе крайне негативный оттенок – «воин». Но при этом Пламенная, к своему удивлению, поняла, что это слово не вызывает у нее никаких негативных эмоций. Ощущение, вызываемое этим словом, было странным, оно вызывало опаску, волнение, удивление, но не отвращение или страх.

Над площадью разнесся еще один хруст, и визг слащавого, казалось, ушел в ультразвуковую область.

– Ну что, сука фашистская, как тебе насилие? Понравилось?

– Й-й-й-й-и-и-и!.. – визжал слащавый, валявшийся на земле сломанной куклой, правая рука и левая нога которой были изогнуты под неестественным углом.

– Еще хо-очешь, – понимающе прорычал воин. – Это мы сейчас…

– Нет… нет… нет! Пожалуйста! Нет, не надо!!! Не на…

– Хрясь!

– Ы-ы-ы-ы-ы!!! – Слащавый уже не визжал, а стонал, не в силах ничего противопоставить неумолимой силе, неожиданно ворвавшейся или скорее вернувшейся в этот мир. Воин навис над ним отведя руку со стиснутым кулаком немного назад, в готовности нанести новый удар… а Тэра внезапно поймала себя на том, что страстно молится: «О, Боги, создатели всего сущего – остановите его! Не дайте упасть в темную бездну, защитите от безумия и ненависти! Удержите руку его от непоправимого!»

Молитва ли помогла и боги вмешались, или он сам смог удержаться на грани и не быть извергнутым из человеческого облика, совершив убийство, однако ее спаситель не стал наносить следующий удар, который мог оказаться смертельным. Сделав шаг назад и не опуская руку, он обвел окаменевшую от увиденного толпу тяжелым взглядом:

– Ну, кому еще хочется насилия, а?

Толпа испуганно отшатнулась. Воин зло сплюнул:

– Тогда быстро все по домам. Ну!

Толпа качнулась назад и… рассыпалась, превратившись в сонм испуганных одиночек, бегом бросившихся по своим уютным теплым норкам, в которых можно отгородиться от этого, оказавшегося совсем не таким веселым и приятным, а, наоборот, страшным и… безжалостным мира.

Тэра зло скривилась. Можно было не сомневаться, какие истеричные вопли завтра обрушатся на Симпоису от Деятельных разумных этого поселения. Причем, как это уже не раз отмечалось в расследованиях, почти никто из здесь живущих не признается в том, что деятельно участвовал в этой вспышке насилия. Все поголовно будут врать, отнекиваться, и только после предъявления неопровержимых доказательств кое-кто начнет юлить и оправдываться: «Был не в себе», «Меня втянули», «Я испугался, что если не пойду со всеми, насилие применят ко мне…»

Спустя буквально минуту площадь полностью очистилась от толпы, и на ней остались только Избранные и шесть «овалов», на которых они прилетели. Два из них валялись вниз колпаком. Когда их перевернули, Тэра даже не заметила. А так же все еще излучающая ощутимую угрозу фигура воина в центре и подвывающее тело у его ног, к которому никто так и не рискнул приблизиться. Ни чтобы оказать помощь, ни, хотя бы, чтобы забрать.

– Минута сорок секунд, – тихо произнес Реккир, старший группы срочного психоэмоционального воздействия, с которой Тэра и прилетела в это поселение.

– Что? – недоуменно переспросила Пламенная.

– Он остановил эту вспышку насилия за одну минуту сорок секунд. Один, – пояснил Реккир. Тэра задохнулась:

– Ты… ты засек?

– Да, – серьезно кивнул Реккир. – Причем он начал воздействие, когда вспышка была на самом пике, если уже не перешла в ту фазу, которая ранее считалась совершенно неуправляемой.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом Тэра нерешительно начала:

– Но… – Однако закончить она так и не успела. Потому что стоящая в центре площади фигура воина пошатнулась и снова опустилась на одно колено.

– Вот, черт, обезболивающее кончается, – глухо пробормотал он, поднимая к лицу правую руку с массивным браслетом на запястье. Тэра даже не осознала, как она в мгновение ока оказалась подле него, обоими руками обхватив его тело и поднырнув плечами под его левую руку.

– Здесь Воробьев, – пробормотал воин куда-то в браслет, – срочно требуется медицинская помощь… Ранение в печень… Да… Да… Да ступил я, по полной! – расстроенно произнес он. – Забыл первое правило разведчика – никогда не расслабляться… Да… И скорее всего, случайно попал, сука… Да… А вот хрен – меня так просто не возьмешь… – Тут он запнулся, снова качнулся и начал заваливаться на Тэру.

Кто-то вскрикнул, но Пламенная, среагировав своим тренированным телом танцовщицы, аккуратно приняла вес сильного тела на себя, направив его так, чтобы голубоглазый смог мягко упасть на нее, не сделав ни одного движения, которое, хотя бы гипотетически, могло принести ему боль. И еще Тэра поняла одно: если он согласится, она никогда не выпустит этого человека из своих рук. Никогда. Чтобы ни случилось…

Глава 13

– Итак, что бы вы хотели сказать Симпоисе, инопланетник? – величественно произнес Желтый Влим.

Несмотря на весь свой величественный вид, внутри он буквально кипел от злости. Желтый находился на вершине власти Киолы уже не один десяток лет, и ни разу за все это время никто не смог его заставить сделать то, что он делать не желал. Ни разу, за исключением сего дня…

Нет, это отнюдь не означало, что Желтый Влим властвовал в Симпоисе полностью и безраздельно. Такого на вершине власти не бывает никогда. Любому, даже самому самовластному правителю, всегда приходится как-то лавировать между властными группировками, – причем даже между теми, которые его вроде как поддерживают, – идти на компромиссы, договариваться. Ибо пробиться на узкую площадку, окружающую эту вершину, способны только самые хитрые, умные, волевые и бескомпромиссные твари, за спиной которых, к тому же, всегда стоит мощная и сплоченная группировка, главной, а зачастую и единственной задачей которой является проталкивание своего лидера на самую-самую верхушку властной пирамиды. И как-то задавить подобных очень и очень сложно. Только если сворой на одного. Поэтому с большинством приходится договариваться. При этом все они, будто цепные псы, зорко следят за тем, кто находится на этой самой вершине, жадно ловя малейшие его ошибки и мгновенно вцепляясь в любые слабости. Не всегда это приводит к немедленному падению, иногда заметившие слабость группировки, наоборот, даже подставляют плечо пошатнувшемуся лидеру. Но не из чего-то типа альтруизма, или стремления к справедливости, или заботы о людях, или, там, о всеобщем благе, нет – они помогают удержаться просто для того, чтобы не пропустить к столь вожделенному месту кого-то другого, кто в данный момент более силен, влиятелен и более готов к схватке за самый главный приз. Поэтому пошатнувшемуся лидеру вполне могут помочь удержаться, чтобы за то время, пока он сохраняет свой пост, набрать силу и влияние, и уж потом…

Впрочем, это всегда игра во множество ворот – ведь встав на сторону пошатнувшегося лидера, можно просто не суметь его удержать, вследствие чего появляется риск упасть вместе с ним. Да и даже если удержать удастся… сам лидер ведь прошел ту же школу, что и его соперники. И кто может быть уверен в том, что за вот это данное ему время он не восстановит свою силу и влияние настолько, что снова сможет не только отбить все атаки молодых волков, но и похоронить самых обнаглевших? На чьей бы стороне они ни были.

Глава Симпоисы съел на этом деле уже не одну собаку и мог по праву считаться виртуозом подобных игр. Именно поэтому за все время пребывания Желтого Влима на этом посту никто и никогда не сумел поставить Главу Симпоисы в такое положение, чтобы он оказался вынужден поступить так, как он не желал поступать. Он вертелся ужом на раскаленной сковородке, шел на смелые союзы, подкупал, шантажировал, врал и обещал, но в принципиальных для него вопросах не допускал никаких компромиссов. В этот же раз…

И Желтый Влим снова стиснул зубы так, что по обеим сторонам его упрямого рта вздулись ясно видимые желваки. Но на Главу Симпоисы никто не смотрел. Все внимание присутствующих было приковано к человеку, который в этот момент поднимался на центральное возвышение зала Совета Симпоисы.

Он был невысок, скуласт, узкоглаз, а его одежда представляла из себя очень странное и необычное зрелище. Как назывались те предметы и элементы, из которых она состояла, в этом зале не знал практически никто, но жители очень отдаленной от Киолы планеты Земля мгновенно узнали бы в них достаточно банальные брюки и китель из плотной ткани темного цвета. Китель венчал жесткий, шитый золотом стоячий воротник, на плечах покоились густо затканные золотом погоны с роскошными эполетами, а его рукава были обшиты почти до локтя златоткаными галунами. Столь необычный для Киолы костюм был подпоясан столь же густо затканным золотом поясом. Кроме того, из-под правого погона через всю грудь проходила широченная алая лента, делящая весь перед мундира на две неравные части: большую – верхнюю левую и гораздо меньшую – нижнюю правую, которые были усыпаны крупными розетками орденов, а верхняя часть груди – обрамлена длинной колодкой медалей.

Впрочем, как уже было упомянуто, все эти названия и обозначения для подавляющего большинства присутствующих являлись настоящей китайской грамотой, поскольку не только о брюках и кителе, но и ни о медалях, ни об эполетах, ни о вообще военном мундире как таковом на Киоле никто не слышал. Если и не вообще в истории, то как минимум уже несколько тысячелетий. А уж то, что стоит за каждой из наград, украшавших грудь взошедшего на возвышение, не могло присниться никому из членов Симпоисы даже в самом страшном кошмаре. Поэтому, когда Исороку Ямамото, облаченный в полный парадный мундир адмирала Дай-Ниппон Тэйкоку Кайгун[41], остановился и, развернувшись, окинул взглядом лица киольцев, заполнивших амфитеатр зала Совета, во взглядах, обращенных на него, он увидел в первую очередь любопытство. Хотя и страх там тоже присутствовал…

Впрочем, возможно, дело заключалось в том, что пока подавляющее большинство членов Симпоисы просто были не в курсе того, что заставило Главу объявить о срочном созыве Совета, и кем именно является этот столь странно одетый человек. Нет, само слово «инопланетник», произнесенное Главой Симпоисы ясно указывало остальным, что это один из тех четверых, кого вытащил из немыслимого далека Преступник Беноль. Но они же вроде как находятся в медико-реабилитационных центрах? Пока еще… Зачем же вытащили этого? И вообще, зачем собрали Симпоису? Ведь предыдущий Совет собирался совсем недавно, еще и пары месяцев не прошло. Откуда такая срочность? Неужто произошло еще что-то из ряда вон выходящее? Но почему тогда в Сети по-прежнему в топах происшествие в Тинири? Но ведь оно никак не связано с инопланетниками. Или связано?

Впрочем, подобное недоумение испытывали не все. Среди присутствующих было несколько Деятельных разумных, которые совершенно точно знали, по какой причине собралась Симпоиса. И Глава Совета принадлежал к их числу. Однако этот факт никак не уменьшал его ярости…

* * *

Все началось три месяца назад. Вернее, когда все началось на самом деле, сказать совершенно точно никто не мог. Ибо волна насилия среди Деятельных разумных Киолы нарастала уже давно. По большей части постепенно, но неуклонно. Но основные симптомы того, что дело плохо, начали проявляться именно три месяца назад.

Первой среди членов Симпоисы забила тревогу Пламенная, хотя поначалу Желтый Влим не слишком серьезно отнесся к ее предупреждениям. Нет, он не наплевал на них, не положил под сукно, он просто… сделал скидку на, так сказать, наиболее полную погруженность Тэры Пламенной в проблему насилия. Ибо любой из Деятельных разумных считает дело, которым он занимается, наиболее важным и значимым на свете и потому склонен как переоценивать достигнутые в нем собственные успехи куда выше их действительной значимости, так и преувеличивать остроту и значимость возникающих в процессе его практикования проблем. Особенно это характерно для личностей творческих, которые эгоцентричны по определению и потому изначально уверены в своей значимости, избранности и изначальной талантливости, а также непременной значимости того, что они избрали в качестве дела своей жизни. А если жизнь не подтверждает эту уверенность и значимость, значит, караул, беда, происки врагов, разрушение устоев, ну, или наступление клерикалов. То есть нечто типа: «Мой театр передовой, эксклюзивный, далеко не для всех, и если мы влачим жалкое существование или вообще, о, ужас, закрылись – все, культура в стране умерла!», или «Мою выставку обругали СМИ – это все по указке сверху, все, демократия в стране кончилась!», либо «Мою острую и эпатажную программу на телевидении закрыли – значит, страна рухнула в пучину мракобесия и гонений на свободу», и так далее…

Поэтому-то все призывы и просьбы Пламенной Глава Симпоисы воспринимал хоть и вполне благожелательно, но именно через призму ее вовлеченности. То есть, с одной стороны, оказывая ей при необходимости любую запрашиваемую поддержку, а с другой – ограничиваясь только запрошенным и стараясь максимально ограничить и притушить распространение ее отчетов, причем не только за пределами Симпоисы, но и среди ее членов. А когда кто-то из членов Симпоисы, до которого каким-то образом дошли отчеты Главы Избранных, обращался к нему за комментариями, Желтый, ничего не отрицая и не опровергая прямо, старался так выстроить разговор, чтобы его собеседник воспринял информацию, поступившую от Пламенной как важную, но не слишком достоверную. Мол, да, есть трудности, но Симпоиса держит, так сказать, руку на пульсе, что же касается оценок Главы Избранных, мы их, естественно, принимаем во внимание, но… Пламенная устала, что совершенно немудрено при таких физических и психологических нагрузках, и потому несколько излишне… м-м-м… экзальтированно воспринимает ситуацию. Впрочем, мы действительно слишком, просто запредельно загрузили Пламенную, так что если вы, уважаемый Деятельный разумный, готовы подставить ей плечо и взять на себя какую-то часть… Да что вы говорите? И что, вы так сильно загружены, что совсем никак? Жаль, жаль… Симпоиса была бы очень благодарна, если бы вы оказали Пламенной существенную помощь. Более того, ваше участие вполне позволило бы мне повысить достоверность той информации… Значит, никак? Но вы же только что выражали озабоченность… Ну что ж, очень жаль. Я, конечно, рад, что вы вполне доверяете моим оценкам, но может, вы все-таки изыщите возможность… Что ж, желаю вам всяческих успехов в столь важном для вас проекте…

И так продолжалось до тех пор, пока в Тинири не произошло прямое нападение на Избранных и на саму Пламенную. Это вызвало настоящий шок, ибо Избранные были единственным инструментом противодействия насилию, который имелся у цивилизации Киолы. Причем, этот инструмент не только был создан в строгом соответствии с принципами, на основании которых цивилизация Киолы развивалась многие тысячелетия, но и являлся совокупным детищем всей планеты. Ведь уже долгие столетия ни один проект, инициированный Симпоисой, не вызывал на Киоле столь обширного и горячего участия, как проект возвращения Потери, в процессе реализация которого и были созданы Избранные. То есть в их создании в той или иной степени поучаствовало большинство Деятельных разумных Киолы. Конечно, подавляющая часть киольцев участвовала в нем только в форме обсуждения и, максимум, сетевого голосования, но для давно уже застывшего в дремотной неизменности общества Киолы и такое участие уже значило очень и очень много.

И вот теперь Избранные внезапно оказались бессильными противостоять насилию. Причем не где-то там, на разрушенной и стонущей под пятой варваров и существ, к которым просто неприменимо было понятие Деятельного разумного, Оле, но и здесь, дома, на Киоле, среди тех, кто родился, вырос и был воспитан в лоне самой разумной, самой возвышенной, самой достойной, самой соответствующей высшим гуманитарным принципам и устоям цивилизации.

Большинство Деятельных разумных из числа тех, кто имел склонность не просто прожигать свою жизнь, отличаясь между собой только набором используемых для этого удовольствий – от немудреных до эксклюзивных и вычурных, – а действительно давал себе труд заняться единственным, что отличает человека от животного – то есть мыслить, было ошеломлено. Потому что после того, что произошло, стало совершенно непонятно, что делать дальше.

Причем не только в таких важных, но узких вопросах, как чем и отныне останавливать насилие и как возвращать Потерю, но и как вообще жить? Тем более что, хотя отчет Избранных о произошедшем в Тинири сразу же изъяли и засекретили, полностью перекрыть распространение информации о произошедшем не получилось. У Симпоисы просто не было ни единого инструмента, который мог бы помешать ей распространяться. На Киоле не существовало ни того, что на Земле именуется полицией, ни тем более ничего подобного спецслужбам, ибо все это суть органы насилия, а вот уже многие тысячелетия цивилизация Киолы, следуя заветам Белого Эронеля, отвергала насилие в любой его форме. Так что ни один Деятельный разумный Киолы просто не мог себе представить, что ему кто-то когда-то неким образом вдруг запретит «говорить правду» в том виде, в котором она ему представляется.

Именно благодаря всему вышеперечисленному, информация о том, что происшествие в Тинири не закончилось серьезными и многочисленными жертвами только вследствие вмешательства в происходящее всего одного Деятельного разумного (причем не имевшего к Избранным никакого отношения, однако сумевшего практически мгновенно переломить ситуацию), начала распространяться по Киоле, будто круги от брошенного камня по воде. Слухи о том, кто этот Деятельный разумный, ходили разные, но в одном сходились все: этот неизвестный совершенно точно умел практиковать насилие. А это, в свою очередь, означало, что идеи бывшего Цветного Беноля о том, что остановить насилие способен только тот, кто сам овладел им в достаточной мере, несмотря на все противоречие с основополагающими положениями теории Белого Эронеля, как минимум имеют право на обсуждение. И то, что Симпоиса под давлением Желтого Влима сходу отвергла их, обвинив бывшего Цветного Беноля в попрании самих основ цивилизации, скорее всего, является ошибкой. Итогом стало зарождение глухого ропота в среде Деятельных разумных из числа наиболее соответствующих этому определению, а Желтый Влим впервые почувствовал, что кресло Главы Симпоисы под его седалищем ощутимо закачалось…

* * *

Между тем инопланетник, окинув взглядом собравшихся в зале, на мгновение замер, а затем медленно поклонился и заговорил:

– Люди Киолы, я приветствую вас от имени людей Земли…

В то, что говорил этот инопланетник, Желтый Влим не особенно вслушивался. Его это не интересовало, потому что он был совершенно уверен: Симпоиса категорически отвергнет все предложения чужака, ибо они шли вразрез со всем тем, что большинство Деятельных разумных Киолы считало самой основой своего существования. Несмотря на начавшееся некоторое смущение умов… И ведь Желтый Влим предлагал «адмиралу» воспользоваться его возможностями Главы Симпоисы для того, чтобы решить этот вопрос кулуарно, путем закулисных переговоров, а потом только оформить, протащив как незначительный, голосуемый походя либо вообще в группе вопросов повестки дня «Прочее» на одном из следующих заседаний Симпоисы. Если договориться с большинством влиятельных групп – это было вполне реально. Тем более после того, как выяснилось, что инопланетник имеет некое влияние на Серого Криэя, ибо он-то как раз и являлся для главы Симпоисы главным затыком. Более того, в душу Желтого Влима закралось тяжкое подозрение насчет того, не является ли новый подход к формированию команды, который продемонстрировал Серый и который позволил ему за столь короткий срок добиться столь многого, прямой подсказкой кого-то из инопланетников. Но этот «адмирал» отказался наотрез. Он сказал:

– В этом нет необходимости. Мне приходилось убеждать в правильности предлагаемых мною решений членов императорского совета, так что я думаю, что сумею справиться и здесь.

Что ж, пусть теперь пеняет только на себя. Ибо современная демократия, несмотря на столь пафосное название[42], давно уже вовсе не власть народа, а всего лишь одна из заурядных форм управления обществом, имеющая свои скрытые от глаз большинства и зависимые в первую очередь от воли и желания влиятельного меньшинства приводные механизмы.

Первым признаком того, что демократия уже давно не является хотя бы и условной, но все-таки во многом сохраняющей влияние народа на принятие ключевых решений в своей судьбе системой власти, является ее превращение в представительную. Ибо одно дело, когда на голосование выносится какая-то конкретная проблема, затрагивающая ту улицу, на которой ты живешь, квартал, город, категорию работников, к которой ты принадлежишь, твою страну и так далее, и ты сам, лично, своим правом и своим голосом принимаешь то или иное решение, а другое, когда тебе предлагают: «Выбери себе представителя, а уж он потом будет за тебя решать, что для тебя хорошо или плохо». Именно при таком подходе и возникают вокруг уродливые рожи, красующиеся в период выборов на каждом столбе и вещающие со всех экранов некие (иногда даже правильные и своевременные) тезисы под маркой: «Выбери меня и будет тебе счастье!», хотя на деле оказывается, что «счастье» в этом случае достается исключительно этим самым рожам.

Ну а окончательный гвоздь в крышку гроба настоящей демократии вбивает всеобщее и равное избирательное право. Потому что одно дело, когда право голоса имеют только полноправные граждане, не только платящие налоги, но и составляющие самую основу городского войска. Так это было, например, там, где и зародилась демократия – в древнегреческих полисах, жители которых прекрасно осознавали, что любое неверное решение им придется исправлять, как минимум, залезая в свой собственный кошелек, а то и просто выйдя на поле боя в составе фаланги и расплачиваясь за ошибку собственной кровью и жизнью. И совершенно другое, когда решение (хотя бы и о том, кого выбирать в представительный орган) принимают все чохом. В том числе и те, единственная заслуга которых – исключительно факт рождения или, скажем, достаточно продолжительного проживания на этой территории при условии достижения установленного законом возраста дееспособности. Кем бы они к этому возрасту ни стали – бомжом, нахлебником-алкоголиком на шее престарелых родителей, тупым уродом, окончившим школу со справкой и сразу же севшим на пособие, преступником или (и это еще в лучшем случае) просто туповатой серой посредственностью, ничего не сумевшей сделать даже со своей собственной жизнью и потому находящей утешение в том, что вечерами, под пиво, она материт власть, соседей, страну, начальника и сослуживцев, коррупцию и ментов, суку-жену или козла-мужа – закон не волнует. То есть те, кто вообще не дал себе труда сделать хоть что-то даже для себя, не говоря уж о своем дворе, улице, городе или стране, имеют равные права со всеми остальными. Более того, именно вот это самое всеобщее и равное создает просто тепличные условия еще и для тех, кто не только не собирается участвовать в исполнении каких бы то ни было решений, – ни своим горбом, ни своей службой, ни своей жизнью, – но еще и собирается залезать одному соседу в карман. А сына другого отправить служить вместо своего. А вроде как общий тротуар использовать для парковки своего «джипа», потому что он сам, мол, «не лох», вследствие чего ему все просто по жизни обязаны. Ибо оно, это самое равное и всеобщее, даровано подобным законом, который не требует взамен на это право практически ничего. Великое завоевание демократии-с…

* * *

Желтый Влим встрепенулся и прислушался. О, Боги Бездны, что несет этот инопланетник?! Он что, собирается подвергнуть критике сами цивилизационные основы их общества? Да он с ума сошел! На это они не договаривались!

– …я не призываю вас отказаться от ваших идеалов, – голос адмирала Ямамото звенел под куполом зала, – но, согласитесь, решение отказаться от насилия было принято вашей цивилизацией в совершенно других условиях. За последний год я постарался очень внимательно ознакомиться с вашей историей и, особенно, – с той эпохой, во время которой Белый Эронель выдвинул свою теорию. В то время ваша цивилизация простиралась на девяносто семь звездных систем и охватывала почти семьдесят планет…

В зале послушался удивленный гул. Большинство присутствующих, конечно, знало, что раньше цивилизация Киолы не ограничивалась одной и даже двумя планетами, но информация о конкретном количестве звездных систем, освоенных предками нынешних киольцев, в учебных программах была максимально заретуширована. И вообще, основные сведения о звездной экспансии древней цивилизации Олы и Киолы подавалась детям под углом достойной уважения твердости великих предков, последовательно отказывавшихся от все новых и новых форм и проявлений насилия, не цепляясь за жалкие аргументы его сторонников, пытавшихся оправдать его необходимость сохранением «бесстыдно захваченного», и все больше и больше продвигающих цивилизацию к «великой гармонии, к которой ее способны привести только идеи Белого Эронеля». Вследствие подобного подхода у юных киольцев и не было особенного интереса уточнять, на сколько звездных систем когда-то раскинулась их древняя цивилизация. А взрослых они и вовсе не интересовали. Если их тысячелетняя, самая мудрая, самая развитая, самая гуманистическая цивилизация отвергла звезды – значит, они и не нужны. А то и чем-то вредны.

Более того, непонятно, специально это было сделано, или так получалось как-то само собой, но практически все киольцы отчего-то считали, что и не было никаких звезд, то есть даже в далекой древности их цивилизация не вышла за пределы собственной системы. И глупые (поскольку они еще не были одарены благодатью великих идей Белого Эронеля) предки вынуждены были ютиться только под куполами на астероидах и других, совершенно не приспособленных для комфортного проживания Деятельного разумного планетах родной системы, просто из неизжитой склонности к насилию, в том числе и над собой, и извращенных амбиций живших в то время власть предержащих. В распоряжении которых (ну, естественно же) имелись жуткие механизмы принуждения, с помощью которых они и заставляли бедных предков мучиться, подчиняясь их извращенным желаниям. Так что заявление инопланетника произвело среди членов Симпоисы эффект разорвавшейся бомбы. Подавляющее большинство тут же вызвало «окна» и полезло в Сеть, дабы проверить столь шокирующее заявление.

– Когда мы только появились на вашей великой планете, то решили, что оказались в раю… – между тем продолжал свое выступление Ямамото. – То есть в месте, созданном богами для вознаграждения праведников, где нет боли, голода, лишений, где царит любовь и нега… Да-да, именно о такой жизни мечтает и большинство тех, кто обитает на нашей планете. И мы сами некоторое время просто купались в том, что казалось нам атмосферой любви и счастья, которая царит на Киоле…

Желтый Влим качнулся вперед, собираясь прервать наглого инопланетника, вот так, походя нарушающего все те договоренности, к которым он сам же и принудил Главу Симпоисы. А куда было деваться? Этот желтокожий мужчина с тихим голосом и постоянно улыбающимися губами, как выяснилось, обладал просто мертвой хваткой.

* * *

Он появился в кабинете Главы Симпоисы внезапно. Вернее, первым внутрь ворвался ближайший помощник Желтого Влима Темлин, сотрясаемый нервной дрожью.

– Там… – возбужденно заорал он, – там это… там они… все четверо!

– Кто они? Кого четверо? – недовольно нахмурился Глава Симпоисы. – Да перестаньте вы трястись, Темлин, и говорите внятно.

– Да, Цветной, – торопливо кивнул помощник, но ничего более произнести уже не успел. Потому что дверь кабинета снова распахнулась, и на пороге появился именно тот, кто в настоящий момент выступал перед Симпоисой. Влим узнал его мгновенно, сразу, хотя до сих пор никогда не встречал.

Впрочем, голографии этого инопланетника он, естественно, видел. Их в материалах расследования преступления бывшего Цветного Беноля было предостаточно. Да и санкцию на его розыск, которая содержала несколько видов таких голографий, Глава Симпоисы также утверждал лично. Но для столь мгновенного узнавания этого все-таки по утверждению психологов, считается недостаточным. Во всяком случае, для нетренированного взгляда. Ну за исключением того случая, когда вы серьезно опасаетесь неожиданной встречи с данным индивидом и потому подсознательно постоянно готовы к ней.

Желтому очень не понравилась его собственная реакция. Это что же получается, он уже заранее боится этого одинокого… Но в следующий момент произошло то, что не только оборвало мысль Главы Симпоисы, но и заставило его сердце ухнуть куда-то глубоко вниз, в район пяток. Потому что вслед за первым, в его кабинет неторопливо вошли еще трое инопланетников, которые должны были в настоящий момент находиться очень далеко отсюда, в соседнем полушарии, в трех расположенных довольно далеко друг от друга медико-реабилитационных центрах. Влим как раз со дня на день ждал более подробную информацию по динамике их психологических процессов, которую обещал представить ему Глава медицинской секции Сельмиренер.

Оранжевый связался с Влимом через пару дней после той инспекции Темлина и, едва не подпрыгивая от восторга, сообщил ему, что статистические исследования выявили очень интересную кривую изменения всех показателей, полностью противоречащую основным положениям господствующих среди психологов Киолы теорий психодинамики Деятельного разумного. И что он собирается развернуть обширные исследования в этом направлении, а также в перспективе подготовить для Симпоисы развернутый доклад на эту тему.

Когда же Желтый Влим поинтересовался, в чем будут заключаться эти обширные исследования, имея в виду – не собирается ли уважаемый глава медицинской секции развернуть полноценные натурные исследования интересующих его объектов, Сельмиренер замахал руками, заявив, что ни в коем случае. То есть, нет, он, конечно, собирается, но не в настоящий момент. И не в ближайшие полгода. Пока трогать объекты будет просто преступно. Они должны продолжать находиться в строгой изоляции и подвергаться утвержденной программе коррекции и реабилитации, поскольку столь интересная динамика была получена именно в таких условиях. И только когда медицинская секция наберет достаточный объем статистического материала, исследует динамику, выведет закономерности, на основе чего создаст хотя бы грубую рабочую теорию, вот тогда и наступит момент работы непосредственно с объектами.

После такого ответа Глава Симпоисы облегченно выдохнул, ибо, после рассказанного Темлином, твердо решил как можно более сильно ограничить допуск к изолированным инопланетникам каких-либо Деятельных разумных. Уж больно лихо те были способны проявлять насилие, а у киольцев с ним и так проблем по горло. Вон как Пламенная стонет – нечего их еще и множить… И тут, вдруг, эти трое объявляются в его кабинете?!

Между тем нежданные гости деловито вошли в обширный кабинет Главы Симпоисы и, подойдя вплотную, эдак по-хозяйски разместились вокруг его хозяина, заняв стулья, стоявшие у примыкавшего к рабочему месту Желтого стола для совещаний, а также пару кресел в расположенной сбоку него ближней зоны отдыха или, как называл ее сам Желтый Влим, – зоны комфортной беседы. Причем первый из вошедших, которого, как припомнил Влим, почему-то именовали странным словом «адмирал», расположился прямо напротив него и в наибольшей близости.

– Добрый день, – вежливо улыбнувшись, начал этот самый «адмирал», – я думаю, что вы нас всех прекрасно узнали, но все же как вежливый человек, считаю необходимым официально представиться. Итак, мое имя – Исороку Ямамото, я – землянин и офицер флота. Мои товарищи и земляки поручили мне вести сегодняшний разговор от имени всех четверых землян, присутствующих на Киоле. Рядом со мной – Отто Скорцени, офицер специальных сил, также появившийся на вашей прекрасной планете вследствие эксперимента Алого Беноля…

– Бывшего Цветного Беноля, – автоматически поправил Желтый Влим, но сидящий перед ним инопланетник улыбнулся и вновь, мягко, но непреклонно повторил:

– Нашего учителя и доброго друга Алого Беноля. – Потом сделал короткую паузу, будто давая Влиму шанс не согласиться, каковой Желтый и не подумал воспользоваться, а затем продолжил представление: – Тот крайне опасный для недругов суровый молодой человек, силу и стойкость которого вы, вероятно, уже имели возможность оценить из доклада Главы Избранных, Тэры Пламенной, носит имя Иван Воробьев, он тоже офицер, офицер НКВД. Ну и последний член нашей небольшой, но дружной команды – Джозеф Розенблюм, сержант морской пехоты США.

– Мне, как я думаю, представляться нет необходимости, – высокомерно произнес Глава Симпоисы, решив пока не задавать никаких уточняющих вопросов, хотя в этом представлении было навалом терминов не говоривших ему ничего – «офицер», «специальные силы», «НКВД», «морская пехота» и так далее. Несмотря на то что его слегка потряхивало, он изо всех сил старался держать марку. – Итак, уважаемые Деятельные разумные, объясните мне, зачем вы так беспардонно ворвались в мой кабинет?

И «адмирал» объяснил. Четко и по пунктам. А так же разъяснил то, что произойдет, если Глава Симпоисы не исполнит их требования. Нет, убивать его не будут… наверное… и подвергать насилию тоже… скорее всего… но зато…

* * *

– Что вы творите? – зашипел Желтый в ухо выступавшему инопланетнику. – Мы уже договорились… Ай! – взвизгнул он, когда жесткие пальцы адмирала Ямамото ухватили его за руку. Инопланетник чуть повернул голову в сторону Главы Симпоисы и негромко произнес:

– Я прошу не мешать мне выступать перед Симпоисой, уважаемый Желтый Влим. Моя совесть не позволит мне улететь, не сделав все для того, чтобы мои ученики, вернувшись на родину, не застали бы здесь руины.

– Если вы не хотели разрушить наше общество, вам бы для этого достаточно было бы просто жить, никого не трогая. Так что не дурите мне голову! – зло огрызнулся Влим, потирая руку.

– Если бы вы хоть чуть-чуть подумали, к чему могут привести столь широкие и громкие обвинения Алого Беноля в том, большую часть чего он на самом деле не только не совершал, но еще и даже не имел об этом никакого представления, возможно, в моем сегодняшнем выступлении так же не было бы особенной необходимости, – холодно отозвался «адмирал». – А теперь я снова прошу вас отойти и не мешать моему выступлению, – закончил он, отворачиваясь от Главы Симпоисы, до которого внезапно дошло, что информационное поле, сферой охватывающее голову «адмирала», все это время было включено, и потому все присутствующие в зале прекрасно слышали их короткую перепалку.

Желтый Влим скрипнул зубами и сделал шаг назад. Да что же такое творится-то? Он всегда считал, что выдержка, умение сделать вид, что тебя все устраивает и более того ты полностью поддерживаешь противника, дабы дать ему возможность расслабиться и прозевать решающий удар, являются именно его, Желтого Влима, преимуществами. Ибо те, кто являлся его противниками до сих пор, обычно всегда реагировали очень эмоционально, а потому неадекватно и глупо, позволяя именно ему выстраивать весь рисунок схватки. Нет, не физической, ну что вы, мы же чтим заветы Белого Эронеля, но схватки разумов, амбиций и воль. Так что же он теперь-то так подставляется?

Глава Симпоисы глубоко вдохнул и выпустил воздух сквозь зубы. Нет, следует немедленно успокоиться и перестать… если не нервничать, то, хотя бы, делать столь грубые ошибки. И вообще, работать надо только с тем, что можно хоть как-то контролировать. Ведь Желтый Влим именно потому и занимался столь плотно инфраструктурным и информационным обеспечением работы Симпоисы, что созданный им институт-монстр позволял ему, так или иначе, участвовать в наибольшем количестве самых значимых проектов Симпоисы и потому контролировать их хоть на каком-то уровне.

Но сегодня дело обстояло совершенно иначе. Он никак не был способен контролировать этого инопланетника. Наоборот, этот «адмирал» в настоящий момент контролировал его, Желтого Влима. Кстати, возможно, именно этим и была вызвана его столь неприятная настоящая эмоциональность. Уж слишком давно Влим отвык находиться в подобном подчиненном положении…

Глава Симпоисы еще раз глубоко вздохнул и снова прислушался к тому, что говорит инопланетник.

– …ваша жизнь и ваше решение. В конце концов, Белый Эронель мыслил и творил в совершенно другой цивилизации, простиравшейся на десятки звездных систем, и, если мы вспомним его речи, он был убежден, что рано или поздно его идеи завоюют всю Галактику. Сегодня же перед цивилизацией Киолы стоит совершенно другой вопрос: а сумеет ли она вернуть в орбиту своего влияния свою историческую прародину, Олу, или ей навсегда придется смириться с этой Потерей, а затем и, возможно, вообще исчезнуть? И не значит ли это, что цивилизация Киолы, вроде как совершенно точно следуя путем, указанным Белым Эронелем, на самом деле в какой-то момент явно свернула не туда?

Гул, сопровождавший выступление инопланетника, взлетел до немыслимых высот, превратившись в настоящий ор, а тот молча отключил информационное поле и, развернувшись к Желтому Влиму улыбнулся:

– Ну что, уважаемый, вы по-прежнему уверены в том, что Симпоиса не рискнет проголосовать за выделение нам доли Общественной благодарности, достаточной для постройки необходимого нам транспортного корабля?

Глава Симпоисы окинул его злобным взглядом. Этот… он… у Желтого Влима просто не находилось слов, чтобы правильно охарактеризовать стоящее перед ним злобное и хитрое существо, обладающее ко всем прочим бедам еще и на редкость извращенным разумом. Этот… это… он только что бросил вызов всей Киоле, ее истории, традициям, системе воспитания, всему тому, совокупность чего и составляет то, что именуется обобщающим термином – цивилизация. И естественно, Симпоиса не могла не ответить на этот вызов. А один из не просто возможных, но и наиболее вероятных ответов как раз и заключался в том, чтобы в равном соревновании двух цивилизационных подходов к возвращению Потери – этого инопланетника и цивилизации Киолы – попытаться доказать, что подход Киолы, отвергающий насилие, является более успешным и эффективным.

Впрочем, самым главным в той уверенности, которую излучал взгляд адмирала Ямамото, было все-таки не это. Нет, данное объяснение будет озвучено и растиражировано по всей Киоле, однако основной причиной того, что Симпоиса поддержит выделение необходимой Общественной благодарности, будет… твердое убеждение всех основных лидеров влиятельных групп Симпоисы в том, что им здесь, на Киоле и в самой Симпоисе, напрочь не нужен столь опасный и неуправляемый чужак. Поэтому лучшим решением будет выпихнуть его куда подальше, в идеале – куда-нибудь вообще за пределы планеты. Тем более он и сам так туда рвется. Демократия-с…

Эпилог

Двое стояли на краю огромного поля, уставленного десятками причудливых летательных аппаратов самых различных форм. Двое. Он и она.

– Ты все-таки летишь? – тихо спросил он.

– Ты же знаешь, я не могу бросить моих ребят, – так же тихо ответила она. – А они не могут не полететь.

– Но ты же понимаешь, что у вас нет никаких шансов? Если уж даже здесь… – Он замолчал, потому что узкая, изящная женская ладонь опустилась на его губы.

– Не надо, а то опять поссоримся. Я уверена, что нам все же удастся достучаться до их душ. Хотя бы ненадолго.

– А потом?

– А потом будет то, чему суждено.

Мужчина хмыкнул и, поцеловав ладонь, мягко отстранил ее.

– Ты только что повторила слова одного из древних земных императоров[43]. Он был воином и философом. Нам на политинформации о нем замполит рассказывал…

Она улыбнулась, а затем снова посмурнела и тихо спросила:

– Вы улетаете сегодня?

Он мгновение поколебался, а затем все-таки ответил:

– Да, как только стартовое поле будет заслонено планетой от их наблюдательных платформ.

– Жаль. Сегодня у нас Ночь прощания…

– Мне тоже, – вздохнул он, – но… делай, что должно.

Они снова помолчали. А затем это молчаливое прощание прервал резкий звук коммуникатора. Он включил его и поднес к уху.

– Да? Понял. Да. Скоро буду. – После чего убрал коммуникатор и, шагнув вперед, резко обнял ее.

– Слушай, что бы с тобой ни случилось там, на Оле, помни – я приду за тобой. Куда бы они тебя не запрятали. Так что просто верь и жди. Я… я слишком многих потерял там, на Земле, чтобы потерять еще и тебя. Так что – верь и жди. Делай то, что должно, что считаешь необходимым, верь и жди. Остальное я сделаю сам…

Руигат. Схватка

Глава 1

Эти звуки Ук услышала еще шагов за двадцать. Те, кто двигался ей навстречу, шли через Руины громко, по-хозяйски, не скрываясь, нагло и уверенно хрустя ласколевым щебнем и цокая по выщербленным ступеням остатков лестниц самодельными набойками. Девочка испуганно притормозила, завертев головой по сторонам и изо всех сил подавляя накатывающий приступ паники. Паника в такой ситуации – лучший способ попасться. Но подавить ее не получалось. Встреча с неприятностями (а в том, что приближаются именно они, она не сомневалась) произошла в тот момент, когда возможности Ук избежать ее оказались минимальны. Если бы на пять минут раньше или позже… Но нет, все случилось именно тогда, когда девочка находилась почти в центре «коридора».

Так старшие называли длинные и узкие проходы, образованные полуобрушившимися стенами домов. По этим проложенным сквозь Руины путям идти было не в пример удобнее, чем напрямик через развалины, потому что с них уже убрали обломки и расчистили самые глухие завалы. Но с другой стороны, для таких, как она, путешественников-одиночек, «коридоры» были и более опасными. Потому что в них, как правило, и устраивали засады мелкие банды. Даже патрули крупных группировок, держащих ту или иную часть Руин, призванные будто бы охранять тех, кто оказался на подконтрольной им территории, представляли опасность для двенадцатилетней девочки. Бандиты – всегда бандиты. Несмотря на то, что они вроде как представители власти…

Да что там патрульные – встреча будь с кем могла окончиться для неё как минимум ограблением, а то и чем-нибудь похуже. Но у девочки не было другого выхода. Если обогнуть Руины по окраинам – путь в зависимости от выбранного маршрута удлинялся по времени вдвое, втрое, а то и вчетверо. И даже по «коридорам» Ук добиралась до шестьдесят седьмого терминала почти четыре часа.

Впрочем, сказать, что передвижение по ним было опасным на всем их протяжении, тоже неправильно. «Коридоры» были проложены извилисто – то сворачивая с одной улицы на другую, то уходя в сквозные холлы больших зданий, то ныряя под землю, в технические или транспортные тоннели, а затем снова возвращаясь на поверхность.

Так что почти везде была возможность притаиться за кучей щебня или нырнуть под рухнувшую плиту. Но сейчас никакого укрытия Ук отыскать не могла. А бежать… Ну, если она услышала хруст щебня идущих, то уж бегущую-то ее они точно услышат.

Еще раз крутанув головой, Ук набрала воздух в легкие, чтобы, если уж ничего не сделать, просто зареветь (кто его знает, может, удастся хоть немного разжалобить встречных девичьими слезами… впрочем особой надежды на это не было), но тут же замерла, уставившись сузившимися глазами на незамеченный ею сразу завал из нескольких рухнувших у самой стены плит перекрытия. Судя по всему, не выдержали проржавевшие несущие конструкции на каком-то из верхних этажей ближнего к «коридору» строения. И произошло это всего день-два назад. Вряд ли раньше… Иначе его бы уже разобрали. И, похоже, это оказалось для нее большой удачей.

Часть обрушившихся плит встала в распорку к остаткам стен, и это нагромождение могло таить внутри пустое пространство, достаточное для того, чтобы укрыть в себе нечто маленькое и юркое…

Ук быстро скинула с плеч узел с добычей и прянула к стене. Ага, есть щель… правда, она вполне может оказаться забитой внутри мелкими обломками, но шаги слышались уже совсем рядом, поэтому времени рассусоливать не было. Придется рисковать. Девочка распласталась на земле, нацелившись на узкий лаз, сквозь который на первый взгляд смог бы всунуться не каждый мангуст. Эти твари в Руинах были толстые и страшно наглые… Шурх-шурх-шурх, ловкое тело с трудом, но протиснулось сквозь зазубренные, обломанные края узкого лаза, ш-ш-урх, нырнул в щель узел, шрых-х-ых, вылетела наружу пара горстей пыли и мелких камушков, по-быстрому маскируя следы. Очень уж уверенно идут эти… Так что не добытчики и, скорее всего, не охотники. Более всего похоже, что это патруль банды Троивора. А если это так, то есть шанс, что они будут не слишком внимательны. Потому что сытые. И по жрачке, и по бабам. Поэтому специально приглядываться вряд ли станут. Так как ничего из того, что они могут отыскать в этой части Руин, не лучше того, что им уже доступно. А опасности нападения они не боятся. После той-то бойни, что они устроили банде Гройкара… К тому же идут с севера. То есть, скорее всего, нацелились на «тошниловку» Кривой Убз. И уже в предвкушении. Вследствие чего шанс остаться незамеченный – есть, и неплохой. А там как Небесные рассудят…

Когда хруст щебня начал раздаваться совсем рядом, Ук от волнения прикрыла глаза и затаила дыхание, боясь, что этот звук внезапно прекратится. Потому что это почти неминуемо означало, что ее маскировка не удалась. Хрусь, хрусь, хру… Девочка испуганно вздрогнула. Неужели…

– Погодь, Скрав, я ща отолью, – произнес кто-то снаружи сиплым, пропитым голосом.

– Ну ты и пась[44], Щербатый! – раздраженно отозвались ему в ответ. – До «тошниловки» десять минут всего осталось – так нет, позарез понадобилось мудя наружу вывалить…

– Не балаболь, Скрав, а то зубы будут такие же, как у меня, – добродушно отозвался сиплый.

– И кто это мне тут предъяву кидает? Неужто сам Щербатый? Ай как я испугался! Ой как мне…

– Да заткнись ты уже, бестолочь! – прорычал сиплый. И в следующее мгновение снаружи зажурчало.

Девочка сидела ни жива ни мертва, боясь пошевелиться. Поэтому, когда ее левой ягодице вдруг стало горячо и мокро, она лишь скосила глаза вниз, опасаясь даже повернуть голову. Ну да, струйки мочи, сбегая по внутренней поверхности одного из крупных обломков, собирались в выщерблине и веселым ручейком текли прямо ей под попу…

– Ах, хорошо… – в голосе сиплого явно слышались нотки удовольствия, – заодно и территорию пометил.

– Ладно, иди уж… мангуст. Территорию он пометил… Шутник! – и снова послышался мерный хруст щебня. Ук еще минут пять продолжала сидеть, замерев, чутко прислушиваясь к тому, что творится снаружи ее случайного убежища, а затем осторожно опустила руки и отодвинулась в сторону от лужи мочи. Вернее, лужи уже не было. Впиталась в пыль. Но штаны ей намочило изрядно… Да и плевать! Главное – не заметили. У Троивора в банде такие гады…

Банда Троивора в этой области Руин была самой властью, одновременно являясь воплощением как закона, так и беззакония. Да и кто посмел бы бросить им вызов? «Рыщущие» были разобщены и представляли из себя конгломерат мелких группировок. А набиравшей силу молодой банде Гройкара, объединившего под своей рукой верхний, подросший слой стай «малолеток», Троивор несколько дней назад устроил показательное кровопускание, внезапно напав на его патрули и бойцов, охраняющих перешедшие под «крышу» молодого бандита «тошниловки», скупки, мастерские и прачечные. А также навязав им десятки стычек по всем Руинам, в которых пусть и многочисленные, но застигнутые врасплох и куда хуже вооруженные «стаи» Гройкара понесли большие потери. Так что теперь тому едва удавалось отбиваться от десятков мелких банд, которые он еще недавно сам обкладывал данью. Стоимвол со своими людьми и парой дюжин наемников сидел на бывшей робофабрике, отгородившись десятком катапульт, собранных из деталей остановившихся робопогрузчиков. «Вольные» же продолжали глупо кичиться своей «свободой» и тем, что они принципиально не согласны никому подчиняться, кроме как выборным из их собственного числа. Поэтому «вольных», как обычно, доили все кому не лень – от того же Троивора до совсем уж мелких банд, состоящих из полудюжины подростков возрастом зачастую еще меньше, чем Ук.

А «желтоглазые» в Руины не совались. Не потому, что чего-то боялись, либо уважали право на власть, либо имели договор с какой-нибудь бандой. «Желтоглазые» не боялись ничего и никого не уважали, и им в голову не могло прийти с кем-то договариваться. Им просто было плевать на Руины.

Выбравшись из завала, Ук оглядела себя и брезгливо сморщила носик. Да уж, пахло от нее сейчас… Да и мокрое пятно на попе не добавляло оптимизма. Но сильно она не расстроилась. Когда живешь в Руинах – на подобные мелочи перестаешь обращать внимание довольно быстро, приучаясь сосредотачиваться на том, что является главным. Иначе здесь не выжить… А главное как раз таки удалось. Она смогла спрятаться от патруля, и потому все, что насобирала, пробравшись в развалины шестьдесят седьмого терминала, осталось в ее узле! Теперь бы еще остаток пути преодолеть без лишних приключений – совсем бы было хорошо.

До Нор Ук добралась через полчаса. И почти без проблем. Только раз пришлось снова прятаться от подростковой «стаи» в восемь голов, торчащих на худющих шеях из живописных лохмотьев, в которые они были одеты. Судя по тому, что Ук удалось услышать, когда малолетки проходили мимо, им буквально вот только что удалось основательно «раздеть» какого-то «вольного», который как раз возвращался из весьма удачного для него поиска. Поэтому они веселой гурьбой перли через Руины напрямик, жуя на ходу и громко галдя. Так что девочка засекла их издалека и успела надежно спрятаться. Ну относительно, конечно… Спрятаться от «стаи» подростков, которая рыщет в поисках жратвы или чего на продажу, вообще практически невозможно. Но эти были уже с добычей и, более того, в настоящий момент сильно заняты процессом ее поглощения. Поэтому по сторонам особенно не смотрели.

Норы представляли из себя огромную территорию, заселенную достаточно большим количеством людей, которая не контролировалась ни одной бандой… Вернее, не совсем так. Точки контроля были. «Тошниловки», скупки, мастерские, бани, бордели, торговые места группировки держали крепко. Но никакого «налога на проживание» в Норах никто не платил. И все попытки изменить это, предпринимавшиеся уже не раз и не два даже на памяти девочки, до сих пор ни к чему не привели. Потому что едва только какой-нибудь банде взбредало в голову объявить, что она принимает тот или иной участок Нор под свою руку, как с нее тут же начинался повальный исход обитателей. И все усилия бандитов пресечь бегство оказывались тщетными. Вот потому-то они, едва заслышав о том, что кто-то собрался взять ту часть Нор, в которой они обретались, под свою руку, тут же снимались с места и, со всем своим скудным и весьма немудрящим скарбом переселялись куда-нибудь подальше, в течение пары-тройки дней вырывая в развалинах обычную для Руин очередную нору-жилище. Ну а спустя еще пару дней вслед за ними снималось и все остальное – лавки, мастерские, «тошниловки», прачечные… А куда деваться – массовый бизнес всегда следует за клиентом. Более того, часто оказывалось, что на новом месте и обустраиваться-то особенно не надо. Так… если только чуть лоск навести. Потому что переселенцы пришли как раз туда, где когда-то уже жили люди – такие же, как и они, бывшие жители Нор.

– Добрый вечер, Ук, – приветливо поздоровался с девочкой Горелый Буж, выбравшийся из своей норы, чтобы «подышать и полюбоваться на закат», как он это называл. Горелый вообще был странным типом. Ходили слухи, что он жил еще до Смерти. Но Ук была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что все это сказки. Люди так долго не живут. Человек слаб и гибнет от тысячи вещей – голода, болезни, клыков хищников, в кровавых разборках банд, попав под завал в Руинах… да мало ли есть причин для смерти?! Некоторые идиоты, вон, вообще пытаются лезть на территории, на которых можно встретить «желтоглазых». Так кто виноват?.. Но даже те немногие, кто дотянул до седых волос и умер «ни от чего», как это называли в Норах, все равно прожили гораздо меньше лет, чем прошло со времен Смерти. Редко кто из них отмечал две руки по одной руке[45] лет. Многие уходили не позднее, чем через руку и три пальца рук…[46] ну-у, плюс-минус несколько пальцев. А Смерть была раньше. Когда точно, девочка не знала, но наверняка больше, чем руку рук рук[47] лет назад. А столько люди не живут.

– Добра и тебе, Буж, – равнодушно бросила Ук, пробегая мимо. Странности Бужа выражались во многих вещах. Например, вот эти его приветствия. Когда один человек говорит другому: «Добра тебе!» – всем понятно, что он ему желает. Добра желает, да побольше… Ну, то есть, чтобы поиск в Руинах был удачным, чтобы собранное поменять выгодно, чтобы найденное никто не отобрал. А как можно желать «доброго вечера» или, там, «доброго утра»? Разве вечер можно найти или поменять? Или же его манера одеваться. Обитатели Руин, покидая свою нору, все более-менее целое надевали на себя, оставляя только ворохи почти уже ни на что не годных тряпок, которые использовались для подстилок или занавесей над входом. А вот Буж выползал из своей норы, одеваясь, как он это называл, «по сезону». Немудрено, что его часто обкрадывали… Но зато Горелый умел рассказывать удивительные истории и знал всякие мудреные слова. И когда Ук была совсем маленькой, она любила приходить к Бужу и слушать эти истории… Но сейчас она торопилась. Ей надо было успеть добраться до «тошниловки» Трубийи до того, как она закроется.

В шестьдесят седьмом терминале девочке повезло. Она не только смогла проникнуть в один из внешних пакгаузов, не потревожив ни одного «неживого сторожа», которых там наставили «желтоглазые», но и сумела обнаружить там пусть и изрядно погрызенную, но почти полную упаковку «пищевых картриджей». Странная штука… С одной стороны, вроде как пища, а с другой – есть ее было совершенно невозможно. Ни в сухом, ни в каком-либо другом виде… Но это если самому пытаться приготовить на костре или каком-нибудь полуубитом нагревательном элементе. А вот в «тошниловках» из них научились стряпать вполне съедобное блюдо. Причем ходили слухи, что из одного вот такого «картриджа» толщиной в руку взрослого и длиной по локоть десятилетнего ребенка умелый владелец мог бы наварить целый котел «тошновки», которая являлась основой рациона питания местных обитателей. А куда деваться? Ни полей, ни огородов, ни мясных ферм в Руинах не было. Там же, где имелась хотя бы гипотетическая возможность их завести – людей подстерегали куда большие опасности, чем здесь, в Руинах. Так что спрос на «пищевые картриджи» в Норах всегда был стабилен.

Правда, они частично оказались порченые, в разлохмаченной упаковке и немного погрызенные. Скорее всего, паси постарались. В окрестностях Нор они встречались не очень часто, поскольку питаться им здесь было особенно нечем, а вот на них самих здешние обитатели охотились весьма воодушевленно. Ну еще бы – мясо!.. Но все равно, даже в таком состоянии эти «картриджи» были вполне достойной добычей – ценной и пользующейся спросом.

Нет, на деньги Ук не рассчитывала. Это было совершенно бесполезно. Потому что деньги в Руинах были вещью чрезвычайно редкой. Ибо подавляющее большинство торговых операций представляло из себя обычный бартер. То есть тряпки менялись на воду, крысиное мясо на примитивный инструмент, а миска «тошновки» на обувь. Ук планировала получить в обмен на «картриджи» нечто крайне необходимое для себя лично.

Девочке повезло. Несмотря на вечер, Трубийя еще была на месте и пока что даже не думала закрывать «тошниловку». Наоборот, судя по запаху, она не так давно замутила очередной котел «тошновки». И это означало, что хозяйка ожидала скорого нашествия большого количества клиентов. Из чего вытекало, что Ук, наоборот, особенно задерживаться здесь совершенно не стоит. Мало ли что это будут за люди? Кто его знает, чего им захочется на сытый-то желудок? Она, конечно, еще маленькая, худая, и от нее воняет чужой мочой, но фигурка у нее уже вполне зрелая. И она всего лишь на год моложе дочери соседки Горелого Бужа Тимиайн, которая руку дней назад уже начала подрабатывать в борделе матушки Полстешки. Что же касается запаха… так половина клиентов Тимиайн пахнет еще хуже… Отсюда вывод, что если она не хочет неприятностей, договариваться с владелицей «тошниловки» следовало быстро.

– Здравствуйте, уважаемая Трубийя, – вежливо поклонилась Ук дородной хозяйке, с трудом сумев сглотнуть слюну. А что делать – весь день на ногах, а во рту ни крошки не было. Еда у них с матерью кончилась еще два дня назад. Но вчера девочка шарила по Руинам неподалеку от дома – у порта и «больших домов», где все уже давно было обобрано, считай, до камня. Так что ей так и не удалось найти ничего съедобного либо того, что было возможно обменять на пищу. Именно поэтому она сегодня и отправилась так далеко – к шестьдесят седьмому терминалу. Он вплотную примыкал к «зоне отчуждения», установленной «желтоглазыми», и подавляющее большинство обитателей Руин предпочитало туда не соваться. Ибо в терминале шанс получить в голову заряд из смертоносного оружия «желтоглазых» был куда выше, чем шанс того, что удастся найти добычу. То есть нет, не совсем так – найти-то ее там было как раз куда проще, чем в любом другом месте Руин, но вот суметь с ней уйти…

Хозяйка «тошниловки», сноровисто шурующая у плиты большим половником на длинной ручке, покосилась на девочку и мрачно буркнула:

– Чего тебе, попрошайка?

Ук, до которой как раз донеслась очередная волна вкусного запаха, опять сглотнула слюну и, с трудом отведя взгляд от столь соблазнительного зрелища – полного котла аппетитного варева, робко сообщила:

– Я… это… я бы хотела узнать, на сколько порций «тошновки» я могу рассчитывать в обмен на упаковку «пищевых картриджей»?

– А она у тебя есть? – удивилась Трубийя, недоуменно уставившись на нее. Девочка торопливо закивала. Хозяйка задумчиво потерла подбородок и возвела очи горе, что-то подсчитывая.

– Ладно, – нехотя произнесла она, – дам две руки мисок. За каждый. Давай уж.

Личико Ук просияло, и она радостно скинула с плеч узел с «картриджами».

– Вот, держите, пожалуйста!

– Да они у тебя погрызенные! – скривилась Трубийя.

– Но совсем чуть-чуть. А вот эти два вообще почти целые.

– Все равно погрызенные, – упрямо набычилась хозяйка «тошниловки». – А вот этот вообще на четверть. За этот больше одной руки мисок не дам, понятно?

Личико девочки скривилось от обиды. Но она сумела не заплакать, а наоборот, поджала губы и потянула к себе уже вроде как отданные хозяйке «картриджи».

– Тогда я отнесу их в другое место.

– Ну, ладно-ладно, чего ты, – тут же пошла на попятный Трубийя. – Не руку, а руку и три пальца получишь.

– Нет, – упрямо завертела головой Ук. – По две руки за каждый. Или ухожу.

– Да что ж ты такое говоришь?! – вскинулась толстуха, колыхнувшись всеми своими необъятными телесами. – Нет, вы посмотрите, люди добрые, до чего дошло? Да где ж это видано – за порченые давать столько же, сколько за целые?

– Так ты обычно за целый три руки мисок даешь, – донесся откуда-то из темноты язвительный голос. – А девочке всего две обещала. Не стыдно ребенка-то обманывать?

– Где мне стыдно было, мне еще в одиннадцать лет воткнули, а этому ребенку уже двенадцать, а все нетронутая ходит, – огрызнулась хозяйка. – Да и вообще, «тошновка» у меня сегодня наваристая, а не как обычно. С крысиными головами, хвостами и лапками!

– Так то сегодня, – снова донесся все тот же голос. – И ты опять же не по три, а по две руки даешь…

Девочка же все это время упорно тянула «картриджи» к себе. Трубийя окинула Ук раздраженным взглядом, потом зло вырвала «картриджи» из ее рук и пробурчала:

– Ладно, все по две руки. Сегодня будешь брать?

– Да! – закивала девочка, едва не захлебываясь слюной, и уставилась вожделенным взглядом на котел.

– Ну, с собой у тебя миски, похоже, нет, – насмешливо произнесла хозяйка «тошниловки». Ук снова кивнула. Нет, миска у нее была. Но дома. В своей норе. И даже две было – ее и мамы.

– Ладно, бери вон из той стопки. Сколько нужно? Две? Бери. Но чтобы сегодня же принесла. И чистые, – строго наказала Трубийя. – А то знаю я вас…

Но Ук ее уже не слушала. Торопливо схватив миски, она подскочила вплотную к котлу и протянула их хозяйке. Та насмешливо скривилась и, ухватив большой половник, запустила его в варево. Девочка снова сглотнула, зачарованно наблюдая, как две посудины наполняются вожделенной «тошновкой». Густой, наваристой (вон даже пара крысиных лапок всплыла), исходящей паром…

До своей норы девочка добралась, когда уже совсем стемнело. Нырнув под полог, изготовленный из грязных тряпок, наброшенных на торчащую из плиты арматурину, Ук на мгновение задохнулась от ударившего в нос густого смрада, но тут же привычно сделала пару глубоких вдохов, чтоб побыстрее притерпеться, и закричала:

– Мама, мама, я принесла еду!

Несколько секунд не было никакой реакции, а затем темный ком, валявшийся в дальнем углу норы на толстом обломке плиты, изображавшем из себя нечто вроде лежака, тяжело заворочался, и из него донесся слабый голос:

– Х-х-хо-о-шо… евоч-а ма-ая… о я ехощу… эсть… ушай ама-а-а…

– Да нет же, мамочка, – торопливо затараторила Ук, – нам обоим хватит. Вот, посмотри! У меня целых две порции! Давай вставай, я сейчас достану ложки.

– Две?.. – Ком еще сильнее заерзал, а потом из него выпросталась худая, дрожащая рука, затем вторая, и ком, слабо подергавшись, перекатился и… сел, свесив ноги с обломка. – Откуда?

– Я сегодня нашла упаковку «пищевых картриджей», – гордо сообщила Ук, ставя миски с «тошновкой» на край лежанки и склоняясь над разломанным пластиковым контейнером, у которого не было одной стенки. В этом «предмете мебели» они хранили весь свой немудрящий скарб – расческу с половиной зубьев, узелок с остатками соли, тонкую петлю крысиных силков, пару мисок и две вытесанные из найденного в развалинах «легкого» камня ложки. Достав последние, девочка развернулась к матери, наконец сумевшей-таки утвердиться в сидячем положении более-менее надежно.

– Кому отнесла? – тихо спросила мать, одновременно протянув дрожащие руки к миске с «тошновкой».

– Уважаемой Трубийе, – с готовностью ответила девочка. И пояснила: – Я больше никуда не успела бы. Да и к ней едва-едва. У нее, похоже, ночной заказ был, вот и задержалась.

Мать понимающе кивнула. «Тошниловки» традиционно закрывались с темнотой. Ну, если не было весомых причин поработать подольше, типа заранее оплаченного заказа или повеления, исходящего от держащей территорию банды… Ук передала ей ложку, и мать, пододвинув к себе одну из мисок, аккуратно зачерпнула гущу и осторожно, одними губами, втянула ее в себя, после чего блаженно зажмурилась:

– О-о-о… наваристая какая… с мясом…

– Только головы, хвосты и лапки, – улыбнулась девочка, сама торопливо работавшая ложкой. Самодельная ложка была неглубокой, и много в нее набрать было невозможно. Пустой желудок же требовал всего и сразу.

– И сколько она тебе пообещала?

– По две руки за «картридж», – сообщила Ук, не отрываясь от еды. – А принесла я полную упаковку. То есть… ну, не то чтобы совсем. Там несколько «картриджей» были погрызены. Но зато два – почти целые.

Мать скривилась.

– По две руки… вот жадный мангуст! Обычная такса – по три.

Следующие несколько минут они молча хлебали «тошновку», но уже неторопливо – с толком, с чувством, с расстановкой, смакуя каждую ложку. Несмотря на то, что наконец-то почувствовавшие пищу желудки яростно требовали – быстрее, быстрее.

– Уф-ф, – довольно выдохнула Ук, облизывая ложку, – наелась…

– Угу, – отозвалась мать, хрустя косточками попавшейся в ее миске крысиной лапки. – Ты у меня умница, доченька. – Она вздохнула. – Вот только я у тебя совсем расклеилась…

– Ничего, мамочка, – умиротворенно улыбнулась девочка. – Ты скоро поправишься. Все еще у нас будет хорошо. Я нашла укромный лаз в терминал. Никто не заметит…

– Ой, доченька, – вскинулась мать. – Не надо никуда больше ходить. И уж в терминал-то точно. Не дай Небесные тебя «желтоглазые» заметят. Да и незачем пока. На две руки дней нам есть что кушать, а остальное не больно-то и нужно.

– Есть зачем, мама, – упрямо нахмурилась девочка. – Тебе лекарства нужны. А ну как твоя нога сама не пройдет? А они сама знаешь какие дорогие. Сорок мисок на один раз помазать. Да и кое-что еще нужно. Я вон давно хотела ложки «прежние» купить, а не эти… – фыркнула Ук. «Прежние», то есть оставшиеся со времен до Смерти ложки были куда удобнее самодельных, но зато их нужно было очень тщательно беречь от света. Потому что если такую ложку просто бросить на улице, то буквально через две недели она полностью разрушалась до мелкого порошка. Почему те, кто жил до Смерти, делали их такими непрочными, в то время как многое из того, что осталось после них, было, наоборот, очень крепким, никто не знал. Ну не потому же, чтобы, как говорил этот выживший из ума Буж, они «не загрязняли природу». Как это ложки могут загрязнять природу? Их что, выбрасывали, что ли? Да кому вообще может прийти идиотская мысль выбросить ложку?! А чем он есть-то будет? А если и найдется такой дурак, то она ж и часа не пролежит – мгновенно подберут!

– Ох, заботушка ты моя. – И мать ласково погладила ее по голове. Ук засияла. Мать последнее время была совсем никакая – лежала днями, тихонько постанывая, но только если знала, что девочки нет рядом. Ук услышала ее стоны только потому, что как-то подошла к пологу очень тихо. Нет, не специально, просто тогда началась черная полоса, и девочка, возвращаясь из очередного не слишком удачного похода по Руинам, шла и думала, что делать. И, подойдя к норе, затормозила и остановилась, едва не уткнувшись носом в полог, из-за которого раздавались приглушенные стоны.

– Мамочка, ты ложись, отдохни, а я сейчас сбегаю – миски отнесу.

У «тошниловки» было людно. Похоже, уважаемая Трубийя дождалась-таки тех, ради кого мутила поздний котел «тошновки». Заслышав гомон около точки питания, девочка, до сего момента несшаяся на всех парах, перешла на шаг, вытянув шею и опасливо оглядываясь. Голоса, доносившиеся со стороны «тошниловки», были громкими и возбужденными. А это могло означать, что те, кто в настоящий момент пользовался услугами уважаемой, успели хорошо принять «на грудь» моховой настойки. Ну, для аппетита. Ук остановилась, заколебавшись, стоит ли лезть в подогретую горячительным толпу, но потом, вздохнув, все-таки двинулась вперед. Трубийя выразилась абсолютно однозначно: «Чтоб сегодня же принесла!» – так что идти надо.

Она успела подобраться почти к самому котлу, когда чья-то жесткая рука по-хозяйски ухватила ее за ногу и дернула так грубо и сильно, что Ук на кого-то повалилась.

– Ого, ты смотри какая нежная цыпочка! – с пьяной радостью проорал кто-то, и девочка почувствовала, как все та же рука больно стиснула ее за ягодицу. – А вот я ее сейчас…

Ук испуганно пискнула и забилась, пытаясь вырваться, но в этот момент вторая рука скользнула ей за пазуху и…

– Бумм-м-м… – гулко разнеслось по Руинам.

– Ы-ых! – озадаченно отозвался голос.

– Бумм-м, бум-м-м… А ну отпусти ее, подонок!

– Э-эм, мамаша Трубийя, да чего ты…

– Бумм-м-м-м! – На этот раз звук был более громким, и державшие девочку руки бессильно разжались. Ук одним прыжком отскочила к котлу, спрятавшись за разъяренной хозяйкой «тошниловки», с крайне угрожающим видом помахивающей огромной поварёшкой.

– Вот что, уроды… Ежели кто до ребенка при мне хоть пальцем дотронется – тут же в котел на навар пущу. Как крыс. Понятно?

На несколько мгновений повисла недоуменная тишина, а затем… по ушам Ук ударил громогласный хохот.

– Ну, ты даешь, матушка Турбийя… а уж оружие-то у нее – страх Небес… да не бойся, никому эта худышка не нужна… ой, не могу, да она сейчас тут половину нашей бригады положит – вот Троивору убыток-то будет… да уж, с таким-то оружием и к «желтоглазым» сходить не страшно… а то… точно говоришь…

Хохотали долго и громко, но, как-то добродушно, что ли. Поэтому хозяйка «тошниловки» опустила воинственно поднятый половник и повернулась к Ук.

– И чего тебя Небесные принесли-то? Видела же, что я котел замутила, клиентов жду – так чего поперлась?

Девочка удивленно моргнула и пропищала:

– Но… я же… вы же сами сказали…

Уважаемая Трубийя раздраженно дернула щекой и пробурчала:

– Миски принесла? Кидай вон в ту кучу и быстро домой. Понятно?

На обратном пути девочку душили слезы, но она изо всех сил старалась справиться с ними. Мама не должна была их увидеть. Она так порадовалась ее сегодняшней удаче, не надо ее расстраивать… Около полога Ук остановилась и постаралась тщательно вытереть личико рукавом. Получилось не очень. Наоборот, размазанная грязь еще сильнее проявила то, что девочка недавно плакала. Так что оставалась надеяться только на темноту и на то, что мать, поев, забылась тяжелым сном.

Перед тем как войти в нору, она задрала голову и посмотрела на ночное небо. Где-то там, далеко-далеко, под охраной Небесных, находится место, куда после смерти попадают души хороших людей. Место, где нет горя, боли, голода и злости. Где все счастливы и довольны. Рай небесный. Киола.

Глава 2

– Девяносто две, девяносто три, девяносто четыре… все.

Иван спрыгнул с последней ступеньки лестницы и, повернувшись направо, сделал четыре шага вперед. Рука привычно нащупала глубокую выбоину и нырнула внутрь, погрузившись почти до локтя. Легкий скрежет, и другая рука ныряет в еще одну выбоину. После чего несколько мгновений ничего не происходило, а затем откуда-то еле заметно потянуло ветерком. Иван сделал еще четыре шага в сторону, затем два шага вперед, дождался, когда сзади едва слышно прошелестело что-то очень массивное, и… зажмурил глаза. В следующее мгновение закрытые веки порозовели, пропустив внутрь небольшую толику вспыхнувшего вокруг яркого света. Иван подождал пару мгновений и осторожно приоткрыл глаза. Перед ним простирался широкий коридор, облицованный шестиугольными плитками, часть из которых представляла из себя световые панели, в настоящий момент заливавшие коридор светом. Шагах в ста впереди виднелся изгиб коридора, в стене которого темнел черный проем амбразуры. Иван повернул голову и протянул руку к одной из панелей, внешне ничем не выделяющихся среди других. Прикоснувшись к ней, он несколько секунд подержал на ней руку и быстро зашагал дальше.

– С возвращением Старший, – глухо донеслось из амбразуры, когда он приблизился к ней шагов на пять.

– Тиэлу, ты, что ли? В карауле сегодня? – чуть притормозил Иван, узнав голос.

– Я-я, – подтвердили из амбразуры.

– Кто на месте из Старших?

– Все, кроме Старшего Скорцени. Адмирал Ямамото сейчас должен проводить занятия по тактике, а Старший Розенблюм – на главном складе.

– Ну конечно, где еще Банг будет торчать, – усмехнулся Иван и двинулся в сторону лифта. – Спасибо за информацию. Сменишься – заскочи. Я тут кое-что интересное обнаружил. Ну и прихватил для тебя.

– Спасибо… – донеслось до Ивана сквозь уже закрывающиеся двери лифта.

Четверо землян появились на Киоле почти четыре года назад. Эта звездная система отстояла от их родной голубой планеты на сотни тысяч световых лет. Виновником их появления здесь был величайший ученый этого мира – Алый Беноль, который выдернул их из самого пекла страшной войны, бушевавшей на Земле в этот момент. То есть не их самих, а их… суть, души, разумы – короче, нечто бестелесное, что позволило воссоздать их самих здесь, на Киоле. Воссоздать, поскольку, скорее всего, там, на Земле, все они погибли. Потому что по расчетам Беноля корректное «снятие» отпечатка разума человека возможно только в момент некого сильного «всплеска», который Алый связывал со смертью. Конечно, это были всего лишь расчеты, не подтвержденные экспериментами, достаточно корректными для того, чтобы их результаты можно было считать доказательными. Но сам факт того, что из нескольких сотен попыток снятия таких отпечатков четыре оказались успешными, давал все основания считать их правильными. Да что там расчеты, один из землян – мастер-сержант Джо Розенблюм совершенно точно знал, что он убит…

Беноль вытащил их потому, что перед его цивилизацией во весь рост встала проблема, которую он лично посчитал непреодолимой без помощи извне. Дело в том, что несколько тысячелетий назад эта цивилизация сделала серьезный выбор, провозгласив полный отказ от какого бы то ни было насилия и прекращение всяческой экспансии, следствием чего стала инволюция общества. Цивилизация «окуклилась», постепенно деградируя, но не замечая этого, поскольку это увядание затянулось на столетия. Люди жили совершенно свободно и счастливо, не зная насилия, болезней, серьезных конфликтов. И лишь Потеря заставила их содрогнуться и ошеломленно посмотреть вокруг…

Стагнация привела к тому, что к моменту Потери цивилизация занимала лишь две планеты родоначальной системы. Одна из них – Ола – являлась прародиной, а вторая, ее близнец – Киола – колонизированным миром, практически полностью повторяющим геоклиматические условия Олы. И вот в этот дремотный мирок откуда-то извне, из далеких глубин космоса, внезапно вторглись чужаки. И эти чужаки в отличие от хозяев не отринули насилия и не отказались от экспансии. При этом осуществляли они ее с пренебрежением к правам и законам хозяев.

Первым и самым значимым результатом этого контакта стало то, что Ола, колыбель цивилизации, была потеряна. Да и Киола смогла отбиться лишь чудом, ибо никакого вооружения и иных средств защиты у населения просто не существовало. Как, впрочем, и психологической готовности их применить. Так что даже те, кто смог использовать сфокусированные потоки энергии, чтобы уничтожить двигавшиеся уже в сторону Киолы корабли врагов, после этого сошли с ума. Ведь им пришлось совершить преступление, которое привело к смерти Деятельного разумного! Это… это оказалось невыносимо для психики людей, выросших в мире, отринувшем саму идею насилия. Поэтому Алому Бенолю стало ясно, что без помощи извне ни о каком возвращении Потери не может идти речи. Впрочем, это стало ясно не одному Бенолю, но остальные ясно осознавали гигантские трудности, которые необходимо преодолеть для того, чтобы только попросить помощь. Поэтому они, планомерно рассмотрев этот вариант и придя к выводу о его полной неосуществимости, выкинули подобные мысли из головы. А вот Алый Беноль – нет.

Первая встреча с теми, к кому великий ученый Киолы собирался обратиться за помощью, закончилась дракой, да что там дракой, настоящим боем, во время которого противники изо всех сил старались убить друг друга. Голыми руками, поскольку никакого оружия у них в тот момент не оказалось. А что еще можно было ожидать от встретившихся лицом к лицу русского офицера войск НКВД, немца-эсэсовца, американского еврея и японского адмирала, лично разработавшего план нападения на Перл-Харбор? Да еще только-только вырванных из самого пекла войны. Так что первая попытка Алого Беноля привлечь их к сотрудничеству в рамках своего проекта разлетелась, так сказать, вдребезги пополам.

Однако по прошествии некоторого времени, после того, как все четверо окунулись в общество Киолы и некоторое время пожили в нем, им стало ясно, что проект по возвращению Потери, который продвигала и воплощала в жизнь Симпоиса – руководящий орган планеты, составленный из наиболее успешных и талантливых ученых, архитекторов, артистов и спортсменов, не принесет ничего, кроме новой потери. Причем еще более тяжелой. Потому что та, первая, для большинства населения была неочевидна, хотя вина за нее лежала на них самих. Ну как же, они же во всем следовали самой гуманной цивилизационной парадигме, точно и верно сформулированной великим Белым Эронелем! Кто же мог знать, что спустя тысячелетия они столкнуться с таким?! Совсем как когда-то Европейский Запад, пройдя извилистый путь, полный крови, и переварив племена и народы, разрушившие Римскую империю, наконец-то обратился к истинно христианским ценностям и дремотно замер в стремлении достичь благодати… До того момента пока на немецкое, английское и французское побережья не спрыгнули с бортов драккаров косматые варвары в рогатых шлемах, и не застучали по мостовым городов бывших североафриканских и испанских провинций бывшей Римской империи копыта арабских скакунов. Как оно всегда и случается с цивилизациями, обменявшими стойкость и готовность отвечать насилием на насилие, на комфорт и кажущуюся безмятежность жизни. Европа ответила на этот вызов появлением образа рыцаря, христианского воина, способного беспощадно разить врагов, но связанного обетами и моральным кодексом, в котором, попирая основной принцип своей религии «непротивление злу насилием», последнее – благословенно позволялось. В Киоле же – возникли Избранные. Однако они, в отличие от крестоносцев, по-прежнему являлись адептами пацифизма. И лишь четверо землян, неожиданно – в том числе и для себя самих – появившихся на этой планете, могли понять, насколько этот, рожденный местной цивилизацией инструмент не соответствует предложенным условиям задачи…

– С возвращением, Старший, – поприветствовали Ивана и на нижнем посту. Система охраны Бункера, как стали называть место их нынешней дислокации, была организована строго, с немецкой основательностью, ибо занимался ею лично Отто.

– Спасибо.

Ивана не было в Бункере целых десять дней. Все это время он шлялся по руинам городов Олы, собирая информацию о происходящем и органические ресурсы для конвертеров. Это пока было единственным занятием руигат на этой планете. Ну, если, конечно, не считать обустройства базы и запуска производств, необходимых для дальнейшего разворачивания проекта по возвращению Потери…

После того как землянам стала понятна вся пагубность и бессмысленность плана Симпоисы Киолы, они решили согласиться с предложением Алого Беноля и попытаться если не изменить тот абсурдный проект, то хотя бы подготовить другой, свой, который будет иметь хоть какие-то шансы на успех. Потому что только они четверо на всей планете знали, что такое человек, посвятивший свою жизнь войне.

Алый Беноль, несмотря на гениальность, все-таки оставался продуктом своей цивилизации, давно забывшей, что такое насилие, поэтому разработкой нового плана занялись земляне. С одной стороны, попытка вчетвером противостоять агрессивной межзвездной цивилизации, сумевшей с легкость захватить целую планету, казалось безумием. Но с другой… благодаря Бенолю в их распоряжении оказались ресурсы и промышленный потенциал Киолы. Ибо возможности ученых, получивших почетную «цветную» приставку к имени, были почти неограниченны.

К тому же после изучения информации, поступившей с орбитальных станций, управляющих энергетическими полями, благодаря которым Киола когда-то смогла защититься от вторжения, адмирал Ямамото, на чьи плечи легла разработка нового плана, пришел к выводу, что на Оле находится лишь малая часть тех вражеских войск, что приняли участие в ее захвате. Судя по полученным изображениям, агрессоры почему-то не стали брать под контроль всю территорию Олы, устанавливать на ней гражданское управление и возрождать ее промышленный потенциал, а тщательно разрушив все технологические объекты, а также транспортную и энергетическую инфраструктуру, закрепились в одном небольшом районе на побережье океана недалеко от экватора. После чего ими там было выстроено некоторое количество зданий непонятного назначения и… все. Так что, по подсчетам адмирала, для удержания и защиты этого района агрессору требовалось не более ста тысяч человек. А с учетом их развитых военных технологий, возможно, и куда меньше. И это положило начало проекту, названному руигат…

Пройдя входной тамбур, Иван оказался в огромном зале, когда-то являвшимся одним из крупнейших вокзалов-хабов. В отличие от ее более молодой сестры – Киолы, основные перевозки на которой осуществлялись по воздуху, на Оле существовала разветвленная междугородняя сеть как наземного, так и подземного транспорта, представлявшая из себя густую паутину тоннелей, которая строилась и развивалась на протяжении нескольких сотен лет. Во время Потери, а также за годы, прошедшие после нее, сеть была по большей части разрушена, а сохранившиеся участки погребены под завалами. Даже этот хаб, разрушений у которого оказалось на удивление мало, несмотря на то, что располагался он под одним из наиболее крупных городов Олы, руигат сначала пришлось почти два месяца очищать от обломков и останков людей, то ли застигнутых в этом месте орбитальным ударом, то ли сбежавшихся сюда уже позже, во время вторжения, пытаясь спрятаться от безжалостных захватчиков. Но судя по тому, сколько здесь оказалось человеческих костей, сделать этого им не удалось. Так что кроме разбора завалов нужно было позаботиться о захоронении того, что осталось от нескольких сотен тысяч человек, которые нашли здесь свою смерть. И несмотря на то что все руигат уже прошли очень жесткую школу и смогли выработать достаточный уровень психологической устойчивости, вид такого количества погибших стал сильным ударом по их психике. Нет, к счастью, никто не сошел с ума и даже истерик было не так уж и много, но… Для людей, выросших в цивилизации, отрицающей насилие, умерщвление стариков, женщин, детей (а тысячи обглоданных местными хищными животными, очень похожими на мангустов, но с повадками скорее крыс и гиен, маленьких скелетиков не оставляли в этом никаких сомнений) оказалось огромным шоком.

– С возвращением, Старший!

– Рады видеть, Иван!

– Прими мою радость, Старший!

Землянин двигался по огромному подземному залу, сопровождаемый волной радости и уважения, накатывающей на него со всех сторон, улыбаясь и кивая головой остальным руигат. Эти люди уже давно стали его соратниками, его друзьями, да что там – его семьей. Они уже через столько прошли вместе, а через сколько еще предстояло…

Проект руигат, получивший свое название по имени одного из самых сильных и страшных хищников планеты, предусматривающий как подготовку людей, так и возобновление производства оружия и военного снаряжения, начал было успешно претворяться в жизнь, но тут в дело вмешались интриги Главы Симпоисы – Желтого Влима. Будучи куда менее талантливым и авторитетным ученым, чем Алый Беноль, он сильно опасался того, что Алый выставит кандидатуру на пост Главы, а это практически неминуемо грозило Влиму утратой высокого положения. И потому Желтый тщательно отслеживал все действия Беноля. Вследствие чего Глава Симпоисы очень быстро узнал не только о том, что Алый затеял свой собственный проект по возвращению Потери, но и некоторые детали этого плана. И у него появилась возможность раз и навсегда избавиться от своего, как он считал, наиболее опасного конкурента… Да уж, величественная миролюбивая цивилизация Киолы оказалась не менее земной больна властолюбием. Влим затеял сложную многоходовую комбинацию, которая в конце концов привела к тому, что Беноль был обвинен в немыслимом преступлении – отходе от заветов Белого Эронеля и попытке разрушить основы цивилизации Киолы путем возвращения в нее самого темного и гнусного, что только может быть в человеке, – насилия.

Это привело к тому, что осуществление разработанного плана было остановлено, Алый Беноль был лишен «цветной» приставки к имени и подвергнут всеобщему остракизму, а трое землян и один из руигат – мастер Ликоэль были отправлены на принудительное лечение от насилия в изолированные клиники, по сути являющиеся пусть и очень комфортными, но тюрьмами. Казалось, все их замыслы потерпели крах. Но как выяснилось, адмирал Ямамото, за плечами которого была и дипломатическая служба, и карьера в Объединенном флоте и морском министерстве, не питал иллюзий относительно того, что проект сможет без помех дойти до своего окончания. И к тому же японец прошел ничуть не худшую, чем Желтый Влим, а куда более жесткую и опасную школу интриг и аппаратных игр. Вследствие чего ему удалось сначала избежать собственного задержания и принудительной отправки на «лечение», а затем вытащить из застенков своих «больных» соратников.

Но затеянный Желтым Влимом «процесс» над Алым Бенолем неожиданно для самого интригана не только окончился устранением конкурента, но и послужил началом совершенно неожиданных подвижек в социуме. Сначала, еще во время «процесса», разгорелась общепланетная дискуссия о том, является ли насилие абсолютным злом либо оно при определенных условиях все-таки допустимо. А, возможно, оно вообще естественно для человека… Эти обсуждения привели к таким масштабным встряскам в общественной жизни планеты, что Желтому Влиму да и всей Симпоисе в целом стало не до руигат. Потому что никогда до сего момента не сталкивавшиеся с проявлениями агрессии и потому лишенные к ней иммунитета киольцы внезапно в массовом порядке стали, как они это называли, «практиковать насилие».

Поначалу они делали это неуклюже, по-детски, с испугом и истерикой, но затем, когда осознали, что при полном отсутствии отпора могут получить очень и очень многое, у некоторых из них буквально «снесло башню». Потому что насилие в мире, где никто к нему не готов, становится этакой магией, всевластьем, способом мгновенно, и не напрягаясь, решить любую проблему, добиться любой цели… А на Киоле не было ничего, что могло бы если не остановить, то хоть как-то контролировать захлестнувшее ее насилие, – ни армии, ни полиции, ни каких-то иных специальных служб, способных встать на пути волны жестокости. Более того, у членов Симпоисы даже не возникало мыслей о том, чтобы создать нечто подобное. Ибо в их представлении это означало встать на один путь с только что осужденным Бенолем – то есть допустить, что какому бы то ни было насилию можно придать легальный статус… Впрочем, даже если бы правители решились на немыслимое – это бы ничего не изменило. Потому что никому из «оставшихся нормальными» киольцев даже и в голову бы не пришло вступить в государственную организацию, «практикующую насилие», даже во имя общественного блага… Короче, ситуация на планете все больше и больше выходила из-под контроля Симпоисы, у которой напрочь отсутствовали идеи насчет того, как с этим можно справиться. И это привело к тому, что опальный проект руигат получил шанс на дальнейшее развитие…

К тому моменту, как Иван добрался до дальней стены огромного пересадочного терминала, опоясанной несколькими уровнями балконов, адмирал Ямамото уже закончил тактические занятия. Об этом землянину сообщили ротные, толпой спускавшиеся навстречу ему по недавно отремонтированной лестнице, соединявшей ярусы вырубленных в стене помещений, занимаемых штабом… То есть будущие ротные. Пока еще в качестве командиров номинально числились земляне. Но у каждого из них уже было несколько «дублеров» из местных, которым предстояло передать весь свой опыт и знания. Потому что батальон должен был вскоре развернуться в полк. Ибо было совершено понятно, что нескольких сотен руигат явно недостаточно для того, чтобы бросить вызов захватчикам Олы. Впрочем, увеличение численности воинского контингента планировалось еще на Киоле, но вследствие «заморозки» проекта из-за интриг Желтого Влима завершить подготовку бойцов, как планировалось первоначально, не удалось. И теперь наверстывать упущенное предстояло уже здесь. На Оле. Так как, невзирая на относительную немногочисленность захватчиков, соотношение сил пока не оставляло никаких шансов на победу. Но это только пока…

Адмирал был в классе.

– Иван! Рад, что ты вернулся. Садись. – Ямамото кивнул на стул, стоявший около стола, на котором лежали распечатки. – Саке? Или чай?

– Чай, – усмехнулся русский. – Саке угостишь после доклада. Спать крепче буду.

Адмирал не сделал ни единого движения и не издал ни звука, но спустя всего десяток секунд в дверях класса появилась Ители с подносом, на котором стоял чайник и пара стаканов. Иван с улыбкой приподнялся и легко поклонился девушке. У всех землян Ители вызывала не просто уважение, а настоящее восхищение. Потому что никто не мог понять, как в условиях созданной на Киоле, предельно индивидуализированной и сосредоточенной исключительно на собственном «я» цивилизации могло появиться подобное чудо. Человек, находящий счастье в том, чтобы жить рядом с кем-то другим и, по большей части, его интересами. Женщины часто считают, что мужчин привлекает в них красота, сексуальность, независимость и все такое прочее. Но это не так… То есть да, все это тоже есть. И мужик вполне способен повестись на шарм, яркость и бурные эмоции. Но ненадолго. Проходит время, и все то, что ранее так возбуждало и привлекало, начинает сначала напрягать, а потом и раздражать. Или даже бесить. И все, как говорится, – прошла любовь, увяли помидоры. А вот с женщинами, рядом с которыми тепло и уютно, мужчина может прожить долго. Очень долго. Всю жизнь… Но на Киоле таких отчего-то не было. Кроме Ители. Банг даже как-то проворчал, что «проклятому джапу оказалось мало Перл-Харбора, он нас и здесь в самом главном обскакал». Правда, сказал он это в те далекие времена, когда пара только сошлась и влюбленные притирались друг к другу…

– Значит так, – начал Иван, сделав глоток, – по данным, полученным от местных, в радиусе около ста километров вокруг нашего Бункера (как они теперь называли перестроенный хаб) имеется одиннадцать анклавов компактного расселения аборигенов. Из них семь относительно мелких – до нескольких сотен постоянных жителей, три крупных – в две-пять тысяч и один очень крупный – до ста тысяч. Он носит наименование Руины. То есть руин здесь, конечно, хватает, и разных, но вот это последнее поселение имеет такое название как имя собственное. За пределами указанного радиуса существуют и другие анклавы, но о них известно куда меньше…

Руигат находились на Оле уже почти два месяца.

Само десантирование прошло, как выразился Иван, «штатно». В отличие от остальных кораблей Избранных, которые специально спланировали, чтобы к моменту приземления их ожидало бы максимально возможное количество «зрителей», корабль руигат вошел в атмосферу на максимально возможной для более-менее безопасного полета в атмосфере скорости. Более того, при полете сквозь верхние слои автоматические сбрасыватели отстреляли около сотни «ловушек массы», представляющих из себя комки арматуры, полос и прутков из металла, из которого были сконструированы обшивка и силовой набор корабля. Причем их масса составляла почти треть от той общей массы, с которой корабль руигат вошел в атмосферу Олы… А над самой поверхностью планеты они резко затормозили (как выразился пилот, «до воя гравикомпенсаторов»), вследствие чего по океану, над которым и был проделан этот маневр, пришелся очень нехилый воздушный удар, вызвавший цунами. Так что их прибытие сопровождалось зрительными эффектами, ощущаемыми даже примитивными сенсорными комплексами. Всё это должно было убедить наблюдателей в том, что отслеживаемый корабль вошел в атмосферу, потеряв управление, и начал разваливаться еще в ее верхних слоях, закончив полет беспорядочным падением в океан…

На самом же деле руигат дождался ухода цунами и восстановления водного объема, после чего нырнул в глубину, где, перейдя на маломощный гравидрайв, со скоростью около двадцати узлов направился к дальнему от точки приводнения побережью.

Путешествие под водой заняло около шести суток, за время которых никаких воздушных поисковых аппаратов сенсорный комплекс корабля над океаном так и не выявил. И это, скорее всего, означало, что прорыв на Олу удался… Нет, шанс на то, что их все-таки засекли, конечно, оставался, но адмирал считал, что он крайне мал. Количество искусственных спутников над планетой было весьма незначительным. Причем по данным корабельных сканеров подавляющее большинство из них было построено по технологиям, использующимся и на Киоле. То есть, скорее всего, это были жалкие остатки орбитальной группировки Олы, разгромленной агрессором еще во время Потери, или просто сошедшие с орбиты вследствие исчерпания ресурса. А тот десяток спутников, чью принадлежность так и не удалось идентифицировать, надежно перекрыть наблюдением всю поверхность планеты точно не мог. Ну, если, конечно, враги не использовали какие-то невероятно продвинутые технологии. Но опасаться этого вряд ли стоило. По оценкам Симпоисы, захватчики Олы отставали от атакованной ими цивилизации как минимум на три технологических поколения. То есть, если бы не категорический отказ от насилия, скорее всего, из их вторжения ничего бы не вышло. Но…

– Что ж, приблизительно это я и предполагал, – задумчиво произнес Ямамото, когда Иван закончил с докладом. – Значит, пора переходить к следующему этапу.

– К набору новой волны кандидатов в руигат? – уточнил Иван. Адмирал кивнул. Русский задумчиво отхлебнул еще чая и резким движением поставил чашку на стол.

– А мы-то сами готовы работать с такими кандидатами? Они же совершенно другие!

– Это так, – согласно кивнул адмирал. – Поэтому отбором будете заниматься не вы, а наши руигат.

– Это почему еще? – удивился Иван. До сего момента выходцы с Киолы мало контактировали с местными населением, по большей части занимаясь картографированием и добычей органики для конвертеров. Поддержание же связей с аборигенами и сбор информации о происходящем в их среде лежали именно на землянах.

– Во-первых, потому, что теперь вы нужны мне здесь. Надо будет заканчивать монтаж промышленных модулей, разворачивать приемные структуры, готовить учебные планы… но главное – потому, что там, на Киоле, основной проблемой подбора людей было найти способных овладеть насилием. А здесь все наоборот. Здесь в той или иной мере насилие применяют все. Ибо оно – неотъемлемая часть их жизни. И выражается в таких формах, в которых на Земле случается только в условиях войн, стихийных бедствий или революций. – Ямамото, в свою очередь, сделал глоток чая, но не стал ставить чашку на стол, а оставил ее в руках. – На Оле – это повседневность. Они уже почти полтора столетия ведут борьбу за существование. Поэтому основным критерием отбора тут будет совершенно не тот, которым руководствовались на Киоле. Нам нужны кандидаты, которые, наоборот, способны не действовать насилием в те моменты, когда без него можно обойтись… – Адмирал сделал паузу, воткнул в Ивана проникновенный взгляд и произнес: – Услышь меня – не когда оно неэффективно, нецелесообразно или ненужно, а когда оно и эффективно, и целесообразно, и нужно, но при этом если существует возможность обойтись без него – человек будет обходиться без него. Понимаешь меня?

Русский задумчиво кивнул, потом хмыкнул.

– Кажется, понимаю… Ты считаешь, что наши ребята, изначально воспитанные цивилизацией Киолы и прошедшие через ад наших тренировок, смогут буквально печенкой почувствовать…

– Да, приблизительно так, – прервал его японец, поняв, что русский его услышал. – Если им правильно поставить задачу. И если такие встретятся им на пути.

– И где ж они такие здесь встретятся-то? – с явственно ощущаемым сомнением в голосе протянул Иван.

– Столько, сколько нам надо, конечно, не встретятся, – согласился Ямамото. – Но сколько-нибудь, я думаю, отыщем. Главное, чтобы нашлись эти сколько-нибудь… Ключевой вопрос в овладении насилием – умение его контролировать. И если с нашими ребятами нам удалось его решить, то с местными эти методики уже не подойдут. Они совершенно другие. И я очень сомневаюсь, что без некой системы «якорей» мы окажемся способны контролировать нашу армию. Будущую… – Тут он сделал паузу и неожиданно спросил: – Вот как думаешь, какая основная проблема возникнет на первоначальном этапе?

– Тут и думать нечего, – хмыкнул русский, – воровство. И побеги. Столько ж вкусного на расстоянии вытянутой руки – сопри и ходу домой. Менять или даже продавать.

– Это – будет. Но не только. Еще они тут же попытаются разбиться на группы и начнут конкурировать между собой. Сначала за право считаться наиболее приближенными к нам, а потом…

– Да-а-а… – протянул Иван, – дела-а-а… я как-то об этом даже и не задумывался особенно. Все понятно было. Прилетаем, набираем людей, готовим их – и вперед. Еще и проще будет, думал. Этих-то учить насилию не надо. С детства полной ложкой хлебают. А тут вот оно как получается…

– Ладно, Ваня, – мягко улыбнулся Ямамото. – Иди отдыхать. Подробно по этому вопросу поговорим позже. Сначала в нашем узком кругу, а потом и в более широком. Проблема видна, осознанна, будем искать решение и переводить ее в задачу. А тебе еще раз спасибо. Хорошую работу сделал…

Когда русский ушел, адмирал откинулся на стуле и прикрыл глаза. Спустя пару мгновений на его веки опустились тонкие прохладные пальчики, принявшиеся осторожно их массировать. Исороку замер от удовольствия, а затем поднял руки и, ухватив пальчики Ители своими, нежно поцеловал их.

– Спасибо, милая.

– Ты совсем себя не бережешь, любимый, – грустно отозвалась девушка, высвобождая руки и продолжая массаж. – Я тебе уже давно приготовила реабилитационный комплекс симуляторов, аминокислот и витаминов, а ты все никак не сподобишься начать его применять.

– Сегодня вечером, – пообещал адмирал. – Непременно. У меня пока еще кое-какие дела, вот покончу с ними и сразу же… Ты же сама говорила, что после начала его приема нужно на три дня резко снизить нагрузки. Вот поэтому завершу неотложное, тогда и…

– Ты уже вторую неделю так говоришь, – грустно усмехнулась Ители. – А того не понимаешь, что всех дел все равно никогда не переделать. И как раз именно сейчас у тебя и есть «окно», как вы это называете. А вот когда пойдет новый набор, ты вообще про все забудешь. Даже как меня зовут…

– Никогда! – Ямамото возмущенно вскинулся. – Этого никогда не будет! Ты – мое счастье. А насчет комплекса… да, ты права – сейчас пока я действительно не так сильно загружен. Поэтому обещаю тебе, что сегодня же вечером приму первую дозу. Непременно…

Иван же, выйдя из класса, спустился по лестнице и повернул в тоннель, в котором находились общежития. Им после заселения нового набора предстояло стать казармами. Пока же здесь было занято только несколько комнат на втором ярусе. Все жилые отсеки располагались во внешнем входном портале тоннеля, который разветвлялся на три меньшего диаметра. В них и планировалось заселить новобранцев из батальонов со ставшими уже привычными для руигат названиями «Советский союз», «Рейх» и «Америка». А огромный зал входного портала должен был исполнять функции плаца.

Он уже подходил к лестнице, когда сзади раздался знакомый голос:

– О, hello, Иван! Давно вернулся?

– С час назад, старина, – расплылся в улыбке русский, разворачиваясь к Бангу. – А ты какими судьбами сподобился покинуть свою каптерку?

– Не каптерку, а оружейную комнату, – ухмыльнулся сержант Розенблюм, вытирая руки куском уже не очень чистой ветоши. – Это ты все развлекаешься там, наверху, – листиками любуешься, птичек слушаешь, а мы все трудимся и трудимся, не разгибая спины. Как предки капрала Тэда Джонсона на хлопковых плантациях Южной Каролины. – Закончив с вытиранием, он скомкал ветошь, отшвырнул ее в сторону и шагнул навстречу, широко распахнув руки:

– Привет, дружище, как же я рад тебя видеть!

– Взаимно, сардж, – расхохотался Иван, обнимая друга за плечи.

– Ну что, пойдем присядем, – Банг подмигнул левым глазом, – обмоем твое возвращение. Я только вчера выгнал свеженького бурбона. Ух, и духовитый получился… Линкей едва не проблевался, когда пробовал.

– Спасибо, но не сейчас. Я еле костями шевелю. Почти сутки не спал.

– А чего так? – удивился Банг.

– Да вляпался на поверхности в одну стычку с местной бандой, пришлось прорываться. Грязно. Вот они и взъярились и попытались сесть на хвост.

– Проблемы? – тут же посерьезнел Банг. Иван тихонько рассмеялся:

– От толпы, вооруженной лишь ножами и дубинками, не имеющей ни связи, ни транспорта, ни собак и никакого представления ни о тактике, ни о рукопашном бое… ты шутишь, что ли? Но не убивать же их всех поголовно? Так что пришлось побегать и поиграть в «кошки-мышки».

– М-да… – протянул сержант. – Сходить, что ли, тоже прогуляться? А то я уже здесь совсем закис.

– Ну, ведь с толком же, – усмехнулся Иван. – Ладно, старина, пойду я. Спать хочу – сил нет.

– Да, пошли-пошли, провожу тебя, а то еще где на лестнице свалишься и заснешь, – хмыкнул Банг. – Заодно и покажу, как мы тут все устроили.

– Старина, я…

– Ну, хорошо, расскажу. Ты же старый план размещения видел?

– А-ау… – зевнул Иван и кивнул. – Конечно.

– Забудь, – категорично заявил американец. – Теперь тут все по-другому.

– Все? То есть меня куда-то переселили? – удивился русский. – И куда же?

– Нет, наши комнаты все на месте. Хотя ты теперь их не узнаешь. Мы три дня назад запустили фимилятор-преобразователь, так что теперь твое уютное холостяцкое гнездышко имеет нормальную дверь, а ее стены обшиты облицовочными панелями. Ну да увидишь… А вот тоннели, в которых планировалось размещение учебных батальонов, очень сильно изменились. Там теперь будут не только казармы, ружпарки и каптерки, но еще и по полноценному тренировочному комплексу на батальон.

– То есть? Как вы все это впихнули-то?

– А вот так, – осклабился Банг. – Сразу после казарм начинается спортгородок почти на полмили длиной, потом полоса препятствий, а после нее в конце более-менее расчищенного участка тоннеля длиной от пяти до семи миль, который предполагается использовать для тренировочных марш-бросков, ну и в качестве полигона тоже, обустраиваем по полноценному стрельбищу.

– Иди ты! – восхитился русский и снова зевнул. – Уа-ау…

– Все, вижу, ты совсем никакой. Ладно – дуй спать. А как выспишься – найди меня. Посидим, выпьем.

Глава 3

– Закончила?

– Да, уважаемая, – кротко отозвалась Тэра, закрепляя прищепкой на веревке последнюю рубаху. Толстая тетка, одетая в выцветшие тряпки какого-то немыслимого розовато-сиреневого цвета, скептически сморщилась и, подойдя к вывешенной на веревке одежде, брезгливо зацепила ближайшую к ней рубаху и подтянула ее к своему носу. Несколько мгновений она придирчиво разглядывала ее, а затем фыркнула.

– Ой жалеешь песка, ой жалеешь…

Тэра продолжала молча стоять, убрав свои красные, облупившиеся от постоянного пребывания в холодной воде руки под фартук.

– И трешь-то как сильно! Вон, смотри, все рукава обтрепанные!

Тэра едва заметно скривилась. Ну вот что за люди? Определились бы сначала – то ли она песка жалеет, то ли, наоборот, пользуется им сверх всякой меры и потому ткань растрепалась? Но… это называлось «торговаться». И логика здесь была не главным. Главным было обвинить исполнителя работы в недостаточном… ну, или неразумно излишнем рвении, вследствие чего заказчику был причинен тот или иной ущерб, и на основании этого скостить ранее оговоренную цену. Для Тэры, выросшей и всю свою сознательную жизнь прожившей на Киоле, это умение было совершенно недоступным. Поэтому она просто стояла и ждала, когда с ней расплатятся…

Все пошло кувырком сразу. Корабли, несущие Избранных, планировали сесть на Олу в пределах области, которую, как считалось, после того как была изучена информация с орбитальных станций управления энергетическими полями, контролируют захватчики планеты. Избранные же хотели воздействовать своим творчеством именно на них, не так ли? Вот к ним они и отправились… Но едва только корабли заняли низкую орбиту, собираясь погасить скорость и уже на следующем витке начать снижение и вход в атмосферу, как один из них взорвался. Это повергло всех в такой шок, что никто, даже команды кораблей не обратили внимания на информацию о совмещении траектории движения погибшего корабля и кинетического объекта, запущенного откуда-то из области приземления. То есть никто так и не понял, что корабль был сбит. Все посчитали взрыв результатом какого-то технического сбоя… А может, кто-то и обратил, но… не поверил! Такое просто не укладывалось в голове! Специально сделать так, чтобы погибли Деятельные разумные? Это же уму непостижимо! Нет, что такое насилие и как низко могут пасть люди, охваченные им, Избранные уже имели возможность лицезреть. И не раз. Но разве люди, охваченные подобным безумием, могут пользоваться техническими устройствами и создать высокоразвитую цивилизацию? Они же совершенно не способны к созидательному труду! Вы же сами видели тех сумасшедших! А Избранные знали, что на Оле они точно столкнутся с цивилизацией, которая, как и цивилизация Киолы, владела возможностью межзвездных перелетов…

О-о, сколько жарких споров произошло по этому поводу еще во время подготовки. Сколько мнений уничтожено, сколько авторитетов низвергнуто в прах! Ну включите же логику, разуйте глаза – вот же они, охваченные насилием. Взгляните на то, что они творят, – это действия состоявшегося Деятельного разумного? Да чушь! Насилие – это болезнь, морок, приступ безумия. И ничего больше! И не надо нам тыкать в нос нападением на Олу. Кто знает, что там действительно произошло сто сорок лет назад? Я лично считаю, что тогда была совершена какая-то трагическая ошибка, что две цивилизации, встретившиеся на просторах Вселенной, просто не поняли друг друга. А то и вообще произошел какой-то технический сбой, который потом объявили насилием…

Сама Тэра тысячи раз озвучивала эти либо подобные аргументы в дискуссиях с оппонентами, вследствие чего сумела даже себя убедить в том, что так оно и есть (это ложь, что в спорах рождается истина, – в спорах каждая из сторон всего лишь находит для себя все большее количество аргументов, обосновывающих свою собственную позицию). Чего же говорить об остальных, которые следовали за ней, в первую очередь руководствуясь верой в нее и гордое предназначение их великой миссии, а не логикой?

Но спустя пару минут взорвался второй корабль. А немного погодя и третий. И это уже никак не могло быть списано на техническую недоработку или трагическую случайность. Тем более что псевдоразумные ядра, на которых было завязано управление космическими летательными аппаратами и которым были недоступны способности человека к самообману, уже на втором взрыве соотнесли контакт кораблей с кинетическим объектом, направленным с поверхности планеты, после чего сразу же проинформировали свои экипажи и пассажиров о вновь идентифицированной опасности.

Сначала всех охватил ступор. Тэра почувствовала, что у нее похолодели руки, а сердце пропустило удар. Но затем кто-то истерически завопил:

– Они… они целенаправленно убивают нас!

И Пламенная почувствовала, что через мгновение центральный зал корабля будет ввергнут в неуправляемый хаос…

Корабли, построенные для доставки Избранных на Киолу, были спроектированы специально под эту задачу. То есть их конструкция была разработана таким образом, чтобы обеспечить Избранным прибытие к месту их Великого Подвига в максимально готовом состоянии. Поэтому внутренние помещения корабля, в которых размещались и Избранные и экипаж, больше напоминали не центр управления какой-нибудь сложной техникой, а концертный зал или амфитеатр, центр которого занимала большая сцена. Со всем свето-звуко-вкусо-запаховым комплексом концертного класса. Кроме того, над сценой висел большой голографический экран, на который по желанию могли выводиться и проекции приближающейся планеты, и изображения центральных залов других кораблей, и трансляция из зала Совета Симпоисы, большинство членов которой отодвинули все свои дела, дабы ощутить себя причастными к триумфу Избранных. Так что полет до Олы, длительность которого не должна была превысить семи часов, Избранные собирались провести в финальных репетициях, предоставив всем сопричастным и сопереживающим очередной раз насладиться великим мастерством лучших представителей своей планеты… Ну а экипажи кораблей, не только возложившие на себя бремя помощи Избранным, но и разделившие с ними все трудности и опасности перелета, имели возможность насладиться репетицией вживую. Поэтому на корабле не имелось отдельных кают для пассажиров, зато было устроено несколько десятков душевых кабин. Дабы уставшие и вспотевшие во время финального прогона Избранные могли бы привести себя в порядок перед своей столь важной для всей цивилизации Киолы и Олы премьерой…

И вот теперь все эти люди, скученные в одном большом помещении, оказались на грани паники, которая непременно начнется, если ее как-нибудь не пресечь. Тэра вскочила со своего места.

– Избранные!

Тысячи людей, находящиеся на разных кораблях и разделенные сотнями километров пространства, но объединенные совершенной системой связи, порождающей иллюзию присутствия, застыли, обратив свои взгляды на Пламенную. Она была их вождем, и они привыкли повиноваться и внимать ей.

– Они – больны! Мы знали это! И мы прилетели сюда для того, чтобы вылечить их. Зная, также и то, что прежде, чем мы победим их болезнь, многие из нас могут поплатиться за это жизнью. – Тэра сделала небольшую паузу, после чего жестко приказала: – Корабли – вниз, как можно быстрее. Избранным – на танцпол. Разбиться на элементы рисунка танца. Начинаем сразу же по приземлении, в первое же мгновение… И – соберитесь! Они нас убивают, а мы будем стараться их спасти. Потому что мы – люди!

Пока они шли по посадочной глиссаде – было потеряно еще два корабля. Так что к тому моменту, когда оставшиеся достигли поверхности, большинство Избранных, несмотря на все свое мужество и усилия Пламенной, уже едва могли удерживаться на грани истерики… Нет, они готовы были погибнуть, но… красиво, величественно – вскинув очи к небесам и воскликнув нечто пафосное, вроде: «Ола, я отдаю свою жизнь за твою свободу…», причем после их гибели грязные захватчики непременно должны были все поголовно раскаяться и пасть на колени с их именем на устах… ТАК готовы были погибнуть очень многие. Но вот взорваться вместе с кораблем, ничего не сделав, не успев даже ступить на землю древней прародительницы их цивилизации, не явив миру свое мужество и талант… это было неправильно, глупо, бездарно… да просто ужасно! Так что когда посадочные опоры коснулись поверхности, Избранные сразу же в панике ломанулись на выход. И только на трех кораблях, включая тот, на котором летела Тэра, экипажи и Избранные сумели сдержаться и сделать все так, как было отрепетировано.

Зрители – были. Они появились не сразу, но уже максимум через полчаса, за время которых Избранные успели хоть немного прийти в себя и встать в начальные позиции, а экипажи развернуть звуко– и видеопроекторы, все корабли оказались окружены людьми. В разных точках приземления их было разное число – где-то сотни, где-то тысячи. Разных. В основном это были жители Олы, но некоторые зрители явно принадлежали к захватчикам. Причем рядом с кораблем Тэры таковых, похоже, было большинство. И появились они практически сразу после приземления. Так что Тэре, в отличие от остальных, пришлось начинать буквально с колес…

Когда Избранные двинулись вниз по высадочной аппарели, захватчики уже поджидали их. То, что это не их бывшие соплеменники, было ясно сразу. Во-первых, они прибыли на небольшом летательном аппарате размерами немного превышающим стандартный «овал», но не имеющем его чистых форм. Он чем-то напоминал угловатую жабу с зубилообразным носом, из тела которой во все стороны торчали палки, трубы и иная трудно идентифицируемая ерунда. При первом же взгляде на этот аппарат становилось ясно, что его создатели не имеют никакого отношения к цивилизации Киолы. Настолько чуждо и отталкивающе он выглядел… Во-вторых, те, кто послужил причиной Потери, тоже выглядели чуждо и необычно. Начать с того, что они оказались очень разными по росту, весу и размерам. От крепких и стройных, чем-то даже похожих на киольцев, которые рождались, развивались и проводили жизнь под чутким надзором генетических корректоров и личных медицинских систем, до огромных либо, наоборот, излишне мелких уродов. Многие из них могли «похвастаться» массой признаков генетических сбоев – от залысин и папиллом на коже до кривых ног и столь же кривых зубов, в настоящий момент демонстрируемых всем окружающим с помощью скабрезных усмешек. Единственным общим отличием всех пришельцев был необычный, ярко-желтый зрачок.

Все это настолько резало глаза, что Избранные на мгновение испуганно замешкались, но Пламенная проскользнула вперед и пошла впереди всех уверенным шагом, раскинув руки в сторону, обозначая этим для остальных место, на котором они должны выстроиться в начальную позицию.

Это было непросто. Тэра физически ощущала разлитое в воздухе напряжение, и то, с каким усилием ее ребята преодолевают свои страх и волнение, настраиваясь на… нет, не на танец, а на победу. Потому что как же может быть иначе?! И когда воздух наполнили первые аккорды, Пламенная внезапно осознала, что сегодня она станцует свою лучшую партию. Потому что только вот так, вознесясь над собой прежней, можно обрести шанс на успех. А потом ее захватила мелодия и понесла, понесла, понесла…

Когда музыка закончилась, она не сразу поняла, что все, что композиция исполнена и что она действительно сегодня достигла своей вершины. Тэра медленно подняла голову и воткнула взгляд в столпившихся напротив нее чужаков. Несколько мгновений ничего не происходило, просто стояла возвышенная, звенящая тишина, а потом… потом эти «желтоглазые» загомонили, заорали, заулюлюкали, захлопали себя по ляжкам и засвистели. Пламенная на несколько мгновений растерялась, но затем до нее дошло, что они вот таким немудрящим образом выказывают свой восторг, и она польщенно улыбнулась. Да! У них получилось!

– Азвизаргда звездни! – заорал кто-то из «желтоглазых». И остальные тут же подхватили:

– Замзганзы!.. Давизивегда згрузд!.. Азвигзадно бзагда дзивзанзы изд!..

Тэра слегка поморщилась, потому что еще на корабле переключила автоматический переводчик на трансляцию и сейчас не могла понять, что они там орали, а затем, подождав, пока восторги немного утихнут, сделала шаг вперед и, улыбнувшись, открыла рот, собираясь сказать, что они пришли с миром, что люди Киолы хотят, чтобы все плохое, что было раньше, осталось в прошлом… но не успела. Потому что из толпы выскочил невысокий, крепкий тип с масляными глазами и… схватил ее за грудь.

– У-у взаг дзагизара! – взревел он и второй рукой отвесил ей могучий шлепок по ягодице. – Заграмздар-рра! Узремуз дузга граздинар, – с этими словами он глумливо осклабился и сделал несколько движений тазом назад-вперед. Тэра вспыхнула и гневно отшатнулась, вывернувшись из его рук.

– Как вы смеете! – возбужденно начала она. – Не трогайте меня! Вы… вы…

Мужик недоуменно нахмурился, а затем выбросил вперед руку и, ухватив ее за волосы, резко дернул, повалив на колени.

– Пламенная!!! – рванулся к ней Висиль, сразу же попытавшись вырвать ее из рук «желтоглазого». Более того, он… он… он толкнул его! Плечом!!

– Нет, Висиль! – испуганно вскрикнула Тэра. – Не надо! Не смей поддаваться этому!

Юноша испуганно отшатнулся и густо покраснел.

– Простите меня, Пламенная, я просто… – Что он просто, Тэра так и не узнала. Потому что «желтоглазый» не стал толкать его в ответ, а криво оскалившись, сорвал со своего пояса какой-то небольшой предмет и…

– Не-е-е-ет!!! – Пламенная упала на песок, вцепившись зубами в кулак, чтобы болью заглушить охвативший ее ужас. Как?! Как они могли? После их танца, после всего, что она и ее ребята смогли показать в своей композиции! Он… этот… голова Висиля буквально взорвалась, выплеснув целый фонтан крови. А его обезглавленное тело, простояв еще пару мгновений, плашмя рухнуло на песок. Это… это было ужасно, чудовищно, немыслимо! Тэра перевела свой застилаемый слезами взгляд с тела юноши на стоящих перед ней… Сейчас у нее язык бы не повернулся назвать их людьми и… О, господи! Они… они… Пламенная моргнула, потом еще, затем вырвала изо рта прикушенную руку, так и не разжав зубы и содрав себе кожу на пальце, и смахнула слезы. Нет, ее глаза ее не подвели. Они смеялись!!!

– Бе… гите… – хрипло прошептала Тэра, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла.

– Что?.. Как?.. Что ты сказала, Пламенная?

– Бегите! – изо всех силы закричала глава Избранных. – Бегите, или они убьют всех!!!

– Ну что стоишь молчишь? – сварливо поинтересовалась ее толстая нанимательница, вырывая Племенную из тягостных воспоминаний. – Сказать, что ли, нечего? Ну зачем было так тереть-то? Это ж на вас вообще никакой одежды не напасешься! Вся в рванину уйдет. Сплошной убыток!

– Мы стирали, как обычно, уважаемая, – негромко подала голос Тэра.

– Как обычно? Как же… – Толстуха фыркнула и ожгла бывшую главу Избранных злым взглядом. – Да такие, как вы, только задницей перед мужиками крутить могут, а не дело делать. Ишь умная нашлась… А я говорю – слишком сильно терли! И потому я вашу оплату урезаю. Не двадцать мисок «тошновки», а-а-а… шестнадцать! Понятно? И на большее даже не рассчитывай!

– Нам нужно двадцать, уважаемая, – упрямо набычив голову, произнесла Тэра. – И мы на столько и уговаривались.

– Да мало ли о чем мы уговаривались?! – добавив в голос децибел, заорала дебелая нанимательница. – Да мне плевать, о чем мы уговаривались! Сделали бы дело правильно – получили бы уговоренное! А тут… Да вы посмотрите, люди добрые, что же это делается? Да с такой работой они меня вообще по миру пустят! Вот же рубаха – почти новая была, а теперь куда ее? Только на тряпки!

– Мы договорились на двадцать, – глухо произнесла Тэра, а затем мотнула головой своим девчонкам. Те шустро подскочили к веревке, на которой было развешена выстиранная одежда, и вцепились в нее.

– А если вас не устраивает наша работа, – продолжила между тем Пламенная, – то что ж, мы можем вернуть все, как было. Сбросим бельё на землю, потопчемся на нем – и дальше нанимайте какого хотите.

– Стой! – завопила тетка. – Не смейте! Да я вас за это…

Тэра мотнула головой, и девчонки принялись быстро сдергивать вещи с веревки.

– Все-все, ладно, ладно, двадцать – так двадцать! – торопливо заверещала толстуха.

– Двадцать четыре, – холодно произнесла Тэра. У толстухи округлились глаза.

– Ах ты дрянь! – истерично заорала она. – Да знаешь, что я с тобой сейчас сделаю? Да ты у меня… Стой! – завопила она, увидев как девчонки подняли кипы с сырой одеждой над головой, нарочито примериваясь, куда бы их зашвырнуть, чтобы уж с гарантией. – Хорошо, хорошо – двадцать четыре! Вот, берите, – она сунула толстую ручищу внутрь своего необъятного бюста и выудила оттуда несколько белых кружочков. – Вот здесь… здесь хватит даже на двадцать пять порций… ай! Суки!

Это называлось «деньги». На самом деле, скорее всего, когда-то давно это были какие-то технические устройства, возможно, контрольные голокамеры или многофункциональные датчики. Пламенная вроде как смутно припоминала, что встречала на Киоле нечто подобное. Впрочем, именно припоминала и именно смутно. Просто ее интересы лежали далеко от любых инженерных вопросов, хотя членство в Симпоисе, конечно, серьезно расширило ее кругозор. Так что кое с чем из научно-технической области она была знакома. Но именно кое с чем… Здесь же эти кружочки стали всеобщим обменным эквивалентом – примитивным аналогом общественной благодарности. Причем они требовались для получения буквально всего – пищи, воды, одежды, жилища… Вернее, нет, не совсем так. Жилище можно было получить и бесплатно, но ни у кого бы не повернулся язык назвать такое место хотя бы минимально безопасным. Каждого находящегося в таком даровом пристанище в любой момент времени могли ограбить, убить, изнасиловать или сделать калекой. Причем не потому, что он совершил что-то, хоть как-то оправдывающее подобное отношение, или был в чем-то виновен. Нет! А всего лишь потому, что случайно оказался на пути кого-то более сильного. А вот за безопасность, пусть и относительную, уже нужно было платить. Хотя и не всегда деньгами – работой, вещами, услугами, да хоть собственным телом, если оно привлекло кого-то из сильных мира сего. Более того, здесь, в Руинах, так чаще всего и происходило. Потому что этих маленьких белых кружочков, именуемых «деньгами», было не слишком-то и много. И обладание ими означало не только то, что у тебя есть некий условный эквивалент, который можно обменять на все что угодно, а и… некую толику власти и влияния.

Тэра шагнула вперед и, ухватив тонкими сильными пальцами белые кружочки, выдернула их из руки толстухи. После чего отошла подальше от нее и кивнула девчонкам. Те живо накидали стиранное обратно на веревку и подбежали к Пламенной.

– Благодарю вас, уважаемая. Рада, что вы столь высоко оценили наш труд. Надеюсь, в следующий раз, когда вам понадобятся услуги прачек, вы снова вспомните о нас, – после чего мотнула головой девушкам и, развернувшись, быстрым шагом двинулась прочь от хозяйки ночлежки.

– Да чтоб тебя крысы подрали! Да чтоб у тебя язык отсох! Да чтоб тебе через срамную щель в чрево мангуст забрался и все там выгрыз! Да чтоб я еще раз вас… – Злобные крики толстухи еще долго неслись в спину девушкам. Но никто из них не обращал на это внимания. А шедшая впереди Тэра напряженно размышляла о том, как долго еще будет аукаться им их первая ошибка. Ну… когда она растерялась и не смогла ничего ответить на самый-самый первый наезд, вследствие чего нанимательнице удалось в два раза уменьшить им оплату за работу. С того момента прошло уже более двух месяцев, но их до сих пор каждый раз пытаются нагнуть и развести. Каждый раз! Пламенная горько усмехнулась. Ну вот, уже и говорить начала так, как принято здесь, в Руинах.

Они отошли от ночлежки уже шагов на триста, когда ее догнала Тивиль, одна из ее девушек-прачек.

– Тэра, а что ты собираешься делать с деньгами? – осторожно спросила она, поравнявшись с ней.

Пламенная вздохнула.

– Извини, но, похоже, сегодня нам всем придется поголодать. Раз уж у нас появились деньги, я собираюсь пригласить к ребятам местного лекаря.

Но, к удивлению Тэры, личико Тивиль озарилось радостью.

– Ой, как здорово! Я и сама хотела это предложить! Так больно видеть, как ребята страдают…

Их маленькая команда состояла из одиннадцати человек. Шесть девушек и четверо юношей. Плюс она. Трое парней и одна девчонка все никак не могли оправиться от ран, которые получили в тот злополучный день.

Они выжили чудом… Вернее, чудом было то, что они выжили и остались свободными. Если к той жизни, которую они влачили уже более двух с половиной месяцев, можно было применить это слово. Ибо когда его произносил любой киолец, он имел в виду возможность заниматься любимым делом, не напрягая при этом голову размышлениями о том, где спать, что есть и что надеть. Здесь же, на Оле, свободой считалось просто иметь возможность выбрать, чем ты сегодня заработаешь на миску «тошновки» – той же стиркой или… тем, что тебя, пусть и с твоего согласия, изнасилует какой-нибудь бандит. Причем даже такая «свобода» была у очень и очень немногих… Но как бы там ни было, они остались живы после того, как «желтоглазые» начали стрелять по разбегающимся в разные стороны Избранным. И более того, за все это время пребываниях в Руинах умудрились не умереть от голода и могли выбирать. А едва ли не большая часть тех, с кем они прилетели на Олу, такой возможности, скорее всего, была лишена. Ну если у остальных все прошло похоже на то, как прошло у них… Впрочем, несомненно, кое-кто непременно спасся и там. Но вот повезло ли им позже…

А у корабля Пламенной «желтоглазые», быстро и безжалостно убив около полутора десятков человек, принялись хватать тех, кто испугался и, вместо того чтобы уносить ноги, рухнул на песок, зажмурив глаза и закрыв голову руками. И вот пока они вязали этих, остальным, тем, кто послушался Тэры и бросился прочь, удалось-таки удалиться от места посадки достаточно далеко, чтобы убийцы поленились их разыскивать. Что те сделали с пленниками – Пламенная не знала. Но у нее до сих пор звучали в ушах дикие крики тех девушек, которых захватили там, на месте посадки…

В тот день Тэра бежала, пока были силы. Когда она, обессилев, упала на кучу обломков, заросшую мелким и жестким кустарником, корабль, на котором они прилетели, уже было не разглядеть. Хотя он возвышался над той площадкой, на которую он приземлился, на высоту не менее десятка человеческих ростов. Так что видно его должно было быть, по идее, с расстояния нескольких километров. Впрочем, в Руинах дальность обзора была весьма ограничена. Хотя в тот момент она даже не подозревала, что находится в Руинах… Через десять минут, когда Пламенная сумела наконец-то отдышаться и осмотреться, выяснилось, что рядом никого нет. Совсем никого – ни ее ребят, ни местных. Она металась вокруг, пытаясь обнаружить хоть кого-то, а затем повалилась на землю и, прижав пальцами виски, даже не застонала, а завыла. Ну, зачем, зачем она убежала?! Ну почему ее охватило это никчемное безумие, не позволившее ей умереть там… вместе со всеми?! Да, это чудовищное, ничем не спровоцированное и начавшееся так внезапно, без каких-либо внешних начальных признаков дикое насилие совершенно выбило ее из колеи. Ввергло в абсолютную панику… Неужели ученик Алого Беноля был прав? Неужели все ее аргументы, которые она использовала в дискуссиях с ним и его сторонниками, были всего лишь попытками выдать желаемое за действительное? Самообманом. Нежеланием видеть реальность. И ведь это она, ОНА привела Избранных на Киолу. Она отдала их в руки этим… этим… После всего произошедшего Пламенная была не способна называть этих… этих… людьми. Пусть даже и больными. Это были чудовища, исчадия, твари, но не люди!

Где-то через полчаса Тэра сумела-таки взять себя в руки. Так, хватит сожалеть и истерить! Запаниковав и убежав, она уже пала так низко, что дальше некуда. Поэтому сейчас надо отставить слезы и… вернуться, вернуться туда, к своим товарищам. И разделить с ними их судьбу. Она ДОЛЖНА вернуться обратно и… будь что будет!

И она вернулась. Но было уже поздно. Ни «желтоглазых», ни ее ребят уже не было. Только полтора десятка мертвых тел, которых никто не стал хоронить и обгоревшая, покосившаяся туша корабля…

Сначала Тэра хотела убить себя. Вариантов было несколько – от петли до удара в сердце чем-то острым… Но в конце концов к исходу третьего дня она остановилась на падении с высоты. Нет, не по каким-то эстетическим соображениям. Просто за все то время, которое Тэра провела одна, она так и не нашла ни веревки, ни чего-то достаточно острого, что сумело бы быстро пробить плоть. Хотя она пыталась. Но не смогла пересилить боль от погружения в тело слишком тупого прута…

Вечером третьего дня, когда Пламенная, почти впав в сомнамбулическое состояние, потому что она не была способна уснуть, едва только закрывала глаза, как перед ней вставала картина взрывающейся головы Висиля либо полутора десятков мертвых тел, а в ушах постоянно звенели крики девушек, насилуемых «желтоглазыми» прямо там, на песке, рядом с еще не остывшими трупами их товарищей. Когда Тэра брела по направлению к каким-то возвышающимся над местностью развалинам, она была остановлена восторженным выкриком:

– Пламенная!!! Как хорошо, что мы тебя встретили!

Это оказались семеро из Избранных – четыре девушки и трое юношей. Они были с другого корабля и тоже разбежались поодиночке кто куда, но затем им повезло отыскать друг друга. Трое из них – две девушки и один юноша оказались ранены, причем одна – Ослонэ – довольно серьезно. Она успела удалиться от места трагедии всего на сотню шагов, после чего в нее попали, прострелив грудь. Ранение оказалось настолько серьезным, что подняться она так и не смогла. Но несмотря на это, никто из «желтоглазых» к ней так и не подошел. Ни для того, чтобы захватить в плен, ни для того, чтобы добить. Хотя девушка рассказала, что слышала, как они ходили рядом.

Именно она, кстати, и рассказала, что творили «желтоглазые» с захваченными в плен девушками из числа Избранных…

Эти ребята ее и спасли. Нет, никто не окружал Пламенную заботой, не подносил еду и не проводил с ней сеансов психотерапии. Наоборот! Это Тэре сначала потребовалось успокоить молодых людей, потом оказать им хоть какую-то помощь. Значимо раненных было только трое, а остальные все в порезах, ушибах и ссадинах. У двоих оказались заметно изранены ноги, потому что они умудрились во время бегства потерять обувь… А для киольцев, выросших в абсолютной безопасности, обеспечиваемой постоянно носимым личным щитом, даже малая царапина была настоящим бедствием. И наиболее частой реакцией на нее был шок. Впрочем, количество причин для шока у всех присутствующих заметно превышало число ссадин… Затем их надо было хоть как-то накормить и напоить. Ну и найти место, где можно было заночевать, не опасаясь того, что снова объявятся «желтоглазые», ведь после побега они засыпали там, куда добрели. И за всеми этими заботами, которые и были свалены молодым поколением на плечи своей Главы и члена Симпоисы, желание покончить жизнь самоубийством у Тэры как-то потихоньку потускнело…

Спустя два дня им встретились еще четверо – сначала две девушки, а потом один за другим двое юношей, чье физическое состояние было ничуть не лучше, а психологическое как бы даже не хуже, чем у первой семерки в момент встречи с Пламенной. И на Тэру навалилось еще больше забот. Так что мысли о смерти окончательно выветрились. Этим ребятам нужна была помощь, причем здесь и сейчас, а о вине и искуплении можно будет подумать немного позже.

Ну а когда к концу недели утром не проснулась Ослонэ, отчего ее команда снова, поголовно, впала в отчаяние, Пламенная решила, что – шиш, не дождутся! Она будет жить. Назло убийцам. И сбережет всех тех, кого сумеет найти. Тем более что у нее была надежда. Ибо Тэра помнила, что ОН сказал ей при расставании: «Слушай, что бы с тобой ни случилось там, на Оле, помни – я приду за тобой…»

Когда столь удачно получившие оплату за свой труд прачки добрались до того района, в котором обжилась их маленькая община, уже начало темнеть. За десяток шагов до обустроенной ими норы Тивиль резко ускорилась и первой нырнула под перекрывавший вход типичный для Руин полог, сделанный из набросанных одна на другую грязных и рваных тряпок.

– Привет, ну как вы тут? – послышался изнутри ее звонкий голосок.

– Плохо, – отозвалась Эмерна, оставшаяся ухаживать за ранеными, – у Троеката снова загноилась нога. А Первей впал в забытье…

И как раз в этот момент к норе подошла и сама Тэра. Привычным движением наклонившись вбок и одновременно отводя рукой толстый, обтрепанный полог, она скользнула внутрь.

Внутри было… тесно. И темновато. Потому что горел только один фитиль, плавающий в плошке с топленым крысином жиром. Эмерна сидела у дальнего ложа, которое занимал Первей, с чашкой вонючей мутной воды, в которой плавала пара истрепанных тряпок. Еще одна в настоящий момент лежала на лбу тихонько стонущего Первея. Тивиль же присела в ногах у Троеката и смотрела на его бледное, искаженное мукой лицо.

Тэра прикусила губу, но затем переборола себя и произнесла делано-радостным тоном:

– Ничего, у нас появились деньги, поэтому Тивиль и Анакроет сейчас же побегут за лекарем.

– Деньги? Откуда? – удивилась Эмерна, разворачиваясь к ней.

– Сегодня нам заплатили за работу несколько лучше, чем обычно, – все тем же бодрым тоном произнесла Тэра…

Тивиль и Анакроет вернулись, когда уже совсем стемнело. И сообщили, что идти «на ночь глядя» лекарь отказался наотрез. Велел приходить утром. Но не слишком рано.

На следующий день лекаря удалось притащить только ближе к обеду. Это оказался невысокий, кривоногий тип с плешью на макушке, лицо которого было покрыто густой, спутанной бородой. Когда он, зевая и яростно почесывая голову, нарисовался около их обиталища, Пламенная была уже на грани бешенства.

– Ну чего тут у вас? – лениво поинтересовался лекарь.

– У нас тут страдающие люди, – ядовитым тоном сообщила ему Тэра, явственно выделив голосом последнюю пару слов.

– Хм, тоже мне новость… – хмыкнул лекарь. – Да мы все тут – страдающие. С момента прихода «желтоглазых»… Ладно, показывайте, кто у вас тут болен.

Пламенная откинула полог. Бородатый плешивец брезгливо скривился и шагнул внутрь.

– Хе-хе-хе, да они, похоже, на тех гадов и нарвались, – рассмеялся он после того, как деловито размотал тряпки, которыми были обмотаны раны ребят. – Ну-ка, ну-ка… Хм… Так, так… Ух ты… Хм-м-м…

– Ну как, сможете помочь? – спросила Тэра, когда лекарь, закончив осмотр, выбрался наружу.

– Конечно, – хмыкнул тот. – Только это будет стоить вам…

– Вот, – Пламенная протянула ему «деньги». Лекарь недоуменно уставился на них. Некоторое время он молча разглядывал лежащие на ладони Тэры кружочки, а потом спросил:

– Что это?

– Это – деньги! Вы требовали денег – вот они.

– Это – деньги?! – Лекарь брезгливо фыркнул. – Вот тупые бабы! Я говорил о деньгах, а не о жалких грошах. Что вы мне суете? Да этого не хватит на руку рук «тошновки». Короче, это я заберу за то, что вы сдернули меня с места и притащили сюда. Потратив время на вас, я не обслужил других пациентов и потерял хороший доход, поэтому…

– Неправда! – вспыхнула Тивиль. – Не было у вас никаких пациентов. Вы просто валялись на доске в своей вонючей норе и курили какую-то дрянь.

Лекарь развернулся и уставился на девушку. Возмущенная, с горящими глазами и румянцем на щеках, она выглядела чудо как хорошо. Несмотря на то, что одета была в ворох тряпок.

– Хм, это неважно. Клиенты могли подойти в любой момент. А меня на месте нет! – Тут он прищурился, окинул стоящую перед ним Тивиль масляным взглядом, и его глаза влажно заблестели. – Впрочем, я, пожалуй, могу вам помочь. Если… если и вы кое-что сделаете для меня. Ну… кое-кто из вас.

– И что же ты хочешь?

– А вот ее! – Лекарь криво осклабился и ткнул пальцем в Тивиль. – Даст мне – буду лечить. Нет – шиш вам, а не лечение. Понятно?

Глава 4

– Эй, ты, а ну подь сюды!

Ликоэль опустил палку, которой пытался отделить от стены кусок съедобного… ну, условно съедобного мха, и, повернувшись, недоуменно уставился на окрикнувшего его бандита.

– Это вы мне, уважаемый?

– Да-да, тебе, ушлепок.

Ликоэль шмыгнул носом, вытер его рукавом грязной накидки и двинулся в сторону бандита.

– Ты палку-то брось, – ощерившись щербатым ртом, презрительно-ласково посоветовал тот, угрожающе похлопывая по ладони увесистой дубинкой. Ликоэль пожал плечами и выпустил палку из рук. Толку-то с нее…

– Вам, уродам «вольным», сколько раз уже говорили… – начал бандит, крайне неуклюже с точки зрения одного из руигат замахиваясь дубинкой, – что это место… Ыых!

Бандитов было трое. Крупные мужики с накачанной мускулатурой и, судя по шрамам, украшавшим их морды, сломанному носу того, кто обратился к Ликоэлю, к драке явно привычны. Все вооружены палицами, один конец которых был грубо окован металлом. Они пялились на Ликоэля насмешливым, но настороженным взглядом…

Так что руигат даже не запыхался.

– Все-все, «зверь», извини, извини, не узнали, – торопливо забормотал единственный оставшийся в сознании бандит, даже не пытаясь подобрать выбитую из его рук дубинку, – думали, «вольняшка» оборзел… Все-все-все, сейчас уйдем…

– Как ты меня назвал? – удивился Ликоэль.

– Ну, это… – смутился бандит, – нам-то откуда знать, как вы себя кличете? Вот и решили «зверями» именовать. Но мы ж и по-другому не против. Вы только скажите, как надо – а я мужикам передам.

– Так-так, – усмехнулся руигат, присаживаясь на корточки перед бандитом. – Давай-ка подробности.

– Какие?

– Почему ты считаешь, что я из каких-то там «зверей», и как давно они объявились? Короче, все, что ты о них знаешь. И поподробнее.

– Ну да, ну да… – угодливо кивая, забормотал бандит. – А насчет «зверей» – ну… начались тут не так давно странные дела. Принялись по Руинам шляться какие-то мутные типы. Вроде как по одежде и манерам обычные «вольняшки», но если их тронешь – то так вломят, что никому мало не покажется. И самое удивительное – все бродят вроде как поодиночке. На территорию не претендуют. «Точки» под свою руку не берут. Данью никого не обкладывают. Чего хотят – непонятно. Почти все банды пытались их прощупать – бесполезно. На наезд реагируют резко, но убивать не любят. По слухам, грохнули всего человек восемь. Причем умело, но как-то нехотя. И только тех, кто совсем уж оборзел. По этому поводу вожаки даже сходку собирали, но либо ни о чем не договорились, либо договоренности оказались такими секретными, что нас, бойцов, в них решили не посвящать.

– Хм… а с чего ты взял, что я из них? – поинтересовался Ликоэль. Бандит осклабился.

– Так ты вон как нас всех на раз положил – и даже не запыхался. И кто ж ты тогда можешь быть?

– Логично, – кивнул руигат и, поднявшись, пнул два валяющихся тела. – Вставайте уж. Вижу, что очухались, – а потом повернулся к собеседнику. – Значит так, нам ваши шебуршания совсем не интересны. А наш интерес вас совершенно не касается. Пока. Если коснется – предупредим. А в настоящее время просто не мешайтесь под ногами. Целее будете. Сами же поняли, что вы для нас ни разу не противники, а убивать мы умеем. Хотя – да. Не любим. Без пользы. И если не требуется кого-то проучить. Вот и не нарывайтесь.

– Дык это… мы ж не против, – отозвался бандит. – Только как вас от «вольняшек» отличить-то? Вы ж пока буянить не начнете – точь-в-точь как они. Вы уж там какой знак, что ли, придумайте – и тогда уж мы ни-ни, даже смотреть в вашу сторону не будем.

Ликоэль мотнул головой.

– Нет, не будет пока никакого знака. Так что выкручивайтесь как сумеете. – После чего повернулся и, уже двинувшись от все еще сидящих на земле бандитов, добавил: – И… называйте нас не «звери», а руигат.

Когда этот непонятный руигат скрылся из виду, мужик со сломанным носом вздохнул и потер крепкими толстыми пальцами свой мощный загривок.

– Вот ведь урод! – пробурчал он. – Как сильно приложил-то… Теперь шея два дня болеть будет.

– А какого ты на него полез, Сляба? – зло зыркнув на него, спросил другой бандит. – Или не почуял, что с этим… лучше не связываться? У тебя ж всегда чуйка лучше всех нас была.

– Почуял – не почуял, – угрюмо отозвался Сляба. – Что он больно борзый – почуял. Что нас ни в хрен не ставит. Что этот мох съедобный ему на хрен не нужен, и он им занялся, только чтобы мы на него не отвлекались. И чего, я должен был это спустить?

– Вот и не спустил, – кисло усмехнулся третий, только что принявший сидячее положение. И, вздохнув, подытожил: – Ладно, чего уж там – все мы лоханулись. Ну что, дальше пойдем или вернемся в банду доклад делать?..

Ликоэль же в это время бежал трусцой по ставшему уже почти привычным маршруту, напрямик, через Руины, сторонясь тех проходов, которые местные жители называли «коридорами».

Минут через сорок он выскочил за пределы Руин и двинулся по побережью, огибая густой лес. До новой точки входа в транспортные тоннели ему оставалось еще около полутора часов бега. Ну, если, конечно, по дороге не произойдет ничего неожиданного. Но это вряд ли. Маршруты патрулей «желтоглазых» проходили минимум километрах в шести от побережья, на которое захватчики не совались. Они вообще предпочитали не вылезать за пределы «своих» территорий. Что было весьма странным. Зачем они завоевали Олу, если сейчас контролировали всего около двух сотен квадратных километров поверхности планеты? А обустроились лишь на полусотне… Вопрос, ответа на который пока не находилось. Во многом именно поэтому руигат сидели в Бункере тихо, как мыши под веником, изучая Руины только одиночными разведчиками и почти не используя сенсоры. Ибо, как говорили Старшие инструкторы, непонятное – опасно… А местные обычно кучковались в Руинах, опасаясь выходить за их пределы. Что, впрочем, было вполне объяснимо. За почти полторы сотни лет полной разрухи в разросшихся по окрестностям Руин лесах расплодилось много хищников, а умениями как в изготовлении, так и во владении даже самым примитивным оружием местные обладали не ахти какими. Даже бандиты были вооружены только ножами и дубинками. Поэтому при встрече с агрессивной фауной большинство олийцев предпочитали убегать, а не сражаться.

Более-менее активные вылазки в Руины и окрестные… ну, назовем это «места обитания» аборигенов, руигат начали около месяца назад. Сначала просто для того, чтобы разведать обстановку, завести знакомства, приглядеться. В принципе, кое-какая информация у них уже была. Во-первых, Старшие досконально изучили записи, сделанные со станций контроля энергетических полей, прикрывающих Киолу от вторжения, и во-вторых, те же Старшие к тому моменту гуляли по развалинам уже более полутора месяцев. Так что каждый из вышедших наружу руигат был предварительно ознакомлен с довольно объемным пакетом собранных сведений. Но как выяснилось практически после первого же выхода, владеть информацией и суметь ее правильно использовать – это разные вещи.

Впрочем, во всем произошедшем была немалая, хоть и невольная, вина самих Старших инструкторов. Ибо дело было в том, что они собрали и скомпоновали информацию в соответствии со своим собственным опытом, каковой был куда как большим, чем у любого из их подчиненных. И дело было даже не в участии Старших в боях на Земле, в обороне или штурме полуразрушенных городов типа Сталинграда или Варшавы, а… ну, просто в имевшейся только у них возможности в реальности познакомиться с законами, традициями и приобрести жизненный опыт в двух различных цивилизациях. Благо еще выяснилось это несовпадение теории с практикой с помощью курьеза, а не чего-то по-настоящему опасного…

Как оказалось, в сознание как киольцев, так и жителей Олы было накрепко вбито правило, что Деятельный разумный мужеского полу, не имеющий постоянного партнера, не имеет права отказать Деятельной разумной женского пола, предложившей ему «ночь любви». Вследствие чего первая партия вышедших наружу руигат в первую же ночь оказалась буквально изнасилована местными дамами. Причем в отличие от поголовно стройных и красивых киолок пышные олийки, проявившие плотский интерес к руигат, почти стопроцентно являлись владелицами «тошновок», ночлежек, прачечных и иных предприятий малого бизнеса и имели, мягко говоря, малопривлекательную внешность. Киольцы восприняли их как страдающих какими-то болезнями или генетическими сбоями. Но… отказать им они все равно не смогли. Так уж привыкли.

Причем в некоторых случаях дело не обошлось только, так сказать, психологическими травмами, а дошло и до телесных. После того, например, как некоторые из руигат, по все тем же киольским традициям, «разделили» вторую ночь с подкатившими к ним наутро соседками предыдущих партнерш. Вполне себе привычный киольский вариант. Провели ночь – разбежались, а следующую уже «дарят» другой. Но на Оле, как выяснилось, за прошедшее после Потери время сложились совершенно другие традиции. Так что многим из руигат пришлось выскакивать из обиталищ, в которые их приволокли новые дамы, без штанов и нестись по Руинам, сопровождаемыми громкими воплями обманутых в лучших чувствах партнерш по предыдущей ночи. А кое-кто вообще получил по горбу шумовкой или стиральной доской. Как было сказано – за кобелизм…

Короче, проржавшись, Старшие инструкторы признали собственную недоработку. Вследствие чего вылазки руигат отложили на неделю, за время которой были проведены дополнительные занятия и сделана небольшая этическая коррекция, допускавшая не только «отказ соискательнице», но и… хм… так сказать… принятие мер физического воздействия в том случае, если она продолжает настаивать. И не только в отношении интимной близости. После чего ситуация быстро нормализовалась.

Нет, это не означало, что руигат напрочь отказались от сексуальных отношений с местными, но теперь они сами стали определять – когда, с кем и как долго. Хотя частота и продолжительность подобных контактов заметно снизилась. В первую очередь потому, что даже самые симпатичные представительницы олиек все равно не дотягивали до уровня даже средней для Киолы внешности. А что касается характера и личных устремлений, которые, как это ни покажется кому-либо странным, играют в привлекательности партнера куда большую роль, чем красота (ну, если ты планируешь отношения с этим партнером как длительные), с этим дело обстояло еще хуже. Местные уроженки были настроены либо подмять «этакого красавчика» под себя, сразу же сообщая парням о намерении их кормить и вообще содержать, взамен требуя не столько даже верности, сколько беспрекословного повиновения, или, наоборот, собирались за счет партнера повысить свой уровень жизни и статус в обществе. О любви, даже той искусственной и поверхностной, которая имела место быть на Киоле, речи вообще не шло. Чистая прагматика.

Так что к настоящему моменту руигат уже относительно обжились в Руинах. И приступили к выполнению той задачи, которая была перед ними поставлена землянами. А именно – к отбору кандидатов. Но им пришлось столкнуться с проблемами. На момент выхода Ликоэля в рейд удалось предварительно отобрать всего человек семьдесят. И это предварительно! Потому что даже из этих семидесяти, по прикидкам Старших инструкторов, отсев мог составить не менее половины. А скорее и вообще две трети. То есть реально пока можно было рассчитывать на двадцать-тридцать новобранцев. Нужно же было в сто раз больше. Около двух с половиной тысяч. И это только в боевые подразделения. Но ведь были и другие. Отвлекать уже обученных руигат на обслуживание промышленного и энергетического оборудования и выполнение сервисных обязанностей было крайне неразумно. Нет, сейчас, когда это оборудование нужно распаковать, установить, настроить и запустить – деваться было некуда. Потому что вряд ли среди местных могли бы найтись специалисты с необходимым уровнем подготовки и должными навыками. После почти полутора сотен лет деградации-то… Но потом, позже, когда все будет запущено и начнет функционировать практически в автоматическом режиме, требуя только регулярного выполнения примитивных действий типа загрузки сырья, выгрузки изготовленной продукции и транспортировки ее на склады, использовать для этого руигат будет просто вопиющим расточительством.

Но подпускать к оборудованию, да и вообще, запускать в Бункер тех, в ком не было достаточной уверенности, стало бы еще большей глупостью. Они же находились на враждебной территории, не так ли? Так что все будущие технические работники тоже должны были пройти отбор, несомненно, совмещенный с подготовкой. А как же иначе? Как еще понять, каков человек, не испытав его, то есть не поставив в условия, когда ему потребуется выложиться до конца, вывернуться наизнанку, проявить всего себя до донышка…

То есть число необходимых кандидатов сразу увеличивалось еще человек на двести-триста. А было – семьдесят, из которых в принципе должно было остаться в среднем двадцать пять. И как быть?

Впрочем, многие руигат к отбору еще не приступали, продолжая осваиваться в незнакомой среде. Даже сам Ликоэль пока предварительно пообщался только с парочкой человек из «вольняшек», как их здесь называли, и наметил еще троих, которые, судя по тому, как их охарактеризовали его собеседники, большинство из которых, кстати, составляли женщины, могли бы подойти в качестве кандидатов. И такое положение дел было характерно для всех. Подавляющее большинство источников сведений у уже приступивших к отбору руигат было именно женского пола. Только Старшие инструкторы умудрились создать себе сеть, существенную часть которой составляли мужчины, а у тех, кто родился на Киоле, отчего-то взаимоотношения с ними не заладились.

– А потому что вы с нормальными мужиками общаться не умеете, – заявлял Мистер Старший инструктор Банг. – Вы ж сначала себя ведете как пентюхи – глаза, там, отводите, голову опускаете, молчите, а едва только на вас наезжать начинают – сразу резко хрясь в грызло! А так нельзя-я… Надо сначала друг на друга поорать, пообзываться, бандой своей или крышей покичиться. Да и после того как в грызло дал – пойди чуть на попятный. Выпивку мужикам поставь, поржи с ними. И все нормально будет. Понятно?

Но пока его науку никто из руигат так и не освоил. Хотя ходили слухи, что у кого-то все-таки начало что-то получаться…

До нового спуска в Бункер Ликоэль добрался уже в сумерках. Он был расположен в трех с половиной часах пути от основных населенных районов Руин. Но это его, Ликоэля, быстрым темпом. Местные вряд ли бы затратили на дорогу менее светового дня. Уж больно слабыми и хилыми они были в основной своей массе. Ну да – голодное детство, практически полное отсутствие медицинского обеспечения и коррекций развития, несбалансированное питание плюс копившиеся на протяжении нескольких поколений генетические сбои – и на какой еще результат, кроме нынешнего, можно было рассчитывать в подобных условиях? Хотя… и в Руинах попадались весьма впечатляющие экземпляры. Во всяком случае, с точки зрения чисто физических параметров. К сожалению, подавляющее большинство таковых в кандидаты руигат оказалось совершенно непригодны. В первую очередь по морально-психологическим показателям. Впрочем, Герр Старший инструктор бурчал, что Господин адмирал что-то уж слишком намудрил с требованиями.

– И не из такого тупого «мяса» солдат делали…

Оборудование нового входа в Бункер было закончено около недели назад, перед самым рейдом Ликоэля. После чего те три спуска, что использовались ранее, перевели в разряд резервных. Пропускная способность двух из них составляла всего лишь два десятка человек в час, потому что главным при их обустройстве было обеспечить максимальную безопасность и маскировку. Третий же, через который, кстати, и происходила разгрузка корабля, вообще располагался под водой и с поверхности был недоступен… или, вернее, если учитывать возможности руигат, труднодоступен. Ибо каверна, ведущая во впечатляющий шлюз, начиналась на глубине почти двадцати метров от поверхности воды в довольно большом проломе. Так что в свете планируемых изменений численности, едва только обустройство Бункера было в первом приближении закончено, руигат начали прокладку нового входа. И не наобум, а тщательно прочесав окрестности и выбрав наилучший из оцененных вариантов. Особенное внимание также было уделено маскировке. Поэтому портал был устроен в одном из боковых русел большого оврага, заваленного строительным мусором, в котором были прокопаны скрытые проходы. При первом взгляде они казались естественно образовавшимися вследствие слеживания, обрушений и проседания крупных нагромождений, нежели специально устроенными. Кроме того, по пути к оврагу и в нем самом было устроено несколько замаскированных дотов, оборудованных системами наблюдения. Как уже упоминалось, руигат пока старались как можно меньше светиться…

Старшим секрета, прикрывавшего подходы к порталу, сегодня оказался Шорэй. Мастер увидел его, только когда подошел практически вплотную, да и то лишь потому, что дозорный поднял руку, обозначая приветствие, и откинул маску. Иначе его было не разглядеть. Новые маскировочные накидки работали выше всяких похвал…

– Привет, Ликоэль, уже вернулся? Как сходил?

Мастер неопределенно махнул рукой. Шорэй понимающе усмехнулся. Он сам пока выходил наружу только один раз. На трое суток. Осмотреться и обвыкнуть. Так что никаких задач отбора ему еще не ставили. Рано было… Но даже такой короткий рейд все равно произвел на него большое впечатление. Как он сам рассказывал, начальное ощущение, появившееся к исходу первых суток, можно было сформулировать: «Как они вообще умудряются здесь выживать?» Но к моменту возвращения оно трансформировалось в «Да как вообще можно иметь с этими уродами хоть какое-нибудь дело?». Ну да через это прошло подавляющее большинство руигат. Только Старшие инструкторы отчего-то относились к местным и среде их обитания совершенно спокойно и над подобной реакцией своих соратников лишь посмеивались.

Бункер встретил привычной деловой суматохой. Народ носился туда-сюда, перетаскивая какие-то контейнеры, разобранные на части кровати, кипы одеял, только что вышедшие из промышленного синтезатора еще теплые облицовочные пластиковые панели и еще кучу всякого разного. С Ликоэлем здоровались, спрашивали, как дела, похлопывали по плечу и спине, но как-то на бегу, мимоходом. Так что он не стал останавливаться и, уточнив у дежурного, где находится Товарищ Старший инструктор, которого адмирал назначил основным ответственным за отбор кандидатов и которому, вследствие этого, следовало доложиться в первую очередь, направился в шестую производственную секцию.

Товарищ Старший инструктор действительно обнаружился там, где и сообщил дежурный. И был занят тем, что ругался с Мистером Старшим инструктором.

– Да как ты не понимаешь, что на этих перенастройках мы в общей сложности теряем не менее шести суток! – орал Старший инструктор Розенблюм. – Не говоря уж о потере исходной массы. А кто ее будет добывать? Авраам Линкольн? Так он давно помер!

– Банг, черт бы тебя побрал! – рычал в ответ Товарищ Иван. – Мне через несколько суток нужно будет сотен пять комплектов. Комплектов, упрямая твоя башка! А не по три тысячи одеял и подштанников и ни одной подушки и комбинезона. Нам уже отбор запускать пора! А где я личный состав размещать буду? У тебя в штанах?

– Ты в мои штаны не лезь, – огрызнулся Мистер. – Я туда только симпатичным кискам залезать разрешаю. У тебя же есть уже сотня комплектов. Ты что думаешь, что сразу полтысячи кандидатов найти сможешь? Да и пока вы с адмиралом решите начать отбор, я уже… – и тут Банг заметил мастера. – О, Ликоэль, привет! Ты же вроде как должен еще «снаружи» лазать? Или я что-то путаю?

– Новая информация, – коротко отозвался мастер.

– Что-то серьезное? – насторожились земляне. Ликоэль невольно поежился. Вот как у Старших так получается – вот вроде как стояли тут все такие сердитые, но, так сказать, вальяжно-расслабленные, самозабвенно ругались, а сейчас перед ним настороженно замерли два смертельно опасных хищника. Да-а-а, киольцам до такого уровня еще расти и расти.

– Кто знает? Мне кажется, что не особенно, но… Короче, о нас уже знают, – и он рассказал обо всем, что услышал от тех троих бандитов. Банг с Иваном переглянулись, потом мастер-сержант нехотя кивнул:

– Ладно, буду перенастраивать…

Товарищ старший инструктор кивнул в ответ и мотнул головой Ликоэлю:

– Пошли к адмиралу.

Ямамото находился в оперативном зале, из которого, похоже, не вылезал. Ну да занятия с будущими командирами взводов, рот и батальонов шли почти непрерывно. Так что даже время на работу с документами Адмирал вырывал только в небольших промежутках между уроками. И ночью. Впрочем, остальные земляне были загружены ненамного меньше. Те же занятия с командным составом вели все. Только Банг, например, плотно сидел на отделенном и взводном уровне, а выше ротного вообще не поднимался, Воробьев и Скорцени окучивали взводный и ротный, а адмирал взводного касался постольку поскольку, зато ротному и батальонному звену уделял максимум внимания.

Исороку внимательно выслушал мастера и ненадолго задумался. После чего развернулся к Товарищу Старшему инструктору.

– Что ж, Иван, раз нас уже сумели не только засечь, но и как-то идентифицировать, пусть и столь примитивно, пора начинать отбор. И проводить его следует быстро. Если у «желтоглазых», как их называют местные, есть среди них свои информаторы, в чем я почти не сомневаюсь, значит, довольно скоро о нас узнают и они. Если уже не знают. После чего сложить два и два будет проще простого. И нас начнут искать. Чтобы уничтожить. – Он еще немного помолчал, а затем коротко приказал: – Совет по отбору проведем завтра, в пятнадцать. Доклад делаешь ты, Иван. А теперь – идите.

Товарищ старший инструктор молча кивнул и, ухватив за плечо слегка подвисшего от столь мгновенно принятого решения Ликоэля, вытянул его в коридор.

– Все – топай спать. Вижу, что умотался.

– Да я… – начал было мастер, но оправдываться уже было не перед кем. Товарищ Старший инструктор уже умчался вдаль по коридору. Ну да, ему же еще доклад для Совета писать…

Едва Ликоэль ввалился в свою комнату, как снова завис. Потому что место, где он ночевал все то время, когда находился в Бункере, оказалось абсолютно пустым. Без единой кровати.

– Ха, Ликоэль, уже вернулся? Быстро ты…

Мастер развернулся. В проеме двери стоял Алкор. Он, так же как и Шорэй, совершил только ознакомительный выход на поверхность Олы. Но если Шорэй вскоре должен был снова отправиться наверх, Алкору это не грозило – он был назначен на должность командира батальона и в настоящий момент был предельно загружен учебой. Народ рассказывал, что комбатов адмирал гонял как сидоровых коз. Впрочем, это было объяснимо. Ибо на этот раз впервые за все время существования руигат командирами всех трех боевых подразделений, которые по традиции носили наименование «Советский союз», «Рейх» и «Америка», становились не пришельцы с Земли, а уроженцы Киолы. Нет, земляне не, как это у них называлось, «умывали руки и отходили в сторону» – за каждым из комбатов был закреплен один из Старших инструкторов. Но исключительно в ранге советника. Почему так произошло – многим из руигат оставалось только догадываться. Всем было ясно одно – никто из киольцев в настоящий момент не был способен превзойти никого из землян в умении руководить личным составом и планировать обучение и уж тем более боевые действия каких бы то ни было подразделений. Даже в командовании отделением и взводом земляне были на голову выше любого из руигат, что уж говорить о роте или батальоне… Но у Ликоэля были кое-какие мысли по этому поводу. Он предполагал, что земляне специально постепенно отстраняются от руководства проектом по освобождению Олы, потому что считают, что Олу должны освобождать именно они – наследники цивилизации, когда-то зародившейся на этой планете. Недаром адмирал почти на каждом совещании или общем построении повторял, что «этот проект является детищем величайшего ученого вашей цивилизации – Алого Беноля, а мы – всего лишь его помощники и ассистенты». И это вызывало у мастера еще большее уважение к своим учителям.

– Так получилось. А где всё?

Алкор устало улыбнулся. Да уж, похоже, адмирал их действительно загонял.

– Ну, если имеешь в виду кровать и контейнер с личными вещами, то все уже в казарме того подразделения, к которому ты приписан. Ты уже ознакомился со штатами?

– Нет. А они что, уже вывешены? Как это возможно, если мы еще не набрали кандидатов?

– Ну, там заполнены только командные позиции – отделенные, взводные, ротные, замы, штабы батальонов и подразделений обеспечения. Ты, по-моему, числишься в третьем сводном взводе.

– Третьем сводном? А это что такое? – удивился Ликоэль. Алкор, прежде чем ответить, зевнул и с силой потер лицо ладонью:

– Не совсем понял. Адмирал говорил, что эти подразделения начнут заполняться личным составом несколько позже. По мере того, как кандидаты станут проявлять свои возможности. Часть из них, которые не потянут полную программу, но зато покажут предрасположенность к технике, скинут в первый взвод, тех, у кого с ней возникнут сложности, – во второй…

– А в третий кого? Совсем уж ни на что не способных? – криво усмехнулся Ликоэль.

– Нет, в третий, наоборот, планируют переводить тех, кто окажется заметно лучше среднего уровня. Герр Старший инструктор говорил, что они собираются впоследствии развернуть на базе третьего сводного разведывательные подразделения. Недаром туда зачислили всех «гулен».

Прозвище «гулены» в среде руигат появилось недавно, уже после высадки на Олу. Так начали именовать тех, кто лазил по Руинам больше всех остальных. Таких было немного, человек шесть, и среди них Ликоэль являлся едва ли не рекордсменом по количеству времени, проведенному вне Бункера. Ну, если не считать, конечно, Старших. Впрочем, Банга он, пожалуй, даже и переплюнул. А к Герру Старшему инструктору подобрался довольно близко. И только русский до сих пор оставался вне досягаемости по этому параметру.

– Поня-ятно… И где мне теперь спать?

– Сходи к дежурному и посмотри схему. Заодно и со штатами ознакомишься, – рассеянно произнес Алкор и, развернувшись, бросил кому-то снаружи:

– Да-да, сюда заносите. Иглем! Где тебя черти носят? Я, что ли, буду тебе склад оборудовать? У меня, между прочим, тренировка по военному администрированию через пятнадцать минут начинается.

Казарма третьего сводного взвода располагалась на втором ярусе восстановленного пересадочного балкона – огромного сооружения, опоясывающего центральный зал транспортного терминала. Причем ее обустройство все еще не было закончено. Здесь пока не было ни тренажерного и спортивного залов, ни ремонтно-оружейной комнаты, ни душевых, пеналов для личных вещей было установлено все около десятка, да и в туалете сиротливо белел всего один унитаз. Так что в душ пришлось переться на этаж ниже, в одиннадцатую производственную секцию.

Помывшись, Ликоэль вышел на балкон и, опершись локтями на восстановленное ограждение, окинул взглядом Бункер. За прошедшие месяцы его вид разительно изменился. Исчез кошмарный хаос искореженного металла, обрушившихся с потолка каменных глыб и завалов костей. Большую часть из этого переработали в мощных конвертерах, превратив в исходную массу для производственных комплексов, выпускавших все необходимое для обустройства руигат и будущих боев на Оле: облицовочные панели, обмундирование, секции упорных стенок для тоннелей и залов, энергопроводы, фокусирующие кристаллы и запасные блоки для оружия, скальные буры и наконечники для проходческих комплексов, расходные картриджи, медицинские аптечки, элементы регенерационных капсул, зарядные батареи и еще кучу всякого другого… Конечно, даже того, что валялось в этом огромном зале, для всего этого было недостаточно. Нет, не по объему. Скажем, металла, который они обнаружили здесь, хватило бы, чтобы выпустить все необходимое для вооружения и снаряжения не трех, а не менее сотни батальонов. А вот за сложной органикой, используемой для производства медицинских компонентов, сухих пайков, одноразовых вкладышей для формы, стимуляторов и массы других вещей, пришлось специально отправлять экспедиции наружу. Кстати, именно во время этих рейдов Ликоэль и познакомился со съедобным мхом, за добычей которого его и застали те незадачливые бандиты… Слава богам, что конвертеры способны были использовать для производства всего необходимого почти любую органику – от пожухлых листьев и сухого мха до… экскрементов. И не только человеческих. Те многолетние кучи навоза мангустов, которыми был завален этот терминал в тот момент, когда руигат его обнаружили, тоже пошли в дело.

Мастер еще некоторое время постоял, расслабленно разглядывая продолжающуюся внизу деловую суету, а затем двинулся в сторону спального помещения своего нового подразделения.

Уже завалившись на кровать, он закинул руки за голову и задумался над тем, что все, что они делали на Оле до того момента, пока он не встретил этих бандитов, было лишь подготовкой. Подготовкой к самому главному. К тому, ради чего и родились руигат. И вот это самое главное скоро начнется. Скоро. Возможно, уже завтра…

Глава 5

– Ну что, гаденыш, наелся?

Смач с трудом приподнялся на дрожащих руках и сплюнул землю, которой набили его окровавленный рот, затем собрался с духом и рывком сел, едва не застонав от волны боли, резанувшей избитое тело.

– Ты гля… еще шевелится! – удивился бандит. – Ну ща я ему…

– Хватит, Шалый, – остановил его более грубый голос. Почти бас.

– Будяк, – возмущенно вскинулся бандит, – да он же…

– Ежели ты его сейчас грохнешь, то его недельную долю в общак с тебя брать будем, понял?

Это заявление заметно снизило возмущение бандита, но сразу он не сдался:

– Так что, мы теперь будем спокойно терпеть, когда «вольняшки» на нас рот разевать станут?

– Ты ему и так уже достаточно навалял. Еще пару раз двинешь – сдохнет. А чем для тебя это окончится – я тебе уже сказал.

– Да я че, хватит – так хватит, – пошел на попятный мучитель Смача, после чего картинно сплюнул ему на разбитое лицо и засунул дубинку в кольцо на поясе.

– А тебе, «вольняшка», я так скажу: еще раз вякнешь насчет справедливости – не пожалею одной доли и дам Шалому тебя прикончить. – В грубом басе появились оттенки удивления. – Вот ведь все вокруг всё понимают – и старосты, и хозяева, и даже девки из борделя, а этот утырок вздумал справедливости искать! Ну не кретин ли?

Стоявшие вокруг бандиты глумливо захохотали. Но, к глухой ярости Смача, не только они. Все остальные, столпившиеся на этом пятачке, почти свободном от развалин, тоже присоединились к хохоту бандитов. Угодливыми, дребезжащими голосками, испуганно, смущаясь, но хохотали. Смач попытался стиснуть зубы, но едва не вскрикнул от боли в разбитом рту. Эти идиоты разве не понимают, что новый сбор обрекает их не просто на нищету, а на настоящий голод! Ведь им же придется отдавать две третьи найденной добычи! А то и более. Потому что если раньше часть добычи обменивалась по бартеру, теперь все придется нести в скупку. И естественно, при таких объемах скупки цены упадут. И как выжить?

– Значит так, повторяю – руку монет в неделю с каждого взрослого. И по два пальца с иждивенца. Других настолько тупых нет?

– Не… нет… нет таких… – загомонила толпа. Отчего Смач застонал и прикрыл глаза.

– И не советую в бега удариться! За каждого сбежавшего – штраф на всех в пять монет. На всех, понятно? И доля сбежавшего также будет разложена на всех!

После чего до сидевшего с прикрытыми глазами Смача донесся хруст щебня под ногами уходивших бандитов.

– Ну как ты? Сильно болит?

Смач открыл глаза. Рядом с ним присела на корточки Мисуль. Она смотрела на него встревоженным взглядом. «Вольняшка» скривился и осторожно пощупал языком зубы. Вот уроды! Похоже, выбили еще два. У Смача и так не хватало трех зубов. Один выбили еще в детстве, а еще два он потерял, уже когда начал ходить в дальние рейды…

– Мисуль, а ну отойди от этого!

Лицо девушки исказилось, и она, чуть повернув голову, презрительно бросила за спину:

– Ага, как же, разбежалась!

– Я тебе что сказал! – заревел отчим Мисуль. Девушка резко выпрямилась и развернулась, сердито уперев руки в бока и набирая воздуха в легкие. А Смач снова тоскливо прикрыл глаза. Ну, сейчас опять начнется…

Роскошные свары, которые устраивали юная звезда местного борделя Мисуль и ее отчим, славились на все Писонды, как именовалось это поселение «вольняшек». В принципе отчим, дюжий мужик с длинными руками и тяжелыми кулаками, вполне был способен хорошенько проучить свою приемную дочь. И ранее совершенно не стеснялся это делать. Но стоило Мисуль податься в проститутки, как все изменилось. Когда после изменения статуса падчерицы отчим «поучил» ее по старой привычке, ему тут же хорошенько прилетело от вышибал мамаши Пунгну, хозяйки борделя. Мисуль, которая вследствие своей юности и симпатичного личика, а также горячего природного темперамента, занималась работой с удовольствием и даже с огоньком, мгновенно выбралась в топ местного «списка шлюх». И когда она объявилась на работе обезображенная синяками и ссадинами, это резко снизило ее, так сказать, рыночную привлекательность и нанесло бизнесу бандерши серьезный финансовый удар. Да и не только ее. Потому что бордель являлся одним из немногих заведений Писонды, через которое в казну поселения тек тонкий ручеек реальных денег. Ибо подавляющее большинство других, ну… назовем их – местными предприятиями малого бизнеса, работали в основном по бартеру: «тошновка» за «пищевые картриджи», стирка и штопка за «тошновку», и так далее. Так что в том, чтобы доходы борделя росли либо как минимум не снижались, были заинтересованы непосредственно староста и, пусть и опосредованно, остальные жители. Вследствие чего «вразумление» отчима Мисуль прошло при полном взаимопонимании и моральной поддержке всего населения Писонды.

С первого раза отчим изменившийся расклад не осознал. Нет, кое-какие выводы он сделал и уже старался бить «аккуратно», чтобы «на лице синяков не оставалось». Но ему было повторно внятно объяснено, что у шлюхи рабочий инструмент не только лицо, но и все тело. Так что если до уважаемого еще не дошла его неправота, то мамаша Пунгну готова перейти к превентивным действиям, заключающимся в том, что отчиму Мисуль перестанут давать в местном баре какое бы то ни было горячительное. Что бы он на обмен ни предложил. А вот этого душа «вольного искателя» перенести никак не смогла. Поэтому отчим Мисуль зажал всю свою волю в кулак и… сумел-таки перебороть собственное естество, теперь наезжая на падчерицу только словесно. Но девушка была бойка на язык, что вкупе с ее горячим темпераментом сделало ее перепалки с отчимом одним из популярнейших развлечений для всего поселения. Но Смачу сейчас было совершенно не до наслаждения разворачивающимся представлением. Но, слава богам, у него была возможность остановить его. И он ею воспользовался.

– М-м-м-ы… – тихо простонал он, и Мисуль, уже совсем было собравшаяся закатить отчиму роскошную истерику, мгновенно заткнулась и, склонившись к Смачу, встревоженно вскрикнула:

– Что, совсем плохо? Давай я тебе помогу. Вот, цепляйся за меня! Давай вставай…

– Давай я тоже помогу, – пробасили рядом. Смач покосился на произнесшего эти слова и скривился. Это подошел староста. Да пошел он со своей помощью! Раньше надо было думать, а сейчас что? И ладно он, Смач ему, вполне возможно, повезет и он сдохнет от полученных травм быстрее, чем от голода. А остальным-то что делать? Руку монет в неделю с каждого взрослого. Да где их взять-то?!

Деньги были вещью, оставшейся со времен до Смерти. Причем вещью целой! А такие редкости ценились даже не потому, что они имели какую-то практическую ценность, а сами по себе. Так что их обычно прибирали те, кто мог силой подтвердить свое право обладать чем-то, чего желали и другие. Подавляющее же большинство людей держали в своих руках монеты только несколько раз за всю свою жизнь, вполне обходясь в остальное время прямым обменом. И вот теперь эти уроды, прикрываясь тем, что они понесли серьезные потери в столкновениях с бандой Камуярзки и им нужно срочно восстанавливать силы, обложили их поселение столь невообразимой данью. Руку монет в неделю… Уму непостижимо! И этот смердяк, который побоялся даже слово вякнуть против подобного беспредела, теперь предлагает помощь…

– Уйди, – глухо прошамкал Смач разбитым ртом.

– Зря ты так, – прогудел староста. – Сам же видишь – что мы могли сделать-то? Куролесы двумя дюжинами пришли! Куда тут рыпаться-то?

– Да хоть тремя, – упрямо прошамкал Смач. – Если бы мы все уперлись – они бы точно пошли на попятный. А так – передохнем от голода, старый дурак.

– Ничего, у нас кое-что есть в кассе поселения, так что какое-то время протянем. Ну не будут же они долго сохранять такой налог. Ведь совершенно же ясно, что…

– Будут.

Староста резко развернулся. У дальнего края расчищенной площадки, вмещавшей всех жителей Писонды, на которой и состоялись все вышеупомянутые «договоренности», нарисовалось несколько новых действующих лиц. Причем с одним из них Смач был знаком…

Он тогда копал у «Гнилых зубов», как именовали группу развалин, отделенную от того района Руин, на окраине которых находилось их поселение, широкой полосой зарослей. Что там располагалось во время до Смерти – никто не знал, но народу там погибло – туча. Даже сейчас, спустя столько времени, нижние полуобрушенные этажи огромных зданий были заполнены обглоданными человеческими костями. Мангусты в поисках пищи были способны забираться в такие щели…

Особенной популярностью «Гнилые зубы» не пользовались. Потому что копать тут было слишком рискованно. Особенно в одиночку.

Во-первых, развалины были опасны сами по себе. Конструкция зданий изобиловала массой внутренних открытых пространств и высоких залов, что вкупе с впечатляющей прочностью строительных материалов, используемых во времена до Смерти, к настоящему моменту привело к тому, что было совершенно невозможно предсказать, как, когда и какие обрушения произойдут в «Гнилых зубах». Ты мог годами ходить копать в одно и то же место, обследовав его до последней трещины, а в один прекрасный день вроде как непоколебимо устойчивая бетонная плита перекрытия внезапно трескалась и обрушивалась вниз, увлекая тебя за собой. Или подобная же плита внезапно прилетала сверху. А то и не плита, а целый этаж, до сего момента вроде как успешно противостоявший даже ураганным ветрам, которые в этих местах случались не то чтобы каждый день, но вполне себе часто.

Во-вторых, угроза таилась в той широкой полосе зарослей. Она не была некой изолированной территорией, а являлась длинным языком разросшейся растительности, берущим свое начало в Сумрачном лесу. А этот лес был буквально переполнен всяческими весьма опасными тварями… Некоторые старики рассказывали, что когда-то давно, до Смерти, это был вовсе не лес, а специально высаженный парк со специально же устроенным в нем зверинцем. И предназначались они для того, чтобы люди могли «гулять» и «наслаждаться видами» природы, а также всякими экзотическими зверями и птицами. Но все понимали, что это все только стариковские сказки. Ну глупость же несусветная! Ну скажите, какому идиоту придет в голову специально высаживать лес? Да его вырубать потом замучаешься! Ну, если нужно подобраться к какому-нибудь старому, еще некопанному завалу или расчистить кусок под посадки… Во-вторых, если даже какой-то чокнутый и сотворил подобное – это сколько же нужно рабочих рук, чтобы все это сделать? Чем их кормить? Как им платить? Где им спать-то, в конце концов? Уж от такой-то прорвы людей точно должны были остаться даже не сотни, а тысячи нор… А где они, скажите на милость? Так что Смач в подобные россказни не верил. Как и большинство других здравомыслящих людей… И вот оттуда, из Сумрачного, и заносило временами в заросли таких тварей, которым не то что одинокий «вольняшка», а и хорошо вооруженный патруль банды на один зуб. Были уже случаи – и не один…

Ну и в-третьих, промышляющих в «Гнилых зубах» поджидал и весь обычный набор опасностей для тех, кто оказался в Руинах за пределами организованных поселений, – от налетов чужих банд до вечно голодных подростковых кодл, постоянно ищущих, чем бы поживиться, и всяких шакалов из числа самих недобросовестных «вольняшек». Причем вследствие сильной отдаленности «Гнилых зубов» от мест проживания людей и, соответственно, намного большего времени, требуемого на дорогу, уровень даже этих, вполне себе привычных рисков был значительно выше обычного.

Но Смач незадолго до этого сильно поцапался с Карыем, дедом, державшим в кулаке бригаду из шести «копачей», трое из которых были его сыновьями, двое зятьями, а еще один – то ли тоже какой-то родственник, но дальний, то ли вообще приблудный. Поэтому выдвигаться копать куда-то поближе к дому Смачу некоторое время было опасно. Не дай боги пересечется с мужиками Карыя где-то на узкой дорожке в глухом месте… Вот он и ушел куда подальше.

Та вылазка его порадовала. Ну, поначалу. За то время, пока он не был в этих местах, произошла парочка обвалов, отчего в одном месте открылся проход в ранее никем не тронутый отсек. Ну как открылся… Поработать, конечно, пришлось. Но Смач был уже достаточно опытным «копачем», чтобы знать, куда рыть и как наносить удары киркой по обломкам, чтобы она не застряла и не отлетела назад, засветив незадачливому работнику по лбу. Так что к тому участку он пробился довольно быстро. И не пожалел. Нет, никаких неразграбленных складов, как это обычно рассказывается во всяких легендах об удачливых «копачах», он тут не нашел – открывшийся объем, похоже, когда-то являлся всего лишь пролетом лестницы, с помощью которых живущие до Смерти переходили с одного уровня своих огромных строений на другой. Но Смерть застала часть людей прямо в этом пролете. И их останки до Смача никто не нашел. Ну, кроме, мангустов. Поэтому, несмотря на то что косточки умерших были обглоданы до надкостницы, все несъедобное, что было на них надето, а также хранилось в женских сумочках, карманах, висело на поясах либо на шее, тускло поблескивало в ушах и на пальцах, осталось на месте и теперь стало добычей Смача.

Нет, так уж просто не было. Покопать пришлось, и солидно. Поскольку часть стен и перекрытий обрушилась, да и сами люди, похоже, в момент смерти пытались забиться куда поглубже. Ну и мангустовым дерьмом все было засыпано изрядно. Но такая добыча того стоила…

Покинуть «Гнилые зубы» до того, как начало темнеть, Смач не успел. Увлекся. Да и как ни крути, когда приваливает такая удача, надо сразу же выгребать все, до чего сможешь дотянуться. Особенно одиночке. Иначе уже завтра вскрытое тобой захапает куда более многочисленная и сильная бригада, и все, что ты не сумел забрать, достанется им. А куда деваться? Это – Ола. Здесь каждый сам за себя… Так что Смач копал, копал и копал, пока еще был шанс хоть что-то различить в сгущающихся сумерках. И лишь когда стемнело настолько, что уже не получалось разглядеть пальцы на вытянутой вперед руке, он наконец выбрался наверх.

В кромешной тьме сортировкой добычи заниматься было бессмысленно. Если уж так свербело, что не было сил дотерпеть до дома, стоило подождать, когда взойдут Глаза. А пока надо хотя бы начать двигаться в сторону жилья. Потому что всем было известно, что ночевать в «Гнилых зубах» было в разы опаснее, чем шляться здесь днем.

Из развалин он выбирался порядка часа. Идти приходилось буквально на ощупь, ну, если не было желания сломать ногу и сдохнуть. Так что до полосы зарослей он подошел к тому моменту, когда восток уже посветлел, давая сигнал, что Глаза на подходе.

Те же выжившие из ума старики, которые плели всякие байки о Сумрачном лесе, рассказывали про Глаза, что это де остатки специального зеркала, когда-то установленного наверху людьми, чтобы освещать промышленные поля. Просто во время Смерти в них несколько раз попали «желтоглазые», и огромное полотно из зеркальной пленки, натянутое на легкую ферму из композитных трубок, оказалось разорвано на несколько кусков. Часть из них, на котором двигатели ориентации вышли из строя, потом упала, а та парочка, которую теперь именуют Глаза, сохранила свои двигатели, которые и сумели стабилизировать их орбиты… Ну не идиоты ли?! Зеркала, пленки, орбиты… Вот же все – перед глазами. Ну, разуй зенки и посмотри внимательно! Левый глаз – широко открытый, смотрит внимательно так, строго, а правый прищурился. Ну, подойди к своему собственному зеркалу и, если уж слов не понимаешь, взгляни на свою рожу. Похоже? Так чего всякую муть-то придумывать?! Все ж видно…

Передохнув пару минут и одним глотком допив то, что оставалось во фляге, Смач закинул на плечо узел с увязанной добычей и осторожно, стараясь не особенно хрустеть щебенкой, двинулся вглубь зарослей. Конечно, можно было подождать, пока Глаза выглянут из-за горизонта, но в густых кущах это было не особенно важно. Там и средь бела дня темнота стояла такая, что передвигаться приходилось, как только что по «Гнилым зубам», – на ощупь. Если бы он знал, что его там ждет…

Пась атаковали его, когда Глаза уже окончательно появились. Тварей, как обычно, была пара – самец и самка. Причем крупные, Смачу почти по колено.

Первым, как и положено, напал самец. С самого выгодного ракурса – сзади, на шею. А самка двинулась по окружности, заходя так, чтобы когда человек развернулся лицом к самцу, уже она оказалась бы за спиной…

Вот только на хребте у Смача висел узел с добычей. Поэтому первая атака оказалась безрезультатной. Ну, почти. Ухо самец ему все-таки зацепил.

– Ах, ты!.. – взревел Смач, скидывая котомку и вздымая кирку. Но зверь уже отскочил в сторону, сердито шипя и раздраженно загребая землю задними лапами.

В принципе пась на людей особо не лезут. Их пища – мангусты, кроли и иная подобная живность среднего и мелкого размера. Нет, если они соберутся в стаю, то могут завалить и бра, хотя бра все-таки вряд ли. А вот что поменьше – легко. Но одной парой… А эти вот полезли. То ли совсем уж оголодали, то ли больные.

«Вольняшка» ногой отбросил узел подальше, освобождая себе пространство для маневра, и поудобнее перехватил кирку, параллельно крутя головой, дабы засечь самку. Она, как выяснилось, была уже за спиной и припала к земле, готовясь к прыжку. Однако заметив, что добыча ее увидела и развернулась чуть боком, чтобы не терять ее из виду, самка отказалась от немедленной атаки и сердито зашипела. Смач злобно ухмыльнулся. А что ж вы хотели, твари?.. Но пась отчего-то не стали повторять свою обычную тактику, расходясь в стороны, так, чтобы у одного из пары была возможность напасть сзади, а наоборот, двинулись навстречу друг другу, яростно шипя и хлеща себя по бокам напряженными хвостами. Смач удивленно покачал головой и радостно ощерился… Но в этот момент со спины послышалось многоголосое шипение, и он похолодел. Стая!..

Когда Смач сумел-таки разлепить левое веко, Глаза уже вовсю сияли на небосводе.

– Живой? – голос у говорившего был какой-то странный. Непонятно-спокойный. Потому что быть спокойным ночью в зарослях…

Смач судорожно сглотнул и попытался открыть и правый глаз. С первого раза не получилось, но «вольняшка» отличался редким упорством, так что через какое-то время упрямые веки наконец-то поддались. Перед ним маячило какое-то белое пятно. То есть не совсем белое. Просто более светлое, чем… чем то, что вокруг. А что было вокруг, он пока разглядеть не смог. Вернее, различить.

– Живой, – удовлетворенно констатировал все тот же голос. – Это хорошо. А вот то, как тебя порвали, – наоборот! Нехорошо. И даже очень.

Смач моргнул, потом еще, но зрение так и не прояснилось. Он шумно вздохнул и прикрыл глаза. Может, если немного полежать, а потом снова их открыть, что-то изменится? И в голове поменьше шуметь станет? У него так бывало. Ну, в детстве, когда он дрался с пацанами. Хм, а как со всем остальным? Надо попробовать перевернуться. Смач дернулся и, оттолкнувшись локтем, попытался перевалиться на бок. Но жесткая рука, ухватившая его за плечо, не дала ему это сделать.

– Лежи спокойно, чудо. Я тебе сейчас регенерин вколю.

– Хымнк… – глубокомысленно отреагировал Смач на столь невразумительное заявление о туманных намерениях, но в следующее мгновение в шею кольнуло, а спустя пять-шесть ударов сердца где-то в той области, в которой череп насаживается на позвоночный столб, стало как-то щекотно и… морозно, что ли. После чего по телу побежали сонмы мелких иголочек, и он еле слышно застонал. Нет, не от боли, а скорее от наслаждения. То есть боль была, но какая-то странная – не сильная, а вот поверх нее появилось ощущение, как бы это сказать… воды, что ли. Да, точно – воды, но не той, что в лужах или, там, в котелке, а как бы… дождя, что ли, но только очень-очень сильного, вроде как напрочь смывающего с тела всю грязь, но еще и всю боль, слабость, усталость и все такое прочее. И это было здорово.

Спустя… да хрен его знает, сколько прошло времени, похоже, немного, но казалось, чуть ли не вечность, «вольняшка» открыл глаза и уставился в спокойную физиономию того, кто с ним возился. Но в следующее мгновение Смач вскинулся и заорал:

– Сзади!

Что это было – он так и не понял… ну вот это все… ну, то есть… Короче, прыгнувшая на спину сидящему рядом с ним человеку крупная самка пась уже находилась в полете, когда незнакомец начал подниматься, одновременно разворачиваясь и извлекая из скрытых ножен на поясе клинок с необычным темно-серым лезвием. Но было поздно, поздно, поз… ЧТО?! Смач, у которого отчего-то (возможно, от того, чем его укололи в шею) на несколько мгновений резко ускорилось восприятие. Он ясно увидел, как и пась, и непонятный «вольник», и вообще весь мир вокруг замедлились раза в три-четыре. И как этот человек чуть качнулся в сторону, а затем его клинок одним коротким и точным движением на лету пробил самке череп. КАК?! Как он умудрился успеть?! При ударе ножом пась была отброшена в сторону. Так что до лица Смача, которое находилось прямо на траектории ее прыжка, долетели только крупные капли крови и ошметки ее мозгов.

– Вернулась-таки…

И тут эта странная растянутость времени прошла, выбрасывая Смача в непонятное, но от этого еще более страшное настоящее, и он торопливо, задыхаясь и путаясь в заплетающихся губах, поспешил сообщить этому тупому беспечному типу о грозящей ему… им обоим опасности, отнюдь не ограничивающейся одной самкой.

– Там… та-а-ам стая… стая! – Но тот только ухмыльнулся и махнул рукой.

– Да нет уже твоей стаи. Вон она – вокруг валяется. Одна только самка удрала. Да вот вернулась, как видишь. На свою голову…

Смач несколько мгновений недоуменно смотрел на своего собеседника, а затем осторожно приподнялся на локтях и огляделся. Да уж… этот тип оказался настоящим монстром. Совсем рядом со Смачем валялось ажно шесть тушек пась. И все они были убиты характерным ударом. В ухо. Еще около дюжины тел было разбросано по всему утоптанному участку. Похоже, этому «вольняшке» пришлось-таки неслабо «потанцевать». Но все равно – упокоить стаю пась в одиночку – это ж…

Остаток ночи прошел… странно. Незнакомец не только не забрал ничего из богатого хабара Смача, так еще и накормил его, не слишком понятно пояснив, что пища, мол, нужна для работы того самого «реген»… короче, той фигни, которую он ему вколол. После чего велел ему спать. Смач же решил, что спать не будет. Уж очень неспокойно ему было рядом с этим… Но не вышло. Глаза после еды неукротимо смыкались. Вот он, посопротивлявшись немного, и ушел в сон.

Когда Смач проснулся – уже рассвело. Поэтому «вольняшка» наконец-то смог как следует разглядеть своего ночного спасителя. Да уж… откуда взялся подобный тип, у него даже предположений не возникло. А вот сомнений насчет того, что он такой же «вольник», как и сам Смач, наоборот, появилось – хоть отбавляй. Во-первых, одежда. На незнакомце, сидящем у костра с подвешенным на рогульках котелком, в котором доходило кружащее голову аппетитным запахом варево, было надето что-то непонятное. Более всего это напоминало накидку, поверх которой были просто валом навалены полугнилые и изорванные тряпочки, часть из которых по цвету – точно как ошметки мяса, оставшегося от разделанных пась.

– Проснулся? – весело поинтересовался странный незнакомец. – Давай-ка попробуй встать.

Смач скривился, как же – встать, да после такого он… хм… Руки, как выяснилось, слушались довольно неплохо. Хотя он помнил, как пась их рвали, пытаясь добраться до горла. Ноги… ноги тоже… То есть они слегка подрагивали, и когда он поднимался, пришлось помогать себе руками, но, выпрямившись, «вольняшка» понял, что стоит. И неплохо. Несмотря на то, что ему сильно порвали левую икру. Вон на штанине какая прореха – на полбедра. Но под ней никакого голого мяса не было. А была свежая, розоватая кожица. Вот как это может быть?

– Отлично. Давай топай сюда. Тебе сейчас еда очень нужна будет. Еще дней десять.

– Хех, – хмыкнул Смач, – а я-то думал, что жрать вообще по жизни надо. Ну, чтоб не сдохнуть.

– По жизни – надо, – весело согласился тип, – но дней десять тебе будет надо жрать усиленно. Понятно?

Ответ прозвучал отнюдь не из уст «вольняшки». А из его желудка. Громко пробурчавшего. Очень громко…

Когда они закончили с едой, странно одетый собеседник Смача начал быстро собираться. «Вольняшка», слегка осоловевший от того, что умял почти три четверти котелка густой, из мяса пась, похлебки, молча смотрел на него. А когда странный… вот срань, ну не поворачивался у Смача язык назвать этого крайне непонятного типа «вольником»… Короче, когда этот ночной встречный полностью собрался и уже был готов двинуться дальше, куда бы ни вела его дорога, Смач набрался смелости и спросил:

– А-а-а… можно мне с тобой?

– Куда?

– Ну-у-у… да все равно! Куда ты пойдешь – туда и я.

Неожиданный союзник на некоторое время замер, пристально разглядывая Смача, а потом спросил:

– И зачем это тебе?

Смач насупился:

– Я хочу научиться драться как ты.

Тип в странной одежде с усмешкой покачал головой и снова спросил:

– А для чего?

– Что для чего?

– Для чего тебе так драться?

Смач бросил на своего собеседника испытующий взгляд. Вся его пока еще не очень-то долгая, но насыщенная опасностями жизнь буквально кричала ему, что он должен привести очень вескую, простую и понятную любому здравомыслящему человеку причину. И ни в коем случае не говорить правду. Но вот нечто, что другие люди именуют интуицией, прямо вопило, что врать сейчас категорически нельзя. Поэтому «вольняшка» упрямо набычил голову и честно сказал:

– Надоело мне, что мы под бандами.

– Кто мы?

– Мы все. Ну, «вольники» в смысле.

– Вот как? – Незнакомец усмехнулся. – И ты считаешь, что, научившись драться, как я, сможешь это изменить?

– Только драться – нет, – мотнул головой Смач, а затем прищурился и продолжил: – Но ведь там, у вас, учат не только драться, правда?

– Хм… – Тип хмыкнул. – С чего ты взял?

– Ну-у-у… – «вольняшка» пожал плечами, – если бы учили только драться – то ты бы так себя не вел.

– Как так?

– Спас меня, лечил чем-то странным, накормил вот… и себе ничего из хабара не взял. Хотя вполне мог. – После чего решительно вскинул подбородок. – Ты сильнее любого бандита, но не такой, как они. Я хочу стать таким же.

Ночной встречный окинул его задумчивым взглядом, затем улыбнулся и кивнул:

– Можно… – но не успело сердце Смача радостно вздрогнуть, как его тут же обломали. – Но не сейчас.

– А когда?

– Не знаю. Через некоторое время. – Собеседник улыбнулся. – Я сам за тобой приду. Пока возвращайся в свое поселение и живи как жил. Понятно?..

…И вот сейчас, похоже, наступил тот самый момент, которого так ждал Смач…

– Будут, – снова повторил тот давний ночной спаситель. – Причем с удовольствием. – А затем слегка повернул голову, направляя взгляд на «вольняшку», улыбнулся и произнес: – Привет, Смач! Я за тобой…

Глава 6

– Тэра, Тэра, скорей!

– Что случилось?

Выскочившая ей навстречу Эмерна всхлипнула.

– Тивиль… она… – и девушка горько разрыдалась. Тэра, поняв, что, похоже, Тивиль наконец-то добилась своего, максимально ускорила шаг. После шестнадцати часов почти непрерывной стирки ноги напрочь отказывались передвигаться бегом.

Тивиль обнаружилась в дальнем углу норы. Увидев ее, Тэра невольно вздрогнула и, подняв руку ко рту, закусила палец, пытаясь болью физической унять другую боль. Это уже вошло у нее в привычку. Уж слишком много боли им выпало здесь, на Оле. А за ее спиной тонко и горестно закричала Миа…

Тогда, почти месяц назад, Тивиль, немного подумав, в конце концов согласилась пойти с лекарем. И ее никто не стал отговаривать от этого. Потому что по меркам Киолы ее поступок выглядел вполне естественным. Нет, то, что Тивиль, так сказать, неровно дышит к Троекату, было ясно даже слепому. Но ведь они же пока даже не постоянные партнеры. Поэтому она вполне может позволить себе пойти с абсолютно любым мужчиной. К тому же совершенно непонятно, как скоро юноша поправится настолько, что сможет сам подарить девушке «ночь любви». Так что все было в рамках привычных правил… Более того, многие посчитали ее согласие настоящей жертвой с ее стороны. Ведь Тивиль точно не испытывала особого желания заняться любовью с этим не слишком-то и симпатичным типом и сделала это только для того, чтобы он помог ее возлюбленному и остальным раненым. О чем же тут думать? Тэре даже показалось, что Анакроет бросила на Тивиль несколько завистливый взгляд. Впрочем, она всегда была несколько… мм-м-м… экзальтированной…

Как они все ошибались!

Впрочем, все по порядку… Сначала лекарь занялся ранеными. Это… это было ужасно! Киольцы до сего момента никогда не сталкивались с вообще каким бы то ни было лечением. От травм их оберегал персональный щит, а болезни… болезней на Киоле не было. Вообще. Ну, кроме психических расстройств… Потому что, во-первых, в генетически совершенном организме, каковым обладали все киольцы, генетические сбои которых начинали устраняться еще даже не в утробе матери, а на этапе формирования яйцеклетки и сперматозоидов в донорских организмах, болезни зарождаются намного реже, чем в организме со сбоями. И во-вторых, даже если какая-то болезнь и находила щелку в чьем-то безупречном генетическом щите, сама повседневная жизнь была устроена так, что не давала болезням ни малейшего шанса. У болезнетворных культур просто не было возможности развиться и набрать массу. Ибо полный контроль здоровья осуществлялся как минимум несколько раз на дню. Причем данное действие совершенно не требовало никаких усилий со стороны населения. Ибо было «встроено» в обыденность… Ведь каждый из нас несколько раз в день принимает пищу или выпивает тот или иной напиток от разных взваров до соков либо простой воды. Так вот, как только киолец помещал свою руку в финишную зону «куба», целый сонм датчиков проводил мгновенный анализ состояния здоровья пользователя, и в заказанное блюдо или напиток столь же мгновенно добавлялись все необходимые организму витамины, микроэлементы или лекарства. Более того – минимум раз в сутки организм непременно получал порцию диагностических нанитов, которые позволяли провести полное обследование и передать полученные результаты центральному блоку при последующем обращении пользователя к «кубу». Минимум, потому что если при обследовании выявлялось даже самое пустяковое отклонение от нормы, порция диагностических нанитов немедленно размещалась в уже заказанном блюде или напитке. Вследствие чего даже такие слова, как «рана» или «болезнь», были для подавляющего большинства киольцев чем-то необычным, непонятным и совершенно не встречающимся в их жизни. А те примитивные меры даже не лечения, а просто облегчения состояния раненых, которые ребята из команды Тэры применяли до сих пор, типа мокрой тряпки на лбу, были результатом либо советов аборигенов-олийцев, либо просто случайной находкой, совершенной методом тыка.

Так что когда лекарь занялся ранеными, он почти сразу же начал громко ругаться:

– Чего ж вы раны-то не промыли, дуры! Эвон как загноилось все… А чего здеся не прижгли?

Но для столпившихся вокруг него девушек все его крики были совершенно непонятны. А потом начался настоящий ужас!

– Бл… блы-ы-ыхх… – Анакроет выскочила из норы первой. И опорожнила желудок сразу же за занавесью, частично изгваздав и ее тоже. Впрочем, остальные сумели вытерпеть не намного дольше. Самой Тэре тоже не удалось продержаться до конца обработки даже одного из раненых. Ну никаких сил не было смотреть на то, как этот… этот… это чудовище, поводив над костерком лезвием своего грубого ножа, бесцеремонно кромсает воспаленные раны и пальцами выгребает оттуда скопившийся гной. А затем все так же равнодушно срезает наживую распухшие, кровоточащие края раны, только слегка кривясь во время очередного болезненного крика «оперируемого». Еще и бурча при этом:

– Ну чего орешь-то как резаный, горро… Будто соплюшка, когда ей целку ломают… Да утихни уж, а не то сейчас как врежу рукоятью ножа по башке – живо заткнешься!

После окончания «операций» над всеми четырьмя пациентами лекарь вылез из норы с крайне недовольным лицом и, с высокомерным видом приняв от Тэры деньги, покачал головой:

– И как это вы их так запустили-то, бабы? Даже не знаю, кто из них и оправиться сможет. У всех, почитай, «багрянка» пошла.

– То есть? – уточнила Тэра. – Что вы хотите этим сказать? Вы не сможете их вылечить? Зачем вы тогда их так мучили?

– Э-э, девонька, кто может сказать, выздоровеет человек или нет? Небесные если только… А вот то, что без лечения они точно сдохнут – я могу сказать совершенно точно. Как же вы их сумели до такого состоянии довести-то?

– Ну… – Тэра слегка смутилась. – Мы просто не знали, что нужно сделать…

– Не знали? – удивился лекарь. – Вы что же, никогда в детстве ссадин не получали, кожу об торчащую арматурину не рассаживали, животом не маялись? Ты мне тут ерунду-то не говори. Дети уже в пять лет знают, что ежели какая царапина, так ее первым делом промыть надо. А ежели туда еще и грязь попала, так не только промыть, но еще и попутник к ней привязать. Или соком жлиности всякую гадость вытравить… – Он сердито поджал губы, а потом развернулся к Тивиль и… размахнувшись, довольно чувствительно приложил ее по попке. После чего осклабился и произнес: – Ну, пошли, красавица, пошли, мне уже не терпится твои ножки себе на плечи закинуть…

Тивиль изумленно посмотрела на него.

– Как вы?.. Вы зачем меня ударили?

Лекарь скривился.

– Ой, ладно честную из себя корчить. Честные передком не расплачиваются. И в норах не живут. Пошли уж…

Когда стройная фигурка Тивиль и безобразная лекаря скрылись за кучей обломков, у Тэры отчего-то сжалось сердце, и ей нестерпимо захотелось броситься за ними и, схватив девушку за руку, сказать лекарю, что они разрывают договор. И что они готовы заплатить деньгами, сколько он скажет, не сразу, конечно, однако все до последней монетки, но Тивиль никуда не пойдет. Пламенную даже качнуло вперед… но она сумела пересилить себя и остаться на месте. Деньги, деньги, деньги… Нельзя давать несбыточные обещания. Вчера был первый раз, когда они сумели заработать эти практически никчемные в нормальной цивилизации, но имеющие гигантское значение в этой, обломки прошлого. А ведь лекарь сказал, что без лечения ребята умрут. Значит, очень вероятно, его придется приглашать еще раз, а то и не один… И Тэра осталась на месте. Как же потом она корила себя за это…

– Снимите ее, – глухо произнесла Пламенная, отворачиваясь от висевшего тела. Столпившиеся за ее спиной плачущие девушки вздрогнули, а затем Эмерна тихо прошептала:

– Я… мы… мы не сможем.

Тэра зло стиснула зубы и, сделав шаг к повесившейся, извлекла из-под рваного подола своей юбки заточенную о камень железную полоску с обмотанным тряпками концом и принялась перерезать веревку. Веревку было жалко, но чтобы ее сохранить, надо было сначала приподнять труп девушки, ослабить узел, а затем еще и распустить стянувшую горло петлю. Одной это сделать было невозможно, а Пламенная очень сомневалась в том, что кто-то кроме нее рискнет прикоснуться к трупу.

…Обратно Тивиль вернулась только через три дня. Вечером. Когда девушки уже пришли с работы. Ее привел лекарь. Привел, потому что идти самостоятельно девушка не могла.

Когда Тэра, занимавшаяся стиркой ветхих тряпок, которыми их в этот день облагодетельствовала очередная работодательница, вследствие чего Пламенная и торчала снаружи, увидела раздувшееся, покрытое темно-фиолетовыми гематомами лицо Тивиль, то не смогла сдержать крик… на который мгновенно отреагировали и остальные, дружно высыпав из норы.

Лекарь, почти тащивший девушку на себе, осторожно усадил ее на камень и покаянно развел руками.

– Так это… из банды Ургума пришли, значить… ранетый у них был… ну они и… вот.

– Что? – хрипло выдохнула Тэра, не сразу осознав слова этого урода.

– А чего она кочевряжилась-то? – сварливо возвысил голос лекарь. – Со мной-то эвон как спокойно пошла. И потом того… старалась. А с ургумовскими нос воротить начала. Вот они разозлились!

Тэра с трудом оторвала ошеломленный взгляд от изуродованного лица девушки и перевела его на лекаря. Он… он что, серьезно? Он не понимает разницы между тем, когда девушка по тем или иным обстоятельствам сама дарит свою любовь, и тем, когда ее… О боги!

– Видно ж, что слабая на передок-то, – продолжил между тем лекарь. – Так чего сбесилась-то? Ну, захотели они ее по-всякому – и спереди, и сзади, и того… так потерпи. Не убудет у тебя. Тем более я ж ей сразу мазь пообещал. Ну, от разрывов. А она кобениться начала. Ну а ургумовские такого не любят… – Он замолчал и зло зыркнул на Тивиль. – А зубы-то они ей выбили, когда она одного из них за уд укусила, дура… – Потом бросил взгляд на Тэру, на стоящих за ее спиной девушек и мгновенно засобирался.

– Так это… пошел я. Некогда мне… До вас довел – и все. И это… вот мазь, значить. Ну чтобы жопу мазать и остальное… И это, ей же и своих этих, ну, ранетых, тоже можете мазать.

– Вы-ы-ы… – звенящим от напряжения голосом, начала Тэра, вскакивая на ноги, – вы… вы…

Лекарь огромным скачком отпрыгнул от нее и, развернувшись, шустро порскнул между двумя кучами обломков. За ним рванул было уже начавший вставать, но еще еле-еле способный передвигаться Троекат, которому дикое лечение отчего-то пошло на пользу куда больше, чем другим, но споткнулся и упал. А сразу после этого начала заваливаться и Тивиль. И все бросились им на помощь, позабыв о беглеце…

Тивиль так и не пришла в себя. Нет, гематомы, опухлости и разрывы в конце концов поджили, а обломки зубов и вовсе были не видны, если не открывать рот слишком широко. Так что физически девушка постепенно выздоравливала, но вот психика… Нет, она не рыдала и никого ни в чем не обвиняла. Она просто… перестала жить. То есть она просто лежала на подстилке и ни на что не реагировала. Почти совсем. Нет, когда Тэра или кто-то из девушек подходил к ней, чтобы намазать вонючей мазью, которая, похоже, все-таки оказывала некое лечебное воздействие, ее ссадины, ушибы и разрывы, она послушно поворачивалась, как велели, давала задрать подол и спускала с плеч майку. Но стоило только отойти, как она ложилась обратно и отворачивалась. Она не ела, если ее не покормить, и, похоже, не спала. Просто лежала, уставив остекленевший взгляд в грубо обтесанную стенку норы.

А через десять дней умер Первей. Его раны после «операции» снова загноились, но к лекарю больше никто идти не рискнул. Девушки самоотверженно пытались ему помочь, собирали попутник, сидели с юношей ночами, укрывали всем, чем только можно, когда его начинал бить озноб, но ничего не помогало. За два дня до смерти Первей впал в забытье, чему вначале все даже порадовались. Потому что посчитали, что ему стало лучше… а так же тому, что теперь наконец-то ночью можно было поспать, не просыпаясь от его стонов. Но как стало понятно позже, это было не облегчение, а агония.

Перед самой смертью юноша пришел в себя и около получаса лежал молча, не стоная, смотря на них каким-то усталым, даже где-то жалким взглядом. И лишь потом они поняли, что он просто прощался… А затем прикрыл глаза, глубоко вздохнул и умер.

На следующее утро они поволокли его тело к дальнему провалу, похоже, когда-то бывшему гигантским водоводом, в который все Руины сбрасывали своих умерших. Что с ними происходило дальше – никто точно не знал, но большинство сходилось на том, что останки оприходовали крысы и мангусты, также не упускавшие возможности полакомиться свежей «убоинкой». Но местных это никак не волновало. Главным для них было, чтобы трупы не оставались в месте, где жили или просто ходили люди. А всякие там ритуалы или хотя бы публичное выражение печали – да муть все. Сдох – отмучился.

Вечером Тэра впервые поменяла заработанное не только на «тошновку», но и на миску вонючей жидкости, которую местные использовали, чтобы развеселиться или… забыться. Это пойло они, давясь, скорее даже не выпили, а вылакали вечером, после работы. Оно было отвратным на вкус, и от него слегка мутило, но иного антидепрессанта в Руинах не существовало…

Как же им наутро было плохо! Возможно, именно поэтому они не сразу отреагировали на то, как Тивиль молча встала и размеренно, будто универсальный шагающий погрузчик, вышла из норы. Некоторое время все сидели, мучаясь тошнотой и головой болью, пока Анакроет, морщась, не бросила в пространство:

– Что-то Тивиль долго не возвращается.

И все находящие в норе сначала молча переглянулись, а затем бросились наружу…

Они увидели девушку, когда та была уже в трех сотнях шагов от развалин одного из небоскребов, у которого, как они знали, сохранился приличный кусок чудом держащейся пожарной лестницы. Догнать же ее удалось только тогда, когда Тивиль уже добралась до конца лестницы и вышла на надломанную, шатающуюся и уже наполовину обрушившуюся плиту, через десяток шагов обрывающуюся прямо в открытый провал, внизу которого возвышались завалы обломков от рухнувших этажей этого же небоскреба.

– Тивиль! – испуганно закричала Эмерна. – Остановись!

Девушка никак не реагировала на крики, топот и шумное дыхание за спиной, продолжая молча брести к самому краю.

Тэра, бежавшая впереди всех, прыгнула и успела ухватить девушку за руку буквально за шаг до разлома.

– Ну что ты, девочка моя… что ты… – забормотала она, прижимая Тивиль к себе, – ну зачем так-то? Пройдет это… все пройдет… ты выздоровеешь и станешь такой же красивой, как и раньше… Пойдем, Троекат, наверное, с ума там сходит… – Она говорила и говорила, гладя девушку по голове и прижимая ее к себе, но Тивиль, не проронив ни слова, отрешенно смотрела в одну точку. Всю обратную дорогу в нору она тоже молчала, не реагируя на причитания и плач остальных. Механически переставляла ноги, будто действительно была шагающим погрузчиком на распределительном терминале.

После этого она пыталась убить себя еще трижды. В первый раз наевшись того самого попутника, после чего ее полтора дня рвало, а потом еще три-четыре дня шатало от слабости. Во второй – она забила себе в глотку ком тряпья, собранного с лежанок, собираясь задохнуться, но не выдержала и захрипела, закашлялась. Вследствие чего ее услышала, как обычно оставшаяся на хозяйстве, Эмерна, сумевшая буквально выцарапать из ее горла этот ком. Именно после того случая Тэра и ввела правило – забирать с собой из норы все скопившееся тряпье. Сначала они вешали его на пояс для того, чтобы оставить свободными руки, но день на шестой одна из очередных работодательниц, окинув их команду одобрительным взглядом, посоветовала ей:

– Подол-то расправь, эвон как на сторону сбился.

– Что? – не поняла Пламенная.

– Подол, говорю, поправь, – и она ткнула пальцем в висящий на поясе ком тряпья. – Что ляжками сверкать перестали и теперь прикрываетесь – правильно, – все так же одобрительно кивнула она. – Ежели бы сразу так делали, глядишь, ургумовские вашу девку бы и не побили…

Тэра едва удержалась, чтобы не скривиться. Ну да в Руинах ничего невозможно скрыть. Любые новости тут же становятся известны всем поголовно… А тетка между тем продолжила эдак добродушно-поучительно, как пожившая мать, с отеческой заботой наставляющая непутевых детей:

– …попользовали, не без этого, конечно, но по-доброму, без вредительства. А – так… Когда баба так телесами сверкает, сразу понятно – шалава. А шалавам кобениться – только нарываться…

– Что? – ошеломленно переспросила Тэра. До сего момента она считала, что они сумели более-менее ассимилироваться и, так сказать, не отсвечивали на общем фоне. Нет, при близком общении различия все равно вылезали, но внешне… Ей казалось, что внешне они уже практически не отличались от олиек. Танцевальные костюмы давно истрепались, измазались, а кое у кого и вообще пришли в полную негодность, вследствие чего пришлось раздобывать у местных какие-нибудь тряпки, беря их в оплату за стирку, чтобы прикрыть наготу. А кое-что совсем уж заношенное и пришедшее в непотребный вид им отдавали и так. С мытьем тут тоже были проблемы, как и с любыми средствами гигиены. Так что все они стали такими же грязными, вонючими и одетыми в лохмотья, как и большинство здешних прачек. Но вот лохмотья они продолжали носить, как привыкли дома. И это, похоже, воспринималось аборигенами совсем не так, как считали киольцы…

Ну а на третий она попыталась пробить себе висок торчащей из стены, представлявшей из себя полуразвалившуюся плиту перекрытия, арматуриной. Но удар оказался недостаточно сильным, чтобы проломить тонкую височную кость. Так что она только потеряла сознание и свалилась с лежанки. И вот сегодня она добралась до веревки…

Тело Тивиль раздели, обмыли, а потом, завернув в самые потрепанные тряпки, поволокли к провалу. Когда те, кто относил тело, вернулись, Тэра уже успела сгонять одну из девочек за той самой вонючей жидкостью, которую они пили после того, как умер Первей. Хоть она и была крайне противная, но Пламенная просто не знала, как еще купировать тот стресс, которым являлась для всех них очередная смерть… Нет, к смерти на Киоле относились вполне спокойно, очень по-разному, конечно, но без особого страха или отвращения. Возможно, потому, что как бы ни уходил киолец – по собственному желанию в самом расцвете сил и способностей или прожив долгую жизнь и исчерпав интерес к ней, это никогда не было связано с насилием, болезнью или какой-то трагедией. Наоборот, как правило, каждый умирающий пытался обставить свою кончину так, чтобы получить от последних мгновений жизни максимальное удовольствие. В каком бы виде оно ни выражалось. Некоторые окружали себя родными и близкими, до последнего мига купаясь в их любви и грусти, другие уходили, пируя среди друзей и наслаждаясь изысканными яствами, третьи – в грезах, навеянных мощными галлюциногенными смесями, недоступными для тех, кто еще собирается жить, четвертые – забравшись в самые глухие и живописные уголки планеты, чтобы уйти из жизни под великолепный закат или могучую грозу. Но умирать вот так – в боли и грязи, оставляя других в тоске безысходности…

– Я больше не буду это пить, – скривившись, заявила Анакроет.

– Я тоже, – тут же глухо бросил Троекат. Потом боднул Тэру злым взглядом и, вскинув голову, спросил: – Ты хочешь, Пламенная, чтобы мы, выпив эту дрянь, забыли, что ты отправила Тивиль с этим уродом?

– Троекат, как ты можешь?! – воскликнула Эмерна. – Тивиль сама пошла с ним, потому что хотела помочь тебе… вам всем. У нас уже не было сил смотреть, как вы страдаете. – И девушка отвернулась, сжав веки, пытаясь остановить слезы, потоком полившиеся из ее глаз.

– Но она МОГЛА остановить ее! – в ярости заорал Троекат. – Могла, но не сделала этого!

– Но никто же не знал, что все обернется именно так, – снова попыталась урезонить его еще одна из девушек. Но в этот момент раздался холодно-язвительный голос Анакроет:

– Она – Пламенная! Она была во главе всего проекта, она собрала нас и привела на эту планету. Поэтому она отвечает за все.

– Анакроет! – вскинулась Эмерна. – Как ты можешь?!

– Это все, что ты способна сказать? – презрительно искривив чувственные губы, холодно поинтересовалась Анакроет.

– Она… она нашла нас, заботилась о нас все это время. Только благодаря ей мы не умерли с голоду, не убиты, не…

– Среди тех, кого она нашла, умерли уже трое! – рявкнул Троекат и прыгнул к Тэре. – А сколько еще умрет, ты можешь сказать? И сколько погибло из тех, кто повелся на прекрасные сказки и присоединился к проекту, а? – Он ткнул рукой в сторону полога, закрывавшего вход в нору. – ЭТИХ мы собираемся вернуть в лоно нашей цивилизации? Да они хуже любых захватчиков! Ты представляешь, что станет с Киолой, если весь этот генетический мусор, вся эта жирная, тупая, кривоногая, кривозубая и волосатая горро окажется на Киоле?

– А ты какой, Троекат? – тихо спросила Тэра. Ей это далось нелегко, потому что обо всем том, в чем сейчас обвиняли ее этот юноша и Анакроет, она и сама думала долгими бессонными ночами. И – да, они были правы. Именно она привела Избранных на Олу. Именно она послужила причиной того, что многие из них оказались убиты уже в первые минуты пребывания на их древней прародине, а остальные… Вполне возможно, что остальные уже завидуют мертвым. Она – так уж точно… И что с того, что весь этот проект изначально – затея Желтого Влима. И что она присоединилась к нему даже против своего желания, по личной просьбе Главы Симпоисы. Она же согласилась на это? Так кого еще винить?

– Какой ты теперь? Ты же уже почти стал таким же, как они. Почему же ты так высокомерен по отношению к ним?

Троекат слегка смутился, но затем упрямо вскинул голову.

– Пусть так, но, Пламенная, почему мы были так слепы? Почему Симпоиса отправила нас на смерть? Она что, не знала, как обстоит дело на Оле? Она не смогла понять, что здесь отвергли все заветы Белого Эронеля и живут как животные? Что нас здесь никто, ну просто совсем никто не ждет. Даже те, кого мы вроде как прибыли спасать…

Тэра склонила голову. А что она могла ответить на эти вопросы? На несколько мгновений в норе повисла мрачная тишина, а затем Пламенная подняла взгляд и тихо произнесла:

– Да, ты прав, Троекат. Все твои обвинения полностью справедливы. Симпоиса оказалась слепа. Я – тоже. Мы уже давно не сталкивались ни с чем подобным. Мы считали наш образ жизни не просто единственно верным, а… единственно возможным. То есть таким, к которому приходит любой человек, если ему не мешать. Мы забыли, что Белый Эронель когда-то призывал к тому, чтобы сделать наши ценности определяющими для людей. Потому что в его время они были совсем другими. Поэтому – да, я виновата во всем том, в чем ты меня обвинил. И потому я ухожу.

– Как?!.. Тэра!.. Пламенная, не бросай нас!.. – заголосили все вокруг. – Мы без тебя пропадем!

Но она покачала головой и, развернувшись, выскользнула из норы.

Глава 7

– На, на, н-на-а, а су-у-у-у… горро барринель!

– Отставить!

Несмотря на громкий начальственный выкрик, рекрут первого круга по прозвищу Булыга только зло ощерился и со всей силы сдавил горло лежащего под ним рекрута первого круга Тпола. Так, что все явственно услышали, как у Тпола хрустнули горловые хрящи. Булыга довольно ощерился и… в следующее мгновение его башка буквально взорвалась от удара коротким широким клинком, нанесенного в правое ухо. Да уж… Смач уважительно качнул головой: клинок Вооруженного – это нечто. Он это понял еще тогда, ночью, в зарослях…

Инструктор, прикончивший Булыгу стремительным ударом в падении, одним слитным движением вскочил на ноги и, убрав клинок в ножны, коротко бросил:

– Труп – в конвертер, этого, – он кивнул на скрюченную тушку Тпола, – в регенератор, – а затем чуть прибавил голоса и скомандовал: – Становись!

Возбужденно гудящая толпа тут же колыхнулась и мгновенно распалась на две части, каждая из которых быстро выстроилась в две шеренги, вытянувшиеся вдоль обеих стен коридора. Смач и сам не заметил, как оказался в одной из таких шеренг, причем именно на том самом месте, которое и должен был занять согласно вбитым в башку еще во время прохождения особого испытания, которое в их батальоне именовалось странным, но коротким словом «каэмбэ»[48], правилам. То есть те, кто стоял справа от него, должны быть выше его ростом, а те, кто слева, – ниже. Точно так же поступили и остальные. Несмотря на то, что все, кто здесь находился, были из разных подразделений. Впрочем, чего тут сложного – пара-тройка коротких бросков наметанного взгляда, потом еще раз – контрольный, и вот ты уже на положенном месте.

– Сколько раз вас, дуболомов, можно предупреждать? – злым, но каким-то занудным голосом начал инструктор. – Никаких грабежей у своих. Никаких драк за пределами татами. Никаких попыток установить какую-либо иную иерархию помимо штатной. Кому непонятно? – Инструктор сделал паузу и боднул злым взглядом сначала одну шеренгу, а затем другую. И обе шеренги от этих взглядов слегка отшатнулись. Слегка. Так, чтобы не отрывать подошвы от пола. Злить инструктора больше, чем он был разозлен сейчас, дураков не было. И причиной этому было не только что произошедшее мгновенное убийство… а, вернее, не только оно. Тем более что Булыгу среди присутствующих никто не любил. Ну, дебил был! И явно нарывался, ведя себя так, как привык в своей банде. Даже удивительно, что сумел продержаться так долго… Да и сегодняшнее убийство было далеко не первым. Впрочем, последнее из предыдущих случилось уже более четырех дней назад. И это был серьезный прогресс. Потому как раньше дня не проходило, чтобы инструкторы кого-то не, как они говорили, «унасекомили». Считай, рекорд! Но дело не в этом. Просто… просто это был инструктор. А все, кто сейчас стоял навытяжку, выстроившись в шеренги вдоль стен этого старого тоннеля, совершенно четко осознавали, что перед ними стоит не человек. Несмотря на то что выглядит как человек, одет как человек и умеет разговаривать, на самом деле – все это морок, обман. И перед ними в данный момент стоит руигат – самый страшный хищник седой древности Олы, возродившийся в настоящем…

В этом странном месте Смач оказался почти месяц назад.

Из Писонд они вышли на следующий день после того, как Смач получил люлей от бандитов. И все благодаря тому чудодейственному средству, которым он уже пользовался. То есть «регенерину». Сейчас бывший «копач» мог произнести его название без запинки. И хотя из-за этого «регенерина» Смач за ночь просыпался аж четыре раза (в первую очередь, чтобы пожрать, ну и другие дела заодно сделал), к утру ребра уже болели не столь сильно, а черные гематомы по всему телу превратились в блеклые серо-желтые пятна.

Первые пару дней они шли не слишком ходко. Но не только из-за молодого «копача». Как выяснилось уже после выхода из поселения, Смач был отнюдь не единственным, кто тронулся в путь изрядно побитым. Среди шести человек, которые шли с тем странным типом, что велел остальным именовать его руигат, еще трое, кроме самого Смача, тоже передвигались с некоторым трудом. Поэтому за первый день они прошли где-то около трети того расстояния, которое «копач» обычно преодолевал в одиночку будучи и совершенно здоровым. И это несмотря на то, что они были почти совсем не загружены, потому как их лидер велел не брать с собой ничего, что не пригодилось бы в процессе путешествия.

– На месте вам все выдадут, – пообещал он.

На ночлег их импровизированный отряд остановился неподалеку от памятных Смачу «Гнилых зубов», но по эту сторону полосы зарослей… Шагах в трехстах от них… Лагерь разбили быстро. Ну да народ, судя по той сноровке, с каковой все обустраивались на ночь, в команде… кхм, впрочем, скорее пока в компании… подобрался опытный. Так что это было немудрено… Огонь разводить не стали. И готовкой заниматься тоже. Вместо этого их лидер раздал им всем по какой-то странной штучке, представлявшей из себя короткий блекло-розовый цилиндрик, примерно соответствующий размерами мизинцу, пояснив Смачу:

– Это – ужин. Просто налей воды внутрь и подожди десяток ударов сердца.

Несмотря на пояснение, молодой «копач» не сразу понял, что надо делать, растерянно вертя полученный предмет в руках. Но только до тех пор, пока расположившийся рядом с ним… кхм, ну назовем его спутником… вполне себе привычно ткнул пальцем в верхнюю часть цилиндрика, сделав в нем небольшую выемку, а затем принялся осторожно наливать в нее воду из снятой с пояса фляжки. То, что произошло потом, заставило Смача удивленно вытаращить глаза.

– Это… что? – несколько придушенно произнес он, уставившись на странную «колбасу» длиной в пару ладоней и толщиной не намного меньше руки, в которую превратился «мизинец».

– Сухпай, – миролюбиво сообщил ему спутник. – Ну, это так называется. А что это такое – Небесные знают. Но вкусно. И хватает надолго. Не только сейчас наешься, но и утром встаешь – а жрать все равно не хочется. И пузо вроде как полное. Да и днем тоже топаешь сытый. Удобно… – После чего с явным удовольствием откусил от получившейся «колбасы» кусок и принялся жевать. Молодой «копач» несколько мгновений настороженно следил за ним, а затем перехватил свой «мизинец» и, осторожно сделав в его верхней части выемку, потянулся за флягой…

К утру третьего дня их лидер, похоже, решил, что и Смач, и остальные «калеки» пришли в относительную норму. Ну, судя по тому, что он прямо с утра заявил:

– Ну вот, теперь хоть сможем двигаться по-нормальному, а не ползти, как черепахи…

Кто такие черепахи, ни Смач, ни остальные не знали, но вот что такое «по-нормальному» в представлении руигат почувствовали на своей шкуре довольно быстро…

Через десять минут после начала движения их лидер коротко бросил:

– Бегом, – и тут же перешел со своего и так скорого и размашистого шага на… Ну, наверное, в его представлении это могло считаться легким бегом. Остальные, слегка замешкавшись, ломанулись следом.

Бег продлился где-то около получаса, после чего руигат снова бросил:

– Шагом, – и слегка снизил частоту движения ног, при этом почти не снизив амплитуду. Вследствие чего они семеро все одно вынуждены были бежать, а не идти. Хотя и заметно медленнее, чем раньше. Впрочем, такое снижение темпа не слишком помогло. Смач чувствовал себя так, будто пер на своем горбу в поселение пару тяжелых узлов с добычей. Причем пер не откуда-то поблизости, а, скажем, из тех же «Гнилых зубов»… Он взмок, тяжело дышал, а ноги начали слегка подрагивать от напряжения. А вот сам лидер даже не запыхался. Хотя дышал он как-то странно. Если молодой «копач» правильно понял, руигат сначала наполнял грудь воздухом двумя короткими последовательными вдохами, занимающими два шага, а затем уже за три шага полностью выдыхал набранный воздух. После чего начинался новый цикл. Два шага – вдох, три – выдох. Но так дышал только он один. Все остальные неслись вперед, хрипя и со свистом втягивая воздух, при этом попутно утирая пот и ругаясь сквозь зубы.

Спустя минут пять руигат, за спиной которого все это время продолжались все эти сипы и всхлипы, недоуменно оглянулся, после чего усмехнулся и сбавил темп движения настолько, что остальным удалось перейти с бега на шаг. Но ненадолго. Шли они где-то минут пятнадцать, после чего вновь перешли на бег. А спустя двадцать минут – опять на шаг.

Неизвестно, сколько бы продолжались эти мучения, но, слава Небесным, один из спутников Смача, неловко перепрыгнув через кучу обломков, подвернул ногу. Впрочем, это было немудрено. На четвертом часу подобного движения у молодого «копача» и самого ноги уже дрожали и подгибались от усталости. Так что когда громко топавший впереди него худой «вольняшка» неуклюже оттолкнулся от криво лежащего крупного обломка стены и, перепрыгнув на кучу камней, в следующее мгновение рухнул под хруст щебня и дикий вопль, Смач испытал не сочувствие к упавшему, а… радость от того, что наконец-то появился повод обессиленно упасть на задницу и больше никуда не двигаться. Судя по тому, что рядом с ним точно так же с явным облегчением повалились на землю и другие (ну, кроме лидера, конечно), состояние у подавляющего большинства их сборной команды было приблизительно одинаковым.

– Экий ты неловкий, – хмуро бросил руигат, разворачиваясь и присаживаясь на корточки около стонущего и вцепившегося в лодыжку парня, потом поднял взгляд, обвел им остальных и хмыкнул. – Вот вроде как с детства в этих руинах живете, а ходить по ним ни хрена не умеете. Ну как так-то?

Присевший на обломок в паре шагов от Смача дюжий мужик лет сорока, несмотря на возраст, державшийся во время всех этих часов бега несколько лучше остальных, криво усмехнулся:

– Ходить-то мы умеем, а вот скакать как лошаки по развалинам – не приучены. По руинам надо ходить сторожко, осматриваясь и прислушиваясь, а не несясь как ошпаренные. Руины – они такие, тут ежели не сторожко – голову потерять можно запросто. – В голосе мужика явно чувствовалось неодобрение.

– Если так топать, то, конечно, ничего не услышишь, – усмехнулся руигат, доставая из небольшого бокса на левом бедре какой-то совсем тонкий цилиндрик синего цвета, после чего кивнул лежащему: – Хватит скулить – снимай башмак.

Когда травмированный, поскуливая, разулся, руигат ловко ткнул цилиндриком прямо в начавший опухать подъем ноги, после чего повернулся в сторону дюжего и произнес:

– А если двигаться так, как ты говоришь, то никуда не успеешь. – После чего поднялся на ноги и приказал: – Значит так, нашему болезному надо минут двадцать, чтобы его нога пришла в более-менее нормальное состояние, поэтому на это время – привал. Можете попить и отойти оправиться. И вот еще что… – Он выудил откуда-то небольшой прозрачный блистер с несколькими синими пилюлями и швырнул в сторону мужика. – Принимать каждый по одной таблетке.

– А что это? – настороженно поинтересовался еще один из команды.

– Комбокомплекс из витаминов, микроэлеметов и адаптаторов. Вы за сегодня получите такую нагрузку, которая до этого у вас случалась нечасто. – Он на мгновение задумался, хмыкнул, а потом продолжил: – А возможно, и никогда. Но там, куда мы придем, подобная нагрузка будет считаться легкой разминкой. Так вот, чтобы вы сразу не сдохли, воспользуемся сегодняшним перенапряжением хотя бы нескольких групп ваших мышц для того, чтобы вас хоть чуть-чуть подкачать. Но без медикаментозной поддержки вы в этом случае завтра еле ходить будете. А это поможет.

Следующие несколько часов Смач запомнил плохо. Впрочем, и запоминать там было особенно нечего. Они бежали и шли, шли и бежали, а потом снова бежали и шли…

До места, где должна была начаться их новая жизнь, Смач со товарищи добрались только на восьмой день пути. Причем до самого последнего момента ничто не предвещало того, что их путешествие близится к концу. То есть почти до вечера они все так же бежали и шли, шли и бежали. Как обычно через час после полудня остановились на короткий привал, во время которого получили по ставшей уже привычной синенькой таблетке, а затем вполне себе обыденно втянулись во все тот же ритм – пятнадцать минут бег, пятнадцать – ходьба. Ну, со всякими подлянами, которые этот сволочной руигат, прости Небесные за худые слова, время от времени им устраивал: то потащит напрямик через ноголомные завалы, то вброд через ручей глубиной по пояс, то заведет в какой-то жуткий лабиринт, выбираться из которого можно, только штурмуя верхушки стен обрушенных зданий… Ну и так далее. Так что когда их лидер свернул к какому-то засыпанному обломками, гнутой арматурой и другим строительным мусором оврагу и дал команду «Шагом», никто особенно не насторожился. Так, понимающе переглянулись. Мол, опять какую подляну затевает, типа тех, что уже были. И ведь не только подляны устраивает, паскуда, а еще и ржет! Мол, привыкайте, это все еще цветочки по сравнению с тем, что вас ждет впереди. Смач даже начал подумывать насчет того, чтобы плюнуть на все свои мечты и желания да и двинуться куда глаза глядят. Возвращаться в Писонды он не собирался. Зачем? Горбатиться на бандитов? Не такой он дурак. А никого из близких у него там не осталось. Если только Мисуль… но она уж точно не пропадет. К тому же хоть Мисуль и была с детства его самой близкой подружкой и, более того, уже как года три-четыре начала всем демонстрировать, что у нее имеются на Смача вполне определенные, матримониальные планы, сам он, наоборот, собирался сделать все для того, чтобы не попасть в ее цепкие ручки. Не надо нам такого! Это ж никакой жизни не будет. Ни с друзьями посидеть, ни рыбку половить! Если уж она с родным отцом так лается, чего тогда мужу ожидать?.. Но все-таки удержался от побега. Решил, что стоит подождать и посмотреть, как оно там на месте будет.

Так что никто на это внезапное изменение направления движения особо не отреагировал. А зря. Потому что через пару сотен шагов лидер повернул голову и негромко бросил:

– Смотреть в оба. Как только заметите что-нибудь подозрительное – доклад!

Причем тревожно так сказал, напряженно… так что Смач невольно насторожился и принялся ощупывать окрестности прищуренным взглядом. Да и не он один, а все поголовно. Шедший последним дюжий мужик вон даже пригнулся и двинулся вперед на слегка согнутых ногах, явно демонстрируя полную готовность в случае чего тут же сигануть в сторону. Ибо если уж сам руигат напрягся, то дело явно пахнет жареным. Потому что, не говоря уж о том эпизоде с пасью, Смач по пути успел переброситься словами со всеми попутчиками, которые ему поведали не менее впечатляющие истории, так что способности этого типа представлял неплохо.

Следующие несколько сотен шагов они прошли сторожась и в полной, так сказать, готовности. Но вокруг было… пусто?! Смач даже остановился, когда осознал этот странный факт. Руины, несмотря на кажущуюся пустоту, никогда не бывают полностью пустынными. Здесь всегда кто-то возится, шебуршится и скребется – крысы, мангусты, слизлики, всякая пернатая мелочь, да мало кто… Но сейчас Смач никого не видел и не слышал. Это означало, что вся эта привычная для развалин жизнь в данном месте отчего-то как минимум попряталась. А то и вообще разбежалась…

– Ну что, обнаружили чего? – с легкой насмешкой в голосе поинтересовался лидер их сборной команды, когда они преодолели уже две трети оврага, по центру которого двигались. Остальные ответили не сразу.

– Неуютно как-то… – поежившись, сообщил дюжий мужик.

– Тихо как-то слишком. Для дня, – поделился наблюдениями еще один.

– И живности нет, – обнародовал свои наблюдения Смач. – Никакой.

– И все? – усмехнулся руигат. А потом покачал головой. – Да уж, а ведь все местные. В поле промышляете… – Он вздохнул, снова покачал головой и произнес куда-то в пространство: – Ладно, Краст, похоже, провалили они мой тест, так что давай покажись уж.

Пару мгновений ничего не происходило, а затем целый пласт мусора, пыли и мелких обломков сдвинулся в сторону, открывая узкий проем, из которого змейкой… выскользнуло нечто. Смач даже не сразу опознал в этом «нечто» человека.

– Позвольте представить, – с уже явной насмешкой в голосе заговорил их лидер, – сержант Краст, начальник дежурной смены внешней охраны Бункера. Последние полчаса был занят тем, что наблюдал, как ва… кхм, наш маленький коллектив тупо пер через зону его ответственности, не заметив ни одного из его подчиненных и ни одной из настороженных ловушек. Слава богу, хоть в них не вляпались. Хотя это по большому счету заслуга не ваша, а их конструкции. Они тут почти все с дистанционной активацией.

Уроженцы Олы уныло переглянулись. Да уж… опростоволосились по полной.

– Ладно, – снова усмехнулся руигат, – двигайте за мной. Мы почти пришли.

В то, что их лидер обозвал очередным странным словом «Бункер», они вошли через десяток шагов. Вернее, как выяснилось чуть позже, сам Бункер располагался гораздо глубже, а через десяток шагов начиналось то, что руигат именовали «входной зоной», которая на первый взгляд выглядела как грубо сделанный проход в привычных олийцам руинах. Причем очень грубо. Уже через пяток шагов Смач невольно пригнулся, пролезая под на первый взгляд едва держащимся над головой обломком, чудом застрявшим между вошедшей в землю углом тяжелой плитой перекрытия и валуном, торчащим из оврага. А еще через десяток шагов, чтобы протиснуться мимо небольшого завала, ему пришлось прижаться к левой стене коридора… Но как тут же выяснилось, места там было достаточно, даже если шагать по двое в ряд. А еще через пару поворотов, выглядевших не менее опасными или труднопроходимыми, но на деле оказавшихся просто хорошо замаскированными и вполне удобными для движения, они выскочили в основной тоннель, ведущий к Бункеру…

– Ну, че встал? Заснул, что ли? А ну сдристнул! – Грубый голос, в котором явственно ощущались нотки раздражения, мгновенно вырвал Смача из воспоминаний. Поэтому он успел отшатнуться в сторону, пропуская мимо себя четверых громил, проследовавших мимо него с мрачным видом. «Копач» проводил их взглядом и покачал головой. Вот и еще кандидаты на последующее «унасекомление». Вот ведь дебилы! Ведь ясно сказано – «никаких попыток установить иную иерархию, кроме штатной». А они все держатся кодлой, будто продолжают пребывать в своей прежней банде… В том, что это бандиты, у Смача да и у остальных окружающих сомнения не было. По манере поведения видно… Неужели не видят, что большинство тех, кого руигат приговорили, расстались с жизнью именно из-за того, что продолжали вести себя так, будто все еще жили там, наверху? По тем же привычкам, понятиям, исповедуя те же ценности, вроде бы просто вошли в некую очень большую и очень сильную банду. Впрочем, судя по угрюмым рожам этой троицы, кое-что кое до кого все-таки начало доходить. Но именно начало. Иначе они бы не рискнули наезжать на Смача без причины и вот так открыто…

– Пер-рвая рота – выходи на построение!.. Вторая рота… Седьмая… Четвертая рота… – загомонили голоса дежурных по подразделениям. И Смач, привычно подорвавшись, побежал в сторону своего расположения. Цирк закончен – наступают трудовые будни…

Да уж, жизнь в Бункере оказалась совершенно не похожей на ту, к которой они все привыкли. Так что сначала Смач взвыл. Представьте себе, здесь все было строго по распорядку. Никого не волновало – выспался ты, не выспался, но каждый день в одно и то же строго определенное время тебя поднимали из постели и насильно (а кое-кого и пинками) выгоняли на зарядку. Вы не знаете, что такое зарядка? Ха! Час! Нет, вы только подумайте – час! Целый час они бегали, прыгали, приседали, подтягивались и занимались другими еще более идиотскими телодвижениями, именуемыми очередным, уже ставшим почти привычным своей чуждостью, идиотским наименованием «растяжка». Ну, на хрена им эта самая «растяжка»? Где нормальный человек будет задирать ногу выше головы или садиться на жопу в дурацкой позе, максимально расклячив ноги в стороны?

А эти занятия? Ну кому придет в голову драться голыми руками? Даже если ты идиот и у тебя при себе не имеется ни ножа, ни дубинки, ни, в конце концов, куска арматурины, всегда же можно подобрать какую-нибудь палку или обломок. Или эти дебильные требования непременно заправлять постель и умываться? Да кому какое дело, как и на чем я сплю и сколько раз моюсь? Вся Киола спит на ворохе тряпок и моется, когда чесаться надоедает! Обещали научить драться – так учите! А остальное – не ваше дело.

Так что если бы в тот момент была возможность уйти – Смач точно бы ушел. Но такой возможности не было. Даже когда несколько кодл бывших бандитов, доведенных до предела местной жизнью, попытались, сбившись в стаю, прорваться наверх, к выходу, вышедшие им навстречу всего лишь десяток руигат спокойно положили всех. Все тем же «фирменным» ударом – ножом в ухо. Причем молча и даже не пытаясь никому угрожать и никого уговаривать. А когда кто-то из числа «вольняшек» вздумал раскрыть рот насчет того, что как же так можно-то с людьми – сразу и насмерть, дюжий руигат со шрамом, которого все остальные почему-то уважительно именовали Герр Старший инструктор, хищно ощерился и сказал как отрезал:

– А вы еще не люди. – А потом сделал паузу и нехотя добавил: – Но можете ими стать. Если доживете.

Поэтому Смач решил зажать, так сказать, яйца в кулаке и не рыпаться…

Впрочем, были в жизни в Бункере и свои выигрыши. Причем немалые. Во-первых, здесь кормили. Хорошо кормили. Каждый день! Да что там каждый… по ТРИ раза в день! И от пуза. Во-вторых – одежда. Бесплатная! Вот просто выдали, и все. Носи – не хочу! Правда, сама одежда была не очень – тонкая, легкая, ни тепла, ни защиты. Причем сами-то руигат носили нечто гораздо более солидное под названием «комбез». А их одели вот в это. Но зато бесплатно! Причем в числе комплектов никто не ограничивал. Порвал, лопнуло или изгваздал – пожалуйста новую. В-третьих… ну-у-у… несмотря на все издевательства, руигат не были бандой. Нет, в том, что они сила, и сила организованная, ни у кого сомнений не было. И что они, если захотят, смогут нагнуть любую банду – тоже. То есть никаких проблем с тем, чтобы взять под себя какую-нибудь территорию, у руигат не было. Сила – это главное. Но как выяснилось, эта непреложная на Киоле истина в случае с руигат не работала. По многим причинам. Ну, например, они и сами соблюдали те законы, которые озвучили. Причем все – от главного, которого тут именовали «адмирал», до инструктора их десятка, который у руигат назывался «отделением». То есть если ты все делал по правилам – исполнял команды, спал, когда положено, бежал, когда требуют, отжимался, подтягивался или прыгал, то тебя никто трогал. Вообще. Вне зависимости от того, какое у твоего инструктора либо еще какого-либо попавшегося тебе на пути руигат было настроение, состояние финансов или планы на вечер. И это было удивительнее всего…

Заснул Смач почти сразу, как голова коснулась подушки. Ежедневные занятия выматывали до донышка. Так что спал молодой «копач» как бревно – не шевелясь и без сновидений.

Мочевой пузырь поднял его уже перед самым подъемом. Смач сел на кровати, сморщился и попытался нащупать ногами тапки. Но они все никак не находились. Он с трудом разлепил глаза и некоторое время рассматривал прикроватный коврик, потом опустил голову между ног и посмотрел под кроватью. Тапок не было. Похоже, кто-то спер. А мочевой пузырь между тем явственно давал понять, что ему требуется срочно опорожниться. Смач уныло скривился и, встав, двинулся в сторону туалетов, стараясь не наступать на холодный пол всей ступней.

Скорее всего, именно потому, что он не надел казенных шлепок, громко хлопающих на ходу, и привело к тому, что двое инструкторов, как обычно поднявшихся за несколько минут до общего подъема, не услышали, что в общий туалет кто-то зашел…

Глава 8

– Ну, идем, идем, красавица, гы-гы-гы…

– Отстаньте от меня!

– Да лана, ну чего ты как мангуст дергаишсе? Нет, ты крути попкой-то, крути… очень она у тебе аппетитная, но руки-тось не выдирай, не выдирай.

– Не трогайте меня, вы… Слышите, не смейте!

– Ой, да лана, одна жа живешь, без мужика, а все из себе недотрогу корчишь… да кончай уже! Пошли, я тебе говорю – не обижу. Вот, гля, вишь – деньги. Пойдем со мной – твои будут…

Прошедший месяц был тяжелым. В ночь после ухода Тэра первым делом отправилась к тем развалинам, к которым пошла Тивиль во время первой попытки самоубийства. И с той же целью. Но пока шла, острое желание покончить со всем разом немного притупилось. Пламенная всегда отличалась большим жизнелюбием. Что, впрочем, весьма характерно для тех, кто, подобно ей, избрал своей стезей совершенствование тела, раскрытие его новых возможностей. Так что еще на Киоле она весьма скептически относилась к тем, кто предпочел «уход к богам» вместо решения каких-либо проблем. Взобравшись на полуразрушенную плиту, на которой она в прошлый раз чудом успела перехватить Тивиль, Тэра несколько мгновений постояла, глядя в провал, а затем… опустилась на край, свесив ноги вниз, и долго сидела, уставя взгляд в никуда. Не шевелясь и не думая…

Спустя час, когда совсем окоченела, Тэра поднялась, выбралась из развалин и после недолгих поисков места для ночлега забилась в какую-то щель, попытавшись укутаться в тряпки, из которых была составлена ее юбка. Слава богам, что в норе все произошло сразу по прибытии и очень быстро и она не успела сбросить их с веревки, заменявшей ей пояс, на свою лежанку. Потому что и укрывались они именно этими тряпками, и спали на них же. А то бы она точно замерзла этой ночью…

Проснувшись утром, Тэра выбралась наружу и, голодно сглотнув, спустилась к ручью, протекавшему по полуразрушенному водоводу неподалеку от места ее ночлега. Напившись, она некоторое время посидела, раздумывая, что же ей теперь делать, а потом встала и двинулась на запад, в сторону, противоположную той, в которой располагалась их нора. Раз уж все так случилось – с прошлым надо рвать резко и навсегда. Пока она была главой их маленькой колонии, мысли о будущем, о том, как жить дальше, к чему стремиться, в ее голове особо не возникали. Не до того было. Слишком многое требовалось сделать здесь и сейчас – накормить, обустроить, вылечить и сделать так, чтобы смерти тех, кого спасти не удалось, не слишком ударили по психике остальных. Они же дети. Все. И она в том числе. Немногим старше остальных… Они выросли в теплом и спокойном мире, в котором, конечно, были и свои великие трагедии. Понравившийся парень не обратил внимания? Трагедия! Влюбился в подружку? Трагедия! Окружающие не отреагировали на новое платье? Трагедия! Не удалась новая связка в танце? Трагедия! Поймали на том, что не успела в первый же день ознакомиться с новой комбинацией Тиэлу и вместо участия в обсуждении стоишь рядом, хлопая глазами? Трагедия! Не утвердили долю общественного блага на новый творческий проект? Трагедия! Фракция, к которой принадлежала, проиграла голосование на Симпоисе? Трагедия… А как она страдала, когда ее оставила Ликисклин! Поступок Учителя и любовницы казался ей настоящим предательством, после которого не имеет смысла жить! Может ли быть что-то больше и страшнее подобной потери? Ведь любовь – это же самое главное в жизни!

Тэра тихонько вздохнула. Здесь, на Оле, она поняла, что может. Легко. Голод, например. Или жажда. Или приступ желудочной колики от того, что человек с голодухи нажрался чего-то несъедобного и теперь выблевывает желто-зеленую слизь. Или холод, потому что у тебя нет огня и нечем укрыться. О, как вы наивны, люди Киолы. Здесь так целая планета! Планета, переполненная насилием…

Тэра шла весь световой день, с каждым шагом все более удаляясь от… от своей прошлой жизни. И пока ноги несли ее вперед, голова кипела от мыслей. В тот день она очень многое переосмыслила. И окончательно убедилась, насколько был прав Белый Эронель. Насилие ДОЛЖНО быть уничтожено. Навсегда. Ему нет места в мире людей. Ибо оно делает из них животных. И тысячу раз правы были те Цветные, которые настойчиво и непреклонно вели их по пути, указанному Эронелем. И пусть за это пришлось заплатить высокую цену, зато сияющий свет миролюбивой Киолы сегодня озаряет Вселенную, являя ей ту цель, к которой должны стремиться все разумные. Они – пример! И пусть даже цивилизация Киолы когда-нибудь будет уничтожена, все равно, то, что она была, и то, чего она сумела добиться, будет немеркнущим светом сиять на небосклоне всей Галактики…

– Отцепитесь. У вас, вон, в Овражьем целых два борделя. Им свои деньги отнесите.

– Хы-ыг, да я там уже всех перепробовал! Мне чего новенького хоцца…

Этот придурок канючил и пытался хватать ее за руки до самой мастерской, в которой она теперь работала. В саму мастерскую, представлявшую собой небольшой пятачок среди развалин, где вокруг здоровенного и слегка кривоватого обломка массивной плиты, выполняющего роль закроечного стола, на кучах строительного мусора сидели швеи, он, конечно, не зашел. Но плелся за ней до самого конца. Да еще и крикнул в спину:

– Коль передумаешь – заходи вечером в «тошниловку» уважаемой Крымксы. Я там буду.

Но Пламенная проигнорировала его прощальный посыл и, уважительно поклонившись хозяйке, подошла к закроечному… закроечной плите.

На ней уже были свалены детали, которые закройщики умудрялись выкраивать из ветхого тряпья. Ибо сырьем для швейного производства была не новая ткань, а изношенные лохмотья.

Порывшись в обрезках и набрав лоскутов на длинную юбку, Тэра получила от хозяйки нитки, намотанные на оструганную палочку, и, устроившись на одном из обломков, вытащила из-под подола свою самую на сегодняшний момент великую драгоценность. А именно – иголку. Швеи здесь, в Руинах, зарабатывали неплохо. Минимальной платой были три миски «тошновки» в день. Если учесть, что большинство живущих в развалинах питалось один, максимум два раза в день, лишнюю миску «тошновки» вполне можно было обменять на что-то полезное. Еще одним бонусом, доступным швеям, была предоставляемая время от времени хозяйкой мастерской возможность порыться в обрезках. Шанс на то, что среди них окажется хотя бы маленький кусочек ткани, пригодной на что-то иное, кроме половой тряпки, был ничтожно мал, но кое-что выгадать все равно удавалось. Например, если аккуратно распустить швы, то можно получить довольно длинные нитки… Для того чтобы войти в пул этих весьма по местным меркам привилегированных работниц, нужно было обладать орудием производства. А именно – иглой. С каковыми здесь, в Руинах, был жесточайший дефицит. Свою она получила случайно…

Это произошло в первый же день после ее ухода, уже ближе к вечеру. Тэра двигалась на запад вдоль того самого полуразрушенного водовода, из которого она напилась утром. На дне его тек ручей, служащий источником воды для тех, кто обитал в этой части Руин, так что как к нему, так и вдоль него была проложена сеть удобных, натоптанных тропинок, причудливо перетекавших одна в другую. Сам водовод располагался параллельно другому такому же, в который обитатели Руин сбрасывали своих покойников. И куда ее рябята отнесли тела Первея и Тивиль… Водовод, вдоль которого пролегал путь Пламенной, был построен по тому же проекту, что и первый, но в отличие от «кладбища» этот сохранился хуже. Верхний свод, например, был обрушен на почти всем его протяжении. Да и стенки зияли проломами. Вследствие чего у этого было куда больше мест, через которые можно было добраться до воды.

За весь прошедший день Пламенная лишь трижды устраивала себе небольшой отдых, чтобы остановиться и посидеть. Но к ручью, бегущему по дну водовода, Тэра спускалась намного чаще. Смочить тряпки, которые она намотала на голову, дабы избежать солнечного удара и чтобы протирать потное лицо. Но по большей части чтобы напиться. Да и желудок уже сосало. Так что оставалось только заливать его холодной и слегка затхлой водицей, гоня от себя мысли о том, что вместе с ней в желудок явно попадет какая-нибудь дрянь, которая вечером устроит Тэре веселую жизнь.

Странные звуки Пламенная услышала, когда дневное светило уже склонилось к горизонту и от высящихся по сторонам тропинки завалов протянулись длинные тени. Поэтому Пламенная заметно снизила темп движения и начала озираться, собираясь в скором времени озаботиться поиском ночлега. Местный климат отличался большими перепадами суточных температур. Днем здесь было жарко, а ночью холодно. Вследствие этого самым разумным для нее было как можно быстрее залезть в какую-нибудь нору, пока нагретые за день камни и обломки не успели остыть, и не дать им этого сделать теплом своего тела. Тогда существовал шанс провести большую часть ночи более-менее комфортно и коченеть только час-полтора перед самым рассветом и около часа после. Потом температура поднималась, и уже часа через четыре после рассвета начиналась жара.

Поскольку Тэра в этот момент двигалась в «коридоре», как олийцы называли такие участки проложенных сквозь завалы маршрутов, с которых было почти невозможно никуда свернуть, она остановилась и заколебалась. Уж что-что, а местные нравы, царящие в Руинах, они с девушками за прошедшее время уяснили себе прекрасно. На наглядных примерах. Одна история с Тивиль чего стоит! Поэтому Пламенная прекрасно представляла, чем может окончиться для нее встреча в подобном месте с… да почти с любым обитателем развалин. Ее размышления прервал тихий, прерывающийся звук, идущий из-за поворота тропинки. Она напряженно прислушалась. Но там, похоже… плакали. И Тэра, сердито встряхнув головой, решительно двинулась вперед.

– Что случилось, маленькая?

– Ой! – Худенькая девочка лет десяти-одиннадцати, сидевшая на корточках у тела женщины, увязанного обрывками тряпок совсем уж непотребного вида в этакий тюк, испуганно подпрыгнула и развернулась к Пламенной, выставив в ее сторону некое… хм… оружие, представляющее из себя обломок арматурины, с одной стороны обмотанный узкими полосками древесной коры.

– Что случилось? – повторила Тэра, не делая никаких попыток приблизиться. Девочка несколько мгновений боязливо пялилась на нее, а потом ее плечи опустились, личико исказилось, и, сделав три шага вперед, она уткнулась Пламенной в живот и… разревелась в голос.

– Мама… она… ы-ы-ы-ыхх-хы-хы-хы… она умерла-а-а-а…

Тэра несколько мгновений стояла, не понимая, что можно сказать, чем ответить, как облегчить столь страшную жизненную трагедию этого маленького человека, а потом просто начала гладить плачущую девочку по голове.

– Я ее тащила-тащила-а-а… а больше не могу-у-у… сил нету– у-у-у…

– Ничего, – забормотала Тэра, – не волнуйся. Я тебе помогу. Сейчас…

Спустя пять минут, когда девочка немного успокоилась, Тэра отстранила ее от себя, присела на корточки, осторожно вытерла уголком своей «чалмы» ее заплаканное лицо и улыбнулась, после чего поднялась на ноги и решительным движением уцепилась за тюк с человеческим телом.

– Ну, показывай, куда идти?

Девочка шмыгнула носом, ткнула в сторону едва заметной тропинки, и… снова тихонько заплакала.

Тропинка вывела их на край первого водовода, к крупному обломку, рухнувшему поперек него, образовав этакий мост на другую сторону. Тэра окинула оценивающим взглядом предлагаемый маршрут, хмыкнула и, перехватив поудобнее тюк, осторожно ступила на плиту и двинулась на ту сторону.

– Тетя, а… а вы куда?

Пламенная, почти достигнувшая противоположного берега, остановилась и повернула голову. Девочка стояла на оставленном берегу и недоуменно смотрела на нее.

– То есть?

– Ну, это, зачем вы мм-м… маму дальше понесли? Мне сказали, что ее… – девочка судорожно всхлипнула, с трудом удержавшись от того, чтобы снова не разреветься, и продолжила, – что тело надо отволочь к старому водоводу и сбросить вниз.

Тэра успокаивающе улыбнулась девочке.

– Тебе правильно сказали. Но это не тот водовод. В этом люди набирают воду, поэтому если здесь оставить тело – оно начнет… м-м-м… оно испортит воду. Есть еще один водовод, подальше. И тела сбрасывают в него.

– А-а-а… – протянула девочка и, решительно нахмурившись, двинулась вперед.

– Постой! Тебе не обязательно идти вместе со мной, – попыталась остановить ее Тэра. – Уже темнеет, и скоро станет совсем холодно. Так что тебе лучше вернуться домой. А насчет мамы – не волнуйся, я донесу ее куда надо.

Но девочка упрямо шагала следом.

– Нет, я пойду с вами. Дома меня все равно никто не ждет…

Позже, когда они сделали все что положено и вернулись обратно, к тому месту, где повстречались, и Тэра повернулась к девочке, чтобы попрощаться, та внезапно протянула ей лоскуток, намотанный на обломок дощечки.

– Вот, – тихо сказала девочка. – Это вам. За помощь.

– Что это? – удивилась Пламенная.

– Игла. – Девочка бросила на нее настороженный взгляд из-под насупленных бровей и пояснила: – Швейная. Мама, когда здоровой была, швеей работала. Она шить умела хорошо. Нам тогда ее заработков всегда на еду хвата… – Тут ее голосок сорвался, и девочка отвернулась и зашмыгала носом. Тэра протянула руки и осторожно прижала ее к себе, снова начав гладить по голове. И та не выдержала и разревелась в полный голос.

Когда она немного успокоилась, Тэра осторожно отодвинула от себя щепку с тряпкой, в которую была воткнута игла.

– Я не могу ее взять, маленькая моя. Я помогла тебе просто так, и мне не нужно никакой платы.

– Нет! Возьмите. Я так решила! – вскинулась девочка. Но Тэра покачала головой.

– Нет, это… это слишком дорогая плата. За эту иглу ты можешь получить не меньше трех мисок «тошновки». А то и вообще продать за деньги. Твоей семье это сейчас очень пригодится.

Девочка насупилась, но потом горько вздохнула.

– Нет у меня семьи, – тихо произнесла она, – и сколько вы сказали – мне все равно не выручить. Скорее всего, вообще отберут. А вам пригодится. Так что берите – пусть лучше вам пойдет, чем этим.

…Спокойно поработать не удалось. Минут через пять, когда Тэра уже начала стачивать из отдельных кусков клин, из которых и собиралась юбка, к ней подошла хозяйка. Забрав из ее рук работу, придирчиво осмотрела стежки и нехотя кивнула. Тэра пока числилась в мастерской на как бы испытательном сроке. Она честно призналась, что не обладает опытом работы, но поскольку главный «рабочий инструмент» у нее имелся, ее взяли. На минимальную ставку. И пока вроде как у нее все получалось. Тем более что самая сложная часть портняжного дела – раскрой – выполнялась другими людьми. На ее же долю оставалось самое простое. Впрочем, и в нем были свои тонкости: слишком затянешь строчку – материал сборками пойдет, слишком отпустишь – шов разойдется, ну и так далее…

Хозяйка отдала детали и присела рядом. Некоторое время они обе молчали, но через минуту работодательница негромко спросила:

– Ты вечером как, к Плюсне пойти думаешь?

Тэра на мгновение прервалась и окинула женщину недоуменным взглядом. К Плюсне? А-а-а… так, наверное, звали того прилипчивого типа, который приставал к ней всю дорогу до мастерской.

– Нет, – поджав губы, коротко ответила Пламенная, снова склоняясь над работой.

Хозяйка покачала головой и, вздохнув, произнесла:

– Ох, дура-а-а-а! – Тэра вскинула голову и удивленно посмотрела на нее. – Ты себя-то, девонька, видела? В зеркале или, там, в ручье.

Тэра недоуменно пожала плечами.

– То-то и оно. – Хозяйка снова вздохнула. – Я гляжу – ты девушка хорошая. Неумеха, правда, но старательная. До самой темноты над работой сидишь. И учишься быстро. Так что сама себя прокормить вполне сможешь. Но, – она покачала головой, – зря все это. Тебе с твоей внешностью одной быть не получится. Кто-нибудь непременно на тебя глаз положит и под себя подгребет. И ладно если мужик будет из тех, кто решит тебя постоянной подругой сделать. Тогда ты сможешь рассчитывать на хоть какую-то заботу. Но для этого нужно не сидеть, как цаца, а самой искать такого. Искать. Приручать.

Тэра отложила шитьё и удивленно уставилась на хозяйку мастерской. Что она говорит? Как ей вообще могло прийти в голову нечто подобное?!

– Вот, скажем, Плюсна, – продолжила между тем хозяйка. – С одной стороны – да, ходок. Ни одну юбку не пропустит. А с другой? Вполне самостоятельный «копач». Не голодает. И одет хорошо. Даже деньги водятся. И нора у него богатая. Да и копает не сам, а вместе с бригадой Куйзива. А те под бандой Памнора ходят. Долю ему отстегивают. Значит, за его бригаду есть кому заступиться. Так что подумай, девонька, подумай… Ежели такого, как Плюсна, к телу приучить да не шибко его напрягать, давая иногда и на сторону гульнуть, хорошего защитника себе получишь.

Тэра уже едва удерживалась от того, чтобы вскочить и заорать чего-нибудь типа: «Да вы что, умом тронулись?!» И, похоже, хозяйка почувствовала ее реакцию. Потому что разочарованно выпрямилась и, сокрушенно покачав головой, произнесла:

– Вот не понимаешь ты меня, девонька! Не хочешь понять, что я только добра тебе хочу. Ты просто жизни не знаешь! Вот погоди, когда снасильничают, а тебе и приползти отлежаться не к кому будет, – вот тогда ты мои слова и попомнишь. Ан поздно будет. И малявка твоя тебе ничем не поможет. Потому как будет валяться в той же луже крови, которая с вас обеих, со всех ваших женских отверстий, в которые вас сильничать будут, натекеть. И не будет рядом никого, кто бы не то что за лекарем сбегал да все ваши порванные места мазью намазал, а и хотя бы стакан воды поднес. – Хозяйка снова качнула головой, потом сокрушенно вздохнула и, поднявшись, отправилась на свое место.

До своей норы Тэра дошла уже в темноте. Откинув полог, как и везде в Руинах сделанный из кучи грязных тряпок, она нырнула внутрь. Внутри было светло… ну относительно. В дальнем углу, на небольшом обломке, выполняющем роль стола, стоял ставец с огоньком, горящим на куске провода, оплетка которого была изготовлена из материала, способного долго тлеть, вследствие чего он использовался в Руинах для освещения. Но большая часть этого провода на Оле за время, прошедшее после Смерти, была уже пущена в ход. В настоящий момент он встречался редко и потому был довольно дорог. Хотя и считался едва ли не самым дешевым способом освещения… Поэтому большинство жителей не могли себе его позволить. Не говоря уж о любых других способах продлить время бодрствования. И потому ложились спать вскоре после захода дневного светила.

– Ук, откуда? – удивленно спросила Тэра. Ее маленькая соседка тут же вскочила и бросилась к ней, обхватив ее обеими руками.

– Тэра, ты пришла! Вот здорово!

– Погоди-ка, мой маленький неслух! Ты опять лазала по развалинам? Куда? Надеюсь, не к шестьдесят седьмому терминалу?

Ук оказалась весьма непосредственной девочкой, ну, с теми, кого считала своими, поэтому буквально на третий день рассказала Пламенной все свои маленькие секреты – кто где живет, кто хороший, кто плохой, с кем она водится, а с кем нет… ну и, конечно, где она берет самую богатую добычу.

– Ну, Тэра, ну чего ты… ну не все ли равно? Все ж хорошо. И у нас есть свет. И еще я обменяла у уважаемой Крымксы немного травяного взвара и жженой карамели, так что мы можем устроить себе маленький праздник.

– И по какому поводу?

– Как? – удивилась Ук. – Ты что, забыла? Сегодня же рука рук дней, как мы с тобой встретились. – Девочка вновь прижалась к ней всем своим хрупким телом и счастливо вздохнула. – Я так рада, что ты согласилась жить со мной!

Потом они долго сидели, попивая травяной взвар и хрустя на зубах мелкими кусочками жженой карамели. На глоток взвара – крупинку карамели. И Тэра рассказывала ей о Киоле. О том, как живут люди, отвергнувшие насилие. Об огромных городах, наполненных светом и красивыми величественными зданиями, в которых нет необходимости жечь старый провод. Про океан, видом которого можно насладиться, ничего не боясь. О густых лесах, где свободно живут дикие животные, совершенно не опасные для людей, и о великолепных концертных площадках, где выступают великие певцы и искусные танцоры. Ук слушала ее, восторженно блестя глазами. А Тэра… Ее речь текла спокойно, но на сердце все это время было горько. Неужели она навсегда останется в этом аду? Неужели нет ни единого шанса на возвращение? Нет, она все еще верила в сказанные слова: «Слушай, что бы с тобой ни случилось там, на Оле, помни – я приду за тобой», но с каждым днем, проведенным в Руинах, от этой веры оставалось все меньше и меньше.

– Знаешь, – сонно пробормотала Ук, когда погас последний кусок провода и они уже улеглись на свои ложа, – а мама тоже рассказывала мне сказки про Небесных. И я всегда мечтала попасть на небо и хоть одним глазком посмотреть, как оно все там на самом деле…

Следующие несколько дней прошли вполне нормально. Пару раз в поле зрения появлялся Плюсна, но был прогнан даже не Тэрой, а всей женской половиной населения ближайших нор. В остальном же все складывалось вполне благополучно. Ук действительно в тот день снова пробралась в шестьдесят седьмой терминал, притащив оттуда целый узел добычи. Причем кроме «пищевых картриджей» и горящего провода она умудрилась раскопать еще и парочку каких-то электронных блоков, которые пока решила никуда не сдавать. Нет, в здешних мастерских их купили бы с удовольствием. И если бы они оказались исправными, даже расплатились бы настоящими деньгами. Но сильно на это рассчитывать не стоило. По слухам, последний подобный исправный блок приносили в здешнюю мастерскую еще до рождения Ук. А ей, как выяснилось, было вовсе не десять и не одиннадцать, а все двенадцать лет. Просто она была очень мелкая и худая… Так вот, этими блоками они с Тэрой решили распорядиться с умом. По словам Ук, не слишком далеко отсюда, на бывшей робофабрике, устроился некий Стоимвол со своими ребятами. А он платил деньгами даже за неисправный блок. Лишь бы тот сверху выглядел целым. Вот Ук и предложила, раз уж она и так принесла вдоволь хабара, чтобы пару недель нормально питаться, эту часть добычи попридержать. Чтобы чуть позже, когда Тэра отработает в мастерской достаточно долго, чтобы иметь возможность взять выходной, вместе отправиться к Стоимволу и в обмен на блоки попросить у него не денег, а разрешения поселиться под его рукой. Стоимвол слыл главарем правильным – зазря никого не гнобил, своим парням тоже особо воли не давал, так что, по слухам, жилось под его защитой вполне себе неплохо… Но это были планы не на ближайшее время. Так что жизнь постепенно вошла в размеренный ритм. Тэра, как и все в Руинах, вставала с рассветом, быстро умывалась и шла к ближайшей «тошниловке» за парой порций «тошновки». По возвращении будила Ук и отправляла ее умываться. Потом они вместе завтракали, и Тэра отправлялась на работу. А когда возвращалась – ее ждал ужин, за который отвечала девочка. Несмотря на то что Пламенная пока зарабатывала по нижней ставке – то есть всего лишь по три миски «тошновки» в день, добычи девочки должно было надолго хватить на полноценные завтраки и ужины. Так все и продолжалось, пока однажды утром по пути на работу Тэру не остановил хриплый и какой-то скользко-глумливый голос, произнесший:

– Так вот кто у нас тут недотрогу корчит…

Глава 9

– Рота-а-а!

Несущаяся во весь опор колонна сипло дышащих и потных мужиков, с трудом выдерживающих установленные интервалы (а куда деваться, эти суки руигат за подобными «мелочами» следили строго и наказывали жестко), после этих слов как будто даже слегка сжалась и… как-то… построжела, что ли.

– Справа по одному, поотделенно, на огневую позицию – марш!

Смач, бегущий сразу за командиром отделения, чертыхнулся про себя и, чуть приняв влево, ринулся к выемке, обозначающей огневую позицию, на ходу перекидывая из-за спины МЛВ и приводя его в боевое положение. С размаху рухнув в выбитое в щебне десятками тел неглубокое ложе, Смач несколько раз глубоко вдохнул, стараясь как можно быстрее справиться со сбитым дыханием, не прекращая, впрочем, наблюдения за мишенным полем. Еще не хватало. Мишени, как правило, выскакивали всего на пару-тройку вдохов, а каждый промах – это лишние отжимания. Причем по нарастающей. Десяток за первый, двадцать за второй, тридцать за третий… ну и так далее. Но больше шестидесяти отжиманий в их роте уже давно никто не зарабатывал. Научились…

– Да твою ж… – зло пробормотал Смач, надавливая на пластину спуска. Первыми вылезли «головы». Ой, как погано-о-о! Похоже, ему досталось одно из снайперских упражнений, а его МЛВ был разложен не в снайперскую, а в штурмовую конфигурацию. Так его было куда удобнее таскать. Да и большинство комплексов упражнений вполне себе нормально отрабатывались штурмовой конфигурацией. Кроме вот таких вот подлянок типа «голов» на максимальной дистанции… И ведь хрен переконфигурируешь. В снайперских упражнениях мишени появляются с рваными интервалами и очень, очень ненадолго. Пока будешь менять конфигурацию – точно пропустишь один, а то и два показа… А-а-а, нет, «групповая» вылезла! Может и обойдется…

– Т-с-с-с-с-с-сыт… – прошелестел МЛВ. Дыхание уже немного восстановилось, так что эту группу целей Смач отстрелял довольно спокойно. Но затем начался ад…

Когда он добрел до «курилки», как почему-то называли это место с лавочками руигат, остальные встретили его молчанием. А что тут говорить? Все всё видели. И только спустя минуту Поинтей уточнил:

– Семь?

– Семь, – подтвердил Смач и, рухнув на лавку, закатил глаза. – Двести восемьдесят отжиманий… ой-ё!

– Да они там вообще озверели! – взорвался кто-то. – Восемнадцать групп целей за три с половиной минуты. Восемнадцать! Причем все разнокомпонентные и с перетекающим временем показа. Это же вообще никак не поражаемо!

– Посмотрим, – устало бросил Смач. И все замолчали. А что тут скажешь? По традиции после окончания стрельбы рядовым составом на огневой рубеж выходили сами руигат и… Еще ни разу не было, чтобы даже один из командиров не поразил хотя бы одну мишень. Ну вот ни разу!

– Да уж… – протянул Поинтей, – если они и здесь не облажаются, то… я уж не знаю кто они такие. Может сами Небесные.

На лицах всех сидящих в курилке тут же расцвели улыбки. Боги сошли на землю, причем исключительно для того, чтобы набрать себе в команду подобных неудачников и гонять их как сраных мангустов? Ну, парень и сказанул! Со всех сторон послышались шуточки, подколки, смех. И только Смач сидел молча и стиснув зубы. Потому что он знал, что это правда.

…В то утро он едва только успел устроиться в полузакрытой кабинке, как снаружи послышались негромкие голоса. Нет, Смач и не думал подслушивать. Как-то само получилось…

Сначала зажурчало. А затем тихий голос спросил:

– Ну и как тебе первые две недели?

– Да уж, контингент еще тот, – отозвался второй. – Если мы приходили в шок от самого факта насилия, то эти с ним родились, выросли и спят… зато вот о дисциплине – никакого понятия.

– Было.

– Ну да – было. Но и сейчас едва только появилось. – Говоривший сделал паузу, вздохнул, и продолжил: – Я вот думаю – а может, зря критерии отбора изменили, а?

Отвечавший хмыкнул:

– И сколько мы по прежним критериям отобрали бы? Да еще в здешних условиях – без связи, без местных контактов, с крайне скудным оповещением, с урезанными возможностями медицинского обследования, да и то только при личном контакте.

– Так-то оно так… – протянул первый из собеседников, – но уж больно все жестко. Отсев куда больше, чем дома. Да и почти весь – на тот свет. Я иногда думаю, а не слишком ли резво мы начали? Сколько человек мы уже прикончили с начала этого этапа? Человек двести?

– На сегодняшнее утро было двести тридцать шесть.

– И?

– Это все равно всего лишь треть от планировавшейся выбраковки.

– Выбраковки? – В голосе первого явственно зазвучал сарказм. – Давно ли ты стал называть убийство выбраковкой? Насколько я помню, изначально отбраковывать собирались немного по-другому. Или я неправильно помню?

– Правильно. Но ответить мне на такой вопрос – а кого из убитых ты бы взял с собой на Киолу?

И Смач, уже потянувшийся к рулончику с бумагой (вот ведь глупость – тратить на подтирку сральника чистую бумагу!), услышав это слово, замер, боясь вздохнуть. А голос между тем продолжил:

– Ну? Чего молчишь? Ладно, упростим задачу – кого из убитых ты бы взял с собой на боевое задание? Прикрывать спину, вверить свою жизнь и жизни тех, кто пошел за нами? Ну, назови мне хотя бы пару имен? Да даже одно…

– Все равно… – угрюмо отозвался первый. – Мы стали слишком легко убивать. А это ведь люди. Живые. Мы с ними потомки единой цивилизации.

– Нет! – жестко отозвался второй голос. – Они – потомки цивилизации «желтоглазых», воспитанные в мире, созданном этими самыми «желтоглазыми», и с молоком матери впитавшие право сильного. Часть из них нам, вероятно, удастся перевоспитать. Но только часть. А с теми, кто не хочет меняться, мы ничего не сможем сделать.

– Ничего не сможем сделать? Или можем только убить? То есть ты готов угрохать сотни тысяч, а то и миллионы людей, чтобы избавиться от «скверны»?

– Блин, какую чушь ты несешь! Что за сопли! Вспомни, что говорил адмирал. Мы НЕ СОБИРАЕМСЯ решать судьбу ни одного человека Олы. Это НЕ НАША задача. Единственное, на что мы подписались, – это освободить Олу от «желтоглазых». Для ЭТОГО мы набрали людей. И пытаемся подготовить из них руигат. И эти люди согласились попытаться стать руигат. Сами согласились. Или не так? Ответь!

– Да, но… они же не знали…

– Да что ты говоришь?! По-моему, им было четко озвучено, что такое руигат, что может, должен и чего он не должен делать ни при каких обстоятельствах. И большинство кряхтит, но пытается этому соответствовать. А вот те, которых мы грохнули, начхали на все принятые на себя обязательства. И закономерно получили свое. Еще раз спрошу: ты хочешь, чтобы такие, как те, кого пришлось вот так жестко выбраковать, оказались на Киоле? Или хотя бы получили власть казнить либо миловать здесь, на Оле?

– Но почему это они должны получать эту власть?

– Ха! А ты что, сам собираешься этим заняться?

– Но Старшие…

– Старшие четко сказали, что после того, как «желтоглазые» будут выкинуты с Олы, они ничем более заниматься не будут. Никакой власти. Никаких советов. Все остальное – наша забота.

Снаружи кабинки снова замолчали. И молчали около минуты. Потом первый голос упрямо произнес:

– И все равно, можно было бы как-то по-другому.

– И как это?

– Ну-у… изолировать, отправить на лечение. На Киоле…

– Если кто-то из тех, кто не смог стать руигат, но прошел нашу школу, окажется на Киоле – я очень Киоле не завидую… Я-а-а… я вообще ей не завидую. Вышибить «желтоглазых» – это только полдела. А вот как мы дальше будем уживаться с олийцами? Ты представляешь, что будут творить на Киоле такие, как Булыга или Рогатый?

– Недолго, – голос говорившего звучал несколько неувереннее, – положат парализатором и отправят на принудительное лече…

– Ну да, – перебил первый собеседник, – и много ты видел, как насильеров парализаторами клали? И знаешь, почему? – Второй собеседник ничего не ответил, поэтому первый продолжил: – А потому, что наши медицинские возможности в области насилия рассчитаны максимум на сотню пораженных. Ты же, я думаю, не забыл, что Симпоиса считает насилие болезнью? Нет? Ну, вот и молодец! Так вот – на сотню! Причем в масштабе всей планеты. Именно на это число у нас есть места размещения, на него же рассчитаны мощности выделенных под это дело медструктур и так далее. Да и даже если Симпоиса, предприняв чрезвычайные меры и жестко ограничив возможности наших, не привыкших ни в чем себе отказывать, милых сограждан, сможет относительно быстро увеличить эти возможности в… да даже в тысячу раз – сколько здесь, на Оле, народу живет? Миллионов пятьсот? Триста? Да даже если всего сто пятьдесят! Шансы сам прикинешь?

– Ну-у… их же не обязательно отправ…

Но что там дальше хотел сказать второй из собеседников, услышать Смачу было уже не суждено. Потому что снаружи дневальный проревел:

– Подъем!!!

И спальное помещение наполнилось криками инструкторов, дублирующих команду дневального, скрипом кроватных сеток, топотом ног и гомоном голосов. Так что когда Смач, выждав некоторое время, аккуратно высунул нос из кабинки, туалет уже был заполнен толпой «кандидатов в рядовые»…

– Сколько?

– Девять! – коротко бросил Поинтей. Несколько секунд молчания, а затем кто-то зло бросил: – Повезло!

Смач отвлекся от воспоминаний и удивленно окинул взглядом изрядно заполненную курилку. Девять промахов – это повезло? То есть его семь – это еще приличный результат? Хм-м-м… похоже, у него есть шансы изрядно срезать число сегодняшних отжиманий. Так как по правилам, которые установили руигат, тем, кто показал лучший результат при выполнении упражнения, общее число отжиманий уменьшалось вдвое.

Последние из «кандидатов в рядовые» отстрелялись через полчаса. После чего на огневой рубеж вышли руигат и… Нет, чуда не произошло. Руигат по-прежнему не допустили ни единого промаха. Но самым удивительным было не это… Что они творили на огневом рубеже! Пожалуй, чудо все-таки случилось. Ибо то, как они работали на позиции, по-другому и не назовешь. Более всего это напоминало танец. Во-первых, руигат рассыпали линию. То есть часть из них выдвинулась на десяток-другой шагов вперед, а несколько человек оттянулись назад. При этом двое еще и забрались на парочку крупных обломков, обычно используемых в качестве боковых упоров. Во-вторых, они постоянно двигались. Выстрел или короткая серия, и руигат откатывался в сторону либо делал короткий рывок вперед или назад. Причем, упав на землю после рывка, они непременно отползали на мах-другой. И до Смача внезапно дошло, почему! Потому что в отличие от переползания и отката рывок был куда более заметным со стороны, так что противник был вполне способен засечь место падения и заранее навестись на него, ожидая, пока боец высунется для стрельбы. А быстрое перемещение в сторону давало бойцу секунду-другую на то, чтобы сделать собственный выстрел. И вся эта непрерывно двигающаяся… нет, толпой это назвать было нельзя, скорее детали работающего механизма, еще и вели плотный огонь, не оставляя целям ни единого шанса. Несмотря на то что мишени появлялись практически безостановочно, массово и в разных концах стрельбища. Народ некоторое время зачарованно смотрел на то, что творили руигат, а потом кто-то выдохнул:

– Да-а-а, вот это дают…

– Да чего дают-то? – тут же ответил ему чей-то сварливый голос. – Чего дают-то? Сами же нам запрещают вставать во время стрельбы и не дают ни вперед высунуться, ни назад отползти…

– То есть ты считаешь, что если бы не эти запреты, мы бы тоже так смогли? – усмехнулся Поинтей.

– Ну-у-у… – засмущался возмущавшийся, – нет. Наверное. Но они же сами запрещают… Это ж несправедливо! Как нам…

– Они нас оценили, – негромко произнес Смач, прерывая говорившего. И все взгляды развернулись к нему. Смач слабо улыбнулся и повторил: – Они нас оценили. И признали уже не совсем тупым мясом. И это не просто демонстрация собственного превосходства, как было раньше, а урок. Они показали, что мы будем уметь, когда… ну и если мы справимся с обучением. – Смач снова едва заметно искривил губы в улыбке и, вытянув руку вперед, указал на огневой рубеж. – Это – наше будущее. Понятно?

Обратно в расположение все возвращались немного пришибленными. Даже Смач. Несмотря на такое гордое заявление, под ложечкой все равно слегка сосало. Уж больно круто выглядело все то, что творили руигат. И потом крутились в голове подлые мыслишки: «Смогу ли?», «Получится ли?»…

Но долго мучиться от подобных мыслей не пришлось. Едва шумно пыхтящая колонна преодолела границу расположения, обозначавшуюся резким переходом от неровного, выщербленного пола тоннеля к ровной, спеченной разогретой плазмой плите, на которой были установлены кровати, как Смача тут же закрутил привычный сонм мелких дел и обязанностей – обслужить МЛВ, содрать с себя «полевую форму» (именно так называлась та легкая и непрочная одежда, которую им выдавали), отволочь это потное, рваное тряпье в утилизатор, помыться, взять на складе новое белье и обмундирование, доложиться командиру отделения и получить его распоряжения по дальнейшим действиям. В том числе времени и месту проведения дополнительных упражнений, поскольку вследствие того, что проштрафились все поголовно, отжиматься, как раньше, прямо на стрельбище, в этот раз не стали… Как выяснилось, минимальным количество промахов действительно оказалось семь. И подобный результат показали всего одиннадцать человек. Причем Смач, неожиданно для себя, оказался первым из тех, кто такого добился. Поэтому ему честно срезали половину отжиманий. Повезло… Потому что второму списали только треть, третьему – четверть… ну и так далее. А сто сорок отжиманий – да на первой неделе и поболее бывало! Хотя…

Следующий этап обучения, начавшийся наутро после тех памятных стрельб, ознаменовался резким повышением интенсивности занятий. Инструкторы и командиры буквально выкручивали их насухо, заставляя раз за разом проходить полосы препятствий, каковых в этой странной «потовыжималке», в которую он так неосторожно угодил, оказалось ажно семь вариантов, до изнеможения работать на тренажерах, совершать марш-броски, а потом, в измученно-полусонном состоянии, напрягать уже мозги на занятиях по тактике, инженерно-взрывному делу, основам маскировки… а еще письму, чтению, математике, физике, астрономии и так далее. Смач даже не представлял, что существует столько разных наук… Время от времени кто-то не выдерживал, и это приводило к проблемам. Разным. Большинство из сдавшихся просто отрубалось. Вот так, прямо на ходу. Вроде бежит человек в колонне на марш-броске, потеет, дышит так хрипло… ну как все, а потом – раз, вываливается из строя, пара шагов – и ка-ак хрястнется плашмя. Да прям мордой о камни! Да еще так, что зубы осколками по сторонам… Или несется по полосе препятствий и где-нибудь в районе поворота «разрушенного моста», вместо того чтобы свернуть, продолжает движение вперед… аккурат головой вниз с высоты двух с половиной метров. С такими поступали просто – в регенератор, после пары часов пребывания в котором все они возвращались в строй. Но было и несколько таких, у которых от нагрузок снесло башню.

С одним из таких Смачу повезло столкнуться лично. Ну, или не повезло…

Это произошло на стрельбище. Они, как обычно, прискакали туда бегом. Вот только после того памятного дня любой марш на стрельбище у них и начинался, и заканчивался полосой препятствий. А попробуй-ка, попади по мишеням, когда сердце колотится как сумасшедшее, руки дрожат, а глаза заливает пот. Но командиры только посмеивались:

– А вы что думали, сопляки, что в бой придется вступать, непременно хорошо отдохнув и удобно расположившись на заранее обустроенной огневой позиции? Шиш вам, не на курорте, чай…

Впрочем, что такое «шиш» и «курорт», они не пояснили. Вероятно, опять какие-то словечки из лексикона тех самых легендарных Старших инструкторов, о которых все руигат всегда говорили с придыханием. Хотя на взгляд Смача они ничем таким от других руигат особенно не отличались… Так что, несмотря на серьезно возросшие умения в стрельбе и уже привычные упражнения, отжиматься всем теперь приходилось будто на первой неделе занятий. Вот и в тот раз он, отстрелявшись, уныло поплелся на площадку на левом фланге, на которой они обычно отжимались. Не успел пристроиться в короткую колонну ожидающих своей очереди, как за его спиной раздался бешеный рев:

– А-а-а-а-а-а, мангусты позорные!!! Всех кончу, гады! Локоть полижите, а не отжиматься! А-а-а-а-а-а…

А потом… Смач еще только разворачивался, когда донесся звук длинной очереди. Причем звук МЛВ был не совсем правильный, непривычный… возможно, потому, что в этот раз стреляли не в сторону стрельбища, то есть не по мишеням, а в тыл, то есть по людям. Бывший «копач» так и не понял, как в его руках оказался сброшенный с плеча МЛВ, когда он успел вскинуть его и навести на цель. Потому что следующее, что он помнил, – это мягкая отдача приклада и… фонтанчик крови, выплескивающийся из глаза разбушевавшегося соратника. И… все закончилось.

– Удачно попал.

– А?! – Смач, уже целую минуту продолжавший обалдело пялиться на валяющийся у огневого рубежа труп, испуганно дернулся и обернулся к заговорившему. – Я… это… я не…

– Удачно попал, говорю, – усмехнулся возникший рядом с ним, как чертик из табакерки, руигат. – Прямо в глаз. А то не убил бы. У вас МЛВ на минимальную энергию выставлены. Вон, видишь, все, по кому этот взбесившийся палил, уже зашевелились. В таком режиме мишень поражать можно, а вот людям нанести серьезное ранение – вряд ли. Если, конечно, в уязвимое место не попасть. Как ты.

– То есть… – Смач замер, почувствовав, как у него заколотилось сердце и мгновенно пересохло во рту, – я… это… зря его…

– Ну почему зря? – усмехнулся руигат. – Того, кто готов стрелять по своим товарищам? Конечно, его надо было остановить! Возможно, не так радикально, хотя… и так тоже можно. И кстати, поздравляю.

– С чем?

– Похоже, ты первый, кто из вашего набора получит клинок Вооруженного, – и руигат кивнул ему. Причем как-то по-особенному, не так, как раньше, а, типа, как равному. После чего развернулся и отошел. А Смач проводил его ошеломленным взглядом и озадаченно уставился на стиснутый в руке МЛВ. Хм, похоже, кое-какие рефлексы у него уже выработались. Ведь ни мгновения не думал – вскинул, навел, выстрелил! Ну, как по мишеням… А потом до него допёрло то, что ему только что сказали. И он задохнулся от изумления. Он. Получит. Клинок Вооруженного?! Но это же… это ж… это…

День прошел будто в угаре. Смач бегал, прыгал, отжимался, ползал и выполнял требуемые действия с МЛВ на полном автомате. А в голове постоянно крутились странные мысли. Очень странные… А вечером их роту построили напротив расположения. Причем не одну. Вывели всех, весь личный состав. Вот только если раньше каждая рота строилась именно напротив своего расположения, вследствие чего между ними, как правило, всегда оставались некоторые промежутки… ну, шагов по десять-двенадцать, на этот раз ряды стояли плотно. Плечо к плечу. Потому что построение было не как обычно – в две шеренги, а в три, поотделенно. Но главным отличием было то, что напротив рот в одну шеренгу выстроились все руигат. Все. Абсолютно. Такое до сего момента случалось только однажды. В самом начале. Когда им всем объявили, зачем их собрали в этом Бункере. Тогда-то они впервые и увидели, что такое руигат, ну, когда кое-кто после объявления начал орать и пытаться качать права. Правда, в тот раз, как помнил Смач, руигат обошлись без трупов, хотя и предупредили, что это именно что на «первый раз». Кое-кто не поверил… Вернее, не так. В тот раз НИКТО не поверил. Ибо предупреждать было совсем не в традициях Руин. Можешь – бей, можешь – грабь, можешь – насилуй. Сразу. На месте. Никуда не отходя. А если только грозишь – значит слабак… Ну, так считалось. До того момента, пока не появились руигат.

– Ра-авняйсь! – зычно прозвучало откуда-то с правого фланга. – Смирно! Равнение на-лево!

Строй вздрогнул и окаменел. Смач замер, жадно пожирая глазами приближающуюся невысокую фигурку. Нет, он видел адмирала, легендарного главу всех руигат и самого главного из легендарных Старших инструкторов, не в первый раз. Но только издалека. И в очень неестественных пропорциях. На голоэкране, как его называли руигат. А сейчас эта местная легенда должна была оказаться от него буквально на расстоянии вытянутой руки. Потому что их рота оказалась в самом центре построения.

– Здравствуйте, бойцы… – негромко произнес адмирал, после того как принял доклад и развернулся к строю олийцев.

– Зда… ав… а-аа… а-ас… адмира… – проревели в ответ несколько тысяч глоток.

– Сегодня у вас знаменательный день, – негромко продолжил адмирал. – Сегодня один из вас станет братом всех руигат. На самом деле он еще не совсем руигат. Ему еще предстоит многому научиться и через многое пройти. Но сегодня он доказал нам всем, что способен одолеть этот путь. – Адмирал сделал короткую пазу и произнес чуть более громким голосом: – Кандидат в рядовые Смач, выйти из строя!

Смач вытянул руку вперед, положив ладонь на плечо стоящему впереди Поинтею, тот сделал шаг вперед и вправо, после чего бывший «копач» сделал на деревянных ногах три шага вперед и четко развернулся через левое плечо.

– Кандидат в рядовые Смач, за четкие и умелые действия по пресечению воинского преступления вам присваивается звание Вооруженного с вручением положенного по штату клинка.

Перед находящимся в полуобморочном состоянии Смачем откуда-то вырос тот самый руигат, который оказался рядом с ним тогда, на стрельбище, рядом с площадкой для отжиманий. Едва заметно улыбнувшись, он протянул бывшему «копачу» уже знакомый и являвшийся предметом жаркого вожделения всех соратников Смача клинок с темно-серым лезвием. Смач судорожно сглотнул и, протянув почти не дрожащие руки (кто бы знал, чего ему стоило это «почти»), осторожно взял клинок.

– А-а-а-а-а-а!!!! – взревел строй тысячей глоток. Ну еще бы! Их! Признали! Равными! Руигат! Пусть пока одного. Пусть пока впервые. Но теперь почти никто из стоящих в строю людей не сомневался, что он тоже вскоре сможет вот так вот выйти из строя и принять это вроде как по сравнению с МЛВ простое и примитивное, но очень и очень грозное оружие. И… все, что оно олицетворяет.

– Меня зовут Ликоэль, – негромко произнес руигат, вручивший Смачу клинок. – Найди меня завтра. У меня будет к тебе одно предложение.

– Да я и сейчас… – взволнованно начал Смач. Но Ликоэль молча качнул головой, обрывая его воодушевленный порыв, и снова повторил:

– Завтра.

А в следующий момент из-за спины бывшего «копача» послышался грубый, но веселый голос:

– Ну что ж, парень, поздравляю. И считаю, что это дело надо отметить. А для этого у меня имеется вполне приличный бурбон…

Глава 10

– Ах ты, су-у-у… – Хлесь!

Удар был столь сильным, что Тэре показалось, будто ее голова едва не оторвалась от шеи. И, естественно, зубы от удара соскользнули с рукава, который она пыталась прокусить. Ну-у… или не очень-то и пыталась. Сама мысль о том, что она может причинить боль Деятельному разумному, приводила ее в ужас. Но все остальные способы дать понять этому толстому, потному и воняющему чем-то кислым и… и… и чем-то очень затхлым мужику, навалившемуся на нее всем телом, пыхтя, сдирая с нее одежду, что она не хочет… вообще ничего с ним не хочет, даже просто находиться рядом, были к настоящему моменту исчерпаны. Поэтому она в отчаянии и вцепилась зубами в предплечье левой руки, которое этот мужик втиснул ей в рот, вероятно, для того, чтобы она не могла закричать. Дебил! Она и не собиралась кричать. Не дай боги услышит Ук и прибежит…

– А вот не будешь кусаться, тварь! – радостно прохрипел лежащий на ней, опять вбивая руку ей между ног и пытаясь сдернуть-таки с нее остатки порванного танцевального костюма. Если бы она не натянула его сегодня под юбку из тряпок, большую часть которых она утром выстирала, собираясь вечером, после работы, выкроить из них куски и сшить что-нибудь для девочки, эта вонючая тварь уже давно покончила бы с этим делом. Но сделанная на Киоле высокотехнологичная одежда все-таки заметно отличалась от местных лохмотьев. Несмотря на то, что она была уже изрядно ветхой и не раз штопанной. Поэтому насильник все еще пыхтел…

– Тра-акк… Изношенная ткань наконец-то треснула, и Тэра почувствовала, как потные мужские пальцы заерзали по ее обнажившейся коже.

– Хх-а! Ща-а-а… – забормотал толстяк, – ща ты почувствуешь, что такое настоящий мужик! Еще благодарить будешь… Ща-а…

– Фью-ить! – Ни Тэра, ни насильник сначала не обратили особого внимания на этот раздавшийся неизвестно откуда легкий свист. Пламенная вообще не поняла, что это такое, – ну, мало ли, может, птичка какая… Да и не до того ей было. Она усиленно пыталась развернуться так, чтобы ни его колено, ни вонючая ладонь не вонзились ей между ног. А толстяк на мгновение замер, а потом чуть повернул голову и, забормотав:

– Лан, мужики, поделюсь я, поделюсь, но чур вы после меня… – продолжил с усилием раздвигать ноги Тэры.

– Ну тебе что, уши отрезать, урод? – Голос того, кто произнес эту фразу, совершенно точно был злым. И очень злым. И потому мужик, вздрогнув, тут же скатился с Тэры и начал отползать от нее на заднице, пытаясь одновременно натянуть уже спущенные штаны. Что, естественно, сделать ему никак не удавалось.

– Вы че, вы че… – испуганно забормотал несостоявшийся насильник, – я ж сказал, что поделюсь… но если вы первые хотите – так я не против… – тут же добавил он севшим голосом. И было отчего. Вокруг небольшого пятачка, притаившегося среди куч строительного мусора, на который этот тип затащил Тэру, ломаной линией рассыпались шесть человек, одетых в крайне необычную одежду. Настолько необычную, что Тэра, в настоящий момент изо всех сил пытающаяся прикрыться остатками своего порванного танцевального костюма (поскольку юбку насильник давно содрал), даже не могла разобрать – мужчины стоят перед ней или женщины. Впрочем, почти наверняка это были мужчины. Потому что от их фигур явно веяло недюжинной опасностью. А весь опыт ее жизни на Оле говорил о том, что позволить себе вот так демонстрировать собственную крутизну в этом мире могли только мужчины. Женщины на Оле без той защиты и свободы, которую давала высокая цивилизация Киолы, были на это не способны…

– Вы как, уважаемая? – негромко спросил стоящий справа. – Помощь не требуется?

Тэра уже кое-как распределила по телу содранные с нее обрывки, прикрыв грудь и бедра, и отрицательно мотнула головой.

– Нет, он не успел… я… я бы хотела… – но не договорила. Потому что разговаривавший с ней мужчина, одетый в странный, лохматый, бесформенный комбинезон, полностью скрадывающий очертания фигуры и делающий человека похожим на ходячую кучу пожухлой травы, щепок, веток и строительного мусора, внезапно скинул с головы капюшон и удивленно выдохнул:

– Пламенная?.. – после чего хищно развернулся в сторону несостоявшегося насильника, наконец-то справившегося со своими штанами и сумевшего-таки натянуть их на задницу. Впрочем, как выяснилось почти сразу же, именно это и оказалось его большой ошибкой…

– Пфф-рыть! – громко раздалось со стороны мужика, и почти сразу же от его судорожно скрючившейся фигуры явственно потянуло запахом свежего дерьма. Несколько мгновений он неподвижно лежал, с ужасом пялясь на руигат (а кто еще здесь, на Киоле, мог бы ее узнать?), а затем выдал странный горловой звук:

– Ылг, – и сразу же забормотал: – Я ж не… я это… да я ж бы никогда… да я ж того… – а потом просто испуганно зажмурил глаза и тихонько завыл на одной ноте: – Ы-ы-ы-ы-ы…

Тэра же, не отрываясь, смотрела на стоявших перед ней руигат. Ну почему, почему они не появились раньше? Пока были живы Ослонэ, Первей, Тивиль…

– Смач, запасной комбез, быстро, – коротко приказал старший, – Ташмин – аптечку, Трайнир – гигиенические салфетки и три сухпая.

Три фигуры быстро зашевелились задергались как-то странно-суматошно, но в следующее мгновение до Тэры дошло, что они скидывают что-то со спины, что-то, укрытое этой странной, непонятной накидкой. Тот же, кто говорил с ней, сделал три шага вперед и присел на корточки.

– Пламенная, у нас задание, поэтому мы не можем остаться с вами. Но я уже сообщил в Бункер, так что за вами скоро придут. Возможно, даже уже этим вечером. Максимум – ближе к утру. Сейчас мы оставим вам одежду, аптечку, средства гигиены и продукты. Продукты с запасом. Так что просто дождитесь наших. И… вот, – он протянул ей какой-то изогнутый предмет.

– Что это?

– Оружие. – Руигат слегка смутился. – Нелетальное. Парализатор. Я знаю, как вы относитесь к насилию, но… мы действительно не можем остаться с вами. Нам нужно идти. А-а-а… а вам нужно дождаться наших. Поверьте, от его применения ничего плохого не случится… ну, голова у нападающего поболит немножко, и все.

– Уберите, – тихо произнесла Тэра. Руигат вздохнул, покачал головой и повернул голову к несостоявшемуся насильнику, все так же тихонько подвывавшему в стороне, размазывая слезы по морде.

– Эй, ты, засранец, жить хочешь?

Тот мгновенно заткнулся и уставился на руигат взглядом, в котором светилась надежда.

– Тогда слушай сюда – сейчас быстро метнешься к каналу и застираешь свои штаны. После чего делай что хочешь, но до того момента, пока сюда не прибудут наши, на эту женщину пылинки не должно упасть. Сделаешь – будешь жить. Нет – будешь умирать. Долго. И больно. Понятно излагаю?

Тот торопливо закивал головой, после чего суетливо вскочил и, путаясь в потяжелевших от вонючего содержимого портках, торопливо поковылял в сторону канала.

– Мне не нужен такой защитник, – глухо произнесла Тэра.

Руигат тяжело вздохнул и пожал плечами:

– Другого мне взять неоткуда. Мы действительно не можем остаться. И так сильно задержались. – Он бросил на нее виноватый взгляд. – Извините.

Тэра слабо улыбнулась и махнула рукой.

– Ничего, выжила до этого дня – до вечера уж как-нибудь продержусь… Только я не одна.

Руигат слегка помрачнел, задумался, а потом решительно кивнул:

– Ничего, возьмем и вашего спутника. В Бункере места хватит.

– Это не спутник, а спутница. Девочка. Я за ней присматриваю после смерти ее матери.

– Пламенная?! – удивленно выдохнул руигат, а потом виновато улыбнулся. – Да вообще ни о чем! Всех возьмем, конечно. И это… Вы давайте переоденьтесь быстренько, мы пока отвернемся.

Тэра благодарно кивнула. Нет, на Киоле было совершенно в порядке вещей открыто демонстрировать красивое тело. Более того, многие киольцы предпочитали устраивать на глазах у всех куда более интимные вещи. Например, акты любви. И уж, конечно, лучшая танцовщица Киолы совершенно точно никогда не стеснялась своего обнаженного тела. Даже сейчас. Ибо, несмотря на все перенесенные ею трудности и невзгоды, оно по-прежнему было великолепным (ну, если не обращать внимание на несколько излишнюю худобу, шрамы, мозоли и быстро проявляющиеся синяки). Но после того как ее едва не изнасиловал этот урод, залапав грязными пальцами, закапав ей грудь своей слюной, ей страстно хотелось любым способом очистить себя от… даже от воспоминаний о едва не случившемся. И вот как раз делать это под чужими взглядами ей было мучительно постыдно…

До своей норы она добралась где-то через полчаса после того, как шестеро руигат исчезли среди завалов. Когда точно это произошло, Тэра не заметила. Ну, вот вроде как на мгновение опустила взгляд, отыскивая среди сброшенных ею тряпок свою драгоценную иголку, а когда подняла – их уже не было. И ни звука, ни движения…

– Тэра, ты вернулась? Что-то случилось?! – встревожилась Ук, когда, услышав хруст щебенки, высунула из-за занавески, закрывающей вход в нору, свой любопытный нос. Но в следующее мгновение ее глаза широко распахнулись, и она удивленно воскликнула: – Ой! А что это на тебе надето?

Спустя полминуты восторженных ощупываний, оханий и сто пятьдесят вопросов (они с Ук жили вместе уже довольно долго, но до сего момента Пламенная даже не представляла, что обычный ребенок способен задать так много вопросов в столь короткое время) Тэра наконец-то смогла опуститься на лежак и, откинувшись спиной на стенку, прикрыть глаза. Несмотря на то что происшествие окончилось хорошо, ее все равно слегка колотило. Плюс еще болела левая рука, которую несостоявшийся насильник сильно выкрутил, опрокидывая Тэру на землю. Просто сбить ее этому уроду не удалось. Координация и вестибулярный аппарат у если не лучшей, то уж точно самой знаменитой на данный момент танцовщицы Киолы были великолепные. Впрочем, кто его знает, как оно там сейчас на Киоле. Может, кто более талантливый уже сумел занять ее место. Время-то сколько прошло…

– Ой, Тэра, прости-прости-прости, тебе, наверное плохо? Тебя ударили? Мне сбегать за стариком Куем? Где болит? Скажи! – тут же всполошилась девочка.

– Нет, ничего не болит. Не надо ни за кем бежать. – Тэра сдержалась от раздраженной гримасы. Девочка же действительно хочет помочь. Откуда ей знать, что для Пламенной сейчас самой лучшей помощью будет просто не трогать ее какое-то время…

– Тогда расскажи, откуда у тебя такая классная одежда! – тут же заявила Ук и молитвенно сложила ладошки, уставившись на Тэру умоляющим взглядом. – Ну, расскажи-расскажи-расскажи-и-и…

Тэра вздохнула, осознав, что никакого отдыха не будет, во всяком случае, до тех пор, пока любопытство девочки не будет удовлетворено хотя бы в первом приближении, потом бросила взгляд на ее потешную гримаску и… улыбнулась. Девочка (вот лиса!) выглядела так забавно.

– Просто… я встретила знакомых.

– Знакомых?

– Ну да. И они мне… помогли. Вот, одежду дали, еду…

Ук несколько мгновений мерила Пламенную испытующим взглядом, а затем уточнила странно-осторожным тоном:

– А эти знакомые… они… из твоего поселения?

Тэра удивленно уставилась на Ук.

– В смысле?

– Ну, ты же не отсюда. Не из Руин.

– С чего ты взяла, маленькая моя?

– Так по тебе же видно. Ты ну-у-у… как будто из сказок Горелого Бужа. Ну как Прежние. Я раньше думала, что он все врет и таких нигде-нигде не бывает, но ты точно – такая.

– Какая?

– Блаженная, – отрезала девочка. – Живешь в своем придуманном мире, где все люди – хорошие, а те, кто нехорошие, те вроде как болеют просто. И если их вылечить, то они снова станут хорошие. Ну, где-то так…

Пламенная удивленно качнула головой. Хм, как точно девочка всего одним предложением изложила глубинный смысл учения Белого Эронеля. Недаром говорят, что устами младенца говорят боги. Хотя… судя по тону, Ук подобных воззрений точно не одобряет. Ну, или не считает их правильными либо хотя бы разумными. Пламенная вздохнула. А что еще можно ожидать от ребенка, выросшего в Руинах?

– Где-то так… и-и-и, да, они из моего… поселения.

Ук почти минуту напряженно смотрела на Тэру, как будто о чем-то усиленно размышляя, а потом протянула руку и осторожно пощупала ее комбинезон.

– Хорошая ткань, толстая. Наверное, теплый… – тихо произнесла она, после чего вздохнула и опустила голову. – Я бы тоже такой хотела.

Тэра улыбнулась и обняла девочку.

– Не волнуйся, у тебя тоже такой же будет.

– Правда? – просияла Ук и прыгнула к Пламенной, обняв ее обеими руками и замерев на несколько секунд. Но затем резко вскинулась и, уставившись на Тэру возбужденным взглядом, спросила: – А-а-а… эти ваши, ну-у-у… из твоего поселения, они что, пришли в Руины торговать, да? А где они будут делать рынок? А кому они за «крышу» заплатили? И чем? Если такими комбинезонами, то им любая банда «крышу» даст!..

Тэра с легкой улыбкой покачала головой. руигат? «Крышу»?!

– Вряд ли они кому-то заплатили. Насколько я их знаю, они никому и ничего не будут платить.

Ук уставилась на Пламенную удивленным взглядом.

– Это как? Это что же… Они отказались, да? – Ук шумно вздохнула и прикусила губку, отчего ее веселая мордашка приняла крайне задумчивое выражение. Несколько мгновений она напряженно, морща лобик, о чем-то размышляла, а потом выстрелила в Тэру испытующим взглядом и спросила:

– Ты-ы-ы… ты поэтому с ними не пошла, да? Тоже думаешь, что их скоро ограбят? – Тут Ук пришла в голову новая мысль, и она испуганно всплеснула руками. – Ой! Так! Тебе надо срочно снимать этот твой комбинезон! Если кто из троиворовых узнает, что ты тоже из «этих», то… А комбинезон мы спрячем, а потом продадим где-нибудь подальше отсюда. Я тут в паре часов хода знаю одну «тошниловку». Она под Совнароем. А Совнарой с Троивором на ножах. Так что можно не бояться, что троиворовы…

– Не волнуйся, маленькая моя, – снова улыбнулась Тэра, успокаивающе обнимая свою юную, но очень деятельную сожительницу, – все будет хорошо, вот увидишь. Никто их не ограбит. Мои… люди из моего поселения сейчас ушли по делам, но обещали к вечеру вернуться. А они… они всегда выполняют свое обещание. Я знаю. Так вот, они вернутся и заберут нас к себе.

Ук уставилась на нее удивленном взглядом.

– Так тебя не изгнали? Почему ты тогда не вернулась?.. – Тут девочка замерла, уставившись на Пламенную округлившимися глазами, а затем прошептала: – Ты-ы-ы… ты меня не хотела бросать, да? А меня… меня в ваше поселение не пустили бы, да? А-а-а-а… – Она запнулась, но затем спросила слегка осевшим голосом: – А сейчас пустят, да? Тэра? Тэрочка?! Пустят, да? Ну, скажи-скажи-скажи!

– А ты бы хотела жить в моем поселении? – чуть заметно улыбнулась Пламенная. На самом деле вопрос был риторическим. Она бы ни за что не оставила девочку здесь одну. Но если бы та не согласилась, ее пришлось бы уговаривать. Нет, в том, что она уговорит, Пламенная не сомневалась. И обещание одеть ее в такой же комбинезон, какой был сейчас на Тэре, несомненно, послужило бы для Ук очень весомым аргументом. Но… вопрос-то все равно следовало задать.

– В поселении, где можно жить, думая, что все плохие больны, а все здоровые – добры? – Ук фыркнула. – Конечно! Не знаю, много у вас таких, но уж явно не ты одна. И если они есть, значит, у вас безопасно. Да и… – Она сверкнула хитрыми глазенками. – Ты-то, конечно, не будешь, но я-то уж точно смогу развести таких глупышей на какие-нибудь полезные вещи. А нам так еще много нужно. Ты же… – Тут Ук уставилась на Тэру настороженным взглядом. – Тэра, мы же и в вашем поселении будем жить вместе, да?

– Ах ты маленький меркантильный поросенок, – рассмеялась Тэра. – Не волнуйся, мы совершенно точно будем жить вместе. Можешь даже не сомневаться.

Ук тут же успокоилась, что мгновенно вылилось в еще одну порцию вопросов:

– А они точно придут? А когда? А ты уверена, что Троивор не наедет на них, чтобы…

Угомонилась Ук только через полчаса. Да и то, как сказать, – угомонилась… скорее слегка подустала. Причем не столько задавать вопросы, сколько сидеть на месте. Поэтому, уточнив, что до того момента, как за Пламенной придут «люди из ее поселения», совершенно точно есть еще пара часов, Ук вскочила на ноги и, сообщив, что ей надо срочно сбегать «в одно место», выбежала из норы… Тэра только успела вновь облегченно откинуться к стене и прикрыть глаза, собираясь по полной воспользоваться парой часов потенциальной тишины, как Ук влетела обратно и, бросившись к Тэре, повисла у ее уха, испуганно зашептав:

– Тэра, а там этот сидит, толстый…

– Толстый? – несколько удивленно переспросила Пламенная. Неужели этот урод рискнул? Да нет, не может быть. Он же совершенно точно знает, кто такие руигат… или как они здесь себя назвали. Вон, обосрался даже от страха…

– Ну да, «копач» этот, здоровый такой… который все время к тебе цеплялся. И не один. С ним еще двое. Одного я не знаю, а второй, который мордатый такой, точно из банды Троивора. Я его у «тошниловки» уважаемой Трубийи часто вижу. Он… он все время на меня так противно смотрит и лыбится…

Еще вчера Тэра бы просто обняла девочку и постаралась забиться поглубже в нору, в самый дальний угол лежака, молясь всем богам, чтобы те, кто остался снаружи, не рискнули бы нарушить «первый закон Руин», гласивший, что тех, кто находится в своей норе, трогать нельзя. Во всяком случае, открыто. Нет, этот закон не был непреложным. Людей, мирно спящих на своих лежанках, могли убить, ограбить, похитить… Да и каждый из живущих в Руинах знал не один случай (в том числе и произошедший на его собственных глазах), когда кто-то – воры, соседи и уж тем более держащие территорию бандиты совершенно бесцеремонно врывались к кому-нибудь в нору и творили там, что им было надо, не заморачиваясь сокрытием своих преступлений… Вот только каждый такой случай почти никогда не проходил бесследно. Ну, за исключением тех, когда воры или убийцы заявлялись тайно и их потом никак не получалось отыскать… А вот открытые действия непременно становились предметом подробного и тщательного обсуждения. И если окружающие приходили к выводу, что причина для такого попрания «первого закона» была недостаточно веской, то это грозило нарушителям большими проблемами. Наглому соседу или соседям могли просто надавать по морде. Или, если он или они были уж слишком сильны, объявить бойкот. А без поддержки людей, пусть слабой и меркантильной, выжить в Руинах было очень и очень непросто. Где сдать добычу? Где найти пищу, купить новые инструменты взамен сломанных или утраченных? Где разжиться одеждой и обувью? Да и вообще, уж каким бы ты ни был успешным «копачем», а и у тех случаются периоды неудач. И как тебе быть, если никто не просто не хочет с тобой общаться, а даже не согласен налить тебе в долг миски «тошновки»?.. Если же ты не просто «копач» или ремонтник, а, скажем, бандит или даже главарь банды, которая держит территорию… что ж, тут возможностей воздействия было, конечно, поменьше. Но… если пойдут слухи, что банда беспредельничает, что на ее территории никто слыхом ни слыхивал ни о каких законах, что тут творится черт-те что, с насиженных мест тут же начнет разбегаться население. За которым непременно последуют и мастерские, прачечные, «тошновки», бордели и так далее. На ком им зарабатывать-то, если люди разбегутся? А не будет денег – не будет и банды. Ибо на что ее тогда содержать? Нет, все вожаки, когда, скажем, начинаются терки с другой бандой, от которой надо отстоять территорию, отобрать вновь появившиеся хлебные «точки» или «выставить на бабло» за какой-нибудь нарисовавшийся косяк, обязательно толкают речугу насчет «чести», «братства» и всяких там: «покажем всем, что значит трогать таких крутых, как мы». Но на самом деле всем понятно, что никто из бандитской «пехоты» не то что за какую-то там эфемерную «честь», но даже за простое «спасибо» и пальцем не пошевелит. Только за жизненные ценности и деньги. А если банда лишается дохода – чем платить? Вот потому-то шанс на то, что «первый закон Руин» в этот раз, то есть в твоем конкретном случае, могут соблюсти, а не послать в задницу, был всегда… Но это было вчера.

Тэра решительно поднялась с лежака и, откинув висящий над входом полог, вышла из норы, всем своим видом показывая, как она рассержена. Толстяк тут же вскочил на ноги и испуганно уставился на нее. Мокрые штаны облепили ноги. А вот двое остальных остались спокойно сидеть.

– Что вы здесь делаете?

– Так это, мы ж… ну того… – замялся несостоявшийся насильник, – руигат же сказали, чтобы мы того… присмотрели.

– А я сказала, что не нуждаюсь в подобной охране.

– Ты, женщина, можешь говорить все, что тебе угодно… – лениво отозвался тот, которого Ук не опознала. Пламенной же показалось, что она его видела. Вроде как приходил как-то в мастерскую. Да не один, а во главе полудюжины бандитов. Видно, не простой «боец», а какая-то шишка, – …а мы будем делать то, что вожак сказал. Нам неприятностей с руигат не нужно.

Тэра зло усмехнулась:

– Эк они вас испугали.

– Не испугали, а объяснили, – все так же лениво пояснил тот. – А мы – люди умные, мы сразу поняли. Не то что банда Торшекойра. Те пыжиться вздумали… и где теперь их банда? А их территорию мы да Совнарой поделили. Так что – занимайся, чем там тебе надо, а мы тут посидим.

Тэра окинула его высокомерным взглядом и, развернувшись, двинулась в сторону норы. А за ее спиной послышалось шипение мордатого:

– Ишь ты, гля как идет, как задницей виляет… Го-ордая. Ух бы я эту гордую… – Хрясь! Да уж, судя по звуку, оплеуха, похоже, вышла знатная. Вон как сразу заткнулся…

– Ах ты сраный мангу… – взревело за спиной. Но почти сразу же послышался звук еще одной оплеухи.

– Хрясь! – причем эта вторая, похоже, была куда более сильной, чем первая.

– Курбум, ты чего? – На этот раз в голосе мордатого слышались непомерное удивление и обида.

– Заткнись! – все так же лениво произнес поименованный Курбумом. – Если до ТЕБЯ не дошло, что тут замешаны руигат, могу повторить для особо тупых.

– Так я ж ничего…

– И язык тоже распускать не надо. Целее будешь. И банде тоже не нагадишь. Осознал или как понятнее объяснить?

– Осознал…

Когда Тэра поднырнула под занавеску из тряпок, ее встретили восторженно-ошеломленные глаза Ук, которая тут же кинулась к ней на шею и зашептала:

– Тэрочка, а ты что, правда знаешь руигат?

Пламенная устало опустилась на лежак и кивнула.

– Да, я – знаю… но вот откуда их знаешь ты?

– Да ты что-о-о-о? – изумленно воскликнула Ук. – Да кто ж их не знает-то? Ой! То есть на самом деле их почти никто не знает. Ну, лично… Но про них знают все. Они такие… такие… ну просто ужас! Их все боятся! Все банды! Они тут стрелку забили банде Торшейкора. Отчего – никто точно не знает. Нет, говорят-то много разного, но что точно случилось – неизвестно… Ну так вот – на стрелку их всего пятеро пришло. А торшейкоровских раз в десять больше было. Так эти пятеро половину торшейкоровских одними ножами положили. И всех бы положили, но остальные разбежаться успели…

Тэра же, которую этот рассказ заставил лишь горько усмехнуться, погладила девочку по голове и скорбно произнесла:

– Вот они-то, Ук, и есть «мое поселение»…

Глава 11

– Что, опять третий маршрут? Да затрахало уже!

Шарказир Злобзаг ухмыльнулся.

– А второй или, скажем, пятый тебя еще не затрахал?

– Заткнись, и без тебя тошно, – зло отозвался «азгрушзарз» Жаксиманрзд. – Ни выпивки нормальной, ни баб… ну, кроме этих, блаженных. – Он, как и Злобзаг, тянул уже третий контракт, поэтому мог себе позволить в обращении с «звеграздром» кое-какие вольности. Впрочем, дело было не только в этом…

– А эти-то тебе чем не пришлись?

– Да ну их… их трахаешь, а они как деревянные. Отвернутся к стене, и все. Раньше хоть выли или орали, а теперь вообще бревна… Я лучше бордельной заплачу. Та хоть притворяется кое-как, а эти…

Шарказир вырос в трущобах Закизгамеша, города на астероиде, изглоданном шахтерскими комбайнами, как дорогой сыр, доступный только богачам. Он пробовал такой, когда подавляли восстание на Инискее. Это было в середине второго контракта, когда его в первый раз повысили до «звеграздра» – вожака шестерки «азгрушзарзов». Правда, ненадолго… Ух, и оторвались они там! И пограбили знатно. Он тогда аж троих рабов взял. Только за них удалось всего по десятку ушкаев бросить на кошелек… Ну да там, считай, всю планету в рабство продали. Так что рабов было… Вот и брали их у «азгрушзарзов» по дешевке. Да и остальной хабар тоже пришлось за копейки скидывать. Но он особенно не жалел. На выпивку и баб ушкаев хватило – и ладно. Легко пришли – легко ушли. У них в трущобах привыкли жить одним днем, потому что планировать на будущее было совершенно бессмысленно. В любой день можно было копыта откинуть – или от ножа торчка в темном переулке, или от случайного метеорита. Потому как противометеоритная защита куполов города сломалась задолго до рождения Шарказира. А скорее всего, даже до рождения его матери. А своего отца он никогда не видел. Как и отцов своих сестер и братьев. Поскольку отцы у них у всех были разные… Хотя, например, отца Загзманды, самой младшенькой, он видел. Не знал, нет… Как можно узнать человека всего за три посещения? Но видел. Точно. После его последнего посещения мать как раз отправилась на еженедельный осмотр к врачу секции, после которого вернулась, ругаясь сквозь зубы. Потому что снова залетела…

Нет, пока ребенок совсем мелкий – это даже хорошо. На него и воду лишнюю дают, и пайку выделяют. Но только до трех лет. А потом – живи как хочешь и корми чем найдешь. А что можно найти на астероиде, из которого все полезное давно уже добыли? Вот то-то…

Когда Шарказиру исполнилось пятнадцать, то есть «возраст контракта», половина его братьев и сестер уже отошли в мир иной. Старшего брата выкинуло в пустоту во время аварии на пневмотрассе, вместе с целым вагоном таких же неудачников. Средняя сестра выкашляла легкие после резкого падения давления в момент прорыва в соседней секции, в которую она направилась, сказав матери, что идет проведать подругу, а на самом деле – подзаработать ушкай-другой. На молодое тело всегда находились желающие… А еще один братишка просто пропал. Может, украли да продали на органы, а может, и вообще на мясо пустили. В городе на астероиде если нет работы, то и жратвы взять негде. Да и если работа есть – тоже особенно не пожируешь. За все приходится платить, даже за воздух. А братишка такой пухлый был, аппетитный…

В армию Шарказир попал случайно. Он туда совсем не рвался, ибо армия Сияющей республики была тем еще местечком. Редко кто из новобранцев дотягивал до конца первого контракта. Ну, так говорил Забжила Куч, одноногий ветеран, оттянувший лямку ажно двух контрактов. Ну, когда был не пьян. А не пьян он бывал очень редко. Военная пенсия как-никак, ушкаи имеются… На Закизгамеш Куч попал случайно. Потерял ногу во время боевой операции и был выгружен на астероид для лечения. Медсекция на его корабле была сильно повреждена, так что оказать требуемую помощь на месте не было никакой возможности. А всем известно, что если не запустить процесс регенерации в первые же пяток дней, то обычной процедурой уже не обойтись. Рана подживет и начнет зарубцовываться, а мозг начнет привыкать к тому, что у организма отсутствует заметная часть. И все… Нет, излечить подобную травму все равно можно. Современные медицинские технологии позволяют даже целое тело вырастить. Хотя это уже не шибко хорошо. Очень долго мозг будет привыкать к такому телу, боли будут разные, координация нарушена, но в принципе такое возможно. А уж ногу-то… Вся беда в том, что стоимость подобной операции сразу же возрастает на порядок и… уже не укладывается в сумму стандартной военной страховки. И хотя при заключении уже второго контракта любому ветерану предлагают подписать договор на дополнительную страховку, но соглашаются на это только всякие неженки из центральных миров. Суровые же парни с окраин и астероидов, как правило, решительно отказываются от подобных предложений. Добровольно пойти на то, что весь твой срок службы с тебя будут каждую зарплату снимать бабки за то, что тебе, может, и вовсе не пригодится? Нашли дурака! Поэтому дополнительной страховки у Куча не было. Но на то, чтобы уложиться в стандартную, у Забжилы оставалось еще три дня. Ну, или целых три дня… Вот он и решил, что если потратит денек на то, чтобы хорошенько оттянуться перед тяжелой операцией, никому от этого хуже не будет. Ну, очень хорошенько. По полной. А что – все равно ж в медкапсулу ложиться на регенерацию, заодно и интоксикацию снимут, не надломятся. Вот только аккурат в тот момент, когда Куч накачивался в припортовом баре дешевым пойлом, на соседнем астероиде Зигааг-2763, куда и переместились основные шахты после того, как Зазишамеш был выпотрошен до донышка, приключилась большая авария. Так что к тому моменту, когда он очухался и, страдая от сушняка и головной боли, дотащился-таки до медцентра, все медкапсулы в нем были забиты под завязку. Поэтому доблестного защитника республики вежливо попросили подождать. Дня три, а то и пять… И Куч понял, что попал. А куда идет доблестный защитник республики в том случае, если у него резко рушатся жизненные перспективы? Все правильно – туда же, откуда Забжила только что пришел. В бар. Тем более что суток пьянки на то, чтобы отойти от рейда и снять, так сказать, накопившийся стресс, Кучу явно было мало. Даже без подобных новостей. А уж с ними… Короче, Забжила, раскинув мозгами и поняв, что ничего сделать нельзя, решил выкинуть все проблемы из головы и продолжить увлекательное занятие, которому он не предавался уже почти полгода. С самого момента ухода в рейд. Ну, почти… Всем же известно, что «двигательные» завсегда брагу мутят. А ежели капитан понимающий, то есть шибко не лютует и экипаж сильно не щемит – так и чего покрепче сварганить могут. Но это ж все одно суррогат из грибов и водорослей. Вот Забжила и ушел в запой. Нет, по идее, он был обязан сразу же сообщить о возникшей проблеме на корабль или как минимум команде, но никаких официальных органов, имеющих отношение к флоту, в этом городе на астероиде, находящемся в самой заднице Вселенной, не было. Ну, кроме вербовочной конторы. Но кому интересен этот отстойник для полудохлых инвалидов? И это означало, что отправлять сообщение по гиперсвязи ему придется за свой счет. А вот этого Забжила делать категорически не собирался. Неписаный кодекс доблестных защитников гласил, что свои деньги они могут тратить только на выпивку и баб. А за все остальное должна расплачиваться родная республика. Причем в это «остальное» входили разгромленные пивные и бары, разбитые морды гражданских и полицейских, а также разбитые окна и поваленные заборы… ну, там, где они имелись, конечно. Буде такие неприятности приключались… А они приключались, и часто. Так что Забжила, как истинный доблестный защитник, поступил строго по этому кодексу. То есть снова напился. От огорчения и, так сказать, в знак протеста.

Через полгода в вербовочный пункт на Закизгамеше, который был единственной организацией в городе, имеющей хоть какое-то отношение к военному ведомству, пришел запрос – отчего это, мол, доблестный защитник республики так задержался в столь откровенной дыре. На это местный вербовщик, дряхлый и седой как лунь «звеграздр», сообщил, что «азгрушзарз» Сиятельной республики так до сих пор и ходит одноногий. После чего Забжиле в течение суток пришло уведомление о том, что армия разрывает с ним контракт и назначает ему минимальную пенсию. Это ветерану-то на втором контракте! Куч потом ходил к вербовочному пункту, ругался, даже стучал по тяжелой двери обрезком вентиляционной трубы, но все было бесполезно. Сияющая республика явила свою волю.

Ну так вот, судя по рассказам Забжилы, в армии было несладко. Особенно на первом контракте.

– На первом контракте вы все – мясо, – поучал он молодняк в те моменты, пока еще мог что-то говорить. – И совать вас будут во все задницы, которые только смогут найти. Потому как если сдохнете – невелика потеря. Мяса-то везде много, и набрать новое можно запросто. Эвон, даже и в вашей дыре вербовщик сидит. Поэтому с первого контракта, дай Основатели, каждый десятый до конца дотягивает. Вот второй контракт – уже другое дело…

Так что по всему выходило, даже такая жопа мира, как Закизгамеш, и то давала больше шансов выжить, чем армия. Вон, из семьи Злобзага за пятнадцать лет только половина детей передохла, а не каждый десятый за десятилетний контракт… Ну, как выходило, если Куч не брехал. И Шарказир решил не испытывать судьбу. До того момента, пока не вляпался в разборки с кодлой из двадцать седьмого сектора…

Двадцать седьмой сектор вообще был еще той клоакой. Во-первых, его системы жизнеобеспечения находились уже на последнем издыхании. Поэтому воняло там – мама не горюй… Во-вторых, защитная оболочка купола и изолирующие переборки в этом секторе были уже настолько ободраны местными, мастерившими из них примитивные личные ячейки, что частичная разгерметизация сектора происходила по несколько раз в неделю. То есть купол «плыл», как это называли в Закизгамеше, не только от более-менее крупных камней и щебня, но даже от песка, которого носилось в пустоте вокруг города просто тучи. А что тут сделаешь – шахты… Поэтому аварийные службы на вызовы в двадцать седьмой сектор обычно ехали не торопясь. Авось пока доберемся, еще прорыв нарисуется – заодно все и устраним. Ну, чтобы лишний раз не гонять. Вследствие чего в секторе была самая высокая смертность… Впрочем, подобная ситуация имела не только негативные последствия. Например, жилье здесь стоило копейки. И не только жилье… Да и местная добровольная аварийная команда, каковые имелись в Закизгамеше в любой секции, была натренирована едва ли не лучше штатной аварийной службы. Впрочем, а куда местным было деваться-то? Тормознешь или накосячишь – сдохнешь. Но зато местные и жили быстро, и отрывались по полной. Поэтому любой житель города на астероиде знал: если тебе нужно как следует оттянуться… ну, то есть совсем как следует, до отказа, – дуй в двадцать седьмой и моли Пустоту, чтобы пока ты там, она не пришла в сектор за очередной порцией жертв.

Дорожку местным Шарказир перешел вполне сознательно. Деньги нужны были. Впрочем, кому и когда они были не нужны? А план, как ему казалось поначалу, был хорош. Засыпать в использованную упаковку из-под комплектов изолирующих прокладок для воздуховодов, в которой в секторе толкали изготовленную здесь же «дурь», пыль из старых наносов на фильтрах воздушных коллекторов и толкнуть это местным и пришлым торчкам как первосортный товар… С учетом того, что расходы намечались только на взятки техникам для доступа в магистральные венттоннели, патрульным, чтобы пропустили в сектор, и на ежедневную аренду мобильного терминала, – прибыль от операции планировалась очень хорошей. Чуть ли не один к десяти по отношению к затратам… И ее можно было еще увеличить. Причем раза в три. Если отказаться от аренды терминала и работать напрямую. Но поразмыслив, Шарказир решил не жадничать. Ибо существовала немалая вероятность, что «торчок», вколов себе разведенный раствор подобной пыли, почти сразу же окочурится (ой, сколько всякого дерьма оседает на фильтрах воздушных коллекторов). А стандартный протокол службы поддержания правопорядка Закизгамеша в случае обнаружения тела предусматривал съем информации с финансового импланта погибшего за последние сутки и сохранение их в памяти служебного искина. Так что уже после второго трупа идентификационный номер финансового импланта самого Злобзага попал бы на заметку службе поддержания правопорядка, а после третьего к нему бы точно пришли с вопросом – а что именно такого он продал погибшим, после чего они так быстро окочурились? А так – кто будет беспокоиться насчет «торчков»?

Как выяснилось чуть позже – такие нашлись. В первую же неделю деловой активности молодого предпринимателя у местной кодлы окочурились ажно два десятка клиентов подряд. И ее руководство сильно заинтересовалось причинами столь внезапного мора, заметно обрезавшего доходы от налаженного бизнеса. А выяснить эти причины оказалось не так уж сложно. Город на астероиде оказался буквально переполнен массой различных датчиков, галокамер и сенсоров. И хотя из них работала едва ли десятая часть, да и та не слишком хорошо, но за пару недель наблюдений Шарказира таки вычислили… Потому-то ему и пришлось бросать все и на всех парах мчаться из своей норы в одно-единственное место, в котором его могли укрыть от гнева этих беспредельщиков. И не потому, что в городе на астероиде так уж сильно уважали армию, власти или Сияющую республику в целом. Нет, любой житель Закизгамеша в гробу видал и первую, и вторые, и третью. Еще и плюнул бы на могилку… Просто большая часть пополнения, которым город обеспечивал вооруженные силы Сияющей республики, появлялась на пороге вербовочного пункта точно так же, как и Злобзаг, – взмыленными, надсадно дыша и затравленно барабаня в запертую дверь. Поэтому весь механизм был уже отработан. Шарказира вдернули внутрь, сунули ему под нос контракт, сняли проекцию радужки, код ДНК и старомодные, но еще кое-где использующиеся в системах не сильно ограниченного доступа отпечатки пальцев, после чего воткнули в модуль санобработки и меддиагностики, смонтированный прямо в транспортном контейнере, который тут же был отправлен в припортовый район. Так что к тому моменту, когда дверь в вербовочный пункт была-таки отжата гидравлическим домкратом и кодла из двадцать седьмого сектора ворвалась внутрь, Злобзаг уже был оценен, переупакован и засунут в одноразовую анабиозную капсулу. Более того, к этому моменту капсула с ним внутри уже отлетала от астероида, на котором Шарказир родился и вырос, находясь в малой транспортной ячейке палубы B (последней из герметизированных) очередного рейсового рудовоза, увозившего из Закизгамеша стандартный груз обогащенных рудных окатышей. Несмотря на то что основные шахты были уже давно перенесены на Зигааг-2763, обогатительные фабрики туда переносить не стали…

– Ладно, загружаемся, – коротко бросил «звеграздр» и, мотнув головой, двинулся к раздолбанному малому транспортеру. Их захолустный гарнизон снабжался по остаточному принципу, вследствие чего ресурс немногих оставшихся на ходу глидеров берегли, запуская только для тревожных групп и дальнего поиска. Буде в таковом возникала необходимость, конечно. А патрули, отправлявшиеся по обычным маршрутам, использовали наземный колесный транспорт типа малых транспортеров.

Патруль выехал за ворота минут на двадцать позже, чем было указано в маршрутном листе. Но на такие задержки никто уже давно не обращал никакого внимания. Что, впрочем, было совершенно обычным делом для таких вот забытых Пустотой гарнизонах. Хорошо еще, что вообще вышел. Ибо патруль здесь был совершенно бесполезным и, более того, абсолютно бессмысленным. Ну что могло произойти в этой дыре? Кому она нужна и интересна? И чем? Вон, даже шахтерские станции в этой системе разворачивать не стали. И местных рабов завозить тоже.

Операция по захвату этой планетки, произведенная вторым корпусом седьмого сектора вертикального дистрикта, была осуществлена почти полторы сотни лет в интересах «обеспечения логистической связности». И считалась региональной. Потому и выделили всего один корпус… Ну не было на этой планетке ничего угрожающего Сияющей республике. Да и хоть как-то интересного ей тоже. Просто стратегический искин дистрикта просчитал, что пути снабжения армий передового рубежа опасно удлинились и стали уязвимы, и построил новый маршрут, снижающий эту уязвимость до приемлемого уровня. После чего второй корпус и получил приказ. И выполнил. А им теперь приходится мучиться…

Когда они отъехали до комплекса Маяка на пару звезгед, Жаксиманрзд зло отшвырнул рукоятки наведения станкового плазмомета, открыл забрало шлема и смачно сплюнул в сторону.

– Да пошло оно все!

Шарказир неодобрительно покачал головой. По идее, он сейчас должен был сделать подчиненному строгое замечание. Так требовал устав и-и-и… и вообще. Кроме Жаксиманрзда в «звезгре» Злобы состояло еще пятеро доблестных защитников Сияющей республики, из которых двое в настоящий момент находились в этом транспортере. И если попустить подобное Жаксиманрзду, то вскоре можно ожидать, что и остальные начнут вести себя точно так же. А это непременно приведет к тому, что «звеграздру» прилетит немалая плюха. За подрыв субординации и допущенное в «звезге» разгильдяйство. Но… одернуть или, как раньше, прямо вписать оборзевшему «азгрушзарзу» кулаком в ухо Шарказир не мог. Причиной этого являлось то, что два дня назад он в пух и прах проигрался Жаксиманрздру в «узагразд». На всю недельную получку. И даже чуток побольше. Злобзаг тихонько вздохнул – ну надо же было так перебрать браги… Так вот, по неписаному кодексу такие долги отдают сразу же. Немедленно. А если не могут, то милостиво согласившийся немного подождать кредитор по традиции становился по отношению к должнику в весьма привилегированное положение. В рамки которого удар кулаком в ухо явно не укладывался. Как и показательная выволочка за теоретически не столь уж и серьезные нарушения. Но «азгрушзар» совершенно точно оборзел. И вскоре, когда «звеграздр» отдаст долг, того ожидало несколько крайне неприятных дней. Шарказир сумрачно зыркнул на вольготно откинувшегося на сиденье наводчика Жаксиманрзда, а потом перевел взгляд на пару сопляков первого контракта, не рисковавших коситься в сторону ветеранов, но явно жадно прислушивающихся к происходящему, и еще сильнее помрачнел. Э-эх… когда Злобзаг был простым «азгрушзарзом», его страшно бесила фраза: «Куда „азгрушзарза“ ни целуй – всюду жопа!»

Но теперь он хорошо осознал ее мудрость и глубину… Первый раз он получил звание «звеграздра» двенадцать лет назад. Еще в начале второго контракта. И… потерял его как раз именно из-за таких вот долбодятлов, как Жаксиманрзд. Не осознал Шарказир тогда вовремя, что перешел из категории подчиненных в начальники, не понял, что теперь за все, что творится в его «звезгре», отвечает собственной задницей. Попытался вести себя с этими уродами по-человечески. А они… Да что там говорить! «Азгрушзарзов» надо драть, драть и драть. Постоянно. Методично. Чтобы не было у «азгрушзарза» ни мгновения продыху. Незанятый «азгрушзарз» – считай преступник. Ну да набирают-то их из кого? Не Злобзагу спрашивать. По себе знает…

– А как ты думаешь, старшой, долго нам еще на этой планетке париться?

Злобзага слегка передернуло. Ну ладно, забрало откинул, но так откровенно панибратствовать-то зачем? «Мясо» же слушает. Но у Жаксиманрзда, похоже, от случившегося совсем снесло башку… Ну да ничего, через два дня получка, и он вернет этому уроду остаток долга. И уж тогда оторвется на нем по полной. Ох, и потопчется… «Звеграздр» зло скрипнул зубами, но ответил почти вежливо:

– Ты что, забыл, когда у тебя контракт кончается?

– Да я не об этом, – криво усмехнулся «азгрушзарз», – я вообще. Сколько еще здесь республика войска держать будет? Ее же захватывали, чтобы Маяк поставить. Ну, чтобы новый маршрут до передового рубежа проложить. А с того момента он уже эвон куда ушел. За полторы сотни лет-то… Так что вскоре новый маршрут прокладывать придется. И зачем мы тогда тут будем нужны?

«А то мы сейчас тут очень нужны», – сварливо подумал «звеграздр». Но вслух произнес другое:

– Ты на занятиях спишь, что ли? Сказано же, куда Сиятельная республика пришла – оттуда она никогда не уходит, обеспечивая право, порядок и демократию! – И, покосившись на кривую ухмылку подчиненного, добавил: – А кроме того, должны же в армии быть такие места, куда можно отправлять таких залетчиков, как ты.

– Сам такой, – лениво отозвался «азгрушзарз» и, расстегнув подбородочный ремешок шлема, сдвинул его на затылок. Это уже было нарушением всех и всяческих норм и уставов. Но Злобзаг только угрюмо покосился на Жаксиманрзда и… тоже расстегнул свой шлем. Ну достало его уже все, а особенно эта чертова планетка в самой заднице Вселенной…

Когда они добрались до невысоких холмов, после которых маршрут патруля уходил к морю, Шарказир пнул сапогом сопляка, которому сегодня выпало вести транспортер, и угрюмо буркнул:

– Притормози здесь.

Тот сбросил ладони со снятыми перчатками панели управления и, повернув голову, удивленно уставился на «звеграздра». Но Шарказир молча выкинул ноги из люка и спрыгнул с транспортера. Спустя мгновение за его спиной глухо бухнули о землю подошвы еще одних сапог. Злобзаг скривился. Вот ведь урод – ну куда попер без команды? И ведь не скажешь ничего…

– Куда идем, старшой?

– Ты – никуда. Здесь постоишь, поглядишь по сторонам. А я вон до тех развалин прогуляюсь.

В принципе передвижение в одиночку во время пребывания в составе патруля было запрещено. И еще три дня назад Шарказир за такое сам бы вывернул нарушителю задницу наизнанку. Но… ему нужны были деньги. А здесь можно было заработать дюжину-другую ушкаев. Ну, если повезет…

Повезло. Через десять минут Злобзаг вернулся к транспортеру, волоча за собой башку «рогатика», местной твари, получившей свое название благодаря причудливым рожкам, украшавшим его череп. «Звеграздр» обнаружил их небольшое стадо, пасшееся на этих холмах, еще с месяц назад. И проговорился об увиденном (красочно расписав его) во время очередной попойки в гарнизонном баре. Впрочем, как позже выяснилось, болтовня оказалась в тему. Потому что через день к нему подошел один из тех молоденьких сопляков-офицериков, которые прибыли на их базу с последним конвоем, и сообщил, что если Шарказир принесет ему «охотничий трофей», то он готов заплатить за него «от дюжины ушкаев». Ну, в зависимости от того, насколько трофей окажется впечатляющ. «Звеграздр» потом два дня мучился, лазая по скудным ресурсам местной сети, прежде чем разобрался, что же это такое «охотничий трофей». Как выяснилось, так именовалась башка какой-нибудь твари, украшенная ее «типичным признаком» типа рогов, «живописных» клыков, бороды характерной формы или, там, рога на носу… которую всякие шишки из высшего света любили развешивать на стенах своих гостиных над камином. Никакого иного практического смысла подобный «трофей», судя по той информации, что Злобзаг сумел раскопать, более не имел. Но если люди готовы платить деньги за подобную муть, кто он такой, чтобы мешать им в этом идиотизме? Тем более, если на этом можно неплохо заработать.

Насчет обработки башки удалось договориться в мастерских. Ловушку Шарказир сварганил сам. Осталось разобраться с тем, что можно использовать в качестве приманки… Сегодняшняя попытка была третьей. И первой удачной. Два предыдущих образца приманки «рогатики» проигнорировали.

– И что, старшой, много на этом собираешься поднять?

«Звеграздр» бросил на своего «кредитора» злой взгляд и нехотя ответил:

– Не знаю еще. Мож дюжина обломится.

Жаксиманрзд завистливо вздохнул. Вроде деньги и не то чтобы большие, но вот так поднять их, считай, с земли за десять минут…

Он с шумом втянул воздух своим широким носом, по которому в республике безошибочно узнавали уроженцев Граздмксизагда – мира, расположенного очень близко к короне их местной звезды, отчего жизнь там была сосредоточена в узких пятнах, прилегающих к полюсам. Причем по меркам всех остальных граждан республики там все равно было настоящее пекло… Когда транспортер добрался до конечной точки маршрута и пошел на разворот, «азгрушзарз» задумчиво спросил:

– А ты думал, чем будешь заниматься после того, как уйдешь из армии «звеграздр»?

Шарказир, занятый очисткой своего трофея от лишнего мяса и иных ненужных наполнителей, на мгновение замер, покосился на своего подчиненного и хмыкнул:

– Думал. К концу первого контракта я мечтал купить себе домик где-нибудь в тихом месте на окраинном мире и устроиться там, дабы никогда не видеть вокруг ни единой тупой и злобной рожи типа тех, на которых я насмотрелся за время службы. На втором контракте я планировал по его окончании уехать куда-нибудь в центральные миры и поселиться в маленьком городке с патриархальными порядками, где можно вести спокойную жизнь мирного обывателя. А сейчас… сейчас я не думаю ни о чем. – Он сделал паузу, вздохнул и, повернув голову к Жаксиманрзду, твердо произнес: – Но одно я знаю точно. На четвертый контракт я ни за что не согла… – Тут он запнулся, вздрогнул и резко развернулся, потому что глаза сидящего рядом «азгрушзарза» внезапно едва не выпрыгнули из орбит, а в следующее мгновение он очумело просипел:

– Скала…

Глава 12

Ликоэль проводил взглядом движущийся транспортер и откинул бинокуляр на лоб. Сегодня патруль чуть запоздал. Обычно он проезжал этот поворот дороги, которая в этом месте взбегала на карниз, тянущийся вдоль узкого неглубокого ущелья, на несколько минут раньше. Но эта задержка была несущественной. Ликоэль повернул голову и махнул рукой. Четверо бойцов в маскировочных накидках, залегшие при приближении машины (хотя противник вряд ли мог разглядеть их здесь, на террасе, возвышавшейся над скальным карнизом, но кто его знает…), тут же вскочили на ноги и легкой рысью понеслись вперед, аккуратно неся в руках… ведра. Добежав до узкой расщелины, причудливо извивающейся почти по самому обрезу террасы, они опрокинули туда оба имеющихся у них ведра, после чего развернулись и уже куда более скорым аллюром помчались к водопадику, низвергающемуся со скалы в сотне шагов левее. Ликоэль проводил их взглядом и покосился на еще одну фигуру, замаскировавшуюся совсем рядом с той расщелиной, в которую руигат и таскали воду. Та, как видно, почувствовав его взгляд, чуть приподнялась и, повернув голову, негромко произнесла:

– Пока 6.342. Еще ведер двадцать надо…

Ликоэль согласно кивнул и снова опустил бинокуляр, переключив его в режим трансляции и выведя на окуляры изображение, получаемое с висящего над дальним концом ущелья «глаза». Этот, изготовленный в уже полностью развернутом промышленном секторе Бункера, воздушный разведчик отличался чрезвычайно малыми сигнатурами во всех диапазонах ЭМИ-излучения (в том числе и видимом) и теоретически не должен был засекаться не только подвижными сканерами, которые могли быть установлены на транспортере патруля, но и даже стационарными системами с дальности более ста метров. Теоретически… Как там обстоят дела с практикой, еще предстояло выяснить. Поэтому Ликоэль старался держать «глаз» на расстоянии, не менее чем в три раза превышающем расчетно-безопасное.

Текущий этап проекта руигат пока развивался вполне успешно. Новобранцы с Олы обтесались, привыкли к дисциплине, овладели первоначальными умениями, избавились от, так сказать, «налипшей пены»… ну, по большей части. А меньшая – сочла за лучшее заткнуть свои гнилые привычки себе в жопу и не отсвечивать. И этого в настоящий момент было достаточно. Нет, гнилая сущность этой «пены» рано или поздно где-то проявит себя, но (опять-таки пока) все было в порядке. Что же касается будущего… так никто и не собирался пускать дела на самотек. По расчетам адмирала, минимальное количество войск, необходимых для начала активных действий, составляло примерно усиленную бригаду. Потому как численность захватчиков, к удивлению Старших инструкторов, оказалась куда как меньшей, чем считалось первоначально. Ибо огромная база противника, исходя из площадей и объемов которой и строились планы, по результатам наблюдений и перехватов оказалась заполнена едва на десятую часть. А это означало, что проект точно ожидает еще одна волна пополнения. Со всеми теми проблемами, с которыми им пришлось столкнуться при первом наборе. Который руигат произвели на Киоле. Вот тут-то «пена» и должна была вновь проявиться во всей своей красе. Потому что по отработанным шаблонам рядовые предыдущего потока должны были стать старшими стрелками и командирами отделений, командиры отделений – взводными и заместителями ротных, взводные – ротными и офицерами управления батальонов… ну и так далее. Ну как тут какому-нибудь уроду не начать куражиться над новичками? Так что «пене» некуда будет деваться – точно проявится. Ну, натура у нее такая. Вот тогда и произойдет окончательная очистка…

А вот после окончания следующего этапа руигат как раз и должны были достигнуть численности и боевых возможностей того, что адмирал именовал «усиленной бригадой». После чего и планировалось перейти к активной деятельности по освобождению планеты… Ну, если, конечно, все будет развиваться как планируется. Впрочем, вот на это надежды у Ликоэля было не очень-то и много. Вон, даже на родной Киоле и то все пошло наперекосяк, а уж здесь-то…

Ликоэль вздохнул и движением глазных мышц, отслеживаемых датчиками бинокуляра, вошел в меню управления «глаза», подняв его чуть повыше и отправив следом за уже скрывшимся транспортером. Обычный маршрут патруля после выхода из ущелья пролегал вдоль северного берега озера, в которое впадал протекавший по дну ущелья ручей, потом поднимался в невысокие сопки, тянувшиеся от озера к лесу, образовавшемуся на том месте, где во времена до Потери располагался огромный сафари-парк, и уже в самом конце сбегал к побережью, вдоль которого тянулся аж до самого мыса, служившего конечной точкой этого маршрута. После чего патруль разворачивался и уже безо всяких заездов к лесу и сопкам двигался по берегу моря обратно, к Маяку, возвращаясь опять-таки через ущелье… Этот участок патруль проходил, как правило, минут за сорок. Так что, учитывая, что на транспортере могут быть установлены активные сенсоры (при прохождении транспортера мимо засады никаких излучений засечено не было, но ведь они могли, например, быть отключены), все приготовления к операции следовало закончить уже минут через тридцать пять максимум, а лучше через тридцать. Этого времени на изготовку к их, прямо скажем, очень и очень необычной атаке вполне должно было хватить. Так что наблюдение через «глаз» было нужно еще и на тот случай, если произойдет что-нибудь непредвиденное, и патруль по каким-то причинам повернет назад гораздо раньше. Ибо лучше уж вообще отказаться от нападения, чем провести его неудачно и при этом дать понять «желтоглазым», что их господству на планете хоть что-то угрожает. Иначе на всех планах по увеличению численности руигат и развертыванию дополнительных сил можно было сразу же поставить большой и жирный крест. Если захватчики узнают, что на Киоле появилась сила, способная бороться с ними на равных, они тут же примут меры к ее немедленному уничтожению, в числе которых несомненно будут и переброска контингентов, и прибытие на постоянную дислокацию флота, и разворачивание сети контроля поверхности. А все это обречет проект руигат на неудачу.

– Семнадцатое и восемнадцатое, – пробурчал себе под нос Смач и, дождавшись, пока вода стекла со ствола, засунул щуп динамометра в щель между набухшим древесным стволом и гранью валуна. 6.778… Пожалуй, действительно еще пару ведер, и хватит. По расчетам, чтобы сорвать с места этот кусок скалы, уже довольно сильно отделенный от ее основного тела и нависший над проходящей внизу дорогой, достаточно «семерки». Откуда это было известно и что означает эта цифра – Смач не знал. Да и совсем не переживал по этому поводу. Операцию готовили Старшие руигат, причем уже довольно давно. Какие приборы при этом использовались и какие расчеты выполнялись – ему было неизвестно. Но вот то, что подходящее место искали долго и тщательно – он знал точно. Потому что сам принимал активное участие в этих поисках…

На следующее утро после торжественного вручения ему клинка Вооруженного бывший «копач» проснулся… нет, не знаменитым, а с дикой головной болью. Этот чертов «вполне неплохой бурбон», оказавшийся легендарным напитком руигат, по отношению к которому они все испытывали какое-то, прямо скажем, нездоровое благоговение, оказался той еще дрянью. То есть сразу-то Смач этого не понял. Наоборот, когда прошел шок от первого глотка, опалившего рот и гортань, и жаркая волна мягко ударила в голову, ему показалось, что ничего более… волшебного он в жизни не пробовал. Мир вдруг расцвел новыми красками. Сидящие вокруг Смача руигат внезапно стали восприниматься настолько родными и близкими, что он едва не прослезился и попытался донести это отношение своим новым друзьям или даже родственникам. Правда, с этим возникли небольшие проблемы, потому что язык отчего-то слушался плохо. Так что внятное выговаривание слов оказалось поначалу сильно затруднено, а чуть погодя и вообще невозможно. Нет, Смач пытался, честно, но… после каждой порции бурбона получалось все хуже и хуже. Так что вечер явно удался. А вот утро…

– Пи-и-и-ить, – хрипло простонал он куда-то в пространство, шмякнувшись с кровати на брошенный рядом с ней тонкий тряпичный коврик и замерев. Потому что любое движение отдавалось в висках волнами боли. Полежав так минуты три, Смач осознал, что если он не сумеет в ближайшее время оросить горящую гортань хоть какой-нибудь влагой, этот огонь просто выжжет его изнутри. Поэтому он, постанывая, с трудом перевернулся на живот и осторожно принялся переводить свое тело в… несколько более вертикальное положение.

Когда шестая попытка наконец-то закончилась тем, что он все-таки героически встал на четвереньки, Смач понял, что он тут и умрет, рядом со своей кроватью. Если ему никто не поможет… Поэтому он снова собрался с силами и страдальчески прохрипел:

– Пи-и-ить… – прохрипел, потому что голосовые связки ему окончательно отказали.

Призыв оказался услышан. Откуда-то (точное направление его измученный и полуубитый мозг идентифицировать отказывался) послышались неторопливые шаги, после чего голос, в котором даже бывший «копач» явственно различил густой оттенок иронии, насмешливо произнес:

– На, болезный. – И сразу же после этого Смач почувствовал, как в его воспаленные губы уткнулось нечто прохладное и-и-и… влажное! Он сделал глоток, другой, понял, что это не вода… но и не трижды проклятый бурбон, поэтому не остановился, продолжая судорожно дергать кадыком.

– Ух-х-х, – облегченно выдохнул страдалец, когда живительная влага в поднесенном сосуде наконец-то закончилась. Это было немыслимое блаженство… На пару мгновений. Ну, пока он замер, стоя на корточках у кровати и опираясь на нее плечом. А потом он попытался встать и…

– А-а-а-а-а-а-а, моя голова…

Неведомый спаситель, разглядеть которого как раз и помешала острая головная боль, вспыхнувшая в тот момент, когда Смачу показалось, что самое страшное позади, выждал около минуты, после чего сунул ему в рот какую-то капсулу и приказал:

– Раскуси, проглоти и подожди пять минут. Должно подействовать.

И действительно, вскоре стало заметно легче. Настолько, что Смачу удалось-таки разлепить глаза и рассмотреть своего спасителя. Это оказался тот самый руигат, который вчера вручал ему клинок Вооруженного. Бывший «копач» несколько мгновений рассматривал его, судорожно пытаясь вспомнить, как того зовут. Ну, ведь он же вчера говорил Смачу свое имя. Ну точно же…

– Э-э… Ликоэль? – облегченно выдохнул он после того, когда столь напряженный процесс привел-таки к запланированному результату.

– Да, – усмехнувшись, кивнул тот. – Это я. Посмотрел вчера, как ты накачивался бурбоном, и решил, что лучше будет с утра зайти за тобой самому, а не ждать, пока ты соизволишь очухаться и найти меня самостоятельно. Поэтому попросил дежурного по роте позвонить мне, как только ты… э-э-э, подашь признаки жизни. И не будить тебя на зарядку. Так что цени мою заботу.

– Спа… сибо, – запнувшись, выдавил из себя Смач. – Чудовищная вещь. Ну, это ваше пойло.

Нет, спиртное он уже пробовал. Не нажирался до беспямятства, как многие из «копачей», но выпивал время от времени. Пива там и даже перегон. Не то чтобы часто – и денег было жалко (алкоголь в Руинах стоил дорого), и кайфа от подобных вещей он особенно не испытывал. Так что пил либо за компанию, либо чтобы снять напряжение. После тяжелого рейда, например. Но всем им до этого бурбона было далеко. Он был просто убойным.

– Ничего, привыкнешь, – обнадежил его руигат, – а теперь быстро встал, умылся и пошли за мной.

– Куда? – не понял Смач, недоуменно осматривая расположение. В нем никого не было. Зато со стороны полосы препятствий, начинающейся в сотне шагов от последней койки, слышались отрывистые команды, гулкий топот и хриплое дыхание. Там явно вовсю шли занятия.

– Я хочу предложить тебе перейти в мое подразделение, – пояснил руигат. – Оно называется «взвод разведки». Я собирался немного просветить тебя насчет того, что это такое и для чего нужно. Ну, а если ты согласишься, то тебе придется переехать в другое помещение, в котором взвод и будет располагаться.

– Понятно, – кивнул Смач, потом окинул руигат цепким взглядом, улыбнулся и уточнил: – А можно я тогда сразу свои вещи прихвачу? Ну, чтобы второй раз не ходить.

– Уверен? – усмехнулся руигат. – Ты же даже не представляешь, с чем столкнешься.

– Уверен. – Смач усмехнулся в ответ. – Раз уже вы там, наверху, решили, что именно ты первым сделаешь мне предложение, поскольку, как мне кажется, у вас там в планах должны быть и какие-то другие подразделения, кроме обычных рот или твоего «взвода разведки» то, я думаю, мне стоит с ним согласиться.

– Что ж, вижу, что я не ошибся и ты мне вполне подходишь, – уже не усмехнулся, а широко улыбнулся руигат. И протянул ему руку. Которую Смач с удовольствием пожал. Вот так он и оказался в разведке…

– Девятнадцать, двадцать… хватит! – Смач взмахнул рукой, останавливая «водяной конвейер», состоящий из его сослуживцев по взводу. Давление распираемого дерева на камень уже достаточно велико. А в нужный момент оно еще больше увеличится с помощью непонятного прибора, врученного Смачу. Он назывался варизиратор. Как работает этот прибор, Смач представлял смутно. Нет, ему объясняли, но… что такое «изменение вектора и увеличение градиента сильного взаимодействия», он так и не понял. Да и хрен с ним. Главное, он понял то, что включение варизиратора на полную мощность должно увеличить накопленное давление приблизительно на десять процентов, вследствие чего оно гарантированно превысит семь единиц. В принципе даже 6,778 единиц, которые показал динамометр еще в прошлый раз, вполне должно было хватить. Но Герр Старший инструктор, проводивший инструктаж и вручивший ему этот прибор, приказал поднять давление не менее чем до 6,850. А всем было известно, что Герр Старший инструктор еще тот педант…

Транспортер появился позже, чем ожидался, – через пятьдесят с лишним минут. К тому моменту все было уже давно готово. Ликоэль стал всерьёз опасаться, что обильно залитое водой дерево слишком разбухнет и кусок скалы оторвется прежде, чем появится цель. А это поставит крест на сегодняшней операции. Что было бы весьма плохо. Потому что проект уже достиг того момента, когда планирование дальнейших шагов требовало знания таких особенностей противника, информацию о которых можно было получить только из первых рук. Нет, врага изучали давно и скрупулезно. Начали еще на Киоле, прошерстив все записи внешних станций и даже составив для их персонала специальную «программу сбора научных данных», результаты которой были тщательно обработаны. Ну а на Оле уже развернулись вовсю. Да что там говорить, если подавляющее число боевых задач во время практически каждого полевого выхода разведгрупп его взвода формулировались в виде: «опрос местных жителей», «наблюдение» или «установка многофункциональных сенсоров». Нет, были и другие задачи, но, как правило, не вместо, а вместе с этими. Так что к настоящему моменту почти всю информацию, которую можно было добыть подобными способами, они уже получили. Теперь же руигат требовалось нечто большее, чем слухи и комплекс снятых параметров. Потому что было необходимо понять, как и чем враг их встретит, точное количество противника, каким образом устроены и как укреплены его объекты, как осуществляется их энергоснабжение, связь, уровень мотивации и моральное состояние его войск и… Да много еще каких вопросов настоятельно требовали ответов. От всего этого зависела тактика действий руигат. Нет, кое-что уже сделали. Недаром кроме разведвзвода в составе их подразделения (или уже части?) были сформированы минометный взвод, артбатарея, зенитный взвод… и еще несколько подразделений со столь непривычными уху названиями. И они уже приступили к освоению новых и очень необычных видов оружия, изготовленных в производственном секторе Бункера. Но… никто пока не знал, насколько это оружие, требования к боевым свойствам и характеристикам которого были сформулированы только лишь исходя из опыта Старших инструкторов, будет соответствовать реальным задачам, которые планируется решать с его помощью. Ибо ситуация, когда взрыв минометной мины не нанесет противнику достаточного ущерба, а попавший снаряд не пробьет броню боевой техники, был вполне вероятен. Получить подобное знание самым простым и надежным путем, то есть боевым применением оружия и сбором статистики повреждений, пока не представлялось возможным… Ну, если они хотели набрать максимум боеготовности и боеспособности до перехода конфликта в активную фазу. Поэтому после всестороннего анализа возможных вариантов было принято решение получить необходимую информацию, как выразился адмирал, «эмпирическим путем». То есть (как выразился уже Товарищ Старший инструктор) – «взять языка». Причем взять его следовало очень… нежно и незаметно, то есть так, чтобы «желтоглазые» и дальше оставались в неведении о том, что на Оле появилась некая сила, которая может представлять для них реальную опасность. Вот почему и был разработан столь мудреный план…

Когда окуляры «глаза» наконец-то обнаружили длиннющий хвост пыли, тянущийся за слегка прибавившим в скорости транспортером, Ликоэль уже начал нервничать. Хотя, по идее, деваться машине было некуда. С этого маршрута вернуться в свое расположение патруль мог только по дороге, проходившей вдоль ущелья. Но кто его знает, что там могло случиться… может, сломались и теперь ждут буксировщика, или обнаружили что-то опасное и вызвали тревожную группу, а может, вляпались в какие-нибудь неприятности и запросили срочной эвакуации. Хотя вроде как никаких летательных аппаратов от комплекса зданий, построенных захватчиками, в том направлении не пролетало… Но, слава богам, все обошлось, и транспортер наконец-то нарисовался там, где и ожидалось. Поэтому Ликоэль приподнялся и взмахом руки приказал остальным приготовиться. После чего осторожно выдвинул наружу тонкую нитку видеодатчика. Ему предстояло дать сигнал Смачу на активизацию варизиратора. Лучше было бы сделать это самому, но наблюдать за приближающейся целью с места активации было сложно. Кто его знает, какой точно кусок отделится от скалы? Нет, по расчетам разлом должен был пойти по той трещине, в которую было забито дерево, но неизвестно, как по скале прошлась сетка внутреннего напряжения. А ну как вслед за планируемым рухнет еще пара-тройка кусков. Так что не только наиболее удобные, но даже минимально приемлемые для наблюдения позиции явно оказывались в зоне риска. В связи с этим наблюдателя и, так сказать, активатора пришлось разделить…

Увидев сигнал от командира, Смач тут же встрепенулся и лихорадочно ощупал варизиратор и тянущийся от него к набухшему древесному стволу тоненький волновод. Его позиция располагалась довольно далеко от расщелины, почти у самого конца террасы, чуть в стороне от остальных бойцов. Подав напряжение на волновод, бывший «копач» зафиксировал отклик и, повернув голову, кивнул командиру. Тот кивнул в ответ. Все средства связи были отключены, так что во время подготовки они общались голосом, а сейчас перешли на жесты и мимику.

Вся эта операция поначалу казалась Смачу полным бредом. Ну почему имея возможность переговариваться на огромных расстояниях и даже будучи скрытыми друг от друга скалами, зарослями или морским проливом, они сразу же по выходу из Бункера отключили все электронные устройства? Почему, вооруженные очень мощными и точными МЛВ, за все время рейда ни разу не выстрелили? Почему вот сейчас, обладая мощной взрывчаткой, собирались сбросить транспортер патруля с узкой дороги, петляющей по краю ущелья, скальным обломком, выбитым со своего место разбухшим деревом? Ну, глупость же! Но он не спорил. План был разработан Мистером Старшим инструктором и адмиралом, и потому никаких его обсуждений не допускалось. Получил приказ – выполняй…

– Как думаешь, – тихо прошептал подползший Ташмин, – а кто такая та красивая телка, которую мы…

– Заткнись, – прошипел Смач, не отрывая взгляда от руки командира. – Нашел когда спрашивать…

– Извини, – нервно сглотнул Ташмин, – просто… нервничаю я аж жуть как. Это ж «желтоглазые»…

– Заткнись! – Бывший «копач» мог всего лишь слегка повысить голос. Но вот злости он в свои слова ввалил от души. Ну куда под руку лезть-то? И спустя всего мгновение рука Ликоэля едва заметно дрогнула, а затем резко опустилась вниз. Смач резво вдавил клавишу варизиратора. Пару мгновений ничего не происходило, а затем послышался громкий треск, и огромная глыба сначала медленно и величественно, а затем все быстрее и быстрее стала крениться и рухнула на узкую дорогу, вздымая облака пыли. Транспортер притормозил, потом, наоборот, взвыл мотором и вильнул, пытаясь уйти от столкновения, но кусок скалы врезался в правый борт, смяв броню как бумагу и развернув тяжелую машину мордой прямо к обрыву. Водитель успел-таки среагировать, сбросив газ и отчаянно зажав тормоза. Но инерция транспортера оказалась слишком велика. Поэтому машина, на мгновение зависнув на самом краю, лениво перевалилась через край и грохнулась в ущелье.

– Основная цель! – взревел Ликоэль, мгновенно вскакивая на ноги и привычным шлепком прилепляя конец мономолекулярной нити подъемника к тому выступу скалы, за которым лежал. – Одна минута! – А в следующее мгновение он уже летел вниз почти с ускорением свободного падения. Смач ринулся вперед, к месту обвала, цепляя к камню свою мономолекулярную нить и разворачиваясь назад аккурат к тому моменту, когда остальные члены группы, пыхтя, подтащили к обрезу террасы заранее приготовленное тело. Перехватив труп под мышки, он кувыркнулся в пропасть головой вниз вслед за командиром.

– Аккуратнее, ты его об скалу бьешь! – рявкнул Трайнир, летящий рядом, поддерживая ноги трупа. – Заметить могут.

– Да и Небесные с ним, – огрызнулся Смач. – Думаешь, у тела, которое рухнуло в пропасть вместе с транспортером, не будет никаких повреждений?

Трайнир фыркнул, но промолчал, не найдя что ответить…

Приземление было жестким. Смач даже на пару мгновений замер, очухиваясь от удара об землю, но Ликоэль, уже успевший сдернуть с одного из валяющихся рядом с транспортером тел боевой комбез «желтоглазых», сердито мотнул головой, и они тут же принялись поспешно запихивать в комбез приволоченный с собой труп. Тело, с которого этот комбез был бесцеремонно стащен, валялось в паре шагов, упакованное по всем правилам, бессмысленно блымая глазами. Похоже, пленный «язык» получил при падении нехилую контузию. Ну, еще бы, несмотря на все защитные свойства боевых комбезов, которые у «желтоглазых» вряд ли так уж сильно уступали в этом отношении комбезам руигат (а то и, возможно, превосходили их), падение с такой высоты не могло пройти для экипажа транспортера бесследно. А может, еще и Ликоэль слегка добавил. Для надежности. Все остальные тела, ну, которые одетые, уже не подавали признаков жизни. Смач довольно осклабился. Их командир, как всегда, сработал отлично.

– Быстрее, – буркнул Ликоэль и нырнул внутрь транспортера, доставая универсальный сканер. Основной его задачей было подготовить машину к взрыву, максимально достоверно замаскировав его причины под результат падения. Несмотря на то что точное устройство транспортера было для киольцев тайной за семью печатями, почти месяц непрерывного наблюдения и снятия целой дюжины различных параметров с помощью системы пассивных датчиков позволили разобраться с основными принципами конструкции и разработать несколько способов инициации подрыва. В первую очередь для того, чтобы затруднить тем, кто прибудет разбираться в произошедшем, обнаружение факта того, что один из членов экипажа куда-то исчез, а вместо него рядом с машиной валяется неизвестное тело, одетое в его комбинезон. По ошметкам-то это определить довольно затруднительно. Да и вряд ли кто этим озаботится. Авария случилась? Несомненно. Вызвана природными факторами? Да, поскольку установить, что для отделения обломка скалы не использовались ни взрывчатка, ни стороннее гравитационное воздействие, ни какие еще техногенные факторы, труда не составит от слова совсем. Трупы и… явные останки экипажа строго в наличии и численности экипажа соответствуют? Да! Так чего заморачиваться? Но подобный вариант развития событий был возможен только в том случае, если допустимые нестыковки с внешностью и особенными приметами подложенного вместо «языка» трупа, вкупе с записями бортового сенсорного комплекса, способными зародить хоть какие-то сомнения, будут убраны взрывом. Естественным. Как бы. Так что теперь предстояло выяснить, насколько разработанные способы имеют отношение к действительности…

Ну, и раз уж повезло заполучить в руки образец боевой техники «желтоглазых», грешно было не воспользоваться моментом по полной и не заполучить максимум информации – от принципов работы и схем используемой двигательной установки до состава и чувствительности сенсорных комплексов. А также все что можно по оружию… И все это – за оставшиеся до взрыва два-три десятка секунд… «Эх, жаль, сам посмотреть внутри не успею», – подумал Смач, уминая в боевой комбинезон тело случайного бандита со свалки. Ну… не совсем уж случайного. Специально присмотрели во время одного из прежних выходов одного конченого урода, подходящего по внешним параметрам на планируемую цель… То есть даже не одного. Ибо гарантировать, что эта самая цель, несмотря на всю защиту, которую обеспечивали боевые комбинезоны, не умудрится банально сломать себе шею при падении, было невозможно. Поэтому тел подготовили ажно три. Хоть Смач и числился во взводе разведки дольше всех остальных земляков с Олы – почти три месяца, планирование операций у руигат всегда поражало его своей продуманностью и предусмотрительностью… Два оставшихся трупа сейчас тихо растворялись от химикатов в финишной чаще того самого водопадика, из которого таскали воду для разбухания дерева. На окончание этого действия требовалось еще около двух минут, после чего поток воды смоет остатки химикатов, и вода в чаше придет в свое обычное состояние.

Ну, вот и все – получите и распишитесь. Тело упаковано как требуется. Смач развернулся, собираясь засунуть голову внутрь транспортера, дабы доложиться командиру, что они закончили, но этого не потребовалось. Тот уже сам вынырнул из искореженного нутра вражеской боевой машины, на ходу сворачивая универсальный сканер и что-то запихивая в подвесной контейнер.

– Так, закончили? Проверить отсоединение нити подъемника! Смач, Акрен, хватайте «языка» и тащите на сборный пункт. Остальным – рассыпаться и прикрывать отход группы с целью. Время прикрытия – минута, – коротко скомандовал Ликоэль и привычным движением опустил на глаза бинокуляр. Повинуясь неслышимой команде, «глаз» быстро поднялся повыше и развернулся в сторону комплекса строений захватчиков. Оттуда приближалось два хвоста пыли. Но никаких летающих объектов видно не было. Ликоэль довольно усмехнулся. Похоже, этот авантюрный, на грани фола, план все-таки удалось осуществить без особенных накладок. Транспортер был сброшен со скалы вследствие неудачного стечения обстоятельств, вызванных исключительно природными факторами. А взрыв, который произойдет через минуту-полторы после отхода группы, окажется результатом того, что два из шести накопителей пробило вырванной при ударе распоркой кузова. А после взрыва на месте трагедии будут найдены крайне… неаппетитные останки ровно того количества одетых в боевые комбинезоны тел, каковой и была численность попавшего в такой неприятный переплет патруля. Так что если идентификация останков будет произведена по внешним сохранившимся признакам, а не по коду ДНК, никто так никогда и не узнает, что один из членов патруля пропал. Ну, а если нет – значит, несмотря на все их усилия, сохранить столь нужное инкогнито так и не получилось. Но об этом они узнают несколько позже…

Ликоэль бросил еще один взгляд на приближающихся врагов, потом дал команду «глазу» перелететь на противоположную сторону ущелья и, максимально замаскировавшись, направить объективы на место падения и включить запись, после чего развернулся и коротко скомандовал:

– Все – двинулись! – и, нагнувшись над пробоиной в борту за ранее приготовленным куском распорки, действительно сорвавшейся со своего места при ударе, аккуратно закоротил накопители транспортера. Если все рассчитано правильно, максимум через две минуты здесь раздастся нехилый такой взрыв.

Они успели отбежать метров на триста, когда сзади бабахнуло, и им в спину мягко толкнулась волна горячего воздуха. А еще спустя минут пять с той же стороны послышался вой двигателей точно таких же транспортеров, как и тот, обломки которого остались валяться на дне ущелья. Игра началась…

Глава 13

– Нет, я… я просто не могу в это поверить! Они уничтожили Олу, убили миллионы людей только потому, что им нужно было разместить на планете подпространственный маяк? И все?!

– Пленный утверждает, что дело обстоит именно таким образом, – дипломатично отозвался Ямамото. Честно говоря, он и сам не сразу поверил в эту… в то, что кто-то умудрился уничтожить целую цивилизацию для того, чтобы… ну-у-у… по земным меркам, проложить дорогу. А потом припомнил, как поступала японская императорская армия, если ей нужно было наладить снабжение где-нибудь в бирманских джунглях, и понял. Если заменить две родственные планеты на пару глухих затерянных деревень, населенных представителями какого-нибудь мелкого кхмерского племени, то никакой разницы. Ведь жители этой пары деревенек тоже могли считать себя представителями некой древней и невообразимо мудрой цивилизации, прямыми потомками богов, просветленными, постигшими самую сокровенную мудрость и так далее, но кого это волновало? То есть все как обычно – горе слабым…

– Но почему они просто не обратились к нам? Почему не попросили?

– Люди чаще всего действуют не так, как хорошо и разумно, а так, как привыкли, – мягко ответил адмирал.

– И поэтому можно убивать? Даже не попробовав договориться. Ведь мы бы с радостью помогли им!

– А вот это – вряд ли, уважаемая Тэра. – Ямамото с легким вздохом качнул головой. – Вот представьте себе, я являюсь в вашу Симпоису, но не тот я, который уже имел опыт жизни в вашей цивилизации и многое понял, а прежний… тот, каким я был дома, на Земле… Так вот, являюсь я в Симпоису, в мундире, с родовой катаной на поясе, с пистолетом, в сопровождении вооруженной охраны. Я же представитель великого Ниппон и должен показать всяким мелким и слабым местным князькам, что такое великая империя, не так ли? И вот я весь такой вхожу и с порога требую подчиниться воле Священного тэнно и предоставить японскому императорскому флоту место для постройки маяка, а также необходимые строительные материалы и снабжение для его постоянного функционирования. Чтобы вы ответили?

– Вам?

– Да, мне, – кивнул адмирал и еще раз уточнил: – В мундире, с мечом и вооруженным конвоем. Вы, уже давно познавшие истинный свет мысли Белого Эронеля.

Пламенная несколько мгновений молчала, сильно помрачнев лицом, а потом горько вздохнула и с мукой в голосе произнесла:

– Будь проклято насилие!

С минуту в зале для совещаний висела звенящая тишина, а затем Тэра подняла голову и, воткнув в Ямамото сочащийся болью взгляд, глухо спросила:

– А что вы собираетесь делать с… с тем, что они держат моих… что они удерживают Избранных?

– Ничего, – спокойно ответил адмирал.

– Ничего? – Пламенная удивленно воззрилась на сидящего перед ней Ямомото, а затем в ее глазах полыхнул гнев. – То есть как ничего? Вы же слышали, что творят с ними эти звери! Вспомните, что говорил ваш пленный.

Адмирал согласно наклонил голову.

– Слышал. И мне это тоже не нравится. Но мы прилетели на Олу для достижения важной цели. Важной не для меня, не для остальных землян и даже не для руигат, а для всей вашей цивилизации. И потому не можем делать ничего, что помешает нам ее достигнуть.

– И-и-и… что? – не поняла Пламенная. Адмирал вздохнул.

– В военном деле есть такой очень важный параметр – внезапность. Если ее удастся достигнуть, то даже малыми силами можно победить большое войско. Вот только это происходит лишь в том случае, когда внезапный удар точно рассчитан по времени и нанесен по ключевой точке. Иначе ничего не получится. – Ямамото сделал короткую паузу, а потом продолжил с явно увещевательными нотками: – Нас мало. И даже после следующего такта обучения нас все равно будет намного меньше, чем противника. Поэтому мы можем рассчитывать только на внезапность и точный расчет. А атака лагеря с остатками пленных Избранных лишит нас нашего единственного серьезного козыря – этой самой внезапности. Потому что в этом случае нам потребуется не только уничтожить охрану, но и вывести из лагеря ваших бывших подопечных, при этом сохранив максимум жизней. А потом еще и провести их через все Руины, не дав преследователям ни перебить их, не поймать вновь. Вследствие чего нам придется задействовать в операции все наши силы и средства. Так что ни о какой внезапности после этого не может быть и речи. И если мы нанесем подобный удар и даже добьемся успеха, что далеко не факт, так как мы все еще очень слабы, я почти уверен, что на освобождении Олы можно будет поставить крест. Потому что такая атака позволит противнику совершенно точно оценить наш потенциал и возможности. После чего «желтоглазые» совершенно точно перебросят на Олу подкрепления, которые с запасом позволят им отбить любую нашу атаку. И тогда у нас не будет никаких шансов. Вообще.

В зале для совещаний снова повисла гробовая тишина. А затем Тэра встала и, гордо вскинув голову, произнесла:

– Что ж, адмирал, я понимаю вашу аргументацию… и принимаю ее, но… в таком случае я ухожу. К ним. Я обязана разделить их судьбу. Слишком долго я избегала ее, но теперь пришло время исправить эту несправедливость. Простите. И дай вам боги удачи. Прощайте… – после чего повернулась и вышла из зала.

В Бункере, как называлось это грандиозное убежище, обустроенное руигат под поверхностью Олы, в каком-то древнем сооружении, похоже, имеющим отношение к транспорту, она жила уже десять дней.

В тот день, день ее встречи с руигат, помощь пришла, как и обещали, вечером. Как вновь прибывшие руигат ее отыскали, Пламенная так и не поняла. Вернее, в тот момент ей как-то и в голову не пришло, что в этом может быть какая-то проблема. И не потому, что она была так уж уверена в их возможностях, если честно, она об этом как-то даже и не думала, просто… просто руигат как-то «включили» в ней некое ощущение, м-м-м-м… ощущение Киолы, что ли. Чувство того, что все вернулось на круги своя и теперь все будет хорошо. Что больше не будет страха, голода, холода, боли. Смешно… Она всегда считала, что нет ничего более чуждого цивилизации Киолы, чем насилие. И руигат, как практикующие оное, несомненно, так же были ей совершенно чужды. Но… здесь, на Оле, они отчего-то воспринимались ею не просто как неотъемлемая часть родной планеты – их появление внезапно заставило ее испытать такой прилив облегчения и надежды, что Тэра даже слегка испугалась. Потом. Когда осознала свою реакцию.

Но как бы там ни было, они пришли. Трое. Впрочем, судя по тому, как на них отреагировала ее «охрана», трое руигат в Руинах считались немалой силой. Потому что стоило бойцам, одетым все в те же странные, заставляющие взгляд будто соскальзывать с фигур накидки, показаться из-за куч строительного мусора рядом с норой Тэры, как «охрана» испуганно вскочила и вытянулась во фрунт, всеми силами демонстрируя дружелюбие или скорее угодливость. Даже их старший, который с ней вел себя весьма высокомерно, и тот изо всех сил улыбался и кланялся. А еще они демонстративно держали руки как можно дальше от оружия. Хотя Тэра уже давно заметила, что хвататься за ножи, наоборот, было первым рефлексом всех мужчин, обитающих в Руинах. Ну, поголовно всех.

Впрочем, руигат не обратили на них никакого внимания. Во всяком случае, так это выглядело со стороны. Один из прибывших сразу же направился к Тэре, а двое разошлись в стороны и присели, замерев, отчего стали почти незаметны. Было ли это свойством их комбинезонов или умением, присущим самим руигат, бывшая глава Избранных так и не поняла.

– Как вы, Пламенная? – негромко спросил подошедший.

– Все хорошо, – вымученно улыбнулась Тэра. Эти несколько часов дались ей нелегко. Она то впадала в эйфорию, то успокаивалась, то начинала психовать. Что было довольно странно. До этого нечто подобное случалось с ней только в периоды, когда ее охватывал очередной приступ любовной лихорадки. Ну, когда ты влюблена и, едва расставшись, даже ненадолго, тут же начинаешь скучать по предмету твоей любви, грезить о нем, мечтать, придумывая себе счастливое будущее, или впадать в отчаяние, припоминая какие-нибудь слова или жесты, которые можно неоднозначно истолковать, и выстраивая у себя в голове целые логические цепочки, которые любому другому человеку, не находящемуся в таком состоянии, покажутся совершенно абсурдными. Но не влюбилась же она в руигат? То есть в одного из них, похоже, да, но… неужели он придет за ней сам? Чушь, Иван занимает среди руигат довольно высокую позицию и явно не сможет бросить все… А вдруг?.. Или все дело в том, что эти несколько месяцев, которые Тэра провела здесь, в Руинах, научили ее, что именно в тот момент, когда ты считаешь, что все наладилось и дальше будет полегче, обязательно случается что-то, после чего все идет кувырком. И хотя руигат явно были куда лучше подготовлены к тому, с чем столкнулись киольцы на своей древней прародине, и, похоже, сумели заставить местных себя уважать, опасение того, что этот пресловутый закон подлости достанет ее и в этот раз, накатывалось на нее волна за волной. И вот они наконец пришли…

– А где ваша спутница?

– Задремала, – отозвалась Тэра, слегка разочарованная тем, что это не Иван. – Очень ждала, когда появятся знаменитые руигат, переволновалась и вот – уснула.

Боец понимающе кивнул и развернулся к ее замершей «охране», одновременно сбрасывая со спины заплечный мешок. Вытащив оттуда какой-то сверток, он сильным движением метнул его в сторону окаменевшей троицы и коротко бросил:

– Благодарность, – после чего добавил: – Свободны.

– Спасибо, – крайне вежливым тоном отозвался главный «охранник». Хм, а с ней такой вальяжный был… – Если что еще нужно – обращайтесь.

Но руигат уже отвернулся.

– Товарищ Старший инструктор передает вам свою любовь, Пламенная, – с легкой улыбкой сообщил руигат. – Он очень рвался забрать вас сам, но у нас сейчас на ходу важная операция, в которой он задействован. Да и идти ему до вас почти двое суток. А вас было решено вытаскивать немедленно. – Он сделал короткую паузу, после чего уточнил: – Какие у вас планы, Тэра? Идти нам около шести часо… – Он осекся, покосился на занавешенный тряпками вход в нору. – То есть, скорее всего, часов восемь. А если пойдем ночью – и того больше. Бинокуляр с ночным режимом мы для вас взяли, но опыта пользования им у вас нет. Так что не думаю, что он вам сильно поможет… Думаю, будет разумным переночевать здесь, а тронуться завтра с рассветом. Пусть девочка выспится.

Тэра оглянулась на свою нору (о боги, как бы она хотела уйти сейчас, немедля, чтобы это напоминание о боли, холоде и горе не мозолило ей глаза), а затем кивнула.

– Да, если восемь часов, то вы правы. Лучше двинемся утром. Только… – она запнулась и беспомощно покосилась на занавешенный тряпками вход, – мы там все не поместимся.

Руигат улыбнулся.

– Об этом не беспокойтесь. Мы переночуем снаружи. Мы привычные. Заодно и присмотрим за окрестностями. На всякий случай…

Выйдя из зала для совещаний на кольцевую террасу, Тэра подошла к парапету и обняла себя за плечи, уставя взгляд вниз. Ее слегка потряхивало. Пленный рассказал о том, что творили «желтоглазые» с Избранными. Это было… ужасно. Нет, жизнь на Оле научила ее многому. Ранее Пламенная не могла себе представить, на что способны Деятельные разумные, поставленные в подобные обстоятельства. Но даже на фоне того, что творилось в Руинах, «желтоглазые» выглядели тошнотворно. Да одно то, что они развлекались, загоняя Деятельных разумных как древние представители мерзкой и уже давно умершей на Киоле профессии под названием «охотник», испытывая извращенное удовольствие от того, что ловили и… и… и убивали людей, которые пытались убежать, скрыться от них, уже вызвало отвращение. И не только убивали! Подобные охоты, которыми они развлекались довольно длительное время после прилета Избранных, когда испуганные остатки последних прятались в развалинах и в лесных массивах вокруг тех мест, на которые приземлились их корабли, именовались среди них «охота за шлюхами». А что они творили с теми, кого пленили… Недаром этот «желтоглазый» так трясся, в свою очередь, попав в плен. Ибо в его цивилизации по-прежнему господствовал напрочь забытый на Киоле, но вполне себе известный на Земле принцип «сильному можно все»… Так что она прекрасно представляла себе, что ее ждет. Да, представляла. Но… но она должна, должна, должна быть с ними. Ведь это она привела Избранных на Олу. Это был ее проект и… ее ошибка. А может, не ошибка?.. Может, ей просто не хватило ума и таланта? До сих пор не верилось, что эти люди… да – люди, такие же, как и киольцы, – с двумя ногами, руками, головой, владеющие языком и умеющие строить дома и космические корабли, не осознавали всю мерзость насилия! Хотя бы где-то глубоко внутри. На подсознательном уровне. И она просто не смогла достучаться до этой спрятанной искорки человечности…

Тэра вздохнула. Что ж, значит, так тому и быть. Она попробует еще раз. А если не получится – разделит свою судьбу с остальными. Так будет честно. Слава богам, или, как говорят здесь, на Оле, Небесным, за Ук теперь можно не опасаться. Руигат ее в обиду не дадут…

Пламенная горько усмехнулась, Да уж, жизнь любит все переворачивать с ног на голову. Она, твердо знающая, что насилие – это зло, испытывает облегчение от того, что этот маленький человечек, который стал ей так дорог, находится рядом с теми, кто, не стесняясь, практикует это насилие…

Что ж, надо идти собираться. Особо много вещей у нее нет, но стоит попросить Ивана заказать ей копию концертного костюма. И какой-нибудь портативный мелодикей. Танцевать без сопровождения музыки – это не то. Хотя ей уже приходилось это делать, но… лучше все-таки с ним. Так что даже мелодикей с урезанным частотным диапазоном и мощностью это все равно лучше, чем ничего. Ибо как там дальше все сложится – неизвестно, но она обязана сделать еще одну попытку достучаться до душ «желтоглазых»…

Иван отыскался в «зале рукопашки», как называлось это помещение. Когда Тэра появилась на пороге, ее слегка замутило. Потому что в спортзале творилось странное и… и отвратительное действо, которое Иван называл «схватки». То есть Деятельные разумные, разбившись на пары, применяли друг к другу насилие, пытаясь заставить своего соратника упасть, вскричать от боли, потерять ориентацию или просто лишиться сознания. Так что квинтэссенция насилия буквально висела в воздухе…

– Костам, ну что ты как вареный! На противоходе его цепляй, на противоходе!.. – орал Иван кому-то. – Тпол – спишь! Тебя же сейчас в захват поймают и… Ну что я говорил!

Пламенная подошла к нему, протянула руку и осторожно коснулась ладонью любимого, старательно отводя взгляд от происходящего на толстых веревочных матах.

– Тэра! – просиял тот, обернувшись. – Погоди минуту, я сейчас закончу.

– Я подожду снаружи, – едва сдерживая тошноту, тихо отозвалась она.

С Иваном все было… сложно. Там, на Киоле, где Тэра была самой знаменитой танцовщицей планеты, членом Симпоисы, главой Избранных, самой лучшей, самой светлой части киольского общества, их взаимоотношения представлялись ей немного в другом свете. Иван был… сильным, с ним ей всегда было как-то спокойно и надежно. Он мало чем напоминал ее прежние связи из числа людей творчества – талантливых, но нервных, сильных духом, но ранимых, отдающихся любви полной мерой, но в первую очередь ориентирующихся на свои чувства и эмоции. Иван же был не таким. Спокойным. Добрым. Уравновешенным. Ему никогда не пришло бы в голову как, например, Острэйну, вознестись вместе с ней на ледяную вершину Эминтрелы, самой высокой горы планеты, включить трансляцию и кричать всем и вся, кто может услышать:

– Люблю! Люблю! Люблю… – а спустя всего полгода, после наполненной страстью ночи, сообщить ей, что «к сожалению» они должны расстаться. Потому что вот этой ночью он окончательно убедился, что из их отношений ушло нечто, что делает любовь человека «равной богам». И что он не хочет обманывать ни ее, ни себя. Ибо только высокая и безбрежная любовь, когда страсть сжигает мысли, когда тело вздрагивает от простого прикосновения, когда даже просто случайный звук, отблеск, запах заставляет возбуждаться, гореть и бросаться на предмет твоей страсти, придает совместному проживанию мужчины и женщины хоть какой-то смысл… Он много тогда наговорил. И если бы он был у Тэры первый – она бы, скорее всего, ушла бы к богам… как, по слухам, сделали уже пятеро из бывших любовниц Острэна. Но к тому моменту она успела пройти уже через многое. Поэтому удержалась…

Иван был не такой. Он мог краснеть, мямлить и даже когда от чего-то загорался, то предпочитал хранить это в себе. Молчал и хмурился. Похоже, сердясь на то, что не может удержаться и у него все-таки прорывается все то… что другие считали страстностью, искренностью, эмоциональностью и почитали достойным и естественным. Более того – выигрышным. А он – нет. Но зато если он сказал «люблю», то…

И ей это нравилось. Но в этом «нравилось» была и некоторая доля… снисходительности, что ли. Ибо там она была общепланетной величиной, а он – пусть странным, загадочным и любимым, но обычным и… все-таки… немного больным человеком.

Но это было там, на Киоле. Здесь все было по-другому. Здесь, на Оле, она была никем. Здесь, на Оле, она жила среди людей, которые сделали насилие своей профессией. Здесь, на Оле, она была полностью зависима от них. И это угнетало ее больше всего. Нет, Иван ни в малейшей доле не изменил своего отношения к ней. Он был так же нежен и надежен. Но на Киоле у нее была иллюзия (да-да, иллюзия, уж теперь-то она могла себе в этом признаться), что она сможет изменить его, переделать, убедить в том, что насилие неприемлемо. Здесь же, на планете, до краев переполненной жестокостью, это было недостижимо! И возможно, эта осознанная Тэрой на подсознательном уровне недостижимость послужила дополнительным стимулом ее решения уйти к остальным Избранным…

– Привет, малыш, заждалась? – Иван был возбужден и весел. Тэра грустно улыбнулась. Все то время, которое она ждала его, она прощалась с ним. Молча. Мысленно. Думая, что так и не сможет сама сказать ему о том, что уходит. Но это было неважно. Конечно, ему расскажут обо всем другие. Но пока… пока она вообще ничего не будет говорить. И костюм она, пожалуй, тоже попросит заказать кого-нибудь другого.

– Что случилось? – встревоженно спросил Иван, склоняясь над ней, беря ее лицо в ладони и разворачивая к себе. – Ты какая-то прям сама не своя сегодня. Что произошло?

– Ничего, – слабо улыбнулась Тэра и, не в силах больше смотреть в любимые глаза, которые вскоре придется оставить, потому что долг и… разочарование уведут ее навстречу смерти… или чего-нибудь еще хуже этого, прикрыла веки. – Просто я… я еще раз убедилась, что ненавижу насилие.

Иван отпустил руки и медленно разогнулся. Сжал губы. Они очень много разговаривали об этом. Он пытался ей объяснить, что все не так просто, что насилие насилию рознь, что иногда нет другого способа остановить насилие, чем ответить на него таким же насилием. Но сейчас она не хотела говорить об этом. Хотя… может быть, как раз эта тема и поможет ей скрыть от любимого все то, что так ее гнетет?

– Иван, прости, но… – несколько покаянным тоном начала Тэра, – я не хочу тебя обидеть, но пойми, все твои аргументы уже когда-то были озвучены в нашей истории. И отвергнуты. Неужели ты думаешь, что у Белого Эронеля были глупые оппоненты? Просто ваша цивилизация еще не доросла до понимания их ничтожности. Насилие не бывает и не может быть допустимым. Насилие – это абсолютное зло. Всегда. Как только ты допустил хотя бы малую возможность насилия – ты начал свое падение. Ибо насилие убивает все светлое, что есть в человеке, – любовь, верность, способность к самопожертвованию… – Тэра говорила мягко, но убежденно, а затем, увидев, что ее любимый все больше и больше мрачнеет, замолчала, просто смотря на него влюбленным и извиняющимся взглядом.

Иван некоторое время сидел, задумавшись, а затем хмыкнул.

– Любовь убивает, говоришь? Способность к самопожертвованию? Тогда послушай… – Он чуть откинул голову назад и начал тихим голосом:

– Был у майора Деева товарищ – майор Петров[49],

Дружили еще с Гражданской, еще с двадцатых годов…

Его голос звучал хрипло, глуховато, но, несмотря на это, к ним стали подтягиваться со всех сторон. Сначала подошли несколько человек, стоявших совсем рядом, затем еще один, потом еще двое, трое. А потом народ повалил валом.

…Бывало, Ленька спасует, взять не сможет барьер,

Свалится и захнычет – понятно, еще малец!

Деев его поднимет, словно второй отец.

Подсадит снова на лошадь:

– Учись, брат, барьеры брать!

Держись, мой мальчик: на свете два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может вышибить из седла! –

Такая уж поговорка у майора была…

Иван прикрыл глаза. Стихи звучали непривычно, чуждо, выбиваясь из обычных для уха киольцев размеров и ритмики – ну еще бы, эти стихи изначально были продуктом другой культуры, другого языка, другой цивилизации, в конце концов… но от этого они звучали еще более завораживающе.

– Идешь на такое дело,

Что трудно прийти назад.

Как командир, тебя я

Туда посылать не рад.

Но как отец… Ответь мне:

Отец я тебе иль нет?

– Отец, – сказал ему Ленька

И обнял его в ответ.

– Так вот, как отец, раз вышло

На жизнь и смерть воевать,

Отцовский мой долг и право

Сыном своим рисковать,

Раньше других я должен

Сына вперед посылать…

Тэра почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. В этом тексте не было ни возвышенного, ни пафосного, ни разу не прозвучало слово «любовь», не было одухотворенных стенаний по поводу «твои глаза», «твоя душа» или того, как тяжелы даже минуты «без тебя», как расцветает мир, лишь только я подумаю «о тебе», то есть совсем ничего того, чем были полностью, до отказа, под завязку наполнены стихи, песни, скульптура, танцевальные композиции, да вообще все искусство Киолы! Простая жизненная история… из другой, совершенно чуждой ей жизни.

– Третий сигнал по радио:

– Немцы вокруг меня,

Бейте четыре, десять,

Не жалейте огня!

Майор побледнел, услышав:

Четыре, десять – как раз

То место, где его Ленька

Должен сидеть сейчас.

Но, не подавши виду,

Забыв, что он был отцом,

Майор продолжал командовать

Со спокойным лицом:

«Огонь!» – летели снаряды.

«Огонь!» – заряжай скорей!

По квадрату четыре, десять

Било шесть батарей…

Когда Иван закончил, вокруг установилась мертвая тишина. Тэра смотрела на него полными слез глазами. Что же за жизнь была у них там, на Земле, если отцу приходилось отправлять сына на смерть и он считал это правильным, нужным, необходимым! А потом… потом она заметила, что вокруг них собралась целая толпа. Люди стояли молча, направив на Ивана напряженные взгляды и, похоже, все еще переживая ту историю, что была рассказана только что. А Тэра встала и, почти ничего не видя перед собой, бросилась прочь. ОН НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ, НИЧЕГО!

Глава 14

– Хорошо. Это уточнение принимается. Отделению боевого обеспечения проработать вопросы снабжения еще двух боевых групп. Еще вопросы? – Ямамото обвел взглядом сидящих вокруг большого овального стола командиров и легким движением припечатал ладонь к столу. – Тогда на этом закончим. Все свободны…

Зал для совещаний тут же заполнил гомон голосов и грохот отодвигающихся стульев. Адмирал же посмотрел на старшего лейтенанта.

– Иван…

Тот повернулся, и Ямамото едва заметно поморщился. Вот уже почти две недели русский ходил по Бункеру мрачнее тучи. А ведь когда Пламенная только появилась здесь, не было человека счастливее, чем он. Ох, женщины, что же вы с нами делаете…

– Присядь.

Русский обошел стол и опустился на стул, положив перед собой руки с тяжелыми, сильными кистями.

– По-прежнему не разговариваете? – чисто риторически уточнил адмирал. Потому что если бы было по-другому, русский не сидел бы сейчас перед ним с таким мрачным лицом…

К Избранным Ямамото Пламенную не отпустил. Отдал приказ внешним постам при попытке прохода задержать и препроводить к нему. Это было его личное решение, но Тэра отчего-то упорно продолжала считать, что именно Иван убедил японца не разрешать ей покидать Бункер. Несмотря на то, что он уже не раз говорил ей, что решил все сам. И привел этому достаточно (ну как ему казалось) убедительные доказательства. Но вот поди ты…

Когда она вошла в его кабинет, вся кипя от негодования, он как раз закончил первоначальную прикидку плана атаки Маяка. Атаки глупой, несвоевременной, дурацкой… но неизбежной. Потому что есть действия разумные, есть неразумные, а есть такие, которые нельзя избежать. Какими бы глупыми они на самом деле ни были. Ну вот просто нельзя.

Слухи о том, что «желтоглазые» вытворяют с пленными Избранными, разошлись по всему Бункеру и вызвали настоящий взрыв негодования. Особенно среди киольцев. И виновата в этом оказалась именно Пламенная. Хотя Тэра, в отличие от тех руигат, что пришли с Киолы, не обладала знаниями языка врага (все Избранные пренебрегли этими знаниями, более полагаясь на примитивные переводчики и «универсальный язык танца»), но скрывать от нее результаты допросов в части, касающейся Избранных, никто не стал… Впрочем, и парни из местного набора, успевшие-таки за время обучения основательно «пропитаться» идеями и ценностями руигат, не сильно отставали от «стариков». Бункер бурлил. Среди бойцов все больше зрело недовольство. И адмирал понял, что, хочешь не хочешь, планы придется менять. Иначе ситуация выйдет из-под контроля… Нет, будь в подчинении Ямамото офицеры и матросы императорского флота или хотя бы японской императорской армии, он бы ничего менять не стал. Повиновение приказам в японских вооруженных силах всегда было на высоте[50]. Но даже в отношении землян адмирал уже не мог быть так уверен. Нет, в том, что эти четверо сами лично исполнят его приказ, он ни мгновения не сомневался. Сомнения были в том, сумеют ли они удержать от глупостей своих подчиненных. Если кипящие от гнева руигат начнут направо и налево резать «желтоглазых», пусть даже втихаря, ни о какой внезапности речи быть не может. А именно в ней и был единственный шанс на успех. Так что все, что оставалось Ямамото, это выкинуть все свои четкие, выверенные, тщательно разработанные планы на помойку и заняться импровизацией, постаравшись хотя бы максимально уменьшить будущие потери… либо совершить чудо. Но с чудом пока были бо-ольшие проблемы…

– Садитесь, Пламенная, – негромко приказал адмирал, когда они остались одни в кабинете. Но женщина проигнорировала его приглашение.

– Я хочу знать, – едва сдерживая гнев, начала Тэра, – на каком основании меня не выпускают из Бункера? Я – полноправный Деятельный разумный, я приняла решение и я требую, чтобы…

– Садитесь, – снова повторил Ямамото, – именно для этого я и попросил привести вас ко мне.

После чего поднялся на ноги и двинулся к столику в дальнем углу кабинета, на котором стоял чайник, чаван, чансен[51] и остальные принадлежности для приготовления чая. Ни о какой классической чайной церемонии сейчас, конечно, и речи не шло, но… теплая чашка чая в руках должна была хотя бы немножко успокоить сидящую перед ним женщину и дать ему шанс достучаться до ее разума. А глоток этого поистине волшебного напитка, возможно, позволит уменьшить поток обвинений, которые, несомненно, вот-вот обрушатся на его бедную голову. Эх, если бы можно было сделать так, чтобы чай во время этого разговора находился у нее во рту постоянно…

Но женщина его удивила. Она молча села и дождалась, пока он заварит чай и разольет его по чашкам. Так же молча приняла чаван и отхлебнула. Адмирал, в свою очередь, набрал в рот чай, прокатил его по языку, после чего сделал глоток и… уважительно склонил голову. Несмотря на странное, прямо-таки маниакальное неприятие насилия, по силе духа и воле Пламенная, несомненно, являлась воином.

– Итак, – негромко начал Ямамото, – вы хотите знать, почему вместо того, чтобы открыть перед вами выход наружу, вас препроводили ко мне?

– Да.

– Помните, я рассказывал вам про внезапность? – Вопрос был риторическим, поэтому его собеседница промолчала. – Так вот, если вы попадете в руки «желтоглазых», о внезапности можно будет забыть.

– Почему? Или вы думаете, что я рассажу им?

– Да, – коротко ответил адмирал.

– Что-о-о-о? – Пламенная просто полыхнула возмущением. – Да как вы смеете!..

Но Ямамото не дал ей закончить рвущуюся из груди тираду. Он резко встал и, стремительно развернувшись, подошел к стеллажу, на котором навалом лежали какие-то приборы, устройства и инструменты. Когда он вернулся к столу, у него в руках был незнакомый ей предмет, состоящий из длинной деревянной ручки с массивным металлическим набалдашником.

– Позвольте вашу руку, – негромко попросил адмирал.

– Что? – не поняла Тэра.

– Руку, пожалуйста, – несколько виновато улыбнувшись, повторил Ямамото. Пламенная, бросив на него недоуменный взгляд, протянула ему ладонь. Адмирал осторожно взял ее пальцами левой руки за запястье и мягко, но твердо прижал ее руку к столу. А затем…

– Ай!!! – Пламенная резко выдернула свою руку из его цепких пальцев и, подвывая от боли, ошеломленно уставилась на него.

– Что вы…

– Это молоток, – наставительно произнес адмирал. – Он предназначен для того, чтобы резкими, сильными движениями забивать в дерево нечто заостренное металлическое. Но если им ударить по пальцу, даже по самому кончику, кость ломается и человек испытывает боль. Сильную. Такую, какую только что испытали вы. Или даже сильнее. Потому что я лишь слегка стукнул вас. Этим, – он потряс молотком, – можно раздробить фалангу пальца буквально в песок. А у вас только ушиб.

Тэра со страхом смотрела на сидящего перед ней инопланетника. Что с ним происходит? Насилие настолько нарушило его психику, что он начал терять разум? О, боги, а как же Иван? Неужели он тоже скоро… А как остальные? Вдруг это заразно и все, кто находится в Бункере, вот-вот начнут превращаться в таких же? Пламенная вздрогнула и затравленно оглянулась. Ямамото усмехнулся.

– Не беспокойтесь, я не сошел с ума. Просто… боль – очень интересное ощущение. Она – реакция организма, показывающая, что этот самый организм сознательно или неосознанно делает что-то неправильно, не так, опасное для этого самого организма… И организм реагирует на нее инстинктивно, выбрасывая в кровь вещества, провоцирующие человека изменить свое поведение, которое приводит к подобным ощущениям. Например, не хватать раскаленную сковородку голой рукой, не отвлекаться при работе на токарном станке или, скажем, лучше запоминать урок и больше не получить от учителя ударом линейки по пальцам. И можете быть уверены, если некое знание или умение в памяти человека оказывается накрепко связано с болью, оно запоминается намного дольше, нежели в любых других случаях… То есть, конечно, в жизни случается разное, но чаще всего боль – благо. И при общении с человеком – ребенком ли, учеником ли, подчиненным ли – не стоит отказываться от… корректирующего воздействия боли. – Он сделал короткую паузу в этой своей совершенно непонятной тираде, снова улыбнулся и продолжил:

– Но применять ее следует очень точно и дозированно. То есть ни в коем случае не тогда, когда… ну, например, когда тебе хочется как следует стукнуть ребенка, ученика или подчиненного, потому что ты переволновался за него или тебе требуется просто выплеснуть раздражение либо свой собственный страх. Наоборот, боль нужна только в том случае, если тебе надо хладнокровно и выверенно зафиксировать проступок или ошибку кого-то из них в его собственной памяти. Чтобы понял, запомнил и никогда так более не поступал. И никак иначе.

– И зачем вы мне все это рассказываете? – морщась и придерживая здоровой рукой больную, палец на которой уже почти в два раза увеличился в объеме, раздраженно спросила Тэра.

Ямамото улыбнулся и… с размаху саданул молотком по тому месту на столе, где лежала ее рука. Но Пламенная успела отдернуть руку и отшатнуться, испуганно глядя на адмирала. Тот же убрал молоток и невозмутимо продолжил:

– Затем, чтобы вы осознали, что в умелых руках боль – это очень мощный инструмент. Видите, достаточно одного удара, чтобы вы прекрасно поняли, что надо делать, чтобы молоток не доставил вам боль. Доля секунды – и накрепко усвоили это. Гораздо быстрее, чем это произошло бы, если бы я вам об этом просто рассказал. Не так ли?

Тэра стиснула зубы и осторожно кивнула. Мало ли что придет в голову этому сумасшедшему. Она осторожно покосилась на дверь. А если вскочить и броситься… Ямамото грустно улыбнулся.

– У вас, как и любого человека, двадцать пальцев. Они состоят из пятидесяти шести фаланг. – Адмирал сделал короткую паузу, а потом спросил: – Скажите, сколько из них потребуется разбить молотком, прежде чем вы ответите на все вопросы, которые вам зададут о руигат и наших планах?

Пламенная вздрогнула и, отвернувшись от двери, ошеломленно уставилась на сидящего перед ней… сидящее перед ней чудовище. Потому что люди просто не способны не то что совершить, но даже помыслить подобное! Ни один Деятельный разумный не способен…

– А если к тому же их будут разбивать не только вам, а еще и кому-то из тех, кого вы пойдете спасать?

Тэра судорожно сглотнула и прикрыла глаза, изо всех сил стараясь не закричать. Адмирал же поднялся, взял со стола молоток и отнес на стеллаж. После чего вернулся и негромко спросил:

– Теперь вы понимаете, почему я ответил – да?

Пламенная раскрыла глаза и воткнула в Ямамото напряженный взгляд, после чего медленно кивнула.

– Я принял решение форсировать операцию, – продолжил адмирал, – это опасно, рискованно, но… ничего другого я сделать не могу. Иначе я потеряю доверие руигат. Слухи о вашем самоотверженном решении разошлись слишком широко. Поэтому парни готовы броситься спасать Избранных даже без моей команды. Я, конечно, очень надеюсь, что они не нарушат прямого приказа и не будут специально атаковать «желтоглазых». Все-таки все понимают, что такое дисциплина и что без нее у нас нет никаких шансов против захватчиков, но от случайной встречи никто не застрахован. А вот там они уже, скорее всего, не будут сдерживаться. И это будет означать все ту же самую потерю внезапности… Короче, я не могу поступить по-другому. Вы не оставили мне выхода. Поэтому операция начнется через месяц. Приблизительно. Нам потребуется время для того, чтобы максимально подготовиться, сформировать новые подразделения, обеспечить их оружием, которое будет частично способно компенсировать нашу текущую слабость, подготовить места для размещения освобожденных, развернуть новые медицинские мощности, которые нам, несомненно, понадобятся, новые укрытия и запасти продукты. Потому что благодаря вам, – тут в голосе Ямамото послышались сердитые нотки, – мы вынуждены вступить в бой при гораздо более невыгодном соотношении сил, чем я планировал. Вследствие чего я не могу исключить того, что нам не удастся полностью выполнить стоящие перед нами задачи. И руигат придется отступить… а для этого надо подготовить места, в которые можно будет отступить, не опасаясь быть мгновенно обнаруженными и уничтоженными быстро прибывшими подкреплениями врага. Короче, я прошу вас дать мне время для того, чтобы подготовиться к атаке на «желтоглазых» с шансами на успех. А для этого вы должны обещать мне, что в течение этого времени не покинете Бункер. Я могу на это надеяться?

Тэра некоторое время сидела молча, смотря прямо перед собой и баюкая искалеченную руку, а затем вскинула голову и воткнув взгляд в Ямамаото, негромко произнесла:

– Хорошо, но взамен вы должны пообещать мне, что не станете настаивать, чтобы я вылечила вот это до того момента, пока последний из освобожденных Избранных не получит всю необходимую медицинскую помощь, – и она подняла перед собой руку с раздувшимся и покрасневшим пальцем. Адмирал несколько мгновений напряженно смотрел на нее, а затем кивнул. Пламенная встала и вышла из кабинета…

– Как ее рука? – несмотря на раздрай, возникший между русским и киолкой, спали они по-прежнему вместе… то есть в одной комнате. Но вряд ли в одной постели. Ямамото, как и любой мужчина, очень плохо понимал женщин, но одно он усвоил твердо. Женщина не может продолжать сердиться на мужчину после того, как разделила с ним постель. Никогда. Она может затеять новую ссору. Это запросто! Но продолжать прежнюю – нет… Иван поморщился.

– Все по-прежнему.

– И даже девочка не сумела ее переубедить?

– Нет, – вздохнул русский. – Хотя Ук тоже страдает. И из-за того, что у нее болит рука, и из-за… – и он замолчал, не закончив. Адмирал вздохнул.

– Иван, возможно ты обидишься, но я должен это спросить. Ты возглавляешь атаку на ключевом направлении, так что если твои эмоции помешают тебе…

Русский набычился.

– Ну вот не надо путать теплое с мягким, Исороку! И смешивать личное с общественным. Я не первый год на войне. Так что насчет этого не волнуйся. Все будет нормально…

– Мне бы твою уверенность, – хмыкнул адмирал. Они некоторое время сидели молча, думая каждый о своем, потом Ямамото тяжело вздохнул. Иван покосился на него.

– Что, все думаешь, как бы у них турели выбить?

– И это тоже, – кивнул адмирал. – Очень неудачно все складывается. Нет, шанс на то, что удастся не только освободить Избранных, но и уничтожить Маяк, есть, и неплохой. Судя по тому, что нам рассказал пленный, с дисциплиной у них дело обстоит не очень… Слабый контингент, по большей части состоящий из сосланных сюда, в этот, как у них считается, дальний тыловой гарнизон за какие-то провинности солдат и офицеров. Скука, расслабленность, да и захват Избранных тоже повлиял. Отрываются твари… – последнее предложение Ямамото произнес как выплюнул. Но продолжил уже более спокойным тоном: – А к чему приводит подобная расслабленность, хорошо видно на примере Перл-Харбора. Так что шанс есть. Но если мы не найдем способ нейтрализовать автоматические турели до начала атаки или хотя бы не сможем отключить их централизованное управление – потери будут страшными.

А может, я рискну и попытаюсь пробраться через периметр? Все-таки у меня восемь выбросов в тыл. Когда Выгонический мост рвали, фрицы там знаешь какую охрану выставили? И ничего – взорвали за милую душу. Ни пулеметы не помогли, ни часовые, ни три ряда колючей проволоки…

Но адмирал резко мотнул головой.

– Нет, судя по тому, что нам рассказал пленный, – у тебя нет никаких шансов. Сенсорный комплекс охраны периметра… – Но тут дверь зала для совещаний распахнулась, и на пороге появилась Пламенная. Оба землянина тут же вскочили на ноги. Тэра стремительно подошла к ним и, гордо вскинув голову, произнесла:

– Адмирал, я требую, чтобы вы дали мне шанс еще раз обратиться к «желтоглазым».

Оба землянина переглянулись. Вот ведь неугомонная. Ведь говорено уже переговорено… Но Пламенная с жаром продолжила:

– Я не требую отменять операцию, просто прошу вас дать мне возможность еще раз попытаться. У меня точно есть шанс! Я много беседовала с пленником и, как мне кажется, сейчас гораздо лучше представляю рисунок танца, который сможет пробудить их души. Поэтому я считаю, что способна…

Ямамото едва заметно скривился. Эта женщина… о, да – она обладает сильной волей и непоколебимой уверенностью в собственной правоте. И это достойно уважения. Но она уже отправила под откос все их тщательно разработанные планы и… Тут адмирал отвлекся и озадаченно уставился на русского. Уж больно ошарашенным у него был вид. Вернее, не то что ошарашенным, скорее это было похоже на то, что ему в голову пришла какая-то мысль, которая… В этот момент, заметив, что Ямамото смотрит на него, Иван отчаянно закивал головой и замахал руками.

– М-м-м… – задумчиво начал адмирал, не совсем понимая, что от него требуется. Но следующий жест русского кое-что прояснил. – Я готов выслушать ваши предложения.

Пламенная, совершенно уверенная в том, что ей придется яростно сражаться за свои идеи, запнулась, окинула его удивленным взглядом и, слегка нахмурившись, начала:

– Понимаете, мы зациклились на нашем традиционном понимании гармонии, забыв, что гармония чрезвычайно многогранна. И та ритмика, которая присуща нашим мелодиям, может восприниматься представителями другой цивилизации, воспитанной в другой музыкальной культуре, с некоторым диссонансом. И… – тут она развернулась к русскому, – я очень благодарна тебе, Иван, потому что я поняла это после того, как ты прочитал свое стихотворение. Оно позволило мне взглянуть на ситуацию с неожиданной стороны, вследствие чего у меня и появились новые идеи.

– Это не мое, – смутился русский, – это – Симонов.

– Неважно. Оно было написано в совершенно другой ритмике. И я некоторое время привыкала к ней, а в самом начале она немного резала ухо непривычностью. – Тэра вновь развернулась к адмиралу. – Но дело не только в ритмике. В каждой культуре имеются определенные традиции в одежде, движениях, пластике. Например, Шарказир дал мне очень ценный совет, предложив выступать обнаженной. Это позволит полностью нивелировать… – Но в этот момент позади нее послышался скрип зубов Ивана. Тэра осеклась и с удивлением развернулась к русскому. Тот на мгновение замер, а потом вымученно улыбнулся и развел руками, пробормотав:

– Ну-у-у, мы тут не специалисты и всецело полагаемся на тебя, – после чего вскинул взгляд на Ямамото и с некоторым нажимом добавил: – Не так ли, адмирал?

Исороку кивнул с непроницаемым лицом. Что придумал русский – он не знал, но Иван в их маленьком коллективе выходцев с Земли уже не раз выдавал такие идеи, которые на первый взгляд казались абсолютным бредом, зато потом удивляли своей эффективностью. Хотя поначалу большинство его затей они все встречали в штыки. Вернее, нет, не все. В то время когда они вдвоем со Скорцени пытались объяснить этому упрямому русскому, что его предложение не соответствует не то что каким бы то ни было правилам и канонам абсолютно любой области человеческого знания, от психологии до военного дела, но и просто здравому смыслу, Банг просто ржал… Так что, вполне возможно, очередная идея, которая, похоже, пришла ему в голову вот только что, окажется вполне удачной.

– Но, Тэра, – продолжил между тем русский, – в таком случае, тебе надо будет непременно хорошо подготовиться. Я не думаю, что этот новый танец можно будет построить по какому-то уже отработанному рисунку. А это вряд ли получится, если ты будешь упорствовать в своем отношении к регенератору.

Пламенная окинула его недоверчивым взглядом, а потом повернулась к адмиралу.

– То есть вы принимаете мое предложение?

И снова первым ответил Иван.

– М-м-м… скорее всего. Нам нужно будет обсудить его и понять, как сделать так, чтобы, во-первых, твое выступление увидело как можно большее количество «желтоглазых», и во-вторых, чтобы в случае если тебе не удастся достучаться до их… э-э-э… зачерствевших душ, за это не пришлось бы расплачиваться жизнями руигат. Ведь ты же тоже не хочешь этого?

– Как ты мог такое подумать?! – возмущенно вскинулась Тэра.

– Вот-вот, я и говорю… – согласно закивал Иван. – Так я дам команду готовить регенератор?

Пламенная несколько мгновений мерила его недоверчивым взглядом, а затем медленно кивнула.

Когда она покинула зал, адмирал указал подбородком на табурет напротив себя и коротко приказал:

– Рассказывай, что придумал.

Иван довольно осклабился.

– А скажи-ка, мой дорогой друг и командир, как нам обеспечить полный и безоговорочный аншлаг выступлению лучшей танцовщице Киолы?

Ямамото несколько мгновений недоуменно пялился на Ивана, после чего его лицо озарила вспышка понимания, и он зачарованно прошептал:

– Многофункциональный проектор…

– Именно! – с довольным видом расхохотался русский.

За воплощение своей идеи Тэра принялась с воодушевлением. Носимый регенератор справился с уже слегка поджившей травмой всего за сутки, которые она, кстати, тоже не бездельничала, вытребовав у адмирала пленного и почти все это время просидев с ним, отбирая варианты музыкального сопровождения. «Желтоглазый» проявил полную готовность помочь, хотя музыка, которая показалась ему наиболее подходящей, саму Пламенную не сильно вдохновила. Под нее, скорее, удобно было маршировать, чем танцевать. Но ее личные вкусы в этом проекте были на последнем месте…

Однажды вечером после очередной выматывающей репетиции она выползла из душевой, расположенной рядом с их с Иваном комнатой, и присела на ближнюю из скамеек в общем коридоре, почти скрытую ветвями деревца, растущего из огромного вазона, которыми была густо заставлена вся терраса. Руигат уже, считай, совсем обжились в Бункере, максимально приблизив окружающую обстановку к той, к которой они привыкли на Киоле. С густой сочной листвой растения стояли и в спальных помещениях, и поблизости от тренировочных полигонов. Что, кстати, обескуражило уроженцев Олы. Для них-то зеленые насаждения с детства являлись скорее источником опасности, нежели составляющей комфорта… Тэра откинулась на спинку скамейки и устало прикрыла глаза, поэтому не сразу услышала, что кто-то подошел.

– …может, передумаешь? – Тэра вздрогнула. Голос был негромкий, но знакомый. Но кто именно говорит, она в первый момент не узнала.

– Нет, Банг! Сам же знаешь, это единственный реальный шанс. Остальные варианты все на соплях держатся. – А вот этот голос она бы узнала хоть днем, хоть ночью.

– А этот, значит, стопроцентно сработает? – саркастически отозвался Розенблюм, – Да если бы ты был лошадью, я бы точно поставил против себя. Нет, шанс на то, что вы сумеете пробраться… вернее, скорее прорваться внутрь – действительно при этом варианте куда как лучше. Но вас же потом точно зажмут!

– А-а-а – когда ни помирать, один хрен – день терять. До того момента, пока вы не окажетесь за периметром, я обещаю тебе продержаться. А уж там – черт с ним, можно и сдохнуть. Невелика потеря…

После этих слов Тэра вздрогнула и изо всех сил стиснула полотенце, в котором выбралась из душевой кабины. Она изо всех сил прикусила губу. Дура, дура, дура… столько дней они могли бы быть вместе, а она…

– Ладно, Банг, двигай давай. Тебе еще полночи возиться с оборудованием. А я еще чуть посижу, подожду Тэру. Что-то она сегодня слишком задерживается…

– Все никак не помиритесь? – Голос Розенблюма был полон сожаления. – Ох, дураки! Видно же, что любите друг друга. Вон, сидишь сейчас, высматриваешь ее, а как придет, небось сделаешь вид, что так просто задержался, типа дела были… Ну ладно она дура, еще куда ни шло – женщина как-никак, а ты-то…

– Иди, Банг, – голос Ивана явно посуровел, – иди. Сами разберемся.

– А-а-а-а… – и через пару десятков секунд шаги американца затихли вдали. А Иван вздохнул и тоскливо произнес:

– А то я не понимаю, что дурак… но вот что делать – ума не приложу.

Пламенная сжалась на скамье, давясь слезами, а потом не выдержала и, вскочив, вылетела из-за кадки и бросилась к любимому.

– Тэра? – растерянно пробормотал тот. – Ты…

Но она не дала ему ничего сказать, а просто повисла на шее, не заметив, что полотенце зацепилось за ветку дерева, и принялась покрывать его лицо поцелуями. Русский, почувствовав, как к нему прижалось обнаженное и горячее тело, задрожал и, подняв руки, обнял ее за плечи осторожно, словно боясь поверить в происходящее.

– Тэра, я… – растерянно пробормотал Иван. А Пламенная счастливо всхлипнула. Вот ведь удивительно – один из главных руигат, а стоит перед ней будто только покинувший «школу наук и искусств» юноша и… краснеет.

– Молчи, – прошептала она, увлекая его за собой, к той скамейке, на которой услышала его разговор с Бангом. – Молчи. Сядь, – мягко толкнула она его в грудь. После чего сделала шаг назад и, чуть повернув голову, бросила на него жаркий взгляд, а затем вдруг тихо запела и, выгнув спину так, что обнаженная грудь дерзко подалась вперед, пошла вокруг него на носках, касаясь холодного камня террасы только пальцами и подушечкой стопы, вследствие чего со стороны могло показаться, что на ее ногах надеты некие невидимые туфли на высоком каблуке. Иван следил за ней, не отрываясь. Тэра резко развернулась вокруг своей оси, обдав сидящего перед ней мужчину воздушной волной от разметавшихся волос. Иван вздрогнул и сглотнул, а в его еще мгновение назад растерянных глазах вспыхнул огонь. И Пламенная почувствовала, как внутри нее разгорается восторг. Получилось! Опять! После стольких лет! Танец, который она сейчас вела, был невероятно древен. Тысячи лет назад, когда боги Олы еще были реальны, во всяком случае, для их последователей, а не превратились в устойчивое словосочетание, типа, привычных для Ивана «слава богу» или «не дай бог», этот танец танцевали жрицы Богини Ночи, которая считалась покровительницей любви и… женского чрева. Всем было известно, что ни один мужчина не способен устоять перед жрицей, танцующей его. В те времена считалось, что дети, зачатые от любовной связи, произошедшей после такого танца, куда сильнее и развитее любых других. Ибо в женщину, танцующую его, вселяется сама богиня… Она разыскала этот танец, когда только начинала постигать вершины танцевального искусства. И она искала что-то, что поможет ей раскрыться, обнажить душу, показать свой талант. Да уж, показала… Во время того выступления мужская часть конкурсной комиссии едва не набросилась на нее прямо там, на танцполе. Тэра тогда жутко перепугалась. Нет, у нее не было никаких критических предубеждений против публичного секса, но она, как и большинство киольцев, считала, что нечто подобное можно практиковать только с любимым и только по обоюдному желанию. А не с дюжиной малознакомых, охваченных похотью самцов.

Потом она еще несколько раз пыталась танцевать этот танец, но, похоже, тот страх поселился в ней достаточно глубоко. Но сейчас… сейчас все получилось. Возможно потому, что она сама хотела этого…

Тэра крутанулась на носках, снова обдав Ивана водопадом своих волос, но на этот раз его хлестнуло уже не только воздухом. А потом… потом он зарычал и одним прыжком подскочил к ней, опрокидывая на лавку. Она чувствительно ударилась плечом, но не вскрикнула, а лишь сладостно застонала. А он… он, все так же рыча, с треском содрал с себя комбез и…

– Я хочу от тебя сына, – прошептала она, когда он… он… о-о-о-о-онннн…

Глава 15

Иван дождался, когда псевдозеркало большого мультидиапазонного сенсора, установленного на третьем ярусе огромного здания Маяка, пошло на последнюю четверть своего сектора обзора, и осторожно выдвинул руку вперед, спрятав ладонь под небольшим камнем. Затем подтянулся немного вперед и, бросив взгляд на складки маскировочной накидки, укрывавшей все его тело, которая резко снижала его сигнатуры во множестве диапазонов излучения и скрадывала его очертания при визуальном наблюдении, снова замер. Зеркало дошло до крайней точки и двинулось в обратную сторону.

Эти здоровенные дуры были не единственными системами обнаружения в охране Маяка – подходы к монструозному зданию прикрывал целый комплекс сенсоров, – но самыми опасными из них. Потому что все остальные датчики были узкоспециализированными – инфракрасными, сейсмическими, емкостными, ультразвуковыми, радиоволновыми и так далее. И их можно было обмануть. Не очень легко, но… были способы. Те же маскировочные накидки, работавшие в нескольких диапазонах, противофазные проекторы, обнулители и так далее. Нет, все они не делали человека в зоне обнаружения подобного сенсора совсем уж невидимым. Это невозможно. Они просто заметно уменьшали вероятность его обнаружения и, главное, идентификации, подводя ее под вполне себе привычные и неопасные величины, характерные, например, для песчаных ящериц, клубков перекати-поля или легких пылевых смерчиков, время от времени возникающих в этой местности. У каждого из сенсоров были свои «привычные» объекты-помехи, на которые их начальные программы анализа сигнатур, залитые в сами сенсоры, просто не реагировали. Ну, так были выставлены настройки сенсоров еще при их установке. Иначе бы сигналы тревоги приходили на централизованный пульт охраны маяка практически непрерывно. А вот с мультидиапазонными это бы не прошло. Потому что их программы первичной обработки сигнатур базировались на потоке данных, полученных при сканировании в нескольких диапазонах. А не может объект, выглядящий в инфракрасном излучении как песчаная ящерица, в ультразвуковом диапазоне казаться перекати-полем, а в радиоволновом идентифицироваться как тот же песчаный смерчик. То есть может, конечно, и Иван со своими ребятами сейчас это явственно демонстрировали, но… для первичной программы обработки сигнатур мультидиапазонного сенсора подобное совершенно точно будет выглядеть ошибкой, которая непременно вызовет выдачу сигнала тревоги. Или как минимум сбоя. Что, по большому счету, в их положении, считай, равнозначно. Поэтому от мультидиапазонных сенсоров приходилось просто прятаться, рассчитывая на то, что в случае, если сканируемый объект в момент активного сканирования оставался совершенно неподвижным, первичная программа его как бы не замечала, считая фоновой помехой. Поэтому двигаться к исходному рубежу приходилось вот так, прерывисто – левая рука вперед, чуть подтянул корпус и замер, ждешь, на следующем проходе вперед идет уже правое колено – и снова ждешь. И судя по тому, что никаких признаков тревоги на Маяке все еще заметно не было, в этом пленный не соврал…

«Желтоглазый» оказался весьма знающим типом и рассказал много интересного о Сияющей республике и ее вооруженных силах. Впрочем, это была не только да и не столько его заслуга. Мультифункциональные производственные комплексы, установленные в Бункере, которые были разработаны Алым Бенолем на Киоле еще до того, как его лишили статуса Цветного, обладали воистину впечатляющими возможностями. Так что после нескольких дней дотошных исследований организма пленного на одном из подобных комплексов удалось синтезировать препарат, который на Земле мог бы носить наименование «сыворотка правды». После чего к делу приступил Отто Скорцени, заявивший, что он собаку съел на допросах… Впрочем, никаких особенных личных умений Герру Старшему инструктору продемонстрировать не удалось. Под действием «сыворотки» пленный пел, что твой оперный певец. Знай формулируй вопросы и фиксируй ответы. И о системе охраны пленный рассказал довольно много и подробно. Уж куда больше того, что должен был знать обычный сержант затрапезного гарнизона. А все потому, что тянул третий контракт. Чего только не нахватаешься за двадцать с лишним лет службы…

Вообще, цивилизация «желтоглазых» оказалась очень… странной. Если не сказать больше. Например, та же система комплектования вооруженных сил в Сияющей республике на взгляд землян выглядела… довольно нелогично. Во всяком случае, ни в одной постоянно воюющей армии Земли никогда бы не допустили таких потерь среди новобранцев. Достаточно сказать, что, судя по рассказам пленного, половина всех, заключивших первый контракт, погибала уже на второй-третий год службы. А до конца первого контракта дотягивали лишь десять процентов. Из которых второй контракт подписывали уже от двух третей до четверти выживших после первого. Почему такой разброс? Так все зависит от условий. Если очередная война у Сияющей республики шла не очень хорошо, вследствие чего ей требовалось как можно быстрее пополнить войска, условия, предлагаемые при заключении второго контракта, резко улучшались, а если все было ровно – то второй контракт почти ничем не отличался от первого. Ну, за исключением того, что таких солдат ценили намного больше, чем первоходок. Вследствие чего и вооружение, и снаряжение у них было в разы лучше. Да и командовали подразделениями, сформированными из контрактников второго срока, как правило, опытные офицеры, а не сопляки только из училищ. Ну и в бой их бросали куда реже. И с куда более солидным усилением. Вследствие чего второй контракт переживали уже около восьмидесяти-девяноста процентов Причем такое положение дел, по воспоминаниям пленного, сохранялось уже десятилетия.

Так что они долго ломали голову, зачем такому развитому государству, каким, несомненно, была Сияющая республика, год за годом регулярно терять в своих нескончаемых войнах такие толпы народа. Ведь для того, чтобы серьезно уменьшить потери военнослужащих первого контракта, достаточно всего лишь затратить чуть больше времени на обучение новобранцев и существенно улучшить оснащение первоконтрактников. Да, затраты в этом случае должны были сильно вырасти, но только лишь на первоначальном этапе. Поскольку при таком подходе общая боеспособность войск серьезно повысилась, а потери, наоборот, должны были заметно сократиться. По первому контракту так не менее чем раза в три. Вследствие чего можно было бы вполне безболезненно сократить количество и вербовочных пунктов и центров первоначального обучения, а от массового производства низкокачественного вооружения и снаряжения отказаться совсем… Кстати, пленный отчего-то был уверен в том, что такие потери на первом контракте были связаны с тем, что именно производители низкокачественного начального вооружения и снаряжения купили на корню все управление снабжения войск, продолжая втюхивать им все то дерьмо, которое они производили. Но подобное ни у одного из землян просто в голове не укладывалось… Впрочем, Ямамото высказал мысль, что армия Сияющей республики, кроме инструмента защиты границ и осуществления экспансии, еще и служит неким социальным механизмом по утилизации наиболее агрессивной и буйной части населения. Если дело действительно обстояло таким образом, то подобный подход становился понятным. Как и необъяснимо безжалостная атака Олы. Привычные задачи люди предпочитают решать столь же привычными, уже не раз сработавшими способами. В том числе и люди, облаченные властью. А если уж это государство часть своих граждан числит за лишнее мясо, какие уж тут сантименты по отношению к чужим…

Иван привычно дождался очередного прохода псевдозеркала и осторожно соскользнул в небольшую ложбинку, расположенную в сотне шагов от периметра Маяка. Все – исходное положение. С этого рубежа начиналась область сплошного сканирования, в которой вероятность их обнаружения мультидиапазонными сенсорами даже при условии полной неподвижности резко возрастала. Да и остальные датчики с этого рубежа также начинали представлять серьезную опасность. Поскольку именно отсюда их плотность на квадратный метр тоже возрастала. Теперь оставалось только ждать…

Пламенная посмотрела на Тиэлу, сидевшего за пультом управления многофукнционального проектора, переносные излучатели которого в настоящий момент должны были уже быть установлены вокруг комплекса зданий Маяка, а затем перевела взгляд на экран с циферблатом. Еще пятнадцать минут… Почему ее выступление было привязано именно к этому времени, она не знала. Но адмирал мягко и настойчиво попросил ее позволить им согласовать время начала ее выступления с, как он выразился, «некоторыми нашими усилиями, позволяющими, в случае если вы не достигнете полного успеха, помочь уже нашим планам и максимально снизить наши потери». И Тэра, памятуя, что Иван по этим «их» планам должен пойти на самом острие атаки, безропотно согласилась на это. Хотя надеялась, что добьется успеха и все обойдется без насилия и крови. И вроде как в последние дни у нее действительно начало кое-что получаться… ну, так, как задумывалось. Во всяком случае, если вначале пленный «желтоглазый» по большей части просто похотливо пялился на нее во время танца, едва не роняя слюну, то в последнюю неделю она начала замечать у него немного другие реакции. Ее танец действительно начал его захватывать, увлекать, выжимать из него эмоцию, вплоть до того, что на последней репетиции она впервые увидела, как в его глазах заблестели слезы…

Их прощание с Иваном она еле пережила. А все он… Когда она тихо прошептала ему:

– Ты только вернись, хорошо. Вернись… – Он внезапно улыбнулся и сначала почти так же тихо начал:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера…

Это стихотворение он читал совершенно другим тоном, чем то, первое. Тихо и нежно. Но Тэра почувствовала, что не может вздохнуть, потому что в ее горле стоит комок.

…Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши…

Постепенно его голос набирал силу и, несмотря на то, что все еще звучал негромко, он, казалось, заполнял собой весь огромный центральный зал Бункера. А вокруг них образовался плотный круг из сотен руигат, увешанных оружием. Они стояли и слушали. Так что голос Ивана не заглушали ни шепот, ни звяканье снаряжения, ни даже ничье дыхание:

…Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, –

Просто ты умела ждать,

Как никто другой[52].

Она так и не смогла проводить его взглядом до конца, до тамбура. Потому что не видела ничего от слез, заполнивших ее глаза. А потом долго не могла заснуть, лежа на кровати, которая еще хранила запах любимого, и уставя глаза в стену…

– Пламенная, – негромко позвал Тиэлу, – минута! – Он был очень недоволен тем, что вынужден торчать здесь, в Бункере, в то время как все его друзья находятся там, на линии огня… Тэра кивнула и, скинув на пол широкую накидку, шагнула вперед и двинулась к центру площадки. Что ж, теперь все зависит от нее…

– А-а-а-а-хм, – дежурный оператор пульта охраны Маяка зевнул широко, с оттягом, едва не вывихнув челюсть. Эта скучная планетка, расположенная в самой заднице галактики, достала его донельзя. Ну, совсем же никаких развлечений! Ни голо, ни баров, ни пивных, ни дансингов, ни приличных шоу. Даже и подраться не с кем. Драки внутри подразделений и в пунктах постоянной дислокации были строго запрещены и штрафовались просто зверски. А где тут еще подраться-то? В развалины если только пойти. Так тоже запрещено. Да и неинтересно. Местные дикари бравым солдатам Сияющей республики совершенно не противники. Были возможности проверить… Ненадолго скуку всколыхнул прилет этих блаженных Избранных с соседней планеты, до которой второй корпус не сумел в тот раз добраться, но и это быстро приелось. Нет, куколки там оказались на вид очень ничего. Сиськи, попки и все остальное вполне себе… Но в кровати – бревно бревном. Совершенно не обучены тому, как доставить удовольствие настоящему мужику. Сопли, слезы, вопли… короче, никакого интереса. Ну, если, ты, конечно, не привык получать удовольствия от того, что баба под тобой орет и извивается от боли. Были у них в гарнизоне и такие любители… Да и мужики из этих Избранных такие же. Ну, судя по тому, что рассказывали те, кто предпочитает мальчиков. Сам-то оператор предпочитал более традиционный секс. Впрочем, сейчас он был уже не так в этом уверен. При такой-то скуке…

Оператор широко раскинул руки и потянулся… а когда снова перевел взгляд на экран…

– Ох, е-е-е… голая баба, – зачарованно прошептал он. – Откуда?

– Люди, я обращаюсь к вам… – разнеслось над строениями комплекса Маяка. И десятки «желтоглазых», которые в этот момент находились на улице, кто просто слоняясь по огороженному охранным периметром пространству, кто обслуживая технику, а кто собираясь загружаться в транспортеры, чтобы выехать на патрулирование, невольно подняли головы, уставившись на висящую в воздухе рядом со зданием Маяка огромную голограмму, представлявшую из себя прекрасную обнаженную женщину.

– …отвергнуть насилие! Ни одно разумное существо не должно…

– Ты смотри, сиськи какие, – ткнул локтем в бок соседа старший патруля «звеграздр» Загрузебд. Тот ошалело дернулся и сглотнул.

– Во-во, слюни-то подбери. И расслабься. А то того и гляди штаны запачкаешь! – захохотал «звеграздр». – Думаешь она у тебя сейчас сосать будет? А вот хрен! Она небось в десяти гзрахамах отсюда. Только голоизучатели где-то рядом…

– Да и хрен с ним, – огрызнулся слегка оклемавшийся «азгрушзарз». – Все одно есть на что посмотреть! Вот я бы ей вдул… О-о-о, гля, плясать пошла, – и он снова сглотнул. Впрочем, и «звеграздр» тоже почувствовал некий прилив жидкости в области рта и напряжение между ног. А чего вы хотели, когда перед тобой эдак выплясывает такая баба, вовсю тряся грудями и ягодицами?

– Ух ты кака-а-ая… – восторженно протянул кто-то сбоку. «Звеграздр» скосил глаза в ту сторону. Вот народу-то набежало! Впрочем, разворачивающееся зрелище было достойно того, чтобы прервать отдых или отложить любое занятие. Тем более что картинка демонстрировалась шикарная…

А наверху, в пультовой, раздраженно суетился вокруг пульта дежурный оператор. Голограмма танцующей роскошной шлюхи (а кем еще может голая баба, тряся жопой и сиськами перед толпой мужиков?) проецировалась на обзорные экраны очень неудачно. Поскольку располагалась заметно выше линии визирования основной массы камер обзора. Ну так они были настроены. Опасности с воздуха на этой планетке ждать было неоткуда, поэтому сектора обзора камер были сориентированы вниз. Вследствие этого экраны не только не смогли выдать полноценную голограмму, но и даже плоская картинка оказалась урезанной. То есть стройные ноги и ягодицы шлюхи оператору были видны отлично, а все остальное – лицо, волосы, сиськи, пупок – фрагментами. И это его сильно раздражало. В конце концов, почти весь гарнизон, высыпавший наружу, во двор комплекса, вполне себе спокойно наслаждался неожиданным развлечением, а он, признанный «король обзора», способный в радиусе целого гзаваздеша от периметра Маяка заметить и отследить даже юркого мангуста, вынужден довольствоваться какой-то лажовой картинкой. Оператор очередной раз досадливо сморщился, потом с сомнением покосился на контрольные индикаторы, после чего зло ощерился и… быстро набрал на пульте какую-то команду. Спустя мгновение зеркала трех из пяти мультидиапазонных сенсорных комплексов вздрогнули и начали плавно разворачиваться фокусом вверх. Вследствие чего картинка на служебном экране наконец-то начала обретать требуемое качество. Оператор довольно ухмыльнулся и снова опустил свою задницу в кресло, этак несколько вальяжно расстегивая ширинку. Шлюха по-любому была хороша-а-а-а! Так чего упускать такой момент получить удовольствие?

Штурмгруппа уже успела проползти около пятнадцати метров, когда Иван заметил, что зеркало ближайшего мультидиапазонного сенсора начало разворачиваться вверх, перенацеливаясь в сторону голограммы танцующей Тэры. Русский замер, не веря своим глазам! Происходящее было грубейшим нарушением должностной инструкции. Согласно информации, полученной из допросов пленного, оператор дежурного пульта при появлении голограммы должен был немедленно перевести весь сенсорный комплекс в режим усиленного сканирования номер W’r 3 или даже W’r 4 и сразу по засечении проекторов голограммы отмаркировать их как цели, после чего дать команду автоматическим турелям на их уничтожение. А вместо этого… вместо этого этот сраный мангуст решил устроить для себя эксклюзивное шоу, задействовав часть мощностей сенсорного комплекса для обеспечения себя любимого лучшей картинкой. Еще и запись небось включил… Да уж, на ТАКОЙ подарок они с Ямамото совершенно не рассчитывали. По их прикидкам, излучение голопроекторов должно было всего лишь даже не «забить», а скорее «загрубить» один, а при очень большой удаче парочку диапазонов наиболее чувствительных сенсоров, вследствие чего их зона обнаружения должна была серьезно уменьшиться. Воспользовавшись этим, штурмовая группа должна была «отыграть» еще метров пятьдесят, приблизившись к периметру в общей сложности на дистанцию сотни шагов. После чего они должны были вскочить на ноги и рывком преодолеть оставшееся расстояние. Автоматические же турели в этот момент должны были быть отвлечены на уничтожение группы огневой поддержки, которая оборудовала скрытые позиции неподалеку от того рубежа, с которого штурмгруппа и начала выдвижение. Ибо стандартные настройки селекции целей предусматривали в первую очередь уничтожение объектов, ведущих огонь на поражение, и лишь после этого – всех остальных. Так что всей жизни ребятам из группы огневой поддержки отводилось секунд семь-десять, после чего турели должны были сразу же переключиться на несущуюся к периметру Маяка штурмовую группу. Но вот полностью помножить ее на ноль за оставшееся время они, по всем расчетам, уже не успевали. И от половины до трети состава штурмовой группы должны были успеть добраться до «мертвой зоны» и заняться турелями, заложив под их бетонные основания сосредоточенные заряды. Ибо никаким другим способом уничтожить эти мощные и хорошо забронированные оборонительные системы было невозможно. Это был ОЧЕНЬ шаткий план. Он мог сорваться по множеству причин, среди которых могли быть и неправильное определение исходного рубежа для рывка, вследствие чего сенсорный комплекс периметра Маяка засекал передвигающуюся по-пластунски штурмовую группу и уничтожал ее до того, как она поднималась для рывка, и запаздывание с открытием огня группой огневой поддержки, и неловкое движение локтем либо неудачно оттопыренная задница при переползании кого-нибудь из состава группы, которые свели бы на нет все усилия… да и просто отличные от стандарта установки программы селекции целей, например осуществляющие градацию опасности не по интенсивности воздействия, а по дистанции. Короче, причин для неудачи было великое множество… но это был единственный вариант, возможность успешного воплощения которого выражалась двузначной цифрой – семнадцать процентов. Просчет всех остальных предложенных вариантов – от попытки захвата патрульного транспортера и прорыва на нем через КПП до одновременной массовой атаки со всех направлений – не давал более восьми-девяти процентов. И тут такой подарок… Выключение из системы наиболее мощных и дальнобойных сенсорных комплексов теоретически открывало возможность приблизиться к периметру почти вплотную, на дистанцию метров в пятнадцать-двадцать.

Иван прикусил губу, раздумывая, как быть. Рискнуть и продвинуться дальше или действовать по плану? И ведь никак не согласуешь! Связь до момента последнего рывка была полностью заглушена. Иначе у них не было и шанса приблизиться к периметру, поскольку даже самый слабый импульс работы связи на передачу засекался сенсорным комплексом на расстоянии более двух километров. Так что можно было только надеяться на то, что группа огневой поддержки удержится от открытия огня в момент выхода штурмовой группы на ранее согласованный рубеж начала рывка. Ибо если она откроет огонь в тот момент, когда это предусмотрено планом, они лишь потеряют пару драгоценных мгновений на то, чтобы вскочить с земли. А подобная потеря времени могла привести к тому, что до турелей не добежит никто. С другой же стороны, если все пройдет как надо, у него появлялся шанс довести группу до «мертвой зоны» с куда меньшими потерями. А может, и вообще без них… Иван бросил взгляд направо, потом налево. Парни лежали, не двигаясь, и напряженно смотрели на него. Ни слова, ни жеста. Потому что единственным способом управления штурмовой группой до момента подъема в атаку было «делай как я». То есть пока Иван полз – ползли и все остальные, а как только он вскакивал для рывка, вслед за ним вскакивала и вся штурмгруппа. Поэтому вся ответственность за изменение плана ложилась только на него…

Русский зло стиснул зубы и, упрямо набычив голову, снова двинулся вперед. Они еще даже на первоначальный рубеж для рывка не дотянули, а он тут, как любит шутить Отто, «страдания юного Вертера»[53] устроил. Вперед! А там посмотрим…

До рубежа в двадцать метров они не доползли. Когда до глухого забора периметра, на выступах-бастионах которого и располагались тяжело бронированные башни автоматических турелей, оставалось около тридцати метров, Ивана остро пронзило ощущение опасности. Что было ему причиной – интуиция ли, выработанная за три года войны, концентрация внимания ли, позволившая чуть ли не на подсознательном уровне уловить только начинающийся поворот башен, или нечто другое, но столь же неосознанное, он не знал. Но это было неважно. Ибо он не промедлил ни одной лишней секунды, мгновенно приподнявшись и швырнув вперед свое напряженное тело. Шаг, другой и… ему показалось, что в тот момент, когда по узкой амбразуре ударили визгливые очереди развернутых в станковую конфигурацию МЛВ группы огневой поддержки, турель не успела довернуть ему в грудь буквально на волос. Более того, Ивану даже почудилось, что турель даже дрогнула, будто раздумывая – отработать ли сначала по первой из обнаруженных целей и лишь после этого перенести огонь на другие, вроде как более приоритетные, или действовать по стандартному алгоритму… Но затем стволы покатились-таки в сторону, через пару мгновений он сдернул с пояса крюки и, оттолкнувшись изо всех сил, взлетел вверх, на лету цепляясь ими за верхушку ограды периметра и переваливаясь внутрь. И следом за ним, не потеряв и секунды, горохом посыпались и его бойцы. Все, они успели, они – в «мертвой зоне»…[54]

Кр-рак! – Ямамото опустил глаза и озадаченно уставился на кусок подлокотника, зажатый в левом кулаке.

– Симатта![55] – прорычал адмирал, отшвыривая обломок, и снова впился взглядом в экран. Получилось или нет? О, Аматерасу, как же тяжело торчать так далеко от места событий и не иметь возможности вмешаться. Ну, почти… Ивану удалось подобраться к периметру намного ближе, чем было предусмотрено первоначальным планом. И Исороку был полностью согласен с его решением рискнуть. Когда он увидел, как зеркала многодиапазонных сенсоров начали разворачиваться вверх, то лишь неимоверным усилием удержал руку, уже потянувшуюся к гарнитуре связи. А когда заметил забитый «желтоглазыми» двор Маяка… Но люди, вынесшие на своих плечах несколько лет тяжелейшей войны, умели самостоятельно принимать наиболее выгодные решения. Так что русский блестяще воспользовался представившимся шансом, сумев подобраться к периметру, считай, вплотную. А командовавший основной огневой группировкой Скорцени заметил и оценил такую вкусную цель, как сгрудившаяся во дворе толпа. Поэтому залп сорока «катюш», как с легкой руки Ивана почти сразу же стали называть разработанную уже здесь, на Оле, и изготовленную промышленным сектором Бункера некую помесь миномета, гаубицы и системы залпового огня, почти совпал с тем моментом, когда штурмовая группа поднялась в последний рывок… ЕСТЬ!!!

Сирены боевой тревоги на Маяке взвыли через долю секунды после залпа. Но находящаяся в расслабленном состоянии толпа зрителей, еще мгновение назад пялившаяся на голограмму танцующей голой женщины, отреагировала с задержкой. Вместо того чтобы сразу же броситься по местам боевого расписания, столпившиеся во дворе Маяка «желтоглазые» раздраженно загудели, начали вертеть головами, кривиться, и лишь некоторые развернулись и неторопливо двинулись в сторону бетонных коробок зданий, похоже, матерясь на идиотов-командиров, по какой-то причине решивших очередной раз подгадить подчиненным и обломавших весь кайф. Того, что тревога может быть вызвана серьезными причинами, никому и в голову не пришло. Синдром глухого гарнизона, в котором «никогда и ничего не происходит и не может произойти», во всей красе! Так что четыре десятка кассетных боеприпасов, поражающих возможностей которых было совершенно недостаточно для выведения из строя тяжело бронированных башен автоматических турелей, но вот по поводу открыто расположенной живой силы утверждать подобное было бы абсолютно неправильно, совершенно беспрепятственно достигли высшей точки траектории и устремились вниз… А турели, способные поразить эти боеприпасы на подлете, в этот момент были заняты добиванием группы огневой поддержки, которая каким-то чудом смогла продержаться на две с четвертью секунды дольше расчетного! И спустя пару мгновений широкий двор накрыла бушующая волна огня… А почти сразу же вслед за этим над периметром Маяка ослепительно вспыхнули цветки взрывов сосредоточенных зарядов, в центре венчиков которых тяжело взмывали к небу кувыркающиеся башни трех автоматических турелей. И почти сразу же вслед за этим окраина окружающего Маяк пустыря буквально взорвалась от тысяч вскочивших на ноги фигур, стремительно ринувшихся вперед к полуразрушенному участку периметра…

Банг перемахнул через ограду и с размаху грохнулся на бетон внутреннего двора, вскидывая МЛВ.

– Sh-sh-shit[56]! – кряхтя, выдохнул он. Вот ведь гадство – перепрыгивая через ограду, зацепился ногой за торчащую арматурину. Через искореженное основание автоматической турели лезть было опасно – там черт ногу мог сломать, а вот частично поваленный взрывом участок стены, примыкающей к позиции турели, выглядел вполне проходимым. Тем более что и высота у него после взрыва, устроенного штурмовой группой, уменьшилась, считай, на треть. Кто же знал, что наверху обрушенной части творится такое дерьмо…

– Не думал, что этот комми такой жадный. Мог бы оставить дюжину-другую мишеней, – обиженно буркнул Банг, отдышавшись и перехватывая МЛВ, чтобы вскочить на ноги. Стрелять было не по кому. – Или это Отто постарался? – досадливо пробурчал бывший сержант, поднимаясь. Комбез, конечно, помог, в момент удара отвердев и слегка купировав его, но все равно приложило его сильно. Слава богу, еще мордой не воткнулся…

– Вперед! – заорали сзади. Похоже, подошла вторая волна основной атаки. Но Банг уже несся вперед к линии боксов, которые задней стеной примыкали к внутреннему ограждению. Это ограждение отделяло комплекс самого Маяка от остальных строений базы. И если они успеют занять позицию на крыше боксов, то…

– Шесть, три-три. Кассетным. Реостат на четыре деления. Рефрижераторы на семь. Пять снарядов… беглым – ОГОНЬ! – взревел бывший майор Скорцени. И спустя мгновение за его спиной многоголосо завизжали разгонные треки, отправляя по цели рой осколочных кассет. Герр Старший инструктор надвинул на глаза бинокуляр и шевелением брови сдвинул «глаз» еще метров на сто севернее. Двор здания Маяка был уже полностью зачищен, и сейчас они работали по внутренним проходам комплекса зданий базы. Несмотря на просто чудовищные потери, понесенные «желтоглазыми» в первые минуты нападения, они опомнились довольно быстро. Ну да другого и ожидать было нельзя. Гарнизон этой базы по большей части был сформирован из настоящих зубров, дослуживающих второй и третий контракты. Так что, скорее, стоило удивиться тому, что они глупо подставились на первом ударе.

– Я – триста тринадцатый, вызываю поддержку! – Оп-па, похоже, штурмовая группа успела добраться до лагеря с Избранными. Отто покосился на своих «малышек», каждая из которых в развернутом состоянии превышала размерами Flak-Zwilling 40[57], которые Скорцени видел во время своего последнего отпуска в Берлине, их как раз устанавливали на одну из зенитных башен[58], построенную в берлинском зоопарке, и негромко отозвался:

– На связи.

– Мы начинаем вывод людей. Нужна завеса по векторам 6–57 и 7–12.

Отто снова покосился на «малышек». Они уже изрядно поработали сегодня – разгонные треки светились малиновым сиянием, несмотря на то, что рефрижераторы еще перед залпом были выведены на семидесятипроцентную мощность… но что делать – ребят надо прикрывать.

– Сорок секунд, – коротко бросил Скорцени в гарнитуру.

Ямамото работал. Спокойно. Четко. Так, как и должен работать командующий операцией.

Как только группа огневой поддержки открыла огонь и появилась возможность использовать связь, адмирал за то время, что прошло с начала выдвижения, потерявший минимум лет двадцать жизни, успокоился. Ибо все наконец-то вошло в свое русло. Он перестал быть сторонним наблюдателем и включился в дело. Причем, несмотря на все нервы, ситуация развивалась куда лучше, чем он надеялся… Группа огневой поддержки была выбита полностью, но они смогли удержать на себе огонь автоматических турелей на две с лишним секунды дольше, чем это предусматривалось самыми оптимистическими расчетами. Поэтому штурмовая группа сумела достичь «мертвой зоны», потеряв всего пять процентов личного состава вместо запланированных тридцати. Вследствие чего у Ивана хватило взрывчатки на то, чтобы подорвать не две, а целых три башни с автоматическими турелями. Кроме того, «малышкам» Скорцени удалось накрыть основную часть гарнизона Маяка прямо во внутреннем дворе. Ну высыпали ребята попялиться на голую бабу… А затем несколькими залпами обвалить большую часть галерей, ведущих к огневым позициям по периметру Маяка. Вследствие чего и так изрядно прореженные подразделения гарнизона не успели вовремя добраться до бункеров и бетонированных траншей, так что оборонительный огонь по накатывающемуся валу руигат оказался весьма жидким, и его начало сильно запоздало. Поэтому Бангу удалось поднять основные силы руигат в последний рывок почти на сто метров ранее запланированного рубежа[59]. И все эти отыгранные в самом начале лишние секунды и метры, слипаясь, оборачивались сохраненными жизнями… нет, пока еще не людей, а боевых единиц. Жизни людей будем считать позже. После боя. Если останется что считать. Сейчас же эти сохраненные жизни оборачивались большим, чем было в первоначальных расчетах, количеством вышедших на рубежи атаки и обороны действующих стволов, а следовательно, и большей плотностью огня, и большим количеством целей, по которым был вынужден вести огонь противник. Что приносило новые выигрыши в жизнях, плотности огня, рассеиванию внимания противника… Но все это достигнутое на первоначальном этапе преимущество можно было очень легко растерять, просто просмотрев накопление сил противника около какой-нибудь ключевой точки либо проглядев разворачивание в ближайшем тылу систем огневой поддержки, ну, или не заметив обход либо просачивание какой-нибудь даже не очень большой группы противника во фланг или тыл. Так что Ямамото в настоящий момент был очень занят, «дирижируя» десятком «глаз», висящих над комплексом зданий Маяка на разной высоте и бросая в эфир короткие, отрывистые команды… Поэтому, когда дверь, ведущая в командный пункт, резко распахнулась, с грохотом ударившись о стену, он досадливо поморщился и развернулся к обнаженной гневной фурии, ворвавшейся в помещение.

– Как вы смели, адмирал? – вскричала Тэра. – Как вы посмели начать убивать сразу же после того…

Ямамото, бросив цепкий взгляд на десяток висевших перед ним в воздухе голоэкранов, резко развернулся к столь некстати появившейся гостье.

– Прошу меня простить, Пламенная, но я занят. Не могли бы мы перенести наш разговор на более позднее время, когда моих… наших людей уже не будут убивать? – после чего легким движением пальца отправил один из «глаз» внутрь основного здания Маяка, в котором сейчас и шла основная схватка. Что именно там происходит, он точно не знал, хотя судя по доносящимся через установленные на «глазах» направленные микрофоны звукам можно было предположить, что там идет дикая рукопашная.

– Адмирал! – все так же гневно начала Тэра, прервавшая свой гневный спич при его резком повороте. – Я требую что… что… – Тут ее глаза изумленно расширились, а затем в них появился ужас! – Что-о-о… они делают? – сипло прохрипела Тэра, вздрагивая. Ямамото чуть повернул голову, успев увидеть, как один из руигат с яростно перекошенным лицом ударом саперной лопатки напрочь срубает голову «желтоглазому», который с остервенелой рожей дрожащими от кипящего в крови адреналина руками пытался заткнуть в приемник своего оружия свежую батарею.

Хлюп! – Объектив «глаза» оказался залеплен сгустком крови, но изображение было по-прежнему различимо. Только слегка окрасилось в розовые оттенки.

– Азгерша-а-алш! – Очередной «желтоглазый» обрушился на руигат, который орудовал лопаткой, и несколько раз вонзил ему в бок хищно блеснувший клинок.

– …ука! – взревел тот и, уже заваливаясь, выпустил из рук лопатку, но сумел ухватить голову «желтоглазого» за затылок и подбородок и резким поворотом сломал своему убийце шею.

На!

Загруш га-а-а-арр!!!

Ха-а!

Блю-э-э!

Адмирал обернулся. Пламенную рвало. Она согнулась, извергая из себя все, что находилось в ее желудке, и наклонила голову, чтобы не видеть всего того, что творилось на голоэкране. А руками при этом пыталась зажать себе уши. Ямамото тяжко вздохнул и покачал головой. Да уж, его нехитрый план, похоже, удался на триста процентов. Адмирал поднялся и, подойдя к Тэре и обняв ее за плечи, повел к двери.

– Вам… вам не стоит на это смотреть, Пламенная. Это – бой. Квинтэссенция насилия. Давайте перенесем наш разговор на более позднее время. Хорошо? Ну, вот и ладно…

– Привет, Ваня. – Банг, шумно отдуваясь, ввалился в генераторную. – Ну как тут у тебя?

Русский поднял взгляд и слабо улыбнулся.

– Нормально… Как там наверху?

– Отбились, – ухмыльнулся бывший сержант Розенблюм. Но сразу же нахмурился: – А что это ты тут ваяешь? Вроде как расчет и установка зарядов – это мое дело… И чего это ты такой вздернутый?

Русский помрачнел и, бросив на американца тяжелый взгляд, глухо произнес:

– Времени нет, брат. – Он сделал короткую паузу и продолжил: – Ты вот что – уводи людей, Банг.

– Поясни, – коротко бросил сержант, не двигаясь с места. Русский вздохнул.

– Сюда летят те, кто уже один раз брал эту планету.

– Чего? – удивленно воззрился на него Банг.

– Ну, помнишь, что рассказывал пленный? Что Олу брал второй корпус седьмого сектора вертикального дистрикта. Так вот – они сейчас опять летят сюда.

– С какого это?

– Да хрен знает! – рявкнул русский, но потом сдержался и продолжил уже более спокойным тоном: – Может, придумали, как пробиться через поля Киолы, может, просто их перебрасывают куда-то, а может, у них здесь маевка намечается. Весна же, блин! – Потом осекся и продолжил тоном ниже: – Прости, Джо, нервы ни к черту. Мы едва не нарвались. Просто когда мы зачистили пультовую Маяка, один из подыхающих уродов, харкая кровью, радостно сообщил нам, что пусть мы его и грохнули, нам самим тоже недолго осталось. И скоро нам на голову свалится целый секторальный корпус…

– Shit! – снова выругался Банг. – Что-то у нас все с самого начала наперекосяк пошло. И проект вон на сколько притормозили, и Беноля из Цветных разжаловали, и Киолу мы хрен знает как взбаламутили, что они друг дружку чуть ли не резать начали, и с этим штурмом вон оно как… – Он пару мгновений помолчал, а потом осторожно спросил: – И что, совсем ничего нельзя сделать?

– Не знаю, – буркнул Иван, – подхватывая с пола связку взрывчатки и загоняя ее в нишу под огромным генератором. – Есть надежда, что если рвануть генераторы – Маяк отключится и корабли с войскам сойдут с создаваемой им «струны».

– То есть мы их грохнем?

– Нет, – мотнул головой Иван. – Насколько я понял, «струна» просто дает возможность, заякорившись за нее, передвигаться между звездными системами в некоем другом пространстве с куда более высокой скоростью. То есть если Маяк отключить, транспорт выкинет в обычное пространство.

– И что?

– И тогда им придется плюхать до Олы несколько месяцев, а то и вообще пару-тройку лет.

Банг понимающе кивнул:

– То есть ты считаешь, что за это время Симпоиса успеет что-нибудь придумать?

– Главное, вы успеете увезти обратно Тэру и Избранных, – улыбнулся Иван, – а уж она там начальство наизнанку вывернет…

– Почему это «вы»? – насторожился Банг.

– Я останусь, чтобы подорвать заряды. От сумки с таймерами одни ошметки остались, да и гранаты все ушли. Так что придется просто дать очередь из МЛВ…

– Почему ты-то? – вскинулся Банг.

Иван молча посмотрел вниз. Бывший сержант Розенблюм проследил за его взглядом и присвистнул. У русского отсутствовали ноги ниже колен. Кровавые культи были туго перетянуты ремнями, но все равно с них натекла уже целая лужа.

– Как это тебя угораздило?

Русский пожал плечами, потом грустно улыбнулся.

– Скажи Тэре, я не мог поступить иначе. И позаботьтесь о ней…

Банг кивнул, поднял взгляд на Ликоэля, спрыгнувшего с подвесного трапа, проходившего по верху огромного генератора, и, улыбнувшись… коротко, без замаха, звезданул Ивану по голове прикладом МЛВ.

– Хватай его, – приказал он Ликоэлю, уставившемуся на него округлившимися глазами. – И тащи наружу. – После чего повернулся к обмякшему русскому и пробурчал: – Ты, комми, похоже, забыл, что это именно меня зовут Банг, и устраивать большие банги – мое дело. А о своей бабе будешь сам заботиться…

1

Гонведшег – Венгерская армия. (Примеч. ред.)

2

Вундерваффе – чудо-оружие (нем.). (Примеч. ред.)

3

Снайпер, уничтоживший сто немецко-фашистских оккупантов, представлялся к званию Героя Советского Союза. (Примеч. авт.)

4

«Замок» – жаргонное название заместителя командира взвода, назначаемого из сержантского состава. (Примеч. авт.)

5

Окасирацуки – морской карп, приготовленный с головой и хвостом (яп.). (Примеч. авт.)

6

Обычная плата гейшам за маникюр составляла одну йену, по десять сэнов за каждый палец. Поскольку у героя было всего восемь пальцев, он платил на двадцать сэнов меньше. (Примеч. авт.)

7

Сёги – японская настольная игра, похожая на шахматы; своего рода военная стратегия. (Примеч. ред.)

8

Американская разведка до сих пор утверждает, что расколола японский код исключительно математическими методами, но существует немало косвенных свидетельств, что это не так. Например, название «пурпурный» является прямой отсылкой к цвету обложки кодовой книги. (Примеч. авт.)

9

Ёсэгаки – коллекция подписей присутствовавших (яп.). (Примеч. авт.)

10

Этадзима – Военно-морская академия. (Примеч. авт.)

11

Тэнно – император (яп.). (Примеч. ред.)

12

Вряд ли у выходца из русской деревни двадцатых – тридцатых годов прошлого века могла возникнуть ассоциация с драконом. Тогда и слова-то такого не знали. А вот русские сказки рассказывали. (Примеч. авт.)

13

А-а, черт… Сколько ж я вчера выпил, если меня сегодня так мутит? Это ж надо быть таким поцем! И какой шлимазл скажет мне, где это я, черт возьми, нахожусь? (англ.)

14

Еврей? (нем.)

15

Еврей! Свинья жидовская! (нем.)

16

Фашист? (англ.)

17

Джап! Желтожопая макака!!! (англ.)

18

Русская свинья! Коммунистическая свинья! (нем.)

19

Буквище – речной бочаг, небольшое озеро. (Примеч. авт.)

20

Сякэ тядзукэ – лосось с рисом, политым горячим зеленым чаем. (Примеч. авт.)

21

Исороку получил фамилию Ямамото, когда был усыновлен другой семьей своего клана, не имевшей наследника. Такое усыновление было обычной практикой в Японии тех времен. (Примеч. авт.)

22

В Советском Союзе спортивные общества находились в ведении различных государственных структур – наркоматов, профсоюзов, НКВД и так далее. (Примеч. авт.)

23

Ганс Фридрих Карл Гюнтер (1891–1968) – немецкий антрополог и евгенист, создатель расовой теории. (Примеч. авт.)

24

По результатам исследований, проводившихся в разных странах, среди контингента тоталитарных сект процент людей с высшим образованием намного (в разы) выше такового в среднем по населению. (Примеч. авт.)

25

«Оса» – перевод английского акронима WASP, обозначающего белых англо-саксонских протестантов, которые считаются привилегированной группой в США. (Примеч. авт.)

26

Занудаку – вместе (рязанский диалект). (Примеч. авт.)

27

Индейцы обладают отличным вестибулярным аппаратом и не испытывают проблем при работе на высоте. Так что большинство американских небоскребов возведено руками индейцев. (Примеч. авт.)

28

Как сказал прусский военный теоретик Карл Филипп Готлиб фон Клаузевиц, во время войны с Наполеоном состоявший на русской службе: «Война есть продолжение политики иными средствами». (Примеч. авт.)

29

Японская ванна.

30

Соловьиные полы – японская средневековая система охраны, представляющая из себя специальным образом изготовленный пол, издающий при движении высокие звуки. Предназначалась для исключения незаметного проникновения в комнату охраняемой персоны.

31

Это действительно так, причем для наших условий пороговым является численность в 12 человек. Но в условиях «препарированного» общества Киолы мне представляется возможным большее значение численности.

32

Скирч – местная идиома, нечто вроде «сопляк», «бестолочь», «щенок». Относится к пулу слов, не имеющих Общественного одобрения к использованию в повседневной речи.

33

Тэрнэй – ритмический возглас в культуре танца Киолы. Нечто вроде «Хоп!» или «Хэй!».

34

Энеги – один из стандартных па киольского классического танца.

35

Первая сигнальная система – система условно– и безусловно-рефлекторных связей высшей нервной системы животных (включая человека) и окружающего мира. Второй сигнальной системой является речь или в общем виде вся симеотическая система значимостей.

36

МЛВ – многофункциональное личное вооружение.

37

Эльстрель и тамвангрин – традиционные киольские струнный и духовой инструмент.

38

Нечто вроде двухслойных тостов.

39

Дикие косули-эндемики.

40

Архиерейская уха – блюдо, которым автора угощали на Оке, в Рязани. Представляет из себя тройную уху, сделанную на индюшином бульоне.

41

Флот Великой Японской империи – военно-морские силы Японской империи в период с 1869 год по 1947 год.

42

Демократия – от греческого: «демос» – народ и «кратос» – власть.

43

«Делай, что должно, – случится, чему суждено» – фраза принадлежит Марку Аврелию.

44

Чрезвычайно агрессивный местный стайный грызун, размерами напоминающий кошку. Известен способностью гадить где попало, поэтому чаще всего его пребывание где-либо засекается по остающимся после него многочисленным экскрементам.

45

Пятьдесят.

46

Сорок.

47

Сто двадцать пять.

48

КМБ (курс молодого бойца) – начальный период службы, во время которого новобранец привыкает к распорядку дня, дисциплине, порядку подчиненности, знакомится с требованиями воинской службы, уставами, получает первоначальные навыки обращения с оружием. Официально так именовался до Великой Отечественной войны. В настоящий момент данное название является жаргонизмом.

49

Констанин Симонов, «Сын артиллериста» (1941).

50

Японские военнослужащие явили миру пример удивительной стойкости, упорства и верности присяге. Так, рядовой Ито Масаши и капрал Ироки Манакава укрывались в джунглях Гуама 16 лет, до 1960 года, ожидая возвращения своих войск и готовясь поддержать их атаку. Сержант императорской армии Шоичи Икои согласился выйти к людям еще позже – в 1972 году. А лейтенант Хироо Онода «оборонялся» еще дольше – до 1974 года. И они были не одни. Так, Онода говорил: «Я знаю, что в лесах скрывается еще много моих товарищей, мне известны их позывные и места, где они прячутся. Но они никогда не придут на мой зов. Они решат, что я не выдержал испытаний и сломался, сдавшись врагам. К сожалению, они там так и умрут».

51

Чансен – чашка, чаван – венчик для взбивания, используются для заварки чая при традиционной японской чайной церемонии.

52

К. Симонов, «Жди меня» (1941).

53

«Страдания юного Вертера» (нем. Die Leiden des jungen Werthers – в первых изданиях и нем. Die Leiden des jungen Werther – в современных) – сентиментальный роман в письмах Иоганна Вольфганга Гёте 1774 года.

54

«Мертвая зона» – зона или сектор, в котором поражение противника невозможно вследствие ограничения углов наведения или наличия укрытия.

55

Симатта – ругательство, аналог в русском: черт, блин, бл*дь.

56

Shit – дерьмо, популярное ругательство на английском.

57

Flak-Zwilling 40 – спаренная установка 128-мм зенитных орудий flak 40. Вес 32 тонны.

58

Зени́тные башни люфтваффе (Flakturm) – большие наземные бетонные сооружения высотой до 55 м, предназначенные для массового размещения крупно-, средне– и малокалиберной зенитной артиллерии, а также прожекторов и РЛС с целью защиты стратегически важных городов от воздушных бомбардировок антигитлеровской коалиции. Также использовались для координации воздушной обороны и служили бомбоубежищами. Строились в Берлине, Вене, Гамбурге и некоторых других городах.

59

А это ОЧЕНЬ много. Расстояние в 100 м человек в полной выкладке пробегает за 20–25 секунд. Такое же расстояние ползком он преодолеет за 10–12 минут.

Content

Роман Злотников
Руигат: Рождение. Прыжок. Схватка

Руигат. Рождение

Пролог

Часть первая Прибытие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая Рождение отряда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Руигат. Прыжок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Руигат. Схватка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

1