Джеймс Фенимор Купер

Избранные сочинения в шести томах. Том 6.

Издание выходит под наблюдением А. А. Аникста

Оформление художника Л. П. 3усмана

Мерседес из Кастилии, или Путешествие в Катай

Перевод с английского Ф. Мендельсона

Редактор М. Черневич

Рисунки И. Кускова

Глава I

От стука в ворота дрогнул весь двор,

И клич прозвучал в тишине:

«Здесь Сид Руи Диас Кампеадор[1]

В доспехах и на коне! »

Хеманс [2]

то ни возьми — творения несравненного Сервантеса или другого, менее знаменитого автора, вдохновившего Лесажа [3] на его бессмертный роман, глубокомысленные исторические предания или рассказы современных путешественников, — все говорят одно: постоялые дворы в Испании никогда не были хороши, а дороги безопасны.

Эти два блага цивилизации, видимо, останутся навсегда недоступными для жителей Пиренейского полуострова, ибо мы все время только и слышим о неприятностях, причиняемых путникам испанскими разбойниками и кабатчиками. Если так обстоят дела даже сегодня, вряд ли они шли лучше в середине пятнадцатого столетия, куда мы приглашаем читателя перенестись силой воображения.

В начале октября 1469 года государь Арагона Хуан де Трастамара пребывал со своим двором в Сарагосе на реке Эбро. Название этого города, видимо, произошло от искаженного имени Цезаря Августа. В наши дни он прославился благодаря мужеству своих горожан [4] . Хуан де Трастамара, или Хуан II, как его чаще называют, был одним из наиболее проницательных правителей своего времени, но сильно обнищал из-за бесконечных смут мятежных, или, вежливо говоря, свободолюбивых каталонцев. Ему стоило немалых трудов усидеть на троне. Владения его были довольно пестры: помимо родного Арагона, он правил Валенсией и Каталонией, Сицилией и Балеарскими островами, а также предъявлял довольно сомнительные права на Наварру. К этому списку можно было бы еще прибавить Неаполитанское королевство, если бы предшественник Хуана II, его старший брат, не завещал Неаполь своему незаконному сыну.

Правление короля Арагонского было долгим и беспокойным. Он почти полностью опустошил свою казну, пытаясь усмирить неуемных каталонцев, и ко времени начала нашего рассказа даже не помышлял скоро добиться успеха. На деле же успех пришел к Хуану II уже через два месяца, когда внезапно скончался его соперник, герцог Лотарингский. Но человеку не дано провидеть будущее, и 9-го числа вышеупомянутого октября месяца королевский казначей был в тягчайшем затруднении: солдаты требовали жалованья, грозя разбежаться по дорогам, а в государственной сокровищнице оставалась весьма скромная сумма — всего триста энрикес, или генрихов [5] , как называли по имени предыдущего монарха золотые монеты. Это затруднение было настолько серьезным, что по сравнению с ним даже военные дела отошли на второй план. Король созывал совет за советом, банкиров и ростовщиков задабривали и запугивали, все приближенные двора пребывали в состоянии величайшей тревоги и неуверенности. Но вот период колебаний, видимо, кончился, и настало время действовать. Сгоравшие от нетерпения жители Сарагосы наконец узнали, что их король, чтобы разрядить напряженное положение, решил отправить с важной миссией посла к своему соседу и союзнику королю Кастилии.

В 1469 году на троне Кастильского королевства восседал Генрих IV, тоже из рода Трастамары. Он был внуком дяди Хуана II по мужской линии и, следовательно, довольно близким родственником арагонского короля. Несмотря на родство и общие семейные интересы, которые, казалось бы, должны были объединить обоих монархов, лишь постоянный обмен дружественными миссиями позволял сохранять между королевствами мирные отношения. Поэтому объявление о новом посольстве, правда, вызвало одобрение горожан, но никого не удивило.

У Генриха IV Кастильского были в то время свои заботы и затруднения, хотя он правил более обширным и более богатым королевством, нежели Арагон. Он развелся со своей первой женой, Бланкой Арагонской, чтобы сочетаться вторым браком с Хуаной Португальской, которая отличалась столь легкомысленным нравом, что не только стала притчей во языцех всего двора, но даже заставила усомниться в происхождении ее единственной дочери. Недовольство короля своей новой супругой вскоре переросло в отвращение, и в конце концов он лишил инфанту права престолонаследия. Отец Генриха тоже был женат дважды. От второго брака у него осталось двое детей: сын Альфонс и дочь Изабелла, которая впоследствии прославилась под двумя именами: Изабеллы Кастильской и Изабеллы Католической.

Расточительная беспомощность Генриха как правителя довела до того, что часть его подданных открыто восстала. За три года до описываемого нами времени королем Кастилии был провозглашен сводный брат Генриха IV, Альфонс, и в стране разразилась опустошительная междоусобная война. Война эта только что окончилась смертью Альфонса. Мир в королевстве был временно восстановлен, но Генриху IV пришлось по договору отказаться от своей дочери, вернее, дочери Хуаны Португальской и признать законной наследницей трона свою сводную сестру Изабеллу. Последняя уступка была сугубо вынужденной и, как и следовало ожидать, вызвала тайное и яростное сопротивление. Среди прочих интриг, затеянных королем, — вернее, его фаворитами, ибо беспечность и леность слабосильного монарха могли бы войти в поговорку, — были различные планы ограничения власти Изабеллы на тот случай, если она все-таки взойдет на престол. Для этого сначала предполагалось предложить ей в мужья одного из подданных короля, чтобы уменьшить ее влияние, а позднее — какого-нибудь подходящего иностранного принца. Таким образом, будущая свадьба принцессы была делом весьма деликатным и весьма важным для всей Испании.

Среди тех, кто домогался руки Изабеллы был и сын арагонского короля. Поэтому, когда стало известно о предстоящем посольстве, многие не без основания решили, что оно связано с событием, имеющим для судьбы Арагона величайшее значение.

Помимо того, что Изабелла была наследницей столь завидной короны, она славилась ученостью, скромностью, благочестием и красотой; поэтому претендентов на ее руку нашлось немало. Кроме принца Арагонского, о котором мы только что упоминали, в их числе были сыновья королей Португалии, Англии и Франции. Все они при поддержке различных фаворитов Генриха IV соперничали между собой, пуская в ход обычные в придворных кругах интриги, в то время как сама принцесса, предмет всей этой борьбы и соперничества, вела себя с предельной скромностью, готовая принести в жертву долгу самые дорогие свои чувства. Пока ее царственный брат развлекался в южных провинциях, сызмальства привыкшая к одиночеству Изабелла, как могла, старалась устроить свою судьбу наилучшим образом. Она уже не раз попадалась в расставленные ей ловушки, из которых ускользала только благодаря помощи друзей, и под конец укрылась в Леоне. Ее временным убежищем стал Вальядолид, столица этой провинции, или королевства, как иногда называли Леон [6] . Но поскольку Генрих Кастильский в те дни находился неподалеку от Гранады, то обратим сначала взор туда, куда направлялись арагонские послы.

Занимался великолепный осенний день, когда торжественная процессия выехала из Сарагосы через южные ворота. Она состояла из обычного по тем беспокойным временам эскорта копейщиков, группы бородатых дворян в добрых доспехах — ибо те, кто представлял хоть какой-то соблазн для грабителей, редко пускались в путь без этой предосторожности — и длинного каравана навьюченных мулов, погонщики которых походили скорее на солдат. Пышное зрелище привлекло толпу. Вслед процессии вместе с пожеланиями успеха неслись непристойные и грубые шуточки невежественной и болтливой черни, строившей самые нелепые предположения о целях и результатах посольства. Но даже любопытству есть предел, и даже сплетни надоедают: к заходу солнца большинство забыло обо всем этом и думать, а не то что говорить. Лишь двое солдат, стоявших на страже у западных ворот, откуда — начинается дорога на Бургос [7] , все еще обсуждали одно утреннее происшествие, хотя уже приближалась ночь. Чтобы как-нибудь убить время, оба достославных воина, подобно многим нерадивым часовым, придирчиво и подробно перебирали дела и события дня.

— Если дон Алонсо де Карвахаль собирается уехать далеко, — заметил старший из двух досужих болтунов, — ему придется смотреть за своими спутниками в оба! Охрана, что сегодня выехала с ним из южных ворот, — самый ненадежный отряд во всей арагонской армии, сколько бы они ни трубили в трубы и ни кичились блеском сбруи своих коней. Говорю тебе, Диего, в Валенсии нашлись бы копья, более достойные королевского посольства, и копьеносцы, более отважные, чем эти арагонцы, но раз король доволен, простым солдатам, как мы с тобой, негоже ворчать.

— Не один ты так думаешь, Родриго. Многие говорят, что лучше бы все денежки, истраченные на придворных грамотеев, отдать храбрым воинам, которые щедро проливали кровь, усмиряя мятежных барселонцев.

— Э, сынок, с кредиторами и должниками всегда одна и та же песня! Король дон Хуан задолжал тебе десяток мараведи [8] , так ты теперь готов упрекать его за каждый истраченный им генрих! Я вот старый солдат и давно научился вознаграждать себя сам, если казна слишком бедна, чтобы мне платить.

— Это хорошо, когда воюешь в чужой стране — скажем, с маврами, — а здесь… Ведь и каталонцы — христиане, как мы, а иные из них такие же добрые подданные короля. Легко ли грабить своих? Это тебе не то что нехристи!

— Как раз наоборот, своих грабить в десять раз легче! Потому что у тех, кого постоянно грабят, редко остается что-либо стоящее, а те, кто этого не ждет, сами открывают перед тобой свою душу и кладовые… Погоди-ка! Кто это подъезжает к воротам в столь поздний час?

— Голодранцы, делающие вид, что на самом деле они богачи. Но поверь мне, Родриго, у всех этих плутов едва ли достанет денег, чтобы заплатить в харчевне даже за вареное яйцо к ужину.

Всадник, ехавший только с одним своим спутником немного впереди и, видимо, избегавший особой близости с остальными, весело рассмеялся, услышав эти слова.

Спутник тихо, но строго упрекнул своего товарища за неуместную веселость, а тем временем вся групна остановилась у ворот. Она состояла из купцов, или, вернее, бродячих торговцев, — в те дни принадлежность к тому или другому сословию было нетрудно определить по одежде. Разрешение на выезд из города у них оказалось в порядке, и заспанный, а следовательно, надежный страж не спеша приоткрыл ворота, чтобы выпустить путешественников.

Оба солдата, стоя чуть поодаль, презрительно рассматривали караван. Только испанская надменность удерживала их от насмешек над двумя-тремя евреями, которых они заприметили среди купцов. Впрочем, эти торговцы, судя по тому, что каждого сопровождали один или два спутника в одежде слуг, видимо, принадлежали к высшему сословию. Пока хозяева одаривали стражу небольшими суммами, как это было принято, когда путники выезжали за городские ворота после заката, слуги держались позади, на почтительном расстоянии. Один из них, крепко сидевший на высоком горячем муле, случайно оказался во время этой короткой остановки так близко от Диего, что болтливый от природы солдат под конец не выдержал.

— Послушай, Пепе! — обратился он к слуге, схватив его за колено с чисто солдатской бесцеремонностью. — Сколько сотен добл получаешь ты за свою службу в год и как часто хозяева меняют твою красивую кожаную куртку?

Слуга, или спутник купца, был еще очень молод, хотя могучая фигура и загорелое лицо говорили о том, что ему одинаково привычны суровые труды и жестокие испытания. Услышав дерзкий вопрос, сопровождаемый фамильярным шлепком по колену, он вздрогнул и весь напрягся. К счастью, смех Диего, видимо, смягчил его внезапный гнев, потому что солдат был одним из тех безобидных шутников, на которых трудно сердиться.

— Хватка у тебя свойская, только руки длинноваты, приятель, — спокойно ответил молодой слуга. — Хочешь дружеский совет? Никогда не давай им воли, иначе поплатишься разбитой башкой за излишнюю смелость.

— Клянусь святым Педро! Хотел бы я…

Но договорить он не успел: купцы уже проехали ворота, молодой слуга яростно пришпорил мула, и сильное животное рванулось вперед, едва не опрокинув Диего, уцепившегося было за луку седла.

— Ну и горячий мальчик! — воскликнул добродушный вояка, с трудом восстанавливая равновесие. — Я уж думал, что он вот-вот почтит меня прикосновением своей железной руки!

— Сам виноват, — отозвался его товарищ. — Ты, Диего, слишком неосторожен, и я бы не удивился, если бы этот парень сбил тебя с ног за такую наглость.

— Вот еще! Какой-то наемный слуга какого-то паршивого иудея! Посмел бы он поднять руку на солдата короля!

— А может быть, он сам солдат короля. Или будет им. В наше время с таким сложением и такими мускулами только и носить доспехи. Мне кажется, я уже видел его лицо, и, знаешь, в таком месте, где трусов не встретишь.

— Что ты! Ведь это просто слуга, да к тому же щенок, только что от маменькиного подола.

— А я тебе говорю, что при всей его молодости он уже, наверно, повидал лицом к лицу и каталонцев, и мавров! Ты ведь знаешь, что дворяне приучают своих сыновей к сражениям с ранних лет, чтобы сделать из них настоящих рыцарей.

— «Дворяне»! — со смехом передразнил его Диего. — Какого черта, Родриго, о чем ты говоришь? Неужели ты принял этого раба за знатного юношу? При чем здесь рыцарство? Может, ты думаешь, что это переодетый Гусман или Мендоса? [9]

— Конечно, тебе это покажется странным, а все-таки я видел это нахмуренное лицо в сражении и слышал этот резкий, ясный голос перед строем… Вспомнил! Клянусь святым Яго Компостельским, вспомнил! Иди-ка сюда, Диего, я тебе кое-что шепну…

Старый солдат отвел своего младшего товарища в сторонку, хотя поблизости никого не было, и, оглядевшись, чтобы увериться, что его никто не подслушивает, прошептал несколько слов Диего на ухо.

— Святая матерь божья! — воскликнул тот в ужасе и изумлении, отскочив шага на три. — Нет, Родриго, не может этого быть!

— Готов поклясться душой, — уверенно ответил Родриго. — Вспомни, сколько раз я видел его с поднятым забралом, сколько раз мчался за ним в атаку!

— Как же он стал слугою торговца?.. Нет, не верю… Превратиться в прислужника еврея!..

— Наше дело, Диего, бить, не ввязываясь в драку, видеть все, ничего не замечая, слушать и не слышать. Хоть у дона Хуана в сундуках не густо, он добрый хозяин и наш король, а потому нам надлежит быть скромными солдатами.

— Но ведь он никогда не простит мне этого шлепка по колену и моих глупых слов! Я теперь никогда не осмелюсь с ним встретиться!

— Хм! За королевским столом ты вряд ли с ним встретишься, а на поле боя он всегда рвется вперед и, наверно, не станет оборачиваться, чтобы тебя разглядеть.

— Думаешь, он меня не узнает?

— Если даже и так, не стоит огорчаться, мальчик. Таким, как он, трудно всех упомнить.

— Благослови тебя святая Мария за такие слова! Если бы он меня запомнил, я бы уже никогда не осмелился встать в строй. Так что единственное, о чем я молюсь, — это чтобы он меня позабыл. Но боюсь, он меня вспомнит: неприятное долго держится в памяти.

Продолжая переговариваться, солдаты отошли от ворот, однако старший долго еще укорял своего не в меру болтливого приятеля, разъяснял ему все выгоды и достоинства скромности. Тем временем путешественники упорно продолжали свой путь, словно стремились поскорее оставить позади небезопасные места. Они ехали всю ночь, не сбавляя хода, пока не взошло солнце и навстречу им не начали попадаться любопытные путники, среди которых могли быть шпионы Генриха Кастильского, державшие под неусыпным надзором все дороги между Арагоном и Вальядолидом, где совсем недавно укрылась его царственная сестра. Впрочем, пока ничто не мешало этому путешествию, столь обычному по тем временам. Вскоре караван достиг границ старокастильской провинции Сории, где все пути охраняли отряды короля Генриха, но и здесь вид купцов и их слуг не привлек внимания солдат; обыкновенных же разбойников присутствие королевских войск заставило на время убраться с большой дороги.

Молодой слуга, вызвавший столько разговоров между двумя дозорными, спокойно трусил позади своего господина, пока тот оставался в седле, или же хлопотал вместе с остальными слугами во время коротких привалов. Впрочем, к вечеру второго дня случилось одно происшествие. Примерно через час после того, как путники отъехали от харчевни, где утоляли голод и жажду олья-поридой и довольно кислым вином, веселый молодой купец, по-прежнему ехавший со своим старшим товарищем впереди, вдруг разразился громким смехом и, придержав мула, пропустил мимо себя всю кавалькаду, пока с ним не поравнялся уже описанный нами слуга. Когда они очутились рядом, слуга бросил на своего мнимого хозяина строгий, укоризненный взгляд и проговорил с суровостью, совершенно не подходившей к его роли:

— Что это значит, сеньор? Что вас заставило покинуть свое место впереди и оказаться в неподобающем окружении слуг?

— Приношу тысячу извинений, доблестный Хуан! — ответил купец, продолжая смеяться, хотя и видно было, что он всячески пытается сдержать смех из почтения к собеседнику. — Тысячу извинений! Но дело в том, что на нас свалилась еще одна напасть, прямо как в волшебных сказках и легендах о странствующих рыцарях. Наш достойный сеньор Феррера, столь опытный в обращении с золотом, потому что всю жизнь занимался покупкой и продажей ячменя и овса, только что потерял свой кошелек. Видно, он позабыл его в харчевне, когда расплачивался за черствый хлеб и прогорклое масло. Так что теперь у нас на всех едва ли наберется двадцать реалов!

— Что же здесь смешного? — возразил слуга, — хотя легкая улыбка на его губах указывала, что он тоже не прочь посмеяться. — Мы ведь остались без гроша! Слава богу, что до Бурго де Осма уже недалеко и особой нужды в деньгах у нас не будет. А теперь, сударь мой, возвращайтесь-ка на свое место впереди и больше не допускайте такой фамильярности, как болтовня со слугами. Я вас не задерживаю. Поспешите догнать сеньора Ферреру и передайте ему мои сожаления и соболезнования.

Молодой человек улыбнулся, открыто и преданно глядя на мнимого слугу, в то время как последний отвел глаза, словно для того, чтобы придать своим словам должный вес. Через минуту все были на прежних местах, путешествие продолжалось.

Быстро темнело. В такое время люди и животные обычно уже чувствуют усталость, но наши путники только сильнее пришпоривали и нахлестывали мулов и лишь к полуночи остановились у главных ворот небольшого укрепления городка Осмы, расположенного в пределах провинции Сории, недалеко от границы с Бургосом. Ехавший впереди молодой купец тотчас забарабанил по воротам дубинкой, громко извещая стражу о своем прибытии. Тем, кто был в хвосте кавалькады, ничего не стоило осадить своих мулов, однако мнимый слуга проехал вперед и уже собирался занять место среди важных особ у самых ворот, как вдруг сброшенный со стены тяжелый камень просвистел так близко от его головы, что любой другой вспоминал бы потом всю жизнь это путешествие, едва не завершившееся на том свете. Сообразив, что их спутник просто чудом избежал гибели, все разразились криками, проклиная того, кто швырнул камень. Сам же юноша, казалось, был взволнован меньше других, и, хотя голос его прозвучал резко и повелительно, в нем не было ни гнева, ни страха.

— Эй, вы! — крикнул он. — Так-то у вас встречают путников, мирных торговцев, которые просят убежища и ночлега?

— «Торговцы, путники»! — проворчал голос со стены. — Знаем мы вас! Скажите лучше: шпионы и соглядатаи Генриха! Кто вы? Говорите скорей, а не то попробуете кое-чего поострее камня!

— Скажи, кто правит этим городом? — проговорил юноша, оставив без внимания заданный ему вопрос. — Не благородный ли граф де Тревиньо? — Он самый, сеньор, — ответил голос сверху уже более миролюбиво. — Но что может знать о его светлости шайка бродячих торговцев? И кто ты сам, что говоришь так громко и гордо, словно гранд Испании?

— Я Фердинанд де Трастамара, принц Арагона, король Сицилии. Ступай извести своего хозяина! Пусть поспешит к воротам.

Это внезапное заявление, высказанное надменным тоном человека, привыкшего к беспрекословному повиновению, сразу изменило ход событий. Кавалькада у ворот пришла в движение: двое знатных господ, державшихся впереди, уступили первое место молодому королю, а все остальные теперь, когда нужда в маскировке миновала, быстро перестроились в соответствии с истинным положением каждого. Внимательного и скептического наблюдателя, наверно, насмешила бы поспешность, с какой всадники, особенно молодые, сбросили личину смиренных торговцев и гордо выпрямились в седлах, чтобы стать теми, кем они были на самом деле, — воинами, испытанными на турнирах и в сражениях.

Перемена на городской стене была столь же мгновенной и разительной. От сонливости стражи не осталось и следа; солдаты спешно совещались приглушенными голосами; шум удаляющихся шагов говорил о том, что во все стороны побежали гонцы. Так прошло минут десять, во время которых младший офицер приносил извинения за задержку, ссылаясь на устав и необходимость приготовлений к достойной встрече. Наконец суетня на стене и свет многочисленных фонарей возвестили о приближении губернатора, что было весьма вовремя, так как юноша у ворот от нетерпения уже бормотал невнятные слова проклятия и с трудом сохранял подобающую случаю сдержанность.

— Можно ли верить радостной вести, которую принесли мои слуги? — прокричал со стены голос. — Правда, ли что сам дон Фердинанд Арагонский почтил меня своим посещением в столь необычный час?

Сверху начал спускаться фонарь, чтобы получше осветить всю группу всадников у ворот.

— Скажите своему парню — пусть придвинет фонарь поближе к моему лицу! — ответил король. — Тогда вы увидите меня сами, и я охотно прощу вам эту смелость, граф де Тревиньо, лишь бы нас поскорее впустили!

— Это он! — воскликнул граф. — Я узнаю это царственное лицо: в нем слились черты его многочисленных предков — королей; я узнаю этот голос, не раз увлекавший арагонских рыцарей на полчища мавров! Пусть же трубят трубы, возвещая о счастливом прибытии! Немедля открыть ворота!

Приказ был тотчас исполнен, и юный король под звуки труб вступил в Осму, сопровождаемый усиленным отрядом почетной стражи и толпами еще полусонных и мало что понимающих горожан.

— Просто счастье, господин мой король, что мы нашли этот бесплатный ночлег! — проговорил уже знакомый нам молодой человек, дон Андрее де Кабрера, смело поравнявшись с доном Фердинандом. — После того как сеньор Феррера по небрежности потерял единственный наш кошелек — а это, к сожалению, печальная истина — нам было бы трудно играть роль прижимистых купцов, потому что, когда люди торгуются из-за каждой мелочи, их обычно просят показать сначала деньги.

— Раз уж мы добрались до твоей родной Кастилии, дон Андрее, — улыбаясь заметил король, — мы положимся на твое гостеприимство. Нам ведь известно, что два несравненных алмаза всегда в твоем распоряжении.

— Господин мой король! Вашему высочеству [10] угодно надо мной смеяться, хотя, по правде говоря, ничего другого я сейчас и не заслуживаю. Моя преданность принцессе Изабелле лишила меня всех моих поместий, и теперь я беднее самого захудалого всадника из арагонской армии. Какими же алмазами могу я располагать?

— А я слышал немало весьма лестных слов о двух бриллиантах, сверкающих на лице доньи Беатрисы де Бобадилья, и знаю, что они по-прежнему принадлежат тебе, насколько это допускает благосклонность благородной дамы к своему верному рыцарю.

— Ах, господин мой король! Если наше приключение кончится так же благополучно, как началось, я, наверно, и вправду буду просить вашу милость помочь мне в этом деле.

Губы короля чуть тронула обычная спокойная усмешка, но в это время к ним вплотную подъехал граф де Тревиньо и прервал их разговор.

Ночь Фердинанд Арагонский проспал как убитый, а едва рассвело, снова был в седле. Отъезд королевского кортежа из Осмы совсем не походил на его скромное прибытие. Фердинанд в рыцарском одеянии ехал на благородном андалузском скакуне; роскошные наряды его приближенных еще яснее свидетельствовали о том, кто они такие. Их сопровождал усиленный эскорт копейщиков, во главе которых встал сам граф де Тревиньо. Так они двинулись в путь и 9 октября достигли города Дуэньяса в Леоне, расположенного по соседству с Вальядолидом. Недовольная Генрихом местная знать поспешила изъявить свою преданность арагонскому принцу; ему были оказаны почести, соответствующие его высокому званию и еще более высокому предназначению.

Многим изнеженным в роскоши кастильцам представился случай убедиться, каким суровым воздержанием дон Фердинанд уже в столь юном возрасте — ибо ему едва минуло восемнадцать — закалял свое тело и дух, чтобы никому не уступать в бою. Самые трудные воинские упражнения были его утехой, и, пожалуй, во всем Арагоне не нашлось бы рыцаря, который мог бы превзойти его на турнире или на поле битвы. При этом природная красота дона Фердинанда нисколько не пострадала; он был истинным принцем, а потому палящее солнце, охотничьи забавы и ратные подвиги не оставили на его лице никаких следов, кроме легкого загара.

В течение четырех-пяти следующих дней благодарные кастильцы с восторгом внимали словам короля, не зная, чему отдать предпочтение: его непринужденному красноречию или осторожности в выражении мыслей. Последнее качество можно было расценить как признак преждевременной холодной расчетливости, однако у того, кому предстояло укрощать противоречивые страсти и эгоистические желания людей, то свойство было немалым достоинством.

Глава II

Пусть соловей, в тиши ночной звеня,

Поет один, — ему внимает лес;

Тебе же петь в сиянье ярком дня

И славить всю гармонию небес;

Но мудрецу в его паренье близко

И небо и очаг в лачуге низкой.

Вордсворт [11]

Если вспомнить, к какому мудреному способу пришлось прибегнуть Хуану Арагонскому, чтобы уберечь своего сына от вездесущих и безжалостных слуг кастильского короля, то станет понятно, с каким нетерпением и страхом ожидали завершения этого рискованного предприятия в самом Вальядолиде. Однако пора представить читателю тех, кто с особым вниманием следил за приближением Фердинанда Арагонского и его спутников.

Хотя в те дни Вальядолид еще не достиг столь полного расцвета, как при Карле V [12] , превратившем его в свою столицу, это был город древний и по тем временам великолепный, с богатыми домами и роскошными дворцами. Перенесемся же мысленно в один из таких дворцов, едва ли не самый лучший. Здесь, в резиденции знатнейшего кастильского дворянина Хуана де Виверо, две особы, еще более взволнованные, чем путники, которых мы только что оставили, с нетерпением ожидали гонца из Дуэньяса.

Покои, куда мы вас приглашаем заглянуть, обставлены с суровой пышностью того века и вместе с тем носят отпечаток изящества и уюта, который женщины обычно придают любому отведенному для них помещению. В 1469 году Испания уже приближалась к завершению великой борьбы, продолжавшейся семь столетий, — борьбы христиан и мусульман за господство над Пиренейским полуостровом. Арабы долгое время владели югом Леона, и во дворцах Вальядолида оставалось немало следов их варварской роскоши. Высокий резной потолок описываемого нами покоя, правда, не мог соперничать с потолками мавританских дворцов, но и он явно говорил о том, что мавры здесь побывали; впрочем, и само название города, Вальядолид — искаженное «Велед — Алид», слово чисто арабского происхождения.

Сейчас в этом покое главной резиденции Хуана де Виверо в древнем городе Вальядолиде две женщины вели серьезный и, видимо, глубоко волновавший их разговор. Обе были юны, и каждая по-своему красива той красотой, которая покоряет везде и во все времена. Одна была поразительно хороша. Ей шел всего девятнадцатый год — возраст, когда женщина под щедрым солнцем Испании достигает полного расцвета, — и совершенством форм она не разочаровала бы даже самого придирчивого испанского поэта, привыкшего к прославленной красоте своих соотечественниц. Рука, ножка, грудь, каждая линия были исполнены женственной прелести, в то время как рост, для мужчины, может быть, и не высокий, был вполне достаточным, чтобы придать всему ее облику спокойную, царственную величавость. Со стороны трудно было решить сразу, что производило в ней большее впечатление: физическое совершенство или одухотворенность, светившаяся в каждой черточке ее красивого лица. Она родилась под солнцем Испании, однако длинный ряд ее предков королевской крови восходил к готским властителям. Это, а также многочисленные браки Дедов и прадедов с принцессами иных стран привело к тому, что в ней смешались северный блеск с южным очарованием, что, видимо, и соответствует идеалу женской красоты.

Наряд принцессы был прост, ибо мода того времени, к счастью, позволяла не скрадывать природные достоинства, и лишь ткани платья отличались богатством, подобающим ее высокому положению. На белоснежной груди принцессы сверкал бриллиантовый крестик на короткой жемчужной нитке, а на пальцах, скорее отягощая их, чем украшая, ибо такие руки не нуждались ни в каких украшениях, блестело несколько колец с драгоценными камнями. Такой была Изабелла Кастильская в дни своего девичьего гордого одиночества, когда она ожидала исхода событий, которые должны были решить не только ее судьбу, но и все будущее человечества вплоть до наших времен.

Ее собеседницей была Беатриса де Бобадилья, подруга детства и отрочества Изабеллы, оставшаяся ближайшей наперсницей королевы до самой ее смерти. Эта девушка была немного старше принцессы. Она представляла собой более ярко выраженный испанский тип, так как, хотя она тоже принадлежала к древнему и знатному роду, у ее семьи не было необходимости в столь частых браках с иностранными домами, как у ее царственной госпожи. У Беатрисы были темные волосы цвета воронова крыла и черные искрящиеся глаза, говорившие о душевной доброте и непреклонной решимости, отмеченной и оцененной историками того времени. Ее юная фигура, так же как у Изабеллы, казалась воплощением женственной грации, созревшей под щедрым солнцем Испании, только осанка была не столь величава да черты лица при всей их правильности менее совершенны. Короче говоря, природа наделила принцессу и ее знатную подругу изяществом, душевным величием и красотой именно с теми различиями, какие, по мнению людей, соответствовали их положению в обществе. Впрочем, если рассматривать их только как женщин, трудно сказать, кто из них в конечном счете был привлекательнее.

В тот момент, когда мы застаем наших героинь, Изабелла, освеженная утренним умыванием, сидела в кресле, слегка опершись на одну его ручку. Вся ее поза выражала глубокое внимание и доверие к собеседнице, которая устроилась на низенькой скамеечке у ее ног. Беатриса де Бобадилья почтительно наклонилась вперед, словно хотела, чтобы прекрасные локоны принцессы смешались с ее черными кудрями. В комнате больше никого не было, и читатель легко поймет по всякому отсутствию церемонности и столь свойственной испанцам сдержанности, что разговор между двумя женщинами был сугубо секретным и тон его определялся искренними чувствами, а не правилами придворного этикета.

— Ах, Беатриса, я молила бога, чтобы он подсказал мне правильное решение в этот трудный час! — проговорила Изабелла, продолжая давно уже начавшуюся беседу. — И мне кажется, что сделанный мною выбор пойдет на благо в равной степени и мне, и моим будущим подданным.

— Кто же посмеет его оспаривать! — отозвалась Беатриса де Бобадилья. — Кастильцы так любят вас, что никто не стал бы противиться вашей воле, даже если бы вы пожелали выйти замуж за турецкого султана.

— Скажи лучше, что это ты меня так любишь, добрая моя Беатриса, — с улыбкой возразила Изабелла, поднимая голову. — Наши кастильцы, может быть, и простили бы мне такой грех, но я сама никогда не простила бы себе забвения того, что я христианка. Ах, Беатриса, необходимость сделать выбор была для меня жестоким испытанием!

— Ну, теперь испытания скоро останутся позади. Святая Мария! Сколько же легкомыслия, тщеславия и самомнения было у тех, кто до сих пор надеялся стать вашим мужем! Еще ребенком вас обещали в жены дону Карлосу [13] , который был так стар, что годился вам в отцы. А потом, словно этого одного было мало, чтобы взбунтовать кастильскую кровь, они выбрали вам второго жениха, короля Португалии, хотя он был еще старше и сошел бы за вашего дедушку! Донья Изабелла, я люблю вас так, что ваше счастье мне дороже спасенья собственной души, но больше всего я уважаю вас за благородную отнюдь не детскую решимость, с которой вы разрушили низкие замыслы тех, кто пытался выдать вас за португальца!

— Не забывай, дон Энрике мой брат, Беатриса, а также твой и мой господин…

— Ах, как смело тогда вы ответили им всем! — восторженно сверкая глазами, продолжала Беатриса де Бобадилья, пропустив мимо ушей кроткий упрек своей госпожи. — И как это было достойно принцессы королевского рода Кастилии! «Инфанта Кастильская, — сказали вы, — не может располагать собой без согласия грандов королевства». И тогда им пришлось удовлетвориться этим достойным ответом.

— Зато теперь, Беатриса, я собираюсь распорядиться судьбой инфанты Кастильской, даже не испрашивая совета у грандов.

— Немыслимый союз с доном Альфонсом навязывали моему брату его недостойные фавориты. Но бог в святом гневе сумел разрушить их козни, до срока отправив избранного ими жениха в могилу, когда тот меньше всего этого ожидал!

— Вот если бы господь по своему милосердию прибрал так же и дона Педро! Тогда не пришлось бы думать о других способах.

— И не надо о них думать, Беатриса! — строго и в то же время с сочувственной улыбкой возразила принцесса, касаясь руки своей подруги. — Эта маленькая ручка не создана для подобных дел, сколько бы ты ни грозилась.

— Нет, эта ручка сделала бы то, о чем говорит ее владелица! — блеснув глазами, ответила Беатриса. — Она бы не допустила, чтобы Изабелла Кастильская стала несчастной супругой великого магистра Калатравы. Подумать только! Чистейшую, прелестнейшую деву Кастилии, к тому же королевской крови — да что там крови, законную наследницу трона! — хотели принести в жертву какому-то подлому распутнику лишь потому, что дону Генриху угодно было сделать этого проклятого еретика своим фаворитом, позабыв о монаршем долге и святых обязанностях!

— Ты опять забываешься, Беатриса! Дон Энрике наш король, повелитель и мой царственный брат.

— Я помню, сеньора, что вы царственная сестра нашего повелителя и короля, но помню также и то, что Педро де Хирон, или Пачеко, как ни называй этого бывшего пажа-португальца, не достоин даже сидеть в вашем присутствии, не то что быть вашим законным супругом. Боже, какие это были ужасные дни, когда моя милостивая госпожа, не вставая с колен, молилась, чтобы ее миновала чаша сия! Но бог этого не дозволил, да и я бы не допустила! Мой кинжал пронзил бы его сердце прежде, чем он услышал бы брачный обет Изабеллы Кастильской!

— Прошу тебя, милая Беатриса, хватит об этом! — вздрогнув, проговорила Изабелла и перекрестилась. — Поистине то были дни скорби, но они были посланы мне в испытание, и я о них не жалею. Ты знаешь, зло было отвращено от меня, но главное — я убедилась, что наши молитвы сильнее всяких кинжалов. И если уж тебе так хочется говорить о моих поклонниках, то среди них наверняка найдутся люди более достойные.

Темные глаза Беатрисы сверкнули, и в углах нежных губ затаилась улыбка. Она прекрасно понимала, что ее царственной, но застенчивой подруге очень хочется услышать что-нибудь о том, на ком в конце концов остановился ее выбор.

Обычно Беатриса всегда шла навстречу желаниям своей госпожи, но сегодня из чисто женского лукавства она решила, не торопясь, перебрать одного за другим всех претендентов на руку принцессы.

— Ну, потом был еще герцог Гиеньский, брат французского короля Людовика, — продолжала Беатриса с невинным видом. — Он очень хотел стать мужем будущей королевы Кастильской! Но скоро все кастильцы убедились, насколько опасен такой союз. Их гордость возмутилась при мысли, что Кастилия может сделаться ленным владением Франции.

— Такое унижение никогда бы не постигло нашу возлюбленную Кастилию, — с достоинством возразила Изабелла. — Даже если бы я вышла за самого французского короля, ему пришлось бы считаться со мной, как с королевой нашего древнего государства. Я не позволила бы ему смотреть на себя как на свою подданную!

— Потом, сеньора, был еще ваш родственник, дон Рикардо Глостерский, — продолжала Беатриса, вглядываясь в лицо Изабеллы и еле сдерживая смех. — Тот самый, про которого говорят, что он родился с полным ртом зубов и вынужден таскать на спине и без того достаточно тяжкую ношу [14] . Этому жениху остается лишь благодарить своего ангела-хранителя за то, что тот не взвалил на него еще и бремя управления Кастилией!

— У тебя слишком злой язык, Беатриса. Мне говорили, что дон Рикардо благородный и честолюбивый принц, и когда-нибудь он, наверно, женится на принцессе, чьи достоинства, вознаградят его за неудачу в Кастилии. Но оставим его. Что ты можешь сказать о других претендентах?

— Что же мне еще сказать, возлюбленная госпожа моя? Мы дошли уже до дона Фердинанда, по счету последнего, но на деле самого первого и, как мы знаем, самого лучшего из всех.

— Остановив свой выбор на доне Фердинанде, я исполнила долг, налагаемый на меня моим положением, — скромно заметила Изабелла, словно смущенная тем, что ей приходится самой заботиться о своем замужестве. — Я думала о будущем страны. Ничто не может лучше обеспечить мир нашему возлюбленному королевству и победу христианскому воинству, как объединение Кастилии и Арагона под одной короной…

— … и соединение их государей священными узами брака, — с почтительной важностью закончила Беатриса, хотя улыбка по-прежнему играла в углах ее рта. — Конечно, разве ваша вина, что дон Фердинанд случайно оказался самым юным, самым красивым, самым смелым и самым привлекательным принцем? Чистейшая случайность. Вы ведь его не выбирали, вы просто согласились назвать его своим супругом.

— Нет, это уже переходит все границы скромности и почтительности! — воскликнула Изабелла; она попыталась принять строгий вид, но вместо этого залилась ярким румянцем; перечень достоинств избранника, видимо, обрадовал ее и встревожил. — К тому же ты знаешь, добрая моя Беатриса, что я ни разу не видела своего кузена, короля Сицилии [15] .

— Совершенно верно, сеньора. Зато его видел преподобный Алонсо де Кока, а более острого глаза и более меткого языка, пожалуй, не сыскать по всей Кастилии!

— Беатриса, я прощаю тебе твою дерзость, ибо знаю, что ты меня любишь и что мое счастье тебе дороже даже благополучия моего народа, — серьезно проговорила Изабелла, слегка задетая этими словами. — Ты знаешь или, во всяком случае, должна была бы знать, что принцесса королевской крови, думая о браке, должна прежде всего заботиться об интересах государства и что праздные капризы деревенской девки не имеют ничего общего с моим долгом. Да что говорить! Разве девица из благородной семьи вроде тебя самой не обязана считаться со своей семьей, выбирая мужа? И если среди многих принцев я выбрала дона Фердинанда Арагонского, то потому только, что этот союз больше других отвечает интересам Кастилии. Видишь ли, Беатриса, кастильцы и арагонцы происходят от одного корня, у них одинаковые нравы и обычаи, они говорят на одном языке…

— О нет, дорогая моя госпожа, не путайте чистый кастильский язык с наречиями горцев!

— Пожалуйста, можешь язвить, если хочешь, но все равно нам будет гораздо легче научить чистому испанскому языку арагонцев, нежели галлов. Кроме того, мы с доном Фердинандом одной крови: род Трастамары происходит из рода кастильских правителей, так что можно надеяться, что с королем Сицилии мы сумеем объясниться.

— Если он не будет на это способен, значит, он не настоящий король! Если он утратит дар речи, когда дело пойдет о царственной невесте, чья красота превосходит красоту зари, чьи совершенства выше всех земных совершенств, чья корона…

— Полно, полно, Беатриса! Ты слишком увлеклась своим красноречием: подобная лесть не достойна ни тебя, ни меня.

— И тем не менее я говорю только то, что у меня на сердце, донья Изабелла!

— Верю, добрая моя Беатриса, однако нам обеим не следует забывать совет, который дал нам духовный наставник после исповеди. Если вспомнить, как часто ему приходится прощать наши многочисленные прегрешения, то вряд ли мы достойны столь лестных речей. А что касается моей свадьбы, то знай: я согласилась на нее лишь после здравых размышлений, как наследница трона.

— Разумеется, моя добрая повелительница, высокочтимая госпожа! Я счастлива, что высокий долг заставил вас остановить свой выбор на короле Сицилии, тем более счастлива, что все мои друзья в один голос утверждают, будто из его спутника, дона Андреса де Кабрера маркиза де Мойя [16] , при всей его ветрености и легкомыслии тоже выйдет превосходный муж для Беатрисы де Бобадилья!

Сдержанная и гордая Изабелла все же имела наперсниц, и у нее тоже были минуты откровенности; Беатриса принадлежала к числу ее ближайших подруг, и как раз сейчас пришла такая минута. Поэтому Изабелла только улыбнулась в ответ на шутливую речь Беатрисы и, отведя прекрасной рукой темный локон с ее лба, заглянула ей в глаза, как растроганная мать смотрит на своего ребенка.

— Если ветреник женится на такой же ветренице, то твои друзья правы, — проговорила она. Затем, немного помолчав, словно вдруг охваченная глубокой задумчивостью, она продолжала уже совсем иным, серьезным тоном, хотя робость, затуманившая ее лицо, и нежное сияние глаз свидетельствовали, что сейчас она говорит скорее как женщина, а не как королева, озабоченная только благом своих подданных. — Никогда не думала, что я, инфанта Кастильская, буду так смущена предстоящим свиданием! Но чем ближе этот час, тем больше я волнуюсь. Тебе, моя верная Беатриса, я признаюсь: будь король Сицилии так же стар, как дон Альфонс Португальский, так же хил и женоподобен, как монсеньор де Гиень, короче — будь он не столь молод и привлекателен, встреча с ним не вызывала бы у меня такой неловкости.

— Какое странное пожелание, сеньора! Признаюсь, я бы не хотела, чтобы мой дон Андрее был хотя бы на час старше — возраст у него, по-моему, самый подходящий — и уж тем паче, чтобы этот честный рыцарь утратил хоть одно из своих достоинств, телесных или духовных, которыми можно гордиться.

— Но ведь у тебя, Беатриса, совсем другое положение! Ты знаешь маркиза де Мойя, не раз слышала его речи и привыкла к его похвалам и любезностям!

— Святой Яго, покровитель Испании! Не бойтесь этого, госпожа моя: к похвалам и восхищению привыкнуть легче всего!

— Согласна, дочь моя, — отозвалась Изабелла, которая часто называла так свою подругу, хотя сама была моложе ее; позднее, когда она сделалась королевой, это стало обычным ее ласковым обращением к приближенным придворным дамам. — Согласна, но только в том случае, если похвалы и восхищения идут от души и соответствуют истине. Еще неизвестно, что подумает обо мне дон Фердинанд после первой встречи. Я знаю, что он красив, смел и благороден, что он великодушен и тверд в делах веры, что род его так же высок, как его добродетели, — все это я знаю и дрожу при мысли, что окажусь недостойной стать его супругой и королевой.

— Боже милостивый! Хотела бы я видеть хоть одного арагонского дворянина, который посмел бы произнести столь дерзостные слова! Ах, сеньора, если дон Фердинанд знатен, то ведь вы еще знатнее, потому что происходите от старшей ветви того же рода; если он молод, то вы еще моложе; если он умен, то вы еще умнее; если он пригож, то вы — скорее ангел, чем женщина; если он доблестен, то вы добродетельны; если он изящен, то вы — сама грация; если он великодушен, то вы добры… нет, вы сама доброта; и если он тверд в делах нашей веры, то вы просто святая!

— Полно, Беатриса, полно, хватит! Ты бессовестно льстишь мне. Надо бы тебя побранить за пустые речи, но я знаю, что ты говоришь от чистого сердца.

— Вы слишком скромны, высокочтимая госпожа моя, и потому, замечая достоинства других, часто забываете о своих собственных. Пусть он явится во всем блеске и великолепии своих титулов, — я знаю, что в Кастилии найдется принцесса, которая затмит его и собьет с него спесь, даже если предстанет перед ним лишь с тем, чем ее наделила природа.

— Постой, Беатриса, я ведь ничего не говорила о спеси дона Фердинанда и меньше всего подозреваю его в таком низком пороке. А что касается блеска и великолепия, то мы обе знаем, что при всех настоящих и будущих королевских титулах дона Фердинанда золота в Сарагосе не больше, чем в Вальядолиде. Тем не менее, несмотря на все твои глупые, хоть и дружеские речи, я продолжаю сомневаться, но не в короле Сицилии, а в самой себе. Любого другого принца любой христианской страны я могла бы, наверное, принять холодно или, во всяком случае, так, как приличествует моему полу и положению, но при мысли о том, что подумает обо мне мой благородный кузен, меня бросает в дрожь!

Беатриса слушала с величайшим интересом и, когда ее царственная подруга умолкла, почтительно поцеловала ей руку и прижала к своей груди.

— Пусть лучше дои Фердинанд дрожит, боясь ваших суждений! — ответила она.

— О нет, Беатриса! Мы ведь знаем, что ему бояться нечего: все, что нам известно о нем, говорит в его пользу… Но к чему тратить время на сомнения и предложения? Не следует забывать о своих обязанностях. Отец Алонсо, верно, уже дожидается нас, пойдем к нему!

Принцесса и ее подруга поднялись и отправились во дворцовую часовню, где их исповедник служил мессу. Молитва успокоила Изабеллу, ее робкая душа вновь обрела уверенность. Когда маленькая групна вышла из часовни, запыхавшийся слуга доложил, что прибыл гонец с давно ожидаемым известием: король Сицилии благополучно добрался до Дуэньянса! Теперь все сомнения остались позади. Он находился среди верных ему людей, и откладывать дальше брачную церемонию уже не было никаких оснований.

Известие это безмерно взволновало Изабеллу. Как никогда, она нуждалась в заботах Беатрисы де Бобадилья, чтобы с ее помощью обрести внутреннее и внешнее спокойствие, обычно делавшее ее столь привлекательной. Несколько часов, проведенных в размышлениях и за молитвой, постепенно вернули мир ее душе, и вскоре обе подруги вновь встретились в той самой комнате, где читатель увидел их впервые.

— Ты видела дона Андреса де Кабрера? — спросила Изабелла, отнимая руку ото лба, который она поглаживала, пытаясь сосредоточиться.

Беатриса де Бобадилья вспыхнула, затем расхохоталась с такой свободой и откровенностью, какую могла себе позволить только давняя любимица принцессы.

— О да! — ответила она. — Для юноши под тридцать и для воина, утомленного битвами с маврами, дон Андрее сохранил удивительную прыть! Ведь это он принес долгожданную весть, а заодно свою собственную любезную персону в подтверждение истинности своих слов. Несмотря на всю свою опытность, он на редкость многоречив, поэтому, пока вы, моя высокая госпожа, размышляли в уединении, мне оставалось только слушать о всяких чудесах этого путешествия. Похоже, что они добрались до Дуэньяса как раз вовремя: свой единственный кошелек они то ли потеряли, то ли его ветром унесло, — такой он был легкий!

— Надеюсь, этой беде помогли, — заметила Изабелла. — Сейчас из рода Трастамары мало у кого найдется золота в достатке, но и совсем без денег они быть не привыкли.

— Дон Андрее не скупец и не нищий. Здесь, в родной Кастилии, он, без сомнения, знаком со всеми ростовщиками, а те прекрасно знают цену его землям и поместьям, так что король Сицилии ни в чем не будет нуждаться. Кроме того, и граф де Тревиньо, как я слышала, принял их со всем радушием.

— Граф де Тревиньо заслуживает благодарности за такую щедрость. Я этого не забуду. А сейчас, Беатриса, принеси мне письменный прибор. Полагаю, что все-таки следует сообщить королю Генриху эту новость, а так же о моем намерении выйти замуж.

— О нет, дорогая моя госпожа, так не делают! Когда девушка, знатная или простого рода, собирается выйти замуж против воли своих родных, она сначала венчается и лишь затем пишет письмо и просит благословения, когда дело ужа сделано.

— Вот болтушка неугомонная! Ну, поговорила, и хватит! А теперь принеси мне перо и бумагу. Король не только мой повелитель и государь, но также единственный мой близкий родственник, которого я почитаю, как отца.

— В таком случае, донья Хуана Португальская, его царственная супруга и наша прославленная королева, приходится вам матерью? Хороша наставница для невинной и скромной девушки! Нет и еще раз нет, любимая моя госпожа. Вашей благородной матушкой была донья Изабелла Португальская, ни в чем не похожая на свою распутницу племянницу.

— Ты себе слишком много позволяешь, донья Беатриса, и порой забываешься! Я желаю написать письмо моему брату и королю!

Изабелла не часто говорила с такой строгостью. Беатриса даже вздрогнула, и слезы выступили у нее на глазах. Поспешно принесла она принадлежности для письма и лишь тогда осмелилась взглянуть на Изабеллу, чтобы прочесть по ее лицу, действительно ли та на нее разгневалась. Но лицо принцессы было вновь прекрасно и безмятежно. Беатриса де Бобадилья поняла, что ее госпожа, поглощенная своими мыслями, уже не сердится, и сочла за благо более не касаться спорного предмета.

И вот Изабелла приступила к своему ставшему знаменитым письму, в котором, словно забыв свою природную застенчивость, заговорила как истинная королева. По договору в Торрос де Гисандо она была признана — если отбросить притязания дочери Хуаны Португальской — законной наследницей трона, при условии, что она не выйдет замуж без согласия короля. Теперь Изабелла приводила доводы в оправдание своего решения, ссылаясь на то, что ее враги, нарушая торжественные обещания, всячески стараются заставить ее вступить в несовместимый с ее достоинством или ее чувствами брак. Далее она указывала на выгоды объединения королевств Кастилии и Арагона и просила короля благословить предстоящий союз. Письмо было одобрено Хуаном де Виверо и всеми советниками Изабеллы, а затем отправлено Генриху IV с особым гонцом. Сразу же после этого начались приготовления к встрече нареченных.

Уже в ту пору этикет кастильского двора славился своей сложностью. Сразу же возникли затруднения, которые Изабелла устранила со свойственной ей прямотой и спокойствием.

— Мне кажется, — заявил Хуан де Виверо, — что этот брак не может быть заключен, пока дон Фердинанд не признает превосходства нашей Кастилии над Арагоном. Его род — всего лишь младшая ветвь царствующего дома Кастилии, и его королевство было некогда нашей вассальной вотчиной.

Эти слова вызвали всеобщее одобрение, и только принцесса осталась недовольна. С обычной своей грацией и естественностью она указала на все слабые стороны и нежелательные последствия такого предложения.

— Все это справедливо, — сказала она. — Конечно, Хуан Арагонский — сын младшего брата моего царственного деда, но это ничуть не умаляет его королевское достоинство. Помимо Арагона, который, если угодно, уступает нашей Кастилии, он владеет Неаполем и Сицилией, не говоря уже о Наварре, где он тоже правит, хоть и с меньшими основаниями. Кроме того, дон Фердинанд имеет титул короля Сицилии, который перешел к нему после отречения дона Хуана. Так неужели этот коронованный государь должен делать уступки мне? Ведь я всего лишь принцесса и, если богу не будет угодно, может быть, никогда не взойду на трон! Кроме того, я думаю, что дон Хуан де Виверо забыл, какая цель привела короля Сицилии в Вальядолид. В предстоящем деле нам отведены равные роли — принцессы и принца, двух христиан, намеренных обвенчаться и связать свои жизни воедино узами брака. И не подобает той, кто собирается взять на себя заботы и обязанности жены, начинать совместную жизнь с притязаний, могущих унизить ее повелителя или оскорбить его гордость. Возможно, Арагон и ниже Кастилии, но Фердинанд Арагонский уже теперь во всем равен Изабелле Кастильской, а когда он услышит мои брачные обеты и примет мое преклонение и любовь, — при этих словах Изабелла слегка покраснела, — тогда, как подобает женщине, я первая признаю его превосходство надо мной. Поэтому я не хочу больше слышать о каких бы то ни было условиях, которые могли бы огорчить дона Фердинанда, точно так же, как и меня.

Глава III

О том, что хорошо, что плохо, может судить только король.

Дорогая Кэт, не нам с вами подчиняться глупым местным обычаям!

Мы сами устанавливаем правила поведения; в своих владениях мы можем вести себя, как вздумается, и ни один придира не посмеет нас упрекнуть.

Шекспир. «Генрих V»

Несмотря на всю ее решимость, обычную твердость и ясность ума, Изабеллой все больше овладевала безотчетная тихая радость. Поступками ее руководили строгие правила и возвышенные помыслы, и все же сердце ее билось все учащеннее, по мере того как приближался час, когда она должна была впервые встретить принца, избранного ей в мужья.

Кастильский придворный этикет, а также необходимость разрешить множество политических вопросов, связанных с предстоящим браком, усложняли переговоры: они длились уже немало дней. И все эти дни жениху, до сих пор не видевшему невесты, приходилось сдерживать свое нетерпение.

Лишь к вечеру 15 октября 1469 года, когда все затруднения были наконец устранены, дон Фердинанд вскочил в седло и поскакал ко дворцу Хуана де Виверо в Вальядолиде. На сей раз с ним не было обычного эскорта, соответствующего его высокому положению: жениха сопровождали всего четыре приближенных, среди которых был и Андрее де Кабрера. Архиепископ Толедский, ярый сторонник и защитник интересов Изабеллы, уже ожидал гостей, чтобы представить своей госпоже ее будущего супруга.

Изабелла находилась в той самой комнате, о которой уже шла речь. С нею была только Беатриса де Бобадилья. Овладев собой, Изабелла приняла жениха с поистине королевским величием.

Фердинанд Арагонский ожидал увидеть перед собой образец грации и красоты, но сочетавшиеся в ней ангельская кротость и женское очарование настолько превзошли его представления о женщинах, что при всей его выдержке и умении скрывать свои чувства, он вздрогнул и на мгновение словно прирос к полу, не в силах отвести глаза от представшего перед ним светлого видения. Затем, опомнившись, он быстро подошел и, схватив маленькую ручку, которая не вырывалась, но и не отвечала на его пожатие, приник к ней губами с таким пылом, какой редко сопутствует первой встрече высоких особ, чьи страсти обычно не отличаются искренностью.

— Наконец-то пришел счастливый час, моя прославленная и прекрасная кузина! — воскликнул он.

Правдивый тон его сразу покорил сердце Изабеллы, ибо никакое искусство, никакие галантные фразы не могут заменить жар истинного чувства.

— Я уже думал, что этот благословенный миг никогда не наступит! — продолжал Фердинанд. — Но, слава святому Яго, которого я не переставал молить, этот миг вознаградил меня за все муки ожидания.

— Благодарю и приветствую вас, мой господин и принц, — скромно ответила Изабелла. — Трудности, которые пришлось преодолеть, чтобы наша встреча стала возможной, лишь предвестники будущих трудностей, с коими нам придется бороться всю жизнь.

Последовал обмен вежливыми фразами: принцесса выразила надежду, что ее кузен по прибытии в Кастилию ни в чем не испытывал нужды, на что последовали соответствующие заверения. Дон Фердинанд довел Изабеллу до ее кресла, а сам устроился на скамеечке, где обычно в часы интимных бесед сидела Беатриса де Бобадилья. Однако Изабелла, хорошо помня о тщеславии кастильцев, настаивавших на своем превосходстве над арагонцами, пожелала, чтобы дон Фердинанд занял другое, приготовленное для него кресло.

— Той, у кого нет никаких достоинств, кроме королевской крови и веры в бога, не пристало занимать столь высокое место в присутствии короля Сицилии, — сказала она.

— Разрешите мне остаться здесь, — возразил Фердинанд. — Все помыслы о земных различиях покидают меня в вашем присутствии. Считайте меня своим рабом, своим рыцарем, готовым сражаться за вас при любом дворе в любой стране!

Изабелла вспыхнула, улыбнулась и послушно опустилась в кресло. Разумеется, ее тронули не столько сами слова, сколько нескрываемое восхищение, восторженный взгляд и искренность кузена. Женский инстинкт подсказывал ей, что она произвела на Фердинанда большое впечатление, и это открытие наполнило ее сердце нежностью.

Взаимные чувства вскоре излились в непринужденной беседе. Разговор становился все интимнее. Не прошло и получаса, как архиепископ, прекрасно разбиравшийся в тонкостях любовных речей и желаний, хотя это ему и не было положено по сану, поспешил увлечь придворных в соседнюю комнату и усадить их так, чтобы посторонние глаза и уши не мешали жениху с невестой. Впрочем, дверь оставалась открытой, да и Беатриса де Бобадилья, повинуясь этикету, не покинула свою царственную госпожу. Но она сама была настолько захвачена беседой с Андресом де Кабрера, что при ней можно было решить судьбы дюжины королевств — она все равно ничего бы не заметила.

Дальнейший ход беседы постепенно успокоил Изабеллу. Самообладание, а также опыт в обращении с людьми, который она терпеливо накапливала в отличие от других высокорожденных особ, расточающих свое драгоценное время среди придворной суеты, позволили ей быстро освоиться и обрести привычную ясность мысли.

— Надеюсь, теперь уже ничто не помешает нам скрепить наш союз священными узами брака, — продолжал Фердинанд начатый разговор. — Мы выполнили все, что требовалось от нас в отношении блага и интересов обоих королевств. Теперь я могу подумать и о своем счастье. Мы не чужие друг другу, донья Изабелла, — наши деды были братьями, — и я с детства наслышан о ваших добродетелях и пламенной вере.

— Я тоже не случайно согласилась на наш брак, — ответила Изабелла. — Теперь, когда дело решено, когда разумность нашего союза полностью установлена, а необходимость закрепить его как можно скорее для всех очевидна, ждать более незачем. Я думаю, свадьбу можно назначить через три дня: это даст нам обоим время приготовиться к столь важному событию и позволит церкви совершить обряд с подобающей торжественностью.

— Да будет так, — проговорил Фердинанд, почтительно склонив голову. — Теперь, чтобы нас потом не упрекали в забывчивости, я хочу поговорить еще кое о чем. Вы знаете, донья Изабелла, как жестоко теснят моего отца враги, и, наверное, сами догадываетесь, что казна его опустошена. Клянусь, дорогая моя кузина, только страстное желание как можно скорее получить тот драгоценный дар, который провидение и ваша доброта…

— Не смешивайте, дон Фердинанд, провидение божье с ничтожными помыслами и заботами людей, — строго прервала его Изабелла.

— … Тот драгоценный дар, который мне ниспослало провидение, — поправился король, осенив себя крестом и склоняя голову из уважения к богобоязненным чувствам своей невесты, — это желание заставило нас без промедления выехать из Сарагосы. Но, увы, в наших сердцах было куда больше пылкой любви к сокровищам, ожидавшим нас в Вальядолиде, чем презренного золота в карманах. И даже оно по несчастной случайности досталось какому-то ловкому мошеннику в придорожной харчевне.

— Донья Беатриса уже уведомила меня о вашей беде, — улыбаясь, заметила Изабелла. — Поистине для начала совместной жизни у нас не слишком много земных богатств. Я почти ничего не могу предложить вам, дон Фердинанд, кроме чистого сердца и преданности, в которой, я думаю, вы не сомневаетесь.

— Вас одной, моя прекрасная кузина, достаточно для счастья любого разумного человека. Но положение и забота о будущем обязывают: нельзя допустить, чтобы потом говорили, будто наша свадьба была беднее, чем у наших подданных!

Кровь прилила к лицу принцессы так, что оно порозовело до корней волос. Однако ответила она с обычным величавым спокойствием:

— Не пристало женщине заботиться о средствах для своей свадьбы, и при других обстоятельствах наша беседа могла бы показаться странной. Но сейчас, когда от нашего брака зависит счастье двух королевств, всякое тщеславие должно быть отброшено. У меня еще есть драгоценности, и в Вальядолиде найдется немало ростовщиков: если вы позволите, я охотно расстанусь с моими безделушками ради такой высокой цели.

— До тех пор, пока у меня останется драгоценная оправа, в которой заключена ваша чистая душа, мне нет дела до других украшений, — любезно проговорил король Сицилии. — Но в такой жертве не будет нужды. Наши друзья, хотя и у них тоже больше сокровищ в сердцах, чем в сундуках, предоставят заимодавцам необходимое поручительство и добудут деньги. Отныне я это беру на себя, дорогая кузина. Но… могу я называть вас моей нареченной?

— Да, Фердинанд, это слово гораздо приятнее, чем родственное «кузина», — ответила принцесса с такой сердечностью и простотой, что можно было подивиться, насколько истинная скромность выше притворной чувствительности, столь обычной у женщин. — И я думаю, что мы имеем право так называть друг друга. Я верю, что бог благословит наш союз, и не только на счастье нам, но и на благо нашего народа.

— Благодарю, невеста моя! Итак, отныне у нас будет одно общее состояние и вы позволите мне заботиться обо всех ваших нуждах.

— О нет, Фердинанд! — улыбаясь, возразила Изабелла. — Что бы вы ни говорили, мы не можем поступать, как дети простых идальго, начинающие жизнь со скромным приданым. Уже сейчас вы король, а я по договору в Торрос де Гисандо торжественно признана наследницей Кастилии. Поэтому у каждого из нас должны быть свои заботы и свои обязанности, хотя я не представляю, чтобы у нас были разные интересы.

— Вам никогда не придется упрекать меня в недостатке уважения, и я всегда буду помнить о своих обязанностях перед вами как перед наследницей древнейшего рода, самого знатного после рода вашего брата, короля.

— Надеюсь, вы хорошо прочли брачный договор, дон Фердинанд? Вы искренне принимаете все его многочисленные статьи и условия?

— Принимаю и понимаю точно так же, как значительность всех выгод, которые он мне сулит.

— Я старалась сделать этот договор как можно более обстоятельным и приемлемым для вас, чтобы все предусмотреть. Ибо, хотя я скоро стану вашей женой, я всегда буду помнить о том, что я королева этой страны.

— Уверяю вас, прекрасная невеста моя, что Фердинанд Арагонский тоже никогда этого не забудет.

— Бог возложил на меня обязанности королевы, я перед ним в ответе и постараюсь свято исполнить свой долг перед Кастилией. Корона не игрушка, Фердинанд, с нею шутить нельзя. Для человека нет более тяжкого бремени, чем бремя власти.

— Заветы нашего рода хорошо помнят в Арагоне, и я радуюсь, невеста моя, что они одинаковы для обоих наших королевств.

— Вступая в союз, мы не должны думать только о себе, — проникновенным тоном продолжала Изабелла. — Это значило бы подменить обязанности государей чувствами влюбленных. Надеюсь, вы не раз просматривали и достаточно хорошо знаете все статьи брачного договора?

— У меня на это было достаточно времени, кузина: ведь договор подписан девять месяцев назад!

— Может быть, вас сердит то, что я на этом настаиваю, — продолжала Изабелла с той же серьезностью и простотой, — но я еще раз спросила об этом лишь потому, что государь не имеет права забывать о своих обязанностях. Кроме того, вы знаете, Фердинанд, какое влияние муж оказывает на жену, и должны заранее обещать, что поможете мне справиться с моей собственной слабостью, когда нужно будет защищать интересы моих кастильцев.

— Если кастильцы до сих пор страдали только от вашей слабости, донья Изабелла, то им сейчас остается лишь благодарить бога!

— Все это не более как любезности, Фердинанд, которым не место в столь серьезном деле. Я на несколько месяцев старше вас и буду считать себя вашей старшей сестрой, пока положение супруги не отнимет у меня этого преимущества. Вы, наверно, заметили в статьях нашего договора, как тщательно я стараюсь защитить моих кастильцев от произвола чужестранца. Вы знаете, что многие знатнейшие люди моего королевства противились нашему союзу, опасаясь засилия арагонцев, и должны понять, что мы были вынуждены удовлетворить их требования.

— Причины мне понятны, донья Изабелла. Ваши желания, а также все условия договора будут нами соблюдены.

— Я буду вам верной и покорной женой, — сказала Изабелла, бросив на своего жениха серьезный и вместе с тем нежный взгляд. — Но я сделаю все, чтобы сохранить права и независимость Кастилии. Не стоит говорить о том, какую власть вы будете иметь над женщиной, которая добровольно отдала вам свою руку, но для других мы должны сохранять видимость независимых государей двух отдельных королевств.

— Доверьтесь мне, кузина! И через пятьдесят лет люди будут говорить о том, как свято дон Фердинанд держал свое слово и выполнял свой долг.

— Еще одно — условие: война с маврами. Я считаю, что совесть испанских христиан не будет чиста до тех пор, пока последователи Магомета останутся на нашем полуострове.

— Ни вы, ни ваш архиепископ не могли бы поставить более приятного условия: я сам мечтаю о том, чтобы направить свое копье против неверных. В сражениях с ними я уже завоевал рыцарские шпоры, но скорее мы оба лишимся корон, чем я успокоюсь, пока мавры не будут изгнаны и отброшены в их заморские пески.

— И еще одно я хочу вам сказать, мой благородный кузен. Вы знаете, какому пагубному влиянию подвергается мой брат, который уже восстановил против себя большинство своих приближенных и многие города. Нам придется бороться с соблазном пойти на него войной и завладеть скипетром до того, как бог призовет его к себе в должный срок. Я хочу, чтобы вы с уважением относились к дону Энрике, и не только как к главе нашего королевского рода, но также как и к моему брату и нашему истинному государю. Конечно, если дурные советчики заставят его покуситься на нашу жизнь или наши права, мы будем защищаться, но прошу вас, Фердинанд, ни при каких других условиях не восставать против моего законного повелителя.

— В таком случае, пусть сам дон Энрике будет поосторожнее со своей Бельтранехой! — сердито воскликнул принц. — Клянусь святым Педро! У меня тоже есть права, и куда более неоспоримые, чем у этой низкорожденной девки! Весь род Трастамары только выиграет, когда мы избавимся от его незаконного отпрыска, обманом затесавшегося в нашу семью.

— Вы горячитесь, дон Фердинанд, и даже Беатриса де Бобадилья смотрит на вас с упреком. Несчастная Хуана никогда не сможет посягнуть на наши права. Во всей Кастилии вряд ли найдется десяток грандов, которые пали настолько низко, чтобы желать возвести на трон ту, в чьих жилах, как утверждают, нет ни капли благородной королевской крови.

— Но, Изабелла, ведь сам дон Энрике не соблюдает по отношению к вам договора в Торрес де Гисандо!

— Мой брат окружен порочными людьми… а кроме того, Фердинанд, — при этих словах принцесса густо покраснела, — мы ведь тоже нарушили одно из условий этого договора: условие, по которому я не могу выйти замуж без согласия короля.

— Он заставил нас пойти на это и, если мы нарушили договор, пусть винит во всем самого себя.

— Я тоже стараюсь так думать, но не перестаю молить бога, чтобы он простил меня даже за такое кажущееся нарушение слова. Я не суеверна, Фердинанд, иначе я бы боялась, что наш союз не будет угоден богу из-за этого проступка Но причины бывают разные, и тот, кто читает в сердцах, не осудит строго наши добрые намерения. Если бы дон Энрике не пытался захватить меня врасплох, чтобы выдать замуж против моей воли, этот решительный шаг — наша женитьба — не был бы столь необходим и неизбежен.

— Мне остается только возблагодарить своего ангела-хранителя за то, что ваша воля, прекрасная кузина, оказалась сильнее всех происков тирана.

— Я не могла отдать свою руку ни королю Португальскому, ни герцогу Гиеньскому, которых мне прочили в мужья, — простодушно ответила Изабелла. — Девушке королевского или иного знатного рода не приличествует противопоставлять свою неопытность и капризы мудрым советам друзей, а добродетельной жене нетрудно полюбить своего мужа, если при выборе его не были слишком грубо нарушены законы природы и общества, но до сих пор я слишком заботилась о своей душе и не решалась подвергать ее столь серьезному испытанию, как бракосочетание со всеми его последствиями.

— Я чувствую, что недостоин вас, Изабелла! Вы должны научить меня, каким я должен стать, а пока обещаю вам, что буду самым прилежным и внимательным вашим учеником.

Разговор перешел на более общие темы. От природы любознательная и отзывчивая, Изабелла задавала бесчисленные вопросы, осведомляясь о своих арагонских родственниках. Так прошло часа два, и наконец король Сицилии так же тайно вернулся в Дуэньяс, как и приехал. Расстались нареченные с чувством взаимного восхищения и уважения, к которому в нежной душе Изабеллы примешивалось сладостное предвкушение счастливой семейной жизни.

Свадьбу отпраздновали с подобающей пышностью 19 октября 1469 года в часовне дворца Хуана де Виверо. Не менее двух тысяч человек, главным образом из высшей знати, присутствовало при церемонии. Когда священник уже готов был начать венчальный обряд, в глазах Изабеллы вдруг мелькнуло беспокойство. Обратившись к стоявшему рядом архиепископу Толедскому, она сказала:

— Ваше преосвященство обещали, что со стороны церкви не будет никаких возражений против нашего торжественного бракосочетания. Но ведь вы знаете, что дон Фердинанд Арагонский и я находимся в близком родстве.

— Совершенно справедливо, госпожа моя Изабелла, — спокойно, с отеческой улыбкой ответил прелат. — К счастью, наш святой отец Пий снял с вас запрет, и церковь радостно благословляет ваш союз.

С этими словами архиепископ достал разрешение и прочитал его звонким и отчетливым голосом. Последняя тень беспокойства исчезла с ясного чела Изабеллы, и церемония началась. Прошло немало лет, прежде чем богобоязненная прин цесса узнала, что в тот день ее обманули: папская булла, которую ей прочли, на самом деле была составлена королем Арагонским и прелатом; впрочем, и сам жених кое о чем подозревал. К этой уловке прибегли потому, что все знали, какое влияние имел король Кастильский на святейшего папу, который никогда бы не пошел против воли этого монарха. Лишь много лет спустя пана Сикст IV исправил ошибку и задним числом выдал подлинное разрешение на брак Изабеллы с Фердинандом.

И вот Фердинанд и Изабелла стали мужем и женой. События последующих двадцати лет здесь стоит лишь вкратце упомянуть. Возмущенный Генрих IV тщетно пытался передать престол своей сомнительной дочери, Хуане Бельтранехе, отняв его у Изабеллы. Возгорелась гражданская война, во время которой Изабелла упорно отказывалась от короны, хотя ей не раз ее предлагали: она ограничивалась лишь защитой своих прав будущей наследницы. В 1474 году, то есть через пять лет после ее свадьбы, Генрих IV умер, и Изабелла стала королевой Кастильской. Но одновременно ее самозванная племянница тоже была провозглашена королевой небольшой партией своих приближенных. Война за наследство, как ее называли, продлилась еще пять лет, и только тогда Хуана Бельтранеха постриглась в монахини, а права Изабеллы были признаны полностью. Примерно в это же время умер дон Хуан II, и Фердинанд стал королем Арагона.

Перемены эти значительно уменьшили раздробленность полуострова, где осталось всего четыре государства: владения Фердинанда и Изабеллы, включавшие Кастилию, Леон, Арагон, Валенсию и множество других цветущих испанских провинций; небольшое королевство Наваррское в Пиренеях; Португалия, примерно в тех же границах, что и сегодня, и, наконец, Гранада — остаток мавританского государства к северу от Гибралтара.

Ни Фердинанд, ни его царственная супруга не забывали об условиях их брачного договора, по которому король обязался вести войну с маврами до полного их изгнания. Однако ход событий заставил его отложить исполнение своего обещания на многие годы. Когда же наконец пришло время судьба, которая провела благочестивую Изабеллу сквозь все невзгоды и вознесла из скромной безответности на вершину власти, та же счастливая судьба и сейчас не изменила своей любимице. Успех следовал за успехом, победа за победой, пока мавры не потеряли одну за другой все крепости и не укрылись наконец в столице — последнем своем оплоте на полуострове.

В то лето, когда войска испанцев стояли под стенами Гранады и Изабелла с волнением следила за боевыми действиями, случилось одно происшествие, которое едва не оказалось роковым для королевской семьи и могло бы привести к поражению христиан. Шатер, где находилась королева с детьми, внезапно был охвачен пламенем. В лагере началось смятение. Пожар охватил и другие палатки знатных рыцарей, уничтожив немало сокровищ — драгоценностей, посуды и прочего. К счастью, иных потерь не было.

И вот тогда, чтобы подобный случай не повторился, а также в ознаменование взятия Гранады, которое Фердинанд и Изабелла считали величайшим деянием своего совместного правления — ведь никто не мог приподнять завесу времени и предсказать им, что самое великое еще грядет! — царственные супруги решили воздвигнуть такой памятник, который сам по себе сделал бы эту осаду бессмертной. Был составлен план, рабочие принялись возводить долговечные добрые здания, где могла бы разместиться целая армия, и скоро военный лагерь испанцев превратился в настоящий город у стен города. Через три месяца поразительное это сооружение с целыми кварталами, улицами и площадями было завершено и названо «Санта-Фе», то есть «Святая Вера». Возникновение города на голом месте посеяло ужас в сердцах мавров: они поняли, что враги не отступят, пока не разделаются с ними окончательно. И вполне возможно, что именно это заставило так поспешно сдаться гранадского правителя Боабдила, покинувшего Альгамбру через несколько недель после того, как испанцы расположились в своих новых жилищах.

Санта-Фе существует и до сих пор, и путешественники часто навещают это место, привлекаемые его любопытным происхождением и еще одним замечательным фактом, действительным или предполагаемым: как утверждают, из всех испанских городов, независимо от их величины, только Санта-Фе никогда не бывал под властью мавров.

Здесь, в Санта-Фе, и начинается, в сущности, наш рассказ: все предыдущее было только введением, которое должно было подготовить читателя к предстоящим событиям.

Глава IV

Определит прямую муж ученый,

Да толку что? Ведь в жизни нет прямых!

И тщетно будет разум ваш смущенный

Искать ответ в познаниях людских:

Наука вся — лишь море заблуждений,

Где нету дна, а правды нет и тени.

«Людская ученость»

День 2 января 1492 года был отпразднован с торжественностью и великолепием, поразившим даже придворных и воинов, привычных к роскоши церковных служб и пышности двора Фердинанда и Изабеллы. С восходом солнца в маленьком городке Санта-Фе началось всеобщее ликование. Переговоры о сдаче Гранады, которые тайно велись вот уже несколько недель, наконец-то были завершены. О результатах сообщили армии и народу, и этот день был назначен для вступления в завоеванный город.

Двор пребывал в трауре по случаю смерти мужа принцессы Кастильской, дона Алонсо Португальского, скончавшегося вскоре после свадьбы, однако в этот день траурные одежды были сброшены, и все облеклись в роскошные праздничные наряды.

Было еще рано, когда великий кардинал [17] во главе большого отряда воинов начал подниматься на так называемый Холм Мучеников, чтобы оттуда символически вступить во владение завоеванным городом. По дороге процессию встретила групна всадников — мавров; во главе ее ехал воин, в котором по благородной осанке и горестному выражению лица можно было узнать побежденного эмира Боабдила, или иначе Абдаллаха. Кардинал указал ему, где находится Фердинанд: король отказался вступить в завоеванный город, пока над ним не будет водружен вместо магометанских стягов символ Христа, и ожидал в некотором отдалении от ворот.

О свидании двух монархов, побежденного и победителя, рассказывали не раз — в частности, совсем недавно о нем снова писали два наших выдающихся соотечественника, — так что здесь мы не будем на этом задерживаться. Затем Абдаллаха милостиво и радушно приняла Изабелла. Беседа с ней не была столь примечательна, зато в ней было гораздо больше истинно христианского снисхождения и доброты. Наконец побежденный эмир удалился, последний раз остановившись на перевале, чтобы окинуть прощальным взглядом дворцы и башни столицы своих предков; это место в горах до сих пор носит трогательное поэтическое название «El Ultimo Suspiro Del Moro» — «Прощальный вздох мавра».

Путь побежденных от Гранады к горам был недолог, но эмир ехал спокойно, неторопливо, и за это время на подходах к городу и на всех прилегающих холмах собрались толпы народа. Все глаза были устремлены на башни Альгамбры1, где крест должен был сменить полумесяц: каждый католик с нетерпеньем ждал этого триумфа христианской веры.

Сама Изабелла, которая поставила изгнание неверных одним из условий брачного договора, осталась на заднем плане, хотя в действительности это было ее торжество. Она расположилась в некотором отдалении, позади Фердинанда, и тем не менее все взгляды от столь вожделенных башен Альгамбры [18] устремлялись именно к ней. Ведь именно Изабелла пожинала в тот день плоды победы, ибо новая провинция присоединялась к ее родной Кастилии, а не к Арагону, у которого, собственно, не было смежных с Гранадой границ.

До появления Абдаллаха толпы людей свободно передвигались во всех направлениях. Чтобы увидеть вступление в город, сюда, кроме воинов, стеклось множество всякого народа, а так как эта война, по сути дела, стала крестовым походом, то среди собравшихся больше всего было священников и монахов. Любопытные старались протиснуться поближе к Изабелле, ибо здесь сосредоточился цвет королевского двора. Особенно тянулись к королеве священнослужители: благочестие Изабеллы как бы создавало вокруг нее атмосферу, которая была им близка и привычна.

Среди всей этой духовной братии можно было заметить монаха, чья наружность, видимо, соответствовала его высокому происхождению: когда он отошел от королевы и начал пробираться на более свободное место, многие дворяне почтительно приветствовали его, называя отцом Педро. Его сопровождал юноша, настолько превосходивший окружающую толпу благородством черт и осанки, что люди невольно оборачивались. На вид ему было не более двадцати лет, однако могучая фигура и загар на цветущем лице свидетельствовали о том, что он не раз бывал в походах, и многие, глядя на него, думали, что это, должно быть, закаленный душой и телом воин, хотя даже в день вступления в Гранаду на нем не было ни лат, ни шлема. Одет он был просто, словно для того, чтобы как можно меньше привлекать внимание, однако и в этой скромной одежде он держался так, как может держаться лишь человек высокого рода. Те, кто видел, как милостиво говорила с ним Изабелла, конечно, заметили, что ему было дозволено поцеловать ей руку, а этой чести при строгих и чопорных правилах кастильского двора удостаивались лишь самые доблестные или чем-либо особо отмеченные представители наиболее знатных семей. В толпе шептались, что это, должно быть, сам Гусман, чей род не уступал королевскому, либо один из Понсов — имя, прославленное в этой войне на всю Испанию подвигами знаменитого герцога Кадисского, — в то время как другие, указывая на его гордое чело, твердый шаг и живой взгляд, утверждали, что судя по манерам и осанке, это не кто иной, как Мендоса.

Однако сам юноша, служивший предметом всех этих пересудов, явно не замечал любопытства, которое вызывали его статная фигура, красивое лицо и упругая, горделивая поступь. Подобно тем, кто привык к такого рода вниманию, он беспечно разглядывал все, что попадалось ему на глаза и казалось забавным, но больше прислушивался к замечаниям, которые время от времени слетали с уст его почтенного спутника.

— Это самый славный, самый благословенный день для всего христианского мира! — воскликнул отец Педро после более долгой паузы. — Кончилось нечестивое семисотлетнее царствование неверных! Слава мавров низвергнута, и крест наконец вознесся над знаменами их лжепророка. Если бы души усопших могли узнать об этом, все твои предки, сын мой, воскресли бы и, ликуя, встали из своих могил!

— Слава святой Марии, она не допустит, чтобы их потревожили даже ради победы над маврами. Ибо я весьма сомневаюсь, чтобы Гранада, несмотря на все старания неверных, показалась моим предкам приятнее рая!

— Сын мой дон Луис, после твоих странствий ты стал слишком невоздержан на язык и далеко не так почтителен к церкви и ее служителям, как в те времена, когда о тебе пеклась твоя покойная мать!

Все это было высказано отнюдь не тоном грустного упрека, а сурово и даже гневно.

— Не упрекайте меня так жестоко, отец мой, за вольные речи: всему виной легкомыслие молодости, а вовсе не пренебрежение к церкви. Ну вот, сначала вы меня сурово порицаете, а когда я обращаюсь к вам, как раскаявшийся грешник, и молю о прощении, вы смотрите куда-то в сторону с таким видом, словно на самом деле узрели там одного из моих предков, восставшего из гроба, чтобы полюбоваться, как мавры скрепя сердце покидают свою любимую Альгамбру!

— Видишь вон того человека, Луис? — спросил монах, продолжая смотреть в прежнем направлении, однако не указывая, кого именно он заметил в толпе.

— Честное слово, отец мой, я вижу тысячи людей, но ни один из них не похож на выходца с того света, только что явившегося из райских садов. Может быть, вы мне сами объясните, кто привлек ваше внимание?

— Видишь человека с лицом повелителя, чей важный и гордый облик так не вяжется с бедной одеждой? Впрочем, не такой уж и бедной — сейчас он одет приличнее и, наверно, лучше обеспечен, чем раньше, — но, во всяком случае, костюм его не дворянский, хотя и в таком наряде он выглядит и держится так, словно он по крайней мере король!

— Кажется, я понял, о ком вы говорите. Это вон тот человек с серьезным лицом и весьма достойной осанкой, несмотря на скромное одеяние. Но что в нем особенного? Ни в его внешности, ни в поведении нет ничего предосудительного.

— Несомненно! Однако я имел в виду не это, а благородство и величавость его манер, обычно столь несвойственных тем, кто не привык повелевать.

— По одежде да и по всему облику я бы принял его за капитана или кормчего, повидавшего немало морей. Ну конечно, все признаки говорят, что это так!

— Ты не ошибся, Луис, он действительно мореплаватель из Генуи, имя его — Кристоваль Колон, или Христофор Колумб, как его называют итальянцы.

— Помнится, я слышал об одном адмирале с таким же именем, который отличился во время войны в южных морях, а недавно отправился в дальнее плавание на восток.

— Нет, этот еще далеко не адмирал, однако возможно, он из той же семьи, поскольку они соотечественники. Пока он не адмирал, но верит, что будет адмиралом, а может быть, даже и королем!

— В таком случае, это либо тщеславный глупец, либо безумец!

— Ни то, ни другое. Образованностью он превзошел многих наших ученых богословов, и, к чести его будь сказано, он один из самых преданных церкви христиан во всей Испании, По всему видно, что ты слишком много пробыл в чужих странах и слишком мало при дворе, иначе ты знал бы историю этого необычайного человека. За последние годы одно его имя вызывает смех у легкомысленных болтунов и заставляет задуматься людей мудрых и осмотрительных — не кроется ли в его душе самая страшная и пагубная ересь! — Ваши слова возбуждают во мне любопытство, отец Педро. Что же он за человек? — Сплошная загадка. Сколько я ни молился, сколько ни рылся в монастырских библиотеках, все мои попытки проникнуть в его тайну ни к чему не привели… Пойдем, Луис, сядем вон на тот камень, и я расскажу, почему этого человека считают столь необычайным. Прежде всего да будет тебе известно, что он явился сюда семь лет назад. Он утверждал, будто сделал большое открытие. По его словам, если отправиться в океан и плыть все время на запад через неведомое и неизмеримое пространство, можно будет достичь далекой Индии, богатого острова Сипанго и берегов королевства Катай, о котором до нас дошли удивительные рассказы некоего Марко Поло [19] .

— Святой Яго, помилуй нас! У него наверняка не все дома! — смеясь, прервал старика дон Луис. — Ведь это возможно только в том случае, если бы земля была круглой, как шар! Потому что Индия лежит на востоке, а не на западе. Разве я не прав?

— Именно так ему и говорили чаще всего. Но у него находились ответы и на более веские возражения.

— Какие еще возражения могут быть более вескими? Разве наши глаза не говорят нам, что земля плоская?

— В этом он не согласен с большинством людей. И, сказать правду, сын мой Луис, спорить с ним трудно. Он мореплаватель, как ты сам догадался, и он говорит, что в океане, когда корабль еще далеко, сначала бывают видны только верхние паруса, затем, по мере его приближения, появляются нижние и, наконец, само судно. Но ведь и ты бывал на море и, наверное, наблюдал то же самое!

— Да, это действительно так, отец мой. Во время плавания нам встретился военный корабль английского короля. Сначала, как вы говорите, мы увидели верхний парус, белое пятнышко над водой; затем начали появляться остальные паруса, один за другим, пока мы не приблизились и не рассмотрели весь его гигантский корпус с бомбардами и пушками, которых было самое малое штук двадцать!

— Значит, ты согласен с Колоном и тоже думаешь, что земля круглая?

— Ну нет, клянусь святым Георгом Английским! Я повидал слишком много земель, чтобы попасться на такую глупую приманку. Франция, Англия, Бургундия, Германия и все прочие дальние страны на севере точно такие же ровные и плоские, как наша Кастилия!

— Но, если это так, почему же вы сначала увидели только верхние паруса английского корабля?

— Потому… потому, отец Педро, что эти паруса были всего виднее. Ну конечно, потому что их легче было заметить!

— Разве англичане ставят на верхушке мачт самые большие паруса?

— Конечно, нет, это было бы безумие! Хотя про них нельзя сказать, что они очень хорошие мореплаватели — наши соседи португальцы и генуэзцы куда лучше! — однако при всем этом англичане не такие уж дураки. Подумайте о силе ветра, и вы сами поймете, что самые большие паруса могут стоять только в самом низу.

— Тогда почему вы увидели маленькие паруса раньше больших?

— Поистине этот Христофор не потратил времени даром, беседуя с вами, мудрейший отец Педро! Однако вопрос еще не есть доказательство.

— Сократ тоже любил задавать вопросы, сын мой, но Сократ задавал их, чтобы ему отвечали!

— Чума меня забери, как говорят при дворе французского короля. Да ведь я-то не Сократ, добрейший отец Педро, а всего лишь ваш бывший воспитанник и родственник, Луис де Бобадилья граф де Льера, недостойный племянник любимицы королевы, маркизы де Мойя, самый высокородный из рыцарей Испании, хотя мои враги и утверждают, что это не так.

— Меня не интересует ни твоя родословная, ни твои причуды и недостатки, дон Луис де Бобадилья, потому что я знаю тебя и слежу за тобой с пеленок. У тебя только одно достоинство, и никто его не отнимет, — это удивительная правдивость. И ты еще никогда не проявлял ее с большей очевидностью, чем сейчас.

Добродушная улыбка достойного отца Педро смягчила едкую шутку, и юноша расхохотался, понимая, что сам поставил себя в глупое положение и что сердиться не на кого.

— Ах, отец Педро, прошу вас, перестаньте хоть сегодня школить меня! Поговорим лучше серьезно об этом необычном деле. Вы-то, надеюсь, не станете утверждать, будто земля круглая?

— Нет, Луис, утверждать это, как некоторые, я не стану, потому что подобные утверждения трудно примирить со священным писанием. Однако загадка с парусами весьма зани мает меня, и мне порой хочется побывать в разных портах и на море, чтобы увидеть все собственными глазами. Если бы не жестокая рвота, которая мучит меня на судах, я бы давно это сделал.

— Подумать только, чем бы тогда излилась вся ваша мудрость! — со смехом воскликнул юноша. — Отец Педро де Карраскаль мечтает стать морским бродягой, как его воспитанник, — это ли не причуда! Но пусть душа ваша будет спокойна, мой почтеннейший родственник и мудрейший наставник, потому что я могу избавить вас от сомнений. Сколько я ни путешествовал по морю или по суше — а вы знаете, что для своих лет я постранствовал немало, — я всюду видел, что земля плоская, а океан еще более плоский, если не считать водоворотов и волн во время бури.

— На вид так оно и должно казаться. Однако Колон, который плавал гораздо больше и дальше тебя, думает иначе. Он убежден, что земля — это шар и что, если плыть на запад, можно добраться до берегов, лежащих от нас к востоку.

— Клянусь святым Лоренцо, мысль дерзостная! Неужели он действительно хочет отправиться в просторы Атлантики и даже пересечь их в поисках какой-то далекой неведомой земли?

— Именно это он и задумал. И в течение семи долгих лет Колон пытается убедить наш двор, чтобы ему предоставили необходимые средства. Да что там семь лет! Я слышал, он еще задолго до этого обращался со своей просьбой ко многим другим дворам.

— Да, но, если земля круглая, — продолжал дон Луис с задумчивым видом, — почему вся вода не схлынет к ее нижней части? Почему у нас до сих пор еще остались моря? Если Индия, как он утверждает — а я это понял из ваших слов, — находится на другой стороне земли, как же там ходят люди? Неужели вверх ногами?

— Такой вопрос уже задавали Колону, но он не придает этому значения. Тем более, что многие наши отцы церкви тоже склоняются к мысли, будто у земли нет ни верха, ни низа, то есть низ всегда у нас под ногами, так что тут особых затруднений не возникает.

— Надеюсь, отец Педро, вы не хотите убедить меня, что люди могут ходить на голове, дрыгая ногами в воздухе? Клянусь святым Франциском, у жителей Катая должны быть когти, как у кошек, иначе они все давно бы свалились.

— Куда, Луис?

— Куда? То есть как, отец Педро? Наверное, в ад… или в бездонную пропасть! Не может же быть, чтобы люди ходили вниз головой, опираясь ногами на воздух! Значит, каравеллы тоже должны там плыть на мачтах? Такого еще не бывало! Что же удерживает моря, почему они не хлынут в преисподнюю и не зальют адское пламя?

— Сын мой Луис, — строго проговорил монах, — в своих легкомысленных речах ты заходишь слишком далеко! Как ты сам-то представляешь себе нашу землю, если тебе не по душе мнение Колона?

— Она плоская, как щит мавра, который я разрубил в последней схватке, такая же плоская, какой только можно делать сталь на наковальне.

— Значит, ты думаешь, что у земли есть пределы?

— Да, я так думаю, и, если дозволят небеса, а также донья Мерседес де Вальверде, я доберусь до них прежде, чем умру.

— По-твоему, земля с четырех сторон кончается обрывом, до которого можно добраться, стать там и смотреть вниз, как с высокого плоскогорья?

— Картина, достойная вашей кисти, отец Педро! До сих пор я об этом не думал, но где-то должно быть такое место. Клянусь святым Фернандо! Подвиг, достойный самого дона Алонсо де Охеда [20] : стоять одной ногой на краю земли, другой — на облаках и швырять апельсины на луну!

— С тобой нельзя говорить ни о чем серьезном, Луис! Мне, например, мысли и планы Колона кажутся достойными внимания. Против них у меня есть только два веских возражения. Первое — все это трудно примирить со священным писанием. И второе — огромная, непостижимая, я бы сказал, даже бессмысленная обширность океана, который должен отделять нас от Катая, потому что иначе мы бы уже давно узнали об этой стране.

— А что говорят о Колоне ученые?

— Его проект долго обсуждался на совете в Саламанке [21] , и мнения разделились. Самое серьезное возражение было такое: даже если допустить, что земля круглая и до острова Сипанго можно добраться с запада, сможет ли корабль вернуться? Ведь на обратном пути ему придется плыть снизу вверх! Короче — большинство было против Колона, и я боюсь, он никогда не доплывает до своего Сипанго, поскольку до сих пор так и не снарядился в путь. Странно, что он вообще еще здесь: мне говорили, будто он окончательно решил уехать в Португалию.

— Вы, кажется, сказали, что он уже давно в Испании? — посерьезнев, спросил дон Луис, не спуская глаз с благородной фигуры Колумба, который стоял неподалеку от камня, где устроились собеседники, и спокойно взирал на пышное триумфальное шествие.

— Семь мучительных лет он умолял всех богатых и знатных людей страны снабдить его средствами, необходимыми для его путешествия.

— Если он продержался так долго, значит, у него есть деньги?

— По виду я не сказал бы, что он богат. Я знаю, что он зарабатывал себе на жизнь изготовлением географических карт. Часть времени он проводил в спорах с философами и в ходатайствах перед сильными мира сего, остальное же время трудился в поте лица, добывая своим ремеслом хлеб насущный.

— Ваш рассказ, отец Педро, настолько разжег мое любопытство, что я хочу поговорить с этим Колоном. Он стоит совсем один среди толпы. Пожалуй, я подойду к нему, скажу, что я тоже в какой-то степени мореплаватель, и постараюсь выведать кое-что из его необычайных планов.

— Как же ты думаешь с ним познакомиться?

— Я скажу ему, что я дон Луис де Бобадилья, племянник доньи Беатрисы де Мойя, наследник одного из знатнейших родов Кастилии…

— И ты думаешь, этого будет достаточно? — улыбаясь, спросил монах. — Нет, Луис, нет, сын мой, для какого-нибудь торговца картами было бы довольно одного твоего желания, но Кристовалю Колону этого мало! Он целиком захвачен необъятностью своего проекта, нисколько не сомневается в небывалых его результатах, видит их днем и ночью и так уверен в себе, в своей силе, что ни принц, ни даже король не способны унизить его достоинство. Даже наш славный государь дон Фердинанд не решился бы на то, что ты собираешься сделать, опасаясь встретить молчаливый отпор, а то и услышать резкое слово.

— Клянусь всеми святыми! Вы рассказываете об этом человеке такие необычайные вещи, отец Педро, что мне еще больше хочется с ним познакомиться! Может быть, вы меня представите?

— Охотно. Потому что я сам хочу узнать, что заставило его вернуться к нашему двору. В последнее его посещение, как я слышал, он твердо решил обратиться со своим проектом к другим государям. Так что доверься мне, дон Луис, и я постараюсь все устроить.

Монах и его нетерпеливый юный собеседник встали с камня и начали пробиваться сквозь толпу к тому, кто занимал их мысли. Однако, когда они подошли достаточно близко, отец Педро не отважился сразу заговорить с Колумбом и терпеливо ждал, чтобы мореплаватель сам его заметил. Но тот долго не обращал на него внимания: взгляд Колумба был устремлен к башням Альгамбры, где с минуты на минуту крест должен был сменить полумесяц. Дерзкий, неугомонный и слишком горячий Луис де Бобадилья едва сдерживался: ему, никогда не забывавшему о своем высоком происхождении и связанных с этим привилегиях, трудно было подавить нетерпение.

Еще бы! Какой-то торговец картами, какой-то кормчий так долго заставляет себя ждать! Он подталкивал своего спутника вперед, но тщетно. Наконец нетерпеливые жесты юноши привлекли внимание Колумба. Он оглянулся, встретил взгляд отца Педро, и старые знакомые приветствовали друг друга обычным в те времена учтивым поклоном.

— Поздравляю вас, сеньор Колон, с успешным окончанием осады, — заговорил монах. — Я рад, что вы присутствуете при этом торжестве, потому что слышал, будто важные дела призывали вас в другую страну.

— Ничто не совершается помимо воли божьей, — отозвался Колумб. — Сегодняшнее событие служит мне уроком настойчивости и еще раз убеждает меня в том, что предопределенное свыше непременно осуществится.

— Я ценю ваше рвение, сеньор. Поистине без настойчивости нет спасения, и я не сомневаюсь, что упорство, с каким вели эту войну наши государи, и славное ее завершение могут служить тому подходящим примером.

— Поистине так, отец Педро, и это пример для всех благих дел, — ответил Колон, или Колумб, как его и будем в дальнейшем именовать. В глазах его вспыхнул яркий огонь пророческого восторга, и он продолжал: — Вам может показаться неразумным, что я применяю столь высокое сравнение к себе, но сегодняшний триумф наших государей чудесным образом вдохновляет меня: я тоже должен настойчиво, не отступая, продолжать мои утомительные ходатайства, ибо и они приведут к торжеству правого дела.

— Раз уж вы заговорили о своих планах и намерениях, сеньор, — с живостью подхватил отец Педро, — признаюсь, я этому рад. Здесь со мной один мой юный родственник, ставший чем-то вроде морского бродяги — причуда молодости, от которой его не могли удержать ни друзья, ни даже любовь. Прослышав о ваших смелых замыслах, он загорелся желанием узнать о них как можно больше из ваших собственных уст, если вы соблаговолите уделить ему внимание.

— Я всегда рад удовлетворить похвальную любознательность отважных молодых людей и охотно сообщу вашему юному другу все, что он захочет, — ответил Колумб с простотой и достоинством, которые разом покончили со всеми притязаниями дона Луиса на роль снисходительного слушателя в предстоящем разговоре.

Юноша понял, что не мореплаватель, а он должен считать себя польщенным, что тот удостоил его беседы.

— Но простите, отец Педро, вы забыли мне представить сеньора, — продолжал Колумб.

— Это дон Луис де Бобадилья. Пожалуй, единственные его достоинства в ваших глазах — это смелость и любовь к морю, а также то, что высокая покровительница маркиза де Мойя приходится ему теткой.

Такая речь поразила дона Луиса. Хотя этот чужеземец, который даже говорил по-кастильски с акцентом, был неплохо одет и держался с достоинством, тем не менее он оставался всего лишь кормчим или капитаном, зарабатывавшим себе на хлеб трудом своих рук. Тем более странным казался его покровительственный тон по отношению к знатнейшему из кастильцев: такое тот мог принять разве что от принца крови! Сначала дон Луис хотел осадить генуэзца, затем — рассмеяться ему в лицо, но в конце концов, видя, что монах относится к мореплавателю с большим почтением, сам почувствовал уважение к этому человеку со столь выдающимися замыслами и сумел не только взять правильный тон, но и ответить Колумбу находчиво и любезно, как и подобало юноше с его именем. Все трое отошли подальше от толчеи и присели на камнях, где уже расположилось отдохнуть немало зрителей.

— Отец Педро, вы, кажется, сказали, что дон Луис побывал в чужих странах? — заговорил Колумб, сам выбирая тему, как если бы имел на то право благодаря своему положению или заслугам, — И сказали, что он влюблен в чудеса и опасности океана?

— Да, это так, сеньор, только не знаю, добродетель это или недостаток. Если бы он уступил настояниям доньи Беатрисы или последовал моему совету, ему не пришлось бы променять рыцарские подвиги на занятие, столь несовместимое с его знатностью и воспитанием.

— Что вы, отец Педро, зачем же так сурово порицать юношу! Про того, кто провел жизнь в океане, нельзя сказать, что он прожил ее недостойно или бесцельно. Бог разделил земли водами не для того, чтобы отдалить людей друг от друга, а дабы люди могли встречаться среди чудес, которыми он наполнил океан. В юности у всех нас были заблуждения; такое уж это время, когда мы больше слушаемся чувств, нежели разума. И, признаваясь в своей слабости, я не могу кинуть камень в дона Луиса.

— Вам, наверно, приходилось сражаться с нехристями на море? — смущенно проговорил юноша, не зная, как подступиться к интересующему его вопросу.

— Да, сынок, и на море и на суше, — ответил Колумб; такая фамильярность удивила, но не обидела дона Луиса. — Было время, когда я любил вспоминать обо всех пережитых мною опасностях — а повидал я немало бурь и сражений, — но, с тех пор как моя душа пробудилась для великого подвига, эти злоключения перестали меня волновать.

Отец Педро перекрестился, а дон Луис с улыбкой пожал плечами, как человек, услышавший нечто весьма странное. Однако мореплаватель продолжал говорить со свойственной ему серьезностью:

— Много лет прошло с тех пор, как я сражался против венецианцев вместе с моим родственником и тезкой Колумбом Младшим, как его называли, чтобы не путать с его дядей — адмиралом, носившим то же имя. Помню бой к северу от мыса Сан-Винсенти. В тот кровавый день мы бились с восхода до заката, враг был силен, но судьба хранила меня, и я не был даже ранен. Другой раз галера, на которой я сражался, была охвачена пламенем, и мне пришлось добираться до берега — а он был не близок! — в утлой лодчонке.

Глаза мореплавателя разгорелись, вдохновенный румянец заиграл в щеках, но даже и в своих преувеличениях — а это, конечно, было преувеличением — он сохранял такую сдержанность, серьезность и достоинство, что их невозможно бы по спутать с досужим легкомыслием людей, у которых мимолетные прихоти заменяют глубокое чувство, а суетливые мечты — убежденность и силу воли. Отец Педро не улыбнулся и ничем не выказал недоверия к этим словам. Наоборот, по тому, как набожно он перекрестился, и по сочувственному выражению его лица можно было видеть, что он понимает и разделяет глубокую веру Колумба.

— Смотрите, воздвигается благословенный символ нашего спасения, наш путеводный знак! — вдруг воскликнул монах, раскинув руки, словно желая обнять небеса; он упал на колени и смиренно, до самой земли, склонил обнаженную голову с выбритым кружком тонзуры.

Колумб посмотрел в ту сторону, куда указывал отец Педро, и увидел, что над главной башней Альгамбры сверкает большой серебряный крест, тот самый крест, с которым Фердинанд и Изабелла не расставались в течение всей войны с маврами. В следующее мгновение над другими башнями взвились штандарты Кастилии и святого Яго. Зазвучал победный гимн, сливаясь с церковным песнопением. И началось торжественное шествие, в котором пышность священных облачений соперничала с блеском воинских доспехов. Но это зрелище является скорее достоянием истории, нежели нашего частного и более скромного рассказа.

Глава V

Кто не изведал, как слабы, пусты

Слова перед величьем красоты?

Чей разум был достаточно силен,

Чтобы, восторгом дивным ослеплен,

Не затуманился и не признал хоть раз

Могущество и власть прекрасных глаз?

Байрон

Эту ночь Изабелла и Фердинанд вместе с кастильским и арагонским дворами впервые провели в стенах Альгамбры. Сразу же после того, как закончилась церковная служба и отзвучал последний молебен, во дворец хлынула целая толпа, за которой, сохраняя подобающую им неторопливость и достоинство, проследовали и государи. Более юные придворные разбрелись по знаменитым дворам и роскошным залам, любуясь красотами дворца, приводившими в восторг их жен и сестер: дело в том, что затянувшаяся осада привлекла к стенам Гранады гораздо больше представительниц прекрасного пола, чем этого требовалось для свиты королевы. Осмотр затянулся до ночи, и лишь темнота на время умерила общее любопытство. Особый интерес вызывал Львиный двор, оставленный Боабдилом в лучшем состоянии, — восточная прелесть этого двора, вернее, то, что от нее сохранилось, до сих пор славится по всему свету. Несмотря на зимнее время, там все утопало в цветах, взращенных искусными руками. Смежные залы — зал Двух Сестер и зал Абенсеррахов [22] — были ярко освещены и заполнены пестрыми толпами придворных, воинов, почтенных священнослужителей и разряженных красавиц.

Альгамбра настолько превосходила все остальные дворцы, возведенные магометанами на Пиренейском полуострове, что даже испанцы, привыкшие к особенностям легкой мавританской архитектуры, были поражены свежестью, новизной и одновременно царственным великолепием этого сооружения. Стены были украшены сложными резными узорами — искусство чисто восточное, неведомое европейцам, — и причудливыми, изящными арабесками, созданными изумительной фантазией величайших мастеров, искусство которых дожило до наших дней и теперь известно повсюду, разве что за исключением Нового Света. Струи фонтанов сверкали во дворах, рассыпаясь алмазными брызгами.

В толпе придворных, прогуливавшихся среди всей этой поистине сказочной роскоши, находилась и Беатриса де Бобадилья, давно уже ставшая женой дона Андреса де Кабрера маркиза де Мойя и теперь носившая его имя. Она по-прежнему оставалась ближайшей и самой доверенной подругой королевы, с которой ее разлучила только смерть последней. На руку маркизы де Мойя легко опиралась юная девушка такой редкой красоты, что мало кто проходил мимо, не оглянувшись, чтобы еще хоть раз посмотреть на столь необычное лицо и фигуру. Это была донья Мерседес де Вальверде, одна из самых богатых и знатных наследниц Кастилии, подопечная, родственница и приемная дочь королевской подруги — именно подруги, потому что слово «фаворитка» никак не соответствовало отношениям между доньей Беатрисой и Изабеллой. Однако вовсе не красота делала Мерседес такой необыкновенной и привлекательной: несмотря на всю ее женственность, изящество и бесспорную прелесть черт, она бы затерялась в толпе более блестящих придворных красавиц. Но ни у одной кастильской девушки не было столь одухотворенного лица, как у Мерседес, или правильнее было бы сказать, что лицо ее отличалось редкой для женщин выразительностью: сияние души, доброта и чувствительность светились в каждой его черточке. К тому же сейчас оно было ясно и безмятежно, а легкая тень грусти только придавала Мерседес особую привлекательность, ничем не умаляя ее красоты. По другую сторону от маркизы де Мойя шел Луис де Бобадилья, чуть опережая свою знатную тетку и стараясь поймать взгляд Мерседес. Временами, преодолевая смущение, она обращалась к нему, и тогда ее прекрасные синие глаза встречались с горящими черными глазами юноши. Все трое непринужденно болтали о чем придется; король и королева уже удалились в свои покои, а разбившиеся на группки придворные были полностью поглощены новизной обстановки и своими разговорами.

— Нет, это просто какое-то чудо! — воскликнула донья Беатриса, продолжая беседу, явно интересовавшую всех троих. — Как случилось, что ты, морской бродяга и отчаянная голова, до сих пор ничего не слыхал о Колумбе? Ведь он уже столько лет добивается высочайшей поддержки короля и королевы для осуществления своих планов! Кстати, они уже обсуждались на особом совещании в Саламанке. Да и при дворе у него есть сторонники.

— Например, донья Беатриса де Кабрера, — проговорила Мерседес с чуть грустной улыбкой, похожей на отблеск скрытого в глубине души светлого пламени. — Я часто слышала от ее высочества, что вы самая ярая защитница Колумба во всей Кастилии.

— Ее высочество редко ошибается, дитя мое, а в отношении меня — никогда. Да, я поддерживаю этого человека, ибо верю, что он из тех, кто предназначен для великих и славных дел. А то, что он предлагает, намного превосходит самые смелые человеческие планы и даже мечты! Подумай только о людях, обитающих по ту сторону земли, о прямых и коротких путях к ним, о возможности принести им блага нашей святой церкви!

— Конечно, тетушка, конечно! — смеясь воскликнул Луис. — А вы подумайте о том, какой у вас будет вид в их чудесной компании, когда вам придется прогуливаться вверх ногами, вниз головой! Надеюсь, этот Колумб уже приобрел опыт в таком способе передвижения — без долгой практики там вряд ли можно твердо стоять на ногах! Я бы на его месте начал с окрестных гор, как с букваря: пусть вперед научится ходить по крутым склонам, держась к ним под прямым углом. После этого пусть переходит к грамматике: стены и башни Альгамбры послужат ему подходящими ступеньками к новым успехам!

Мерседес инстинктивно сжала руку своей опекунши, когда та призналась, что верит в великий замысел генуэзца; насмешки же дона Луиса огорчили ее. Она нахмурилась и бросила на юношу взгляд, полный укоризны. Дон Луис больше всего на свете желал завоевать любовь воспитанницы своей тетки, и одного ее неодобрительного взгляда порой бывало достаточно, чтобы погасить кипучую жизнерадостность, которая часто толкала его на вздорные и легкомысленные поступки, в действительности не соответствовавшие серьезности его ума и характера. Теперь же, уловив такой взгляд, он постарался как можно скорее исправить свою ошибку, а потому, едва закончив последнюю фразу, тут же добавил:

— Но я вижу, донья Мерседес тоже принадлежит к партии Колумба. Похоже, он пользуется гораздо большим успехом у кастильских дам, чем у кастильских грандов!

— И в этом нет ничего удивительного, — с задумчивым видом прервала его девушка. — Женщины вообще более чутки ко всему благородному, более восприимчивы к смелым мыслям и более ревностны в богоугодных делах, чем мужчины.

— Наверно, так оно и есть, раз уж вы и моя тетушка донья Беатриса стали на сторону мореплавателя. Однако я хочу, чтобы меня поняли правильно: мои слова не всегда соответствуют моим мыслям.

Услышав такое признание, Мерседес лукаво улыбнулась, а дон Луис продолжал:

— Я ведь не обучался искусству менестрелей и красноречию служителей церкви. Говоря по чести, меня самого поразил этот благородный замысел, и, если сеньор Колумб действительно отправится на поиски Катая и нового пути в Индию, я буду просить ее высочество отпустить меня вместе с ним. Сейчас, когда мавры побеждены, рыцарю нечего делать в Испании.

— Если ты и в самом деле отправишься в Катай, — с иронией заметила донья Беатриса, — там наверняка окажется по крайней мере один человек, который ходит на голове. Однако я вижу, меня ищет придворный; наверное, ее высочество ждет меня.

Маркиза де Мойя была права: посланец королевы сообщил, что Изабелла хочет ее видеть.

Поздний час и строгие нравы Кастилии не позволяли Мерседес продолжать прогулку в сопровождении только Луиса, поэтому донья Беатриса отвела их к себе. В соответствии с ее высоким титулом и положением при дворе маркизе предоставили один из бесчисленных роскошных покоев мавританского властителя. Но даже здесь донья Беатриса снова заколебалась, не решаясь оставить воспитанницу наедине со своим легкомысленным племянником. — Впрочем, этот морской бродяга, к счастью, не трубадур и не станет тебя прельщать рифмованными небылицами, — наконец сказала она, обращаясь к Мерседес. — Конечно, было бы проще отправить его распевать серенады внизу, под твоим балконом, но, хорошо зная его бестолковость, я, пожалуй, доверю тебя ему на несколько минут, пока не вернусь. У этого кавалера так сильно отвращение к неестественным позам, что он вряд ли бросится на колени даже ради улыбки самой прелестной девушки во всей Кастилии!

Дон Луис расхохотался, донья Беатриса улыбнулась, поцеловала свою воспитанницу и вышла, оставив Мерседес в полнейшем смущении: щеки ее пылали и она не решалась поднять глаз.

Луис де Бобадилья давно уже был общепризнанным поклонником и верным рыцарем Мерседес де Вальверде, однако, несмотря на знатность, богатство, связи и привлекательность, что-то мешало его полному успеху. Казалось бы, все благоприятствовало такому браку, и все же донья Беатриса никак не могла преодолеть свои предубеждения. Необычайно строгая к себе, воспитанная своей царственной госпожой в духе непреклонной справедливости, слишком гордая, чтобы решиться на какой-либо неблаговидный поступок, маркиза де Мойя колебалась уже потому, что этот брак давал ее племяннику слишком большие преимущества.

Кастильская строгость и сдержанность были мало свойственны дону Луису, к тому же его естественную живость многие принимали за суетливость и легкомыслие. Его мать происходила из очень знатного французского рода, поэтому гордые кастильцы полагали, что дон Луис унаследовал от нее склонность к некой фривольности, которая считалась врожденным недостатком всей французской нации. Может быть, именно сознание, что на родине к нему относятся несправедливо, и заставило юношу пуститься в странствия по чужим землям. По возвращении, подобно всем наблюдательным путешественникам, он еще яснее видел недостатки своей страны и общества, еще острее ощущал отчужденность от всех тех, кто бы мог стать его ближайшими друзьями, и опять отправлялся в дальние страны. Лишь рано вспыхнувшая и всевозраставшая любовь к Мерседес каждый раз заставляла его возвращаться в Кастилию. Так и теперь: он вернулся только ради нее и, к счастью для себя, успел принять участие в осаде Гранады.

Несмотря на эту особенность своего беспокойного нрава, которая в такой стране, как Испания, считалась, по меньшей мере, странностью, Луис де Бобадилья оставался рыцарем, достойным своего рода и имени. Подвиги на поле боя и на турнирах принесли ему заслуженную славу, которую не могли поколебать разговоры обо всех его так называемых недостатках. Впрочем, его считали скорее юношей дерзким и даже опасным, чем порочным или сбившимся с пути. За воинские доблести, особенно в те времена, прощали многое, дон Луис прославился на всю Испанию, когда выбил из седла самого Алонсо де Охеду, опытнейшего турнирного бойца. Такому человеку нельзя было указать на дверь но это не мешало относиться к нему с недоверием. Однако поведение тетки Луиса в равной степени определялось особенностями не только его, но и ее собственного характера.

Донья Беатриса прекрасно понимала и глубоко ценила истинные достоинства своего племянника, ускользавшие от поверхностных наблюдателей, и все-таки не решалась выдать за него богатую невесту, доверенную ее заботам. Родство между Луисом и Мерседес было слишком близким, и многие отнеслись бы к их браку с неодобрением. Кроме того, она боялась своего пристрастного отношения к Луису. А что, если он на самом деле окажется тем ветрогоном, каким его считают строгие кастильцы? Ведь тогда счастье ее воспитанницы будет принесено в жертву недостойному человеку! Такого рода сомнения заставляли донью Беатрису довольно холодно смотреть на ухаживания своего племянника за Мерседес, хотя втайне она желала этого брака. Она не могла совершенно прекратить их встречи без достаточно веских на то оснований, однако не раз выражала Мерседес свое недовольство и старалась никогда не оставлять столь привлекательного поклонника наедине со своей воспитанницей, хотя делать это было довольно трудно, потому что он частенько гостил в их доме.

Что же до чувств Мерседес, то о них никто не знал, кроме нее самой. Она была хороша собой, из знатной семьи, и ее ожидало богатое наследство. Ей не раз приходилось слышать о мнимых недостатках дона Луиса от тех, кто завидовал его удачам и красоте: ведь в XV веке, так же как и сегодня, пороки часто скрывались за приятной внешностью! При таких обстоятельствах лишь немногие девушки решились бы открыто выказать свои чувства, пока еще не сделан окончательный выбор и не принято решение связать с любимым свою судьбу наперекор всему свету. Пылкая восторженность, столь свойственная юной кастильской красавице, умерялась природной осмотрительностью, которая удерживала ее от поспешных решений. Этому способствовали и всякие условности, обычно связывавшие девушек ее положения. Поэтому даже сам дон Луис, следивший за каждым ее взглядом и жестом с нетерпением и проницательностью влюбленного, так и не знал, сумел он тронуть ее сердце или нет. Но сейчас благодаря непредвиденному стечению обстоятельств, от которых часто зависят судьбы людей влюбленных и не влюбленных, все эти сомнения должны были разрешиться самым внезапным и непредвиденным образом.

Победа испанского оружия, новизна обстановки, события всего этого шумного дня взволновали Мерседес, и ее чувства, обычно глубоко скрытые и подавляемые девичьей застенчивостью, сегодня рвались наружу. Она, чья улыбка всегда была приятна, глаза всегда ясны, а лицо вспыхивало от малейшего душевного волнения, в тот вечер улыбалась особенно радостно, глаза ее сверкали еще ярче и румянец на щеках полыхал еще горячей.

Когда донья Беатриса вышла из комнаты, оставив молодых людей наедине впервые после возвращения Луиса из последнего путешествия, Мерседес опустилась на роскошный диван, где лишь накануне возлежала одна из принцесс рода Абдаллахов, а юноша поспешил устроиться на низеньком табурете у ног своей возлюбленной.

— Я всегда чтил нашу королеву, — быстро заговорил Луис, — но сейчас моя признательность и уважение к ней многократно возросли! Жаль только, что она послала за моей любимой тетушкой всего один раз, — три было бы втрое лучше! И дай бог, чтобы ее присутствие было столь необходимо нашей повелительнице, чтобы без нее она не могла решить ни одного государственного вопроса и вообще держала ее при себе как можно дольше! Тогда бы я воспользовался счастливым случаем и наконец высказал вам мои чувства, донья Мерседес!

— Луис де Бобадилья, я слышала, что чувства глубже всего вовсе не у всех, кто больше всех и громче всех о них говорит.

— Но и у таких людей есть чувства! Мерседес, как можете вы сомневаться в моей любви? Она росла вместе со мной, зрела вместе с моим разумом и теперь настолько с ним неразрывна, что, о чем бы я ни думал, передо мной возникает ваш образ. Я вижу вас во всем, что есть на земле прекрасного! В пении птиц я слышу ваш голос и звуки вашей лютни, а теплый ветер с благоуханных островов кажется мне вашим дыханием.

— Вы чересчур долго вкушали легкомыслие французского двора, дон Луис, и, видно, успели забыть, что у кастильских девушек простые и искренние сердца — им ни к чему нежные серенады!

Будь наш герой постарше или поопытнее в обращении с женщинами, он бы только обрадовался такому ответу, а в особенности тому, каким тоном он был высказан. Но Луис этого не понял.

— Вы жестоко несправедливы ко мне! Как можно называть это «серенадами»?! Я могу сомневаться в своих собственных мыслях и чувствах, все, что произносят мои уста, подсказано сердцем. Вспомните, Мерседес, ведь я люблю вас с самого детства! Уже тогда вы стали для меня единственной, хотя мы оба еще были детьми, увлеченными играми и забавами невинного возраста.

— Да, поистине невинного, — повторила Мерседес, и взгляд ее загорелся, словно светлые воспоминания о веселых проказах тех дней подбавили в него огня. И разом, в одно мгновение, рухнула стена, которую возвели между ними годы постоянных наставлений и поучений. — Вот тогда вы действительно были искренни, Луис! Тогда я всей душой верила в вашу дружбу, верила, что вы с радостью исполняете мои желания.

— О, спасибо, спасибо вам за эти драгоценные слова, Мерседес! Первый раз за два года вы говорите со мной откровенно, впервые называете меня просто Луисом, без этого проклятого титула «дон»!

— Кастильский дворянин не может забывать о своем высоком звании и не должен позволять этого другим, — ответила наша героиня с таким видом, словно уже сожалела о допущенной ею фамильярности. — Благодарю вас за то, что вы сразу мне об этом напомнили, дон Луис де Бобадилья.

— Что за несчастный у меня язык — всегда болтает не то, что нужно! Но подумайте, разве мои слова, и дела, и все помыслы не говорят о желании служить вам одной, прекрасная Мерседес? Когда сама королева приветствовала мою победу на последнем турнире, разве не вас искал я глазами? Разве было у вас хоть одно желание, которое я тотчас не бросился бы исполнить?

— Было, Луис. Осмелюсь напомнить вам, что я была против вашего последнего путешествия на север, но вас это не удержало. Я чувствовала, что донья Беатриса недовольна: ваша любовь к странствиям ей не по душе, она боится, что так вы совсем превратитесь в бродягу и навлечете на себя немилость королевы.

— Знаю: вы только потому и хотели меня удержать, но вместо этого лишь оскорбили мое самолюбие. Мне было горько думать, что Мерседес де Вальверде судит обо мне так плохо, что действительно опасается, как бы человек с моим именем и положением не связался с шайкой пиратов! — Откуда вы знаете, что я так о вас думала?

— Если бы вы попросили меня остаться ради вас, Мерседес, — нет, если бы вы даже возложили на меня тягчайшие обязанности, как на своего рыцаря, или подарили мне хоть каплю вашей благосклонности, я бы скорее расстался с жизнью, чем с Кастилией! Но даже ласкового взгляда я не получил в награду за все, что мне пришлось за вас выстрадать…

— Выстрадать, Луис?

— Разве это не страдание и не мука? Я люблю вас так, что готов целовать землю, по которой вы ступаете, а в ответ — ни доброго слова, ни дружеского взгляда, ни единого знака, который бы говорил, что та, чей образ я храню в душе, как святыню, относится ко мне хоть немного иначе, чем к беззаботному бродяге и ветреному искателю приключений!

— Луис де Бобадилья, тот, кто знает вас по-настоящему, не может о вас так думать!

— Тысячу благодарностей за эти добрые слова и еще десять тысяч за ласковую улыбку, которая их сопровождала! А теперь, любимая, я готов исполнить любое ваше желание…

— Мое желание, дон Луис?

— Готов претерпеть самые суровые упреки в нескромности и неприличии, лишь бы вы снизошли до меня и сказали, почему вам не безразличны мои поступки, почему они доставляют вам радость или, скажем, огорчение.

— Но как же может быть иначе? Разве вы, Луис, могли бы равнодушно следить за судьбой человека, которого знали с детства и уважали как друга?

— «Уважали»! Ах, Мерседес, неужели большего я не заслужил?

— Это совсем не мало, Луис, когда уважают. Тот, кто ценит добродетель, не отдаст свое уважение недостойному, а вас, зная ваше золотое сердце и рыцарскую доблесть, невозможно не уважать. К тому же я никогда ни от кого не скрывала своего уважения к вам.

— Вы говорите это так, словно нечто другое скрываете. Ах, Мерседес, будьте снисходительны до конца! Признайтесь, что к чувству уважения примешивалось, пусть изредка, пусть совсем робко, но другое, более нежное чувство! Признайтесь!

Мерседес вспыхнула, однако и на сей раз не дала желанного ответа. Некоторое время она молчала. А когда заговорила, то голос ее звучал неуверенно и часто прерывался, словно! она сама не знала, нужно ли и можно ли говорить о том, что она собиралась сказать.

— Вы много путешествовали, Луис, много бывали в дальних краях и даже навлекали на себя кое-чье недовольство своей любовью к бесконечным скитаниям, — осторожно начала Мерседес. — Почему бы вам снова не завоевать доверие вашей тетушки тем же самым способом, каким вы его потеряли?

— Я вас не понимаю. Вы, воплощение осторожности, — и вдруг такой странный совет!

— Люди скромные и осторожные хорошо обдумывают свои поступки и слова, и таким можно верить. Если не ошибаюсь, смелый замысел Колумба поразил вас, хотя вы и попытались скрыть это за насмешливыми речами.

— Отныне я буду относиться к вам еще с большим уважением, Мерседес, потому что, несмотря на мое дурацкое поведение и легкомысленную болтовню, вы сумели разглядеть истинное чувство, затаенное в самой глубине моей души. Да, вы не ошиблись! С тех пор как я услышал об этом грандиозном плане, он не выходит у меня из головы. Образ генуэзца теперь все время появляется рядом с вашим, любимая, он у меня в сердце и перед глазами. И мне кажется, что в его словах должна быть доля истины: столь благородный замысел не может состоять из одной лжи!

Мерседес не сводила с дона Луиса пристального взгляда, и огромные прекрасные глаза ее постепенно разгорались тем ярким огнем восторга, который обычно бывает глубоко скрыт и вспыхивает лишь в минуты сильного душевного волнения.

— Да, в нем не может быть лжи! — торжественно проговорила Мерседес. — Само небо внушило генуэзцу его высокий замысел, и рано или поздно он докажет свою правоту. Представьте себе, что корабль обогнул всю землю, далекие восточные и жаркие страны приблизились к нам и тень креста осенила даже опаленный солнцем Катай! Это возвышенные, смелые мечты, Луис, и тот, кто может их осуществить, тот, кто удостоится чести быть участником столь великого дела, покроет себя неувядаемой славой!

— Клянусь небом, я завтра же с утра найду генуэзца и попрошу его взять меня с собой! Если дело стало только из-за денег, то это легко поправить.

— Вы говорите, как подобает благородному, щедрому и бесстрашному кастильцу! — воскликнула обычно сдержанная Мерседес с несвойственным ей пылом. — Вот слова, достойные Луиса де Бобадилья! Но у нас обоих сейчас не так уж много золота, а для такого дела его понадобится гораздо больше, чем может найтись у простого подданного. Кроме того, в случае успеха Колумб откроет обширные новые земли, которыми надо будет кому-то управлять и распоряжаться, так что подобная экспедиция под силу только нашим государям. Мой могущественный родственник герцог Медина Сели подробно ознакомился с планами Колумба и отнесся к ним одобрительно, как это видно из его писем к королеве. Но даже он считает это дело для себя непосильным и употребил все свое влияние, чтобы склонить нашу повелительницу на сторону генуэзца. Поэтому нечего и думать, что вы один сумеете осуществить столь великое предприятие, если им не заинтересуются наши государи.

— Вы знаете, Мерседес, при дворе я не пользуюсь влиянием и ничем не могу помочь Колумбу! Король слишком холоден, осторожен, неискренен и смотрит косо на всех, кто на него не похож.

— Луис, стыдитесь! Вы находитесь в его дворце под его кровом и пользуетесь его покровительством и гостеприимством!

— Нет, только не я! — с горячностью возразил юноша. — Это жилище моей царственной повелительницы доньи Изабеллы. Гранада завоевана Кастилией, а не Арагоном. О королеве, Мерседес, вы не услышите от меня ни одного непочтительного слова, ибо она так же благородна, справедлива и добра, как вы. А что касается короля, то у него множество тех же самых недостатков, которые присущи всем нам, корыстным и безнравственным мужчинам. Даже среди самих арагонцев вряд ли найдется хоть один юный рыцарь с горячей кровью, который бы искренне и честно любил дона Фердинанда. Зато донью Изабеллу боготворит вся Кастилия!

— Может быть, вы отчасти и правы, Луис, но все равно говорить об этом опасно. Дон Фердинанд наш король, и, хотя я не так уже много бываю при дворе, мне кажется, что тем, кто вершит судьбы простых смертных, часто приходится потакать их слабостям, чтобы порочность людей не восстала против самых мудрых решений. Кроме того, как можно искренне любить жену и не уважать ее мужа? Мне кажется, супруги так тесно связаны между собой, что у них один характер, одни достоинства и одни недостатки.

— Надеюсь, вы не станете сравнивать искреннее благочестие и добродетели нашей царственной повелительницы с осторожностью и лукавством нашего погрязшего в интригах короля!

— Я не хочу их сравнивать, Луис. Мы обязаны их одинаково чтить и повиноваться им обоим. И если в донье Изабелле больше искренности и чистосердечия, присущего женщинам, то разве не объясняется это теми различиями, которые существуют между женщиной и мужчиной?

— Если бы я действительно думал, что вы хоть в какой-то мере относитесь ко мне так же, как к этому расчетливому и лицемерному королю Арагонскому, я бы при всей моей любви к вам сбежал куда глаза глядят, чтобы не сгореть со стыда!

— Никто не собирается вас равнять с лицемерами или обманщиками. Просто иногда бывает лучше промолчать, чем говорить правду, а вы этого не умеете, вот как сейчас. А когда вам об этом говорят, у вас делается такой вид, словно вы готовы ринуться на обидчика и пронзить его копьем!

— Должно быть, я не очень-то хорошо выгляжу, если мой вид вызывает у вас подобные мысли, прекрасная Мерседес! — с упреком ответил юноша.

— Я вовсе не себя имела в виду, — поспешила поправиться Мерседес, и на щеках ее снова вспыхнул румянец. — Ко мне вы всегда были снисходительны и добры, Луис. Я только хотела, чтобы, говоря о короле, вы высказывались осторожнее.

— Ну хорошо. Вы начали говорить о том, что я морской бродяга…

— Нет, нет! Я таких слов не говорила! Это ваша тетушка могла бы так сказать, да и то без всякого намерения вас обидеть. А я сказала, что вы много путешествовали и побывали в дальних краях.

— Хорошо. Возможно, я и заслужил прозвище бродяги, поэтому не стану жаловаться. Вы сказали, что я много странствовал, повидал далекие земли, и с одобрением отзывались о планах генуэзца. Насколько я понял, вы хотите, чтобы я присоединился к этому искателю приключений, не так ли, Мерседес?

— Да, Луис, вы меня правильно поняли. Я считаю, что это смелое предприятие вполне достойно вашего дерзкого разума и вашей воинской доблести. А слава, которую оно вам принесет в случае успеха, заставит забыть все ваши прежние ошибки, совершенные под влиянием горячности и неопытности.

С минуту дон Луис молчал и пристально смотрел на разрумянившееся лицо Мерседес. Глаза ее сияли огнем возвышенного восторга, но в сердце юноши зашевелился червь ревности и сомнения. Он спрашивал себя, действительно ли это прелестное создание так искренне печется о его судьбе и не кроется ли за желанием отправить его в дальний путь какая-нибудь задняя мысль?

— Больше всего я хотел бы сейчас заглянуть в вашу душу, донья Мерседес, — наконец проговорил он. — Девичья скромность и робость очаровывают и ослепляют нас, делая вашими рабами, и в то же время держат нас в полном неведении. Всем этим чарам я предпочел бы сейчас открытую схватку на поле боя с поднятым забралом! Значит, вы хотите, чтобы я отправился в экспедицию, которую большинство разумных и осто рожных людей, в частности дон Фердинанд, коего вы так чтите, считают безумной и обреченной на верную гибель? Если это так, я завтра же отправлюсь куда глаза глядят, лишь бы избавить вас от своего ненавистного присутствия и не мешать вашему счастью!

— Как вы можете говорить так, дон Луис! Что дало вам право для столь жестоких и несправедливых подозрений! — воскликнула Мерседес. Подобное недоверие заслуживало самых суровых слов, несмотря на всю свою гордость, девушка не могла совладать с собой, и слезы обиды брызнули у нее из глаз. — Вы знаете, что никто здесь не желает вам зла, вы знаете, что все готовы воздать вам должное, хотя от сдержанных и осторожных кастильцев трудно ожидать, чтобы они относились к такому скитальцу, как вы, с тем же одобрением, как к какому-нибудь любезному придворному или добродетельно-суровому рыцарю.

— Простите меня, дорогая Мерседес, но ваша холодность и неприязнь порой сводят меня с ума!

— Холодность! Неприязнь! Как вам не совестно, Луис де Бобадилья! Когда Мерседес де Вальверде была такой с вами?

— Боюсь, что и сейчас донья Мерседес де Вальверде подвергает меня подобному испытанию.

— В таком случае, вы просто не понимаете моих побуждений и дурно судите о моем сердце. Нет, Луис, я не испытываю к вам неприязни и не могу быть о вами холодна. Но раз подобные подозрения настолько овладели вами и причиняют вам страдание, я постараюсь говорить яснее. Я даже готова поступиться своей девичьей гордостью, позабыть о сдержанности и осторожности, приличествующих моему положению, лишь бы избавить вас от сомнений, хотя и знаю, что потом вы можете подумать обо мне бог весть что и, может быть, даже снова устремитесь очертя голову в какое-нибудь невообразимое плавание на поиски новых приключений. Но все равно, я скажу! советуя вам присоединиться к Колумбу и добровольно принять участие в осуществлении его благородного замысла, я заботилась только о вашем счастье. Сколько раз снова и снова вы клялись, что ваше счастье…

— Мерседес! О чем вы говорите? Мое счастье — это вы!

— А для того, чтобы я была с вами, вам нужно оправдать в глазах людей вашу склонность к бродяжничеству каким-либо достойным делом, которое принесет вам славу, побудит донью Беатрису выдать свою воспитанницу за своего дерзкого племянника и завоюет вам расположение доньи Изабеллы.

— А ваше? Поможет ли мне это плавание завоевать вас, вашу благосклонность?

— Луис, если вы так уж хотите это услышать, — вы уже завоевали меня… Нет, нет, умерьте вашу пылкость и выслушайте меня до конца! Я призналась вам в том, о чем девушке не следовало бы говорить, но больше я не забудусь. Без доброго согласия моей опекунши и милостивого одобрения ее высочества я ни за кого не выйду замуж, даже за вас, Луис де Бобадилья, как ни дороги вы моему сердцу…

Слезы нежности навернулись у нее на глаза, мешая говорить, но она продолжала:

— Я не могу выйти замуж без одобрения тех, кто имеет право радоваться или печалиться за судьбу одной из наследниц рода Вальверде. Мы с вами не пастух и пастушка, нас должен венчать епископ в кругу многочисленных друзей, приносящих нам свои искренние поздравления. Ах, Луис, вы упрекнули меня в холодности и безразличии… — Подавленное рыдание на миг прервало речь благородной девушки. — Нет, молчите, слушайте меня! Пока сердце переполнено, дайте мне излить душу, потому что потом стыд и сожаление заставят меня горько раскаиваться в своей откровенности. Не все были так же слепы, как вы! Наша милостивая королева прекрасно разбирается в женской душе и давно уже открыла то, чего вы никак не хотели видеть. Только ее прозорливость и мудрость помешали мне давно уже открыть вам все или хотя бы часть того, в чем я сейчас призналась вам, сама того не желая…

— Как, неужели донья Изабелла тоже против меня? Неужели мне придется убеждать ее так же, как мою слишком рассудительную и не в меру щепетильную тетушку?

— Луис, горячность делает вас несправедливым. Донья Беатриса де Мойя никогда не была ни слишком рассудочной, ни излишне щепетильной, она только осторожна. Более верного и более благородного друга, чем она, трудно сыскать, а по характеру она сама искренность и простота. Многое из того, что мне дорого в вас, перешло к вам из ее рода, и за это вы должны ее только благодарить. Что касается ее высочества Изабеллы, то ее достоинства мне, надеюсь, не придется защищать. Вы сами знаете, что она относится к своим подданным, как родная мать, что для нее мы все одинаково дороги, во всяком случае все, кого она знает, и что если она что-нибудь делает, то лишь из добрых чувств и осторожности, внушенной мудростью поистине бесконечной, как выразился при мне один кардинал.

— Ах, Мерседес, когда вся Кастилия служит тебе троном, а Леон и другие богатейшие провинции — скамеечкой для ног, не так уж трудно быть осмотрительной, мудрой и доброй! — Дон Луис! — прервала его девушка с поистине не женской твердостью и чисто женской искренностью. — Если вы хотите сохранить мое уважение, никогда не говорите так о моей высокой госпоже! Все, что она сделала для меня, было сделано из материнских побуждений, с материнской добротой, а теперь, после ваших несправедливых слов, я бы прибавила — и с материнской осмотрительностью!

— Простите меня, любимая, обожаемая Мерседес! После того что вы мне так великодушно доверили, вы мне в тысячу раз дороже и ближе. Но я не успокоюсь, пока не узнаю, что говорила о нас с вами королева.

— Вы знаете, как она всегда была ласкова и милостива ко мне, Луис, и как я должна быть благодарна ей за снисходительность и доброту. Не знаю, как это получилось, но даже ваша тетушка ничего не подозревала о моих чувствах к вам, так же как и все прочие мои родственники. А вот королева проникла в мою тайну еще тогда, когда она была скрыта от меня самой. Вы помните турнир, после которого вы тотчас покинули нас и отправились в свое последнее безумное путешествие?

— Конечно, помню! Только ваша холодность в миг моего торжества, когда я вышел победителем, заставила меня бежать из Испании куда глаза глядят, хоть на край света!

— Если бы этого было достаточно, чтобы добраться до края света, все препятствия были бы уже сейчас устранены и мы бы зажили счастливо, ни о чем больше не думая, — проговорила Мерседес с лукавой улыбкой, но тут же голос и взгляд ее смягчились, и она ласково прибавила: — Но боюсь, что вы просто подвержены приступам безумия и никогда не перестанете стремиться на край света, а то и дальше.

— Одного вашего слова достаточно, чтобы я навсегда осел на одном месте, как эти башни Альгамбры. Одной вашей улыбки в день довольно, чтобы приковать меня к вам крепче, чем пленного мавра. Любуясь вашей красотой, я позабуду обо всем на свете!.. Но что же ее высочество — вы не рассказали о том, что говорила королева.

— Тогда вы одержали победу, Луис! Весь цвет кастильского рыцарства участвовал в этом турнире, но с вами никто не мог сравниться. Даже Алонсо де Охеда был выбит из седла вашим копьем! Ваше имя было у всех на устах, все восхваляли вас и готовы были забыть ваши прошлые ошибки. Все, кроме одного человека.

— И это были, конечно, вы, жестокая Мерседес!

— Вы должны меня знать лучше, несправедливый Луис! Я в тот день видела на турнирном поле только благородного, великодушного и мужественного рыцаря, наделенного всеми рыцарскими достоинствами. Самой осмотрительной оказалась королева. После окончания торжества она призвала меня в свою ложу, почти час милостиво и ласково беседовала со мной и лишь после этого коснулась наконец истинного существа дела. Она заговорила, Луис, о нашем христианском долге, о долге женщин, а главное — о тех торжественных обязательствах, которые возлагает на нас брак, и о многих неизбежно связанных с ним трудностях, если не страданиях. Она растрогала меня до слез своей материнской добротой и взяла с меня обещание, которое я подтвердила добровольным обетом, что, пока она жива, я не пойду под венец без ее личного благословения или, по крайней мере, письменного согласия в случае ее болезни или отсутствия.

— Клянусь святым Денисом Парижским! Королева воспользовалась вашим чистосердечием и добротой душевной, чтобы настроить вас против меня!

— Нет, Луис, ваше имя даже не было ни разу упомянуто! И я бы не стала вам говорить об этом, если бы в продолжение всего разговора не думала только о вас. Не знаю, для чего королева взяла с меня такое обещание, но ваш образ все время стоял передо мной, и — я чувствую сердцем, хотя, может быть, и ошибаюсь, — мне кажется, она это сделала, чтобы я не вышла за вас без ее согласия. Однако материнское сердце и доброта доньи Изабеллы всем известны, и я не сомневаюсь, что она пойдет навстречу моим желаниям, когда убедится, что я сделала достойный выбор, хотя чересчур осторожным людям такая уверенность может показаться не совсем обоснованной.

— Значит, вы думаете, Мерседес, вы чувствуете сердцем, что королева взяла с вас это обещание, опасаясь именно меня?

— Да, я так думаю, потому что, как я уже призналась наперекор своей девичьей гордости, в тот день вы не выходили у меня из головы. После вашей победы все только о вас и говорили, так что не удивительно, если я тоже о вас думала.

— Мерседес, вы не станете отрицать: королева выманила у вас этот обет из страха передо мной!

— Конечно, стану отрицать! И впредь уже не буду с вами так откровенна: вы мне дали хороший урок. Но как вы можете говорить, что королева сделала что-то из страха перед вами? О вас она просто не думала. Она по-матерински заботилась обо мне. Не стану скрывать: возможно, ваше умение нравиться и вызвало ее опасение, что девушка — сирота вроде меня, больше доверяющая своим чувствам, нежели рассудку, может по неосторожности выйти замуж за человека, которому дальние страны дороже семьи, собственного дома и родовых замков. — И вы намерены исполнить свой обет?

— Луис! Вы не думаете о том, что говорите, иначе вы бы не задали мне такой вопрос! Какая христианка забывает о своих обетах, будь то паломничество или покаяние? И почему я должна быть хуже других? Кроме того, даже не будь этого обета, одного пожелания из королевских уст достаточно, чтобы удержать меня от брака. Донья Изабелла моя государыня, моя госпожа, даже больше — моя мать. Даже донья Беатриса не печется так о моем счастье, как ее высочество. Прошу вас, Луис, выслушайте меня, не протестуйте и не перебивайте! Много лет я терпеливо внимала вашим речам; сегодня моя очередь говорить, а ваша — слушать. Я не думаю, чтобы королева имела в виду именно вас, когда я давала это обещание. Заметьте: давала добровольно, никто у меня его не «выманивал», как вы посмели выразиться о ее высочестве! Может быть, донья Изабелла видела в ваших ухаживаниях за мной какую-то опасность для меня и, наверно, полагала, что такой непоседливый муж вряд ли даст семье счастье. Но, если даже ее высочество отнеслась к вам несправедливо, Луис, если донья Изабелла не сумела оценить ваше благородное и великодушное сердце, то это лишь потому, что она обманулась в вас, как и многие другие при дворе. Но разве можно ее винить за то, что она вас плохо знает? Сколько раз вы покидали Кастилию! А когда возвращались, разве вы достаточно ревностно относились к своим обязанностям при дворе, которые налагают на вас знатный род и долг перед королевой? Разумеется, ее высочество и все ее окружающие оценили ваше воинское искусство на турнире. Во время этой последней войны с маврами вас тоже нередко превозносили за славные подвиги. Но если ум женщины восхищается силой и мужеством, то сердце мечтает об иных, менее громких и более постоянных достоинствах своего избранника, столь необходимых для счастья в тесном семейном кругу у домашнего очага. Это донья Изабелла поняла, почувствовала и испытала на себе, хотя ее брак с королем Арагонским и можно назвать счастливым. Что же удивительного, если она и мне желает того же? Нет, Луис, страсть ослепила вас, и вы несправедливы к нашей королеве. А ведь сейчас вам надо завоевать ее расположение, если, конечно, вы искренне хотите получить мою руку.

— Но как это сделать, Мерседес? Мавры побеждены, а среди наших рыцарей вряд ли найдется хоть один, кто даже ради вас рискнет сразиться со мной!

— Такие подвиги королеве не нужны, а мне — тем более! Мы уже знаем вас как доблестного рыцаря. Вы сами сказали, что никто не захочет скрестить с вами копья, и, уж конечно, никто не станет потакать подобным безумствам. Лучше всего вы сможете заслужить благосклонность королевы с помощью того же Колумба.

— Кажется, я начинаю понимать. Однако мне хотелось бы услышать все до конца из ваших уст.

— В таком случае, я буду говорить так ясно, как только смогу, — продолжала пылкая кастильянка, все больше воодушевляясь, и нежное лицо ее разгоралось все жарче, словно озаряемое внутренним огнем. — Вам уже известны планы сеньора Колумба и то, как он надеется их осуществить. Я была еще ребенком, когда он впервые прибыл в Кастилию, чтобы уговорить двор помочь ему в этом великом предприятии, и я знаю, что королева много раз была готова оказать ему содействие, если бы ее не удерживало равнодушие дона Фердинанда и ограниченность ее министров. Думаю, что она и сейчас относится к планам Колумба благосклонно: это видно хотя бы из того, что, когда он недавно простился со всеми, намереваясь покинуть Испанию и обратиться за поддержкой к другим государям, его удержали по настоянию отца Хуана Переса, бывшего исповедника ее высочества. Теперь Колумб здесь, как вы уже знаете. Он с нетерпением ждет аудиенции, и надо только напомнить королеве, чтобы она ее не откладывала. Если он получит каравеллы, которые просит, многие дворяне, без сомнения, захотят принять участие в его экспедиции: ведь в случае успеха она принесет всем его спутникам неувядаемую славу! И вы тоже могли бы быть в их числе.

— Даже не знаю, Мерседес, что и думать о таком предложении. Как-то странно, когда человека, к которому питают добрые чувства, стараются отправить в экспедицию, откуда он может вообще не вернуться!

— Бог вас сохранит! — воскликнула девушка. — Вы отправитесь в путь ради славы господней, и он будет сам направлять и защищать ваши каравеллы своей могучей десницей!

Дон Луис де Бобадилья только улыбнулся. Он. был далеко не столь религиозен, зато о реальных опасностях, подстерегающих мореплавателей, знал куда больше своей возлюбленной. Однако побуждения Мерседес теперь были ему ясны, хотя он и поспешил выразить свои сомнения. Да и само это плавание вполне отвечало его любви к странствиям и жажде новых опасностей и приключений. И Луис и Мерседес вполне сознавали, что в легкомыслии и в пристрастии к бродяжничеству его упрекали в общем-то не зря и что это служило единственным препятствием на пути к их счастью. Поэтому сейчас ему не понадобилось много времени, чтобы сообразить, как и чем он может завоевать расположение доньи Изабеллы и добиться ее согласия на брак с Мерседес. Однако кое-что все еще было Луису неясно.

— Если королева расположена поддержать этого Колумба, почему он до сих пор ничего не получил? — спросил юноша.

— Этому мешали война с маврами, пустая сокровищница и холодное равнодушие короля.

— А не будет королева смотреть на всех спутников Колумба как на вздорных безумцев, когда мы вернемся с пустыми руками, что наиболее вероятно, — если только вообще вернемся?

— Это совсем не похоже на донью Изабеллу! Если она сама примет участие в великом предприятии, то сделает это во славу божью, а потому все, кто добровольно отправятся вместе с Колумбом, уподобятся в ее глазах крестоносцам, рыцарям гроба господня. А неудачи нечего опасаться, Луис! Вы вернетесь со славой, которая возвеличит вашу будущую жену и позволит ей гордиться вашим именем.

— Вы самая милая и восторженная защитница великих дел, Мерседес! Если бы можно было взять вас с собой, лучшего товарища в плавании я бы не стал искать!

Мерседес как могла ответила на эти лестные и несомненно искренние слова, после чего беседа между влюбленными приняла более спокойный и рассудительный характер. Дону Луису удалось смирить свое нетерпение. Великодушная доверчивость Мерседес, с какой она постепенно открыла ему свое сердце, а также ее глубокая вера в успех в конце концов убедили его. Теперь дон Луис смотрел на это предприятие как на достойное всяческого внимания, а не только как на повод удовлетворить свою неуемную страсть к приключениям.

Королева задержала донью Беатрису, и влюбленные провели с глазу на глаз целых два часа. Когда же маркиза де Мойя вернулась, ее беззаботный, непоседливый, но великодушный и доблестный племянник поспешил распрощаться.

Однако Мерседес и ее опекунша не спали до самой полуночи. Девушка поспешила обо всем рассказать маркизе и объяснить, что теперь все ее надежды связаны с предприятием Колумба. Донья Беатриса была и обрадована и огорчена этой исповедью, но в то же время не могла удержаться от улыбки перед такой изобретательностью любви, связавшей воедино великий план генуэзца с достижением личного счастья. Но по-настоящему сердиться она не могла. Луис де Бобадилья был сыном ее единственного, горячо любимого брата, и она невольно переносила на сына чувства, которые питала к отцу. Да и все, кто знал его, не могли не оценить привлекательного и благородного юного рыцаря, хотя людей более осмотрительных и настораживала его излишняя смелость. Он мог бы при желании выбрать себе жену среди самых знатных красавиц Кастилии, и ничто не помешало бы ему, разве только какие-нибудь высшие соображения или совершенно необычные обстоятельства, препятствующие заключению брака. Поэтому маркиза охотно слушала свою воспитанницу, и, когда они наконец расстались на ночь, бесхитростная исповедь Мерседес, ее пылкое красноречие и наивная нежность почти окончательно привлекли донью Беатрису на сторону влюбленных.

Глава VI

Попристальней вглядись во тьму веков

И сам скажи: что сотворило время

С толпой ученых, мудрых стариков,

Познавших все и позабытых всеми.

Иль с воинами славными, пред кеми

Весь мир дрожал? Внимательно взгляни

И сам ответь, где ныне все они?

«Руины времени»

Прошло несколько дней, прежде чем испанцы освоились в древней твердыне магометан. К тому времени жизнь в Альгамбре и в городе постепенно упорядочилась. После всех волнений и тревог, когда улеглось горе побежденных и ликование победителей, в Гранаде наступило некоторое успокоение. Дон Фердинанд, политик осторожный и далеко не мстительный, издал строгий приказ обращаться с маврами мягко и снисходительно; приказ этот быстро возымел действие, и жители Гранады начали возвращаться к своим привычным повседневным занятиям.

Однажды утром, на третий день после описанного выше разговора, Изабелла собрала у себя своих ближайших друзей, которые имели к ней доступ, можно сказать, в любое время. Ибо, хотя Кастилия и славилась строгостью придворного этикета, очевидно перенятого ею у мавританских соседей, благожелательный нрав королевы создал вокруг нее нечто вроде интимного кружка, войти в который считалось высшей милостью и в то же время доставляло избранным подлинную радость.

В те дни духовенство пользовалось особым почетом: оно проникало во все сферы жизни и часто оказывало на них решающее влияние.

Мы быстро замечаем подобные недостатки у других народов, особенно, когда подчеркиваем все то зло, какое причинили им своим вмешательством представители римской курии. Но это лишь доказывает справедливость старой притчи о том, что мы охотнее замечаем чужие ошибки, нежели свои. Ибо ни один народ не допустил бы над собой такого жестокого контроля со стороны церкви, какой существует у нас, в Соединенных Штатах, особенно в тех городах, которые были основаны сектантами, где вся жизнь до сих пор зависит от этих сект. Но, пожалуй, самой характерной нашей чертой является сегодня стремление распространить контроль общества на все области жизни, далеко за пределы, установленные законами и уложениями. Этот новый культ, получивший пристойное наименование Общественного мнения, является детищем и продолжением сектантских церквей с их всенародными исповедями и покаяниями. Сектанты всегда стремились играть роль государства в государстве, чему немало способствовала их особая система иерархии, а также наши провинциальные обычаи.

Если так обстоят дела у нас самих, то что уж говорить о католиках или протестантах! Скажем только, что Изабелла была искренне набожна, а потому оказывала духовенству всяческие милости, когда они не шли вразрез с ее совестью. В частности, служители церкви имели к ней свободный доступ, и влияние их на королеву было весьма значительно.

Вот и сейчас в покоях королевы среди прочих приближенных находились Эрнандо де Талавера, только что назначенный архиепископом Гранадским, и отец Педро де Карраскаль, бывший наставник Луиса де Бобадилья, ученый богослов, известный своим высоким происхождением и великой простотой души.

Изабелла сидела за маленьким столиком и занималась таким обыденным делом, как шитье рубашки для короля; свои домашние обязанности она старалась выполнить так же добросовестно, как жена какого-нибудь простого купца из ее собственной столицы. Впрочем, таков был дух эпохи, — вернее, такова была политика государей. Многие путешественники видели знаменитое седло герцогини Бургундской с особым приспособлением для прялки на передней луке, чтобы даже во время езды верхом сия государыня могла подавать пример трудолюбия своим восхищенным подданным. И уже в наши времена всеобщего изобилия, когда иные жены и не снисходят до того, чтобы прикоснуться к предмету столь низменному, как рубашка мужа, мы собственными глазами видели другую королеву, которая в кругу своих дочерей шила так усердно, словно от ее прилежания зависела жизнь всей семьи.

Однако Изабелла ничего не делала напоказ. Одинаково правдивая в чувствах, словах и делах, она работала с искренним удовольствием, потому что была привязана к мужу и заботилась о нем с истинно супружеской нежностью, хотя и не могла не замечать его недостатков как государя.

Подле королевы сидела подруга ее юности, верная Беатриса де Кабрера. Мерседес примостилась на скамеечке у ног инфанты, еще две-три придворные дамы стояли поблизости, но достаточно далеко, чтобы соблюдать приличия этого пусть интимного, однако королевского кружка. Ибо сам король сидел тут же за столом в дальнем конце обширной залы и что-то писал. К нему никто не смел приблизиться, даже вновь назначенный архиепископ. Разговоры велись вполголоса, и сама королева говорила тише обычного, чтобы не отвлекать супруга от его размышлений. А в ту минуту, когда мы хотим ввести читателя в наш рассказ, и эти разговоры затихли: королева о чем-то глубоко задумалась, и все вокруг нее смолкло.

— Милая маркиза! — обратилась наконец Изабелла к своей подруге. — Ты давно видела сеньора Колумба, этого мореплавателя, который представлял нам свой проект путешествия на запад? Что о нем слышно?

При этом вопросе Мерседес украдкой обменялась со своей опекуншей заговорщическим взглядом, затем донья Беатриса ответила с подобающей почтительностью:

— Вероятно, вы помните, сеньора, что писал отец Хуан Перес, бывший исповедник вашего высочества, который даже покинул свой монастырь святой Марии Рабидской и приехал сюда из Андалузии, чтобы ходатайствовать перед вами за этого человека. Тогда он убеждал вас поддержать великий замысел, опасаясь, как бы генуэзец не покинул Кастилию.

— Ты полагаешь, это действительно великий замысел, дочь моя?

— Разве кто-либо может в этом сомневаться, сеньора? Намерения Колумба возвышенны и разумны. Он хочет раздвинуть границы владений католической церкви и приумножить богатство и славу нашей родины, — а что может быть благороднее и похвальнее? Моя восторженная воспитанница Мерседес де Вальверде так увлеклась великими планами этого мореплавателя, что считает защиту их чуть ли не самым важным делом своей жизни, после служения богу и своим государям!

Королева с улыбкой повернулась к вспыхнувшей от этих слов девушке и некоторое время с материнской нежностью смотрела на нее.

— Это действительно так, донья Мерседес? — спросила она. — Неужели Колумб настолько повлиял на тебя, что ты готова его защищать с таким рвением?

Мерседес почтительно поднялась и, прежде чем ответить, приблизилась к королеве. — Мне не пристало говорить в столь высоком присутствии, — ответила она, — однако не буду отрицать: я глубоко заинтересована в успехе сеньора Колумба. Замысел его так благороден, что будет жаль, если он не осуществится!

— Слова эти делают честь твоей юности и великодушию. Признаюсь, Беатриса, и я, как дитя, увлечена этой прекрасной мечтой! Кстати, Колумб еще здесь?

— Да, сеньора! — поспешно ответила Мерседес и смутилась, потому что вопрос был обращен не к ней. — Я знаю человека, который его видел в день вступления наших войск в Гранаду.

— Кто же этот человек? — спросила королева настороженно, но не слишком строго, со всевозрастающим интересом вглядываясь в лицо девушки.

Мерседес уже горько сожалела о своей оплошности. От волнения кровь прихлынула к ее щекам, и прошло какое-то время, прежде чем ей удалось наконец справиться с собой и ответить:

— Это дон Луис де Бобадилья, сеньора, племянник моей опекунши доньи Беатрисы.

Правдивость Мерседес оказалась сильнее чувства скромности!

— Что с тобой, сеньорита? — слегка удивилась королева, которая вообще была не способна относиться слишком сурово к таким юным и добрым созданиям, как Мерседес. — Дон Луис происходит из славного рода и не нуждается в герольдах. Разве только невежды не знают о его происхождении и семейных связях, остальным же достаточно одного его имени.

Мерседес готова была провалиться от мучительного стыда, но тут королева, по счастью, отвела от нее взгляд и обратилась к своей подруге:

— Милая маркиза, твой племянник неисправимый бродяга, однако вряд ли он решится отправиться вместе с Колумбом! Слава церкви и блага королевства его не очень-то интересуют…

— Помилуйте, сеньора! — вырвалось у Мерседес, но она тут же овладела собой, собрав всю свою волю.

— Ты хотела что-то сказать, донья Мерседес? — строго спросила королева.

— Извините меня, ваше высочество! Я не должна была говорить, пока вы меня не спросите.

— Здесь не двор королевы Кастильской, милая, а личные покои Изабеллы де Трастамара, — сказала Изабелла, пытаясь смягчить суровость своих предыдущих слов. — В тебе течет кровь кастильского адмирала, и ты в родстве с самим королем, так что можешь говорить свободно.

— Я знаю, как вы ко мне добры, сеньора, и потому едва не забылась. Я хотела только сказать, что дон Луис де Бобадилья страстно желает, чтобы сеньор Колумб получил необходимые ему каравеллы и чтобы ваше высочество позволили и ему принять участие в этой экспедиции.

— Возможно ли это, Беатриса?

— Луис, конечно, любит скитаться по морям, но не из низменных побуждений. Я сама слышала, как он выражал горячее желание последовать за Колумбом, если ваше высочество отправит генуэзца на поиски Катая.

Изабелла не ответила. Опустив рукоделие на колени, она глубоко задумалась. Никто не решался прервать молчание. Мерседес тихонько отошла и снова села на свою скамеечку у ног инфанты. Наконец королева встала и прошла через всю залу к столу, за которым трудился Фердинанд. Мгновение помедлив, словно сожалея, что приходится отрывать супруга от работы, она осторожно тронула его за плечо. Зная, что лишь один человек может себе позволить подобную вольность, король тотчас оглянулся, встал и заговорил. С первых же дней после победы над маврами Фердинанд думал только об укреплении своей власти, поэтому и сейчас сказал:

— Надо приглядывать за этими морисками [23] . Зря мы оставили Абдаллаху столько сильных крепостей в Альпухарре! Он еще может наделать нам хлопот, если не вытеснить его совсем за Средиземное море…

— Поговорим об этом в другой раз, Фердинанд! — прервала его Изабелла, не допускавшая даже мысли о нарушении своего слова [24] — Я, конечно, понимаю, что тем, кто управляет судьбами людей, трудно выполнять свои обязательства, если бог и совесть подсказывают иное. Но я пришла не для этого. За делами, в треволнениях последних лет, мы совсем забыли о нашем обещании Колумбу, тому самому мореплавателю…

— А вы все не расстаетесь с иглой, Изабелла, все думаете обо мне, — заметил Фердинанд, притрагиваясь к рубашке, которую королева, сама того не замечая, не выпускала из рук. — Немногие из наших подданных могут похвалиться такой заботливой и доброй женой!

— Забота о вас и вашем счастье для меня самое главное после моих обязанностей перед богом и моим народом, — ответила Изабелла.

Ей было приятно, что король Арагонский оценил этот маленький знак внимания, хотя она и подозревала, что он просто хочет уклониться от начатого разговора. Но Изабелла не позволила себя отвлечь.

— В таком важном деле, как экспедиция Колумба, — продолжала она, — я ничего не могу решить без вашего согласия и одобрения. К тому же я полагаю, что мы должны сдержать свое обещание: откладывать дальше нельзя. Семь лет — достаточно суровое испытание. И, если мы еще будем медлить, какой-нибудь пылкий дворянин совершит этот славный подвиг просто развлечения ради.

— Вы правы, сеньора, мы тотчас поручим Эрнандо де Талавере рассмотреть этот вопрос: архиепископ осмотрителен и на него можно положиться. — С этими словами король знаком подозвал вышеупомянутого прелата. — Архиепископ Гранадский, — обратился к нему лукавый монарх, — наша августейшая супруга желает, чтобы вы немедля рассмотрели ходатайство Колумба и доложили нам. Это наша общая воля: за двадцать четыре часа вы с другими советниками должны все здраво обсудить и во всем разобраться. Имена тех, кто примет вместе с вами участие в рассмотрении этого дела, вам сейчас сообщат.

Пока Фердинанд говорил, хитрый прелат по глазам и по холодному выражению короля ясно понял, чего тот ждет от столь решительных и быстрых действий. Однако он принял озабоченный вид, внимательно выслушал имена своих будущих помощников, которых назвала Изабелла, а свое мнение приберег про себя.

— Планы Колумба заслуживают самого пристального внимания, — продолжал король. — Надо рассмотреть их со всей тщательностью. Говорят, этот мореплаватель — добрый христианин?

— Я в этом убеждена, Фердинанд, — ответила королева. — Если бог увенчает успехом его предприятие, он намерен еще раз попытаться отвоевать у неверных гроб господень.

— Ого! Намерение похвальное, однако наши завоевания, пожалуй, вернее! Мы водрузили крест там, где лишь недавно развевались знамена неверных. Гранада куда ближе к Кастилии, и здесь нам будет легче защищать святые алтари. Во всяком случае, я, как мирянин, держусь такого мнения. А что скажет наш архиепископ?

— Мнение поистине мудрое и справедливое, государь мой! — ответил прелат. — Лучше держаться за то, что мы в силах удержать, и не стремиться к целям чересчур отдаленным. Раз сама судьба от нас их так отдалила, стоит ли тратить время на их достижение?

— Слушая вас, ваше преосвященство, — заметила королева, — можно подумать, что мы не должны пытаться отобрать у неверных гроб господень!

— Нет, сеньора, это значило бы ложно истолковать мои слова, — поспешил поправиться изворотливый прелат. — Изгнание неверных из Иерусалима было бы благом для всего христианства, но для Кастилии важнее изгнать их сперва из Гранады. Различие несомненное, как сказал бы любой богослов.

— Да, для каждого несомненно, что вон те башни, — король метнул холодно сверкнувший взгляд за окно, — когда-то принадлежали Абдаллаху, а теперь принадлежат нам!

— Важнее для Кастилии, — задумчиво повторила королева. — Для ее могущества — возможно, но не для душ тех, кто о таком могуществе печется!

— Уважаемая жена моя и любимая супруга… — начал Фердинанд.

— Сеньора! — добавил прелат.

Однако Изабелла уже медленно отошла от них, погруженная в свои мысли. Оставшись один, король и прелат понимающе переглянулись, как два дельца, для которых барыш важнее справедливости.

Не возвращаясь к своему креслу, Изабелла некоторое время одиноко прохаживалась взад и вперед по свободной части залы, и даже Фердинанд не решался нарушить ее уединение. Несколько раз взор королевы останавливался на Мерседес, и наконец она подозвала девушку к себе.

— Доченька! — сказала Изабелла, которая часто обращалась так к тем, кто был ей дорог. — Ты не забыла о своем обете?

— Для меня превыше всего долг перед моей государыней. Мерседес ответила твердо и уверенно. Изабелла не сводила глаз с ее бледного и прекрасного лица, и, когда та умолкла, во взгляде королевы отразилась такая нежность, с какой мать редко смотрит на любимую дочь.

— Надеюсь, я ничем не провинилась перед вами, сеньора? — робко спросила Мерседес, видя, что королева молчит. — Немилость вашего высочества была бы для меня страшной карой!

— О нет! Хотела бы я, чтобы все девушки Кастилии, и знатные и простые, были так же правдивы, скромны и послушны, как ты! Но мы не можем допустить, чтобы ты стала жертвой собственного увлечения. Ты слишком хорошо воспитана, донья Мерседес, чтобы не отличить внешний блеск от истинной добродетели… — Сеньора! — вскричала Мерседес и тотчас умолкла, понимая, что не должна прерывать свою государыню.

— Я тебя слушаю, — проговорила Изабелла, немного помедлив, чтобы дать испуганной своей дерзостью девушке прийти в себя. — Говори без утайки, как с родной матерью!

— Я хотела сказать, сеньора, что если не всякий блеск есть добродетель, то за всем, что нам кажется слишком смелым или непривычным, тоже не всегда скрывается порок.

— Я тебя поняла, сеньорита, и я согласна. А теперь поговорим о другом. Мне кажется, ты одобряешь замыслы Колумба?

— Что значит мнение юной, неопытной девушки для мудрой королевы Кастильской, которая может советоваться с учеными и прелатами! — скромно ответила Мерседес.

— Но ты одобряешь его замыслы? — настаивала королева. — Или я неправильно тебя поняла?

— Я верю в Колумба, сеньора! Небо воздаст ему за его высокое благородство, и он добьется успеха на благо людям и во славу церкви!

— И ты думаешь, что найдутся знатные рыцари, которые последуют за этим никому не ведомым генуэзцем в столь дерзкое и опасное плавание?

Королева почувствовала, как дрогнула рука Мерседес, которую она ласково держала в своей, и, подняв глаза, увидела, что девушка потупилась и покраснела. Но Мерседес понимала, сколь многое зависит сейчас от ее самообладания — судьба любимого, счастье, вся ее жизнь! — и сумела ответить с твердостью, одновременно порадовавшей и удивившей королеву:

— Да, сеньора, я в этом уверена! И думаю, что дон Луис де Бобадилья тоже отправится с Колумбом. С тех пор как его тетушка откровенно поговорила с ним о целях и назначении экспедиции, он только об этом и думает. Он даже готов пожертвовать своим имуществом, если согласятся опекуны!

— Чего ни один опекун не должен делать! Мы можем распоряжаться своим состоянием, но не имеем права рисковать чужим, Однако, если дон Луис де Бобадилья останется верен своему намерению, я буду о нем лучшего мнения, чем была до сих пор!

— Сеньора!

— Слушай меня, дочка! Сейчас не время говорить об этом: меня ждут на совет, король уже там. Мы все обсудим с твоей опекуншей и не станем держать тебя в неведении. Но помни, Мерседес де Вальверде…

— Госпожа моя!..

— Помни свое обещание! Ты дала его по доброй воле и должна его сдержать.

Изабелла поцеловала девушку в бледную щеку и удалилась в сопровождении своих дам. Обрадованная и в то же время испуганная, девушка осталась одна посреди обширной залы, напоминая собой прекрасную статую Неуверенности.

Глава VII

Он разумом вознесся так высоко,

Воздвиг такую мысли цитадель,

Что никакие страхи и сомненья

Его уж не могли поколебать.

Даниэль [25]

На следующий день Альгамбра, как обычно, была заполнена придворными: одни жаждали новых милостей, другие явились с жалобами на воображаемые обиды. Самые разнообразные просители толпились в приемных, ревниво поглядывая друг на друга и как бы прикидывая, помешает сосед их планам или, наоборот, поможет добиться своего. Все раскланивались между собой холодно и равнодушно и лишь изредка отвечали на приветствия с привычной для придворной среды заученной любезностью.

Среди всей этой пестрой толпы завсегдатаев испанского двора, которые шепотком, подмигивая и пожимая плечами, делились новостями и просто сплетнями, общее внимание привлекал своей величественной осанкой высокий, статный человек, одиноко стоявший в углу большой приемной. К нему мало кто приближался, да и те немногие сразу же отходили, бросая вокруг многозначительные самодовольные взгляды, как это делают обычно глупцы, воображающие, будто все остальные разделяют их насмешливое и презрительное отношение. Этим одиноким просителем был Колумб.

В те дни молва считала его безумцем и фантазером, и большинство соответственно относилось к нему со снисходительным пренебрежением. Но вскоре насмешки и шутки по его поводу иссякли. Те, кто давно дожидался приема, уже начали терять терпение, как вдруг легкое замешательство в дверях возвестило о появлении нового лица. По тому, с какой поспешностью ему уступали дорогу, можно было догадаться, что это важная особа. И, действительно, на середину залы вышел Луис де Бобадилья.

— Это племянник королевской фаворитки, — прошептал один из придворных.

— Он из знатнейшего кастильского рода, — добавил другой. — Но, как ни странно, он ярый сторонник этого Колумба! Подумать только! Ни опекуны, ни сама королева, ни высокое положение не могут его отучить от бродячей жизни…

— Он один из лучших рыцарей Испании, — пробормотал третий. — Жаль только, что у него не хватает ума и осмотрительности, чтобы обратить свою доблесть себе же на пользу.

— Этот юнец показал себя в последних боях отважным воином! — буркнул какой-то офицер. — Да и на турнире он выбил из седла самого Алонсо де Охеду. Но лучше бы он не брался за меч и копье! Говорят, он якшается с пиратами…

Словно в подтверждение этих слов, Луис презрительно взглянул на офицера, затем пожал плечами и направился прямо к Колумбу, Его провожали улыбки, кивки, недоуменные взгляды и приглушенный шепот, но тут отворилась дверь в кабинет, и все тотчас забыли о нашем герое.

— Приветствую вас, сеньор, — между тем говорил Луис, почтительно кланяясь Колумбу. — После нашего последнего разговора я почти ни о чем ином не могу думать и явился сюда только затем, чтобы еще раз побеседовать с вами.

Колумб был польщен — это можно было заметить по его глазам, по улыбке и по тому, как он приосанился, словно вспомнил о величии своего предназначения. Но сейчас ему пришлось отказать себе в удовольствии, которое он обычно испытывал при обсуждении своих планов.

— Благородный сеньор, — сердечно ответил Колумб, — меня вызвал архиепископ Гранадский. Видимо, ему поручено рассмотреть наконец мое предложение; для этого, наверно, меня и пригласили сюда с утра. Мы стоим на пороге великих событий. Недалек тот день, когда даже завоевание Гранады поблекнет перед славными деяниями, ожидающими нас впереди.

— Клянусь святым Педро, моим новым покровителем, я верю вам, сеньор! Катай несомненно находится там, где вы говорите, или близ того места, и я вместе с вами увижу его несметные богатства. Только прошу вас, не забудьте о некоем Педро де Муньосе!

— Я его не забуду, юный друг, обещаю вам, так же как и то, что подвиги ваших предков померкнут перед славой их потомка… Но я слышу свое имя; мы еще поговорим обо всем. И действительно, паж громким, ясным голосом повторил:

— Сеньор Христофор Колумб!

Преисполненный радости и надежд, мореплаватель устремился на зов.

То, что из всей толпы придворных подобная честь была оказана человеку, на которого все смотрели если не с насмешкой, то с пренебрежением, многих удивило, но они сразу же обо всем позабыли, когда из других дверей появились чиновники, принимавшие жалобы и отвечавшие на вопросы.

Луис был разочарован. Ведь он надеялся подробно обсудить с Колумбом план путешествия, на которое возлагал столько надежд и которое, естественно, занимало теперь все его помыслы!

Однако оставим нашего героя и всех прочих придворных в приемной и последуем за великим мореплавателем во внутренние покои дворца.

Эрнандо де Талавера не забыл о возложенном на него поручении. Однако король и королева, вместо того чтобы дать ему в помощники людей сведущих и расположенных внимательно выслушать предложения Колумба, назвали наугад имена шести — восьми придворных, которые при всей их честности и благожелательности были совершенно не способны оценить грандиозность замыслов генуэзца. Перед советом этих представителей знати и духовенства и предстал сейчас Колумб.

Оставляя в стороне обычную церемонию представлений, перейдем сразу к сути нашего повествования.

От имени всех собравшихся первым выступил архиепископ Гранадский.

— Итак, сеньор Колумб, — сказал он, — если вам удается заручиться поддержкой и покровительством короля Фердинанда и королевы Изабеллы, вы намерены отправиться в неведомые просторы Атлантического океана в поисках страны Катай и прославленного острова Сипанго. Мы вас правильно поняли?

— Да, таково мое намерение, ваше преосвященство, — подтвердил Колумб. — Вопрос этот столь часто обсуждался мною и доверенными лицами наших государей, что сейчас вряд ли необходимо подробно говорить об этом.

— Да, тем более что на совете в Саламанке ваши предложения тоже обсуждались и многие из ученых служителей церкви стали тогда на вашу сторону, хотя большинство было против вас. Тем не менее король и королева склонны ответить вам благоприятно. Поэтому мы и собрались здесь, чтобы подвести итог всему, что нам известно, и принять надлежащее решение. Сколько судов и людей вам потребуется для достижения с помощью божьей столь великой цели?

— Хорошо сказано, сеньор архиепископ: именно с помощью божьей! Ибо успех этого дела прославит церковь и имя божье. А с таким союзником, как всемогущий господь, мне не понадобится много земных средств. Две легкие каравеллы под флагами короля Арагонского и королевы Кастильской — вот и все, чего я прошу. Конечно, с необходимым экипажем.

Члены совета с удивлением переглянулись. Одни усмотрели в такой скромности легкомыслие безумца, другие — глубокую веру в успех.

— Поистине вы просите немногого, — продолжал прелат, который держался первого мнения. — И, хотя война опустошила королевскую казну, для выполнения вашей просьбы не потребуется особого чуда. Каравеллы можно найти и матросов нанять, но прежде следует разрешить несколько важных вопросов. Вы хотите, чтобы вам была вверена вся полнота единоличной власти над экспедицией, не так ли, сеньор Колумб?

— Разумеется! Без этого я не могу ручаться за успех. Я прошу полной власти адмирала или командующего флотом их высочеств. Силы экспедиции будут и без того невелики, так что тому, кто ее возглавит, необходимо будет опереться на весь авторитет обеих корон.

— Все это вполне справедливо и не вызовет возражений. А теперь скажите, сеньор, какие выгоды даст ваше открытие монархам, если они окажут вам поддержку? Вы об этом подумали?

— Восемнадцать лет днем и ночью я думал только об этом предприятии, сеньор архиепископ, и, надеюсь, не упустил ничего. Что бы я ни изучал, чем бы ни занимался эти долгие годы, все мои помыслы были направлены на то, чтобы обеспечить успех этой небывалой экспедиции. Как же мог бы я забыть о всех выгодах, которые она сулит?

— Так назовите их!

— Во-первых, мое открытие расширит владения церкви, умножит ее паству. При этих словах Эрнандо де Талавера и другие священники набожно перекрестились.

— Затем, — продолжал Колумб, — наши монархи получат выгоду от расширения их владений и увеличения числа подданных. Богатства неиссякаемым потоком хлынут в Кастилию и Арагон из новых провинций, ибо святейший пана охотно признает права короля и королевы на владения языческих принцев, чьи земли будут нами открыты, а народы обращены в христианскую веру.

— Все это разумно и убедительно, — ответил прелат, — Его святейшество пана обладает такой властью и несомненно воспользуется ею во славу господню. Вы, наверно, знаете, сеньор Колумб, что дон Жуан Португальский давно заинтересовался подобной возможностью и что он и его предшественники уже совершили немало открытий, после которых вряд ли что осталось открывать. За это Рим дал португальцам весьма значительные привилегии, с которыми приходится считаться.

— Я, конечно, знаю об открытиях португальцев и о привилегиях дона Жуана. Его суда плавают вдоль западного побережья Африки, а я хочу плыть совсем в другом направлении. Я намереваюсь отправиться прямо на запад, через Атлантический океан, и достичь восточных берегов Индии, сократив путь на много месяцев.

Хотя архиепископ и большинство советников смотрели на Колумба как на сумасбродного мечтателя, достоинство и серьезность, с какими он так просто излагал свои благородные планы, его спокойная манера поглаживать свои седые волосы и вдохновенный огонь в глазах — все это произвело на присутствующих глубокое впечатление, и было мгновение, когда все уже склонялись на его сторону. Свидетельством такого редкостного единодушия прозвучал вопрос, заданный одним из советников:

— Сеньор Колумб, вы, конечно, собираетесь посетить двор пресвитера Иоанна? [26]

— Я не знаю такого правителя, благородный сеньор, — ответил Колумб, чьи суждения основывались на установленных наукой фактах, а не на суевериях и заблуждениях того грубого века. — Я никогда не встречал ничего, что могло бы подтвердить существование этого монарха или его страны.

Такое заявление отнюдь не способствовало успеху Колумба. Утверждать, что земля — это шар, а пресвитер Иоанн — порождение фантазии, значило предпочесть всему чудесному реальные факты и научные доказательства, а это невежественному разуму и в те времена было совсем не по вкусу.

— Однако многие верят в существование пресвитера Иоанна и его страны! — воскликнул один из придворных, оказавшийся на совете только благодаря желанию Фердинанда. — А это начисто опровергает мнение, будто наша земля круглая. Ибо, если мы знаем, что где-то там есть христианские короли и их владения, значит, земля и океан такие плоские, какими они нам представляются!

Замечание это было встречено одобрительными улыбками, хотя архиепископу оно и не показалось столь уж убедительным.

— Сеньоры, — мягко возразил Колумб, — если бы все в этом мире действительно было таким, каким кажется, нам бы не в чем было исповедоваться и наказание за грехи было бы много мягче.

— Я считал вас добрым христианином, сеньор Колумб! — резко заметил Эрнандо де Талавера.

— Я только слабый человек, каким меня создал господь, — ответил Колумб. — Я лишь смиренно уповаю, что, когда мне удастся завершить сие великое дело, я буду более достоин оказанной мне небесами милости.

— Значит, правду говорят, что вы считаете себя свыше призванным для свершения этого подвига!

— Я чувствую в себе такое призвание, святой отец, и оно поддерживает во мне уверенность. Но я ничего не приписываю сверхъестественным или таинственным силам, которые недоступны разуму.

— Итак, вы ходите достичь Катая западным путем, через Атлантический океан, — продолжал архиепископ, — и в то же время отрицаете существование пресвитера Иоанна.

— Простите меня, — возразил Колумб, — я действительно намереваюсь доплыть до Катая и Сипанго западным путем, как вы сказали, но у меня нет уверенности, что монарх, о котором вы упомянули, существует. О возможности и вероятности первого я уже говорил и представил достаточно тому доказательств, что же касается последнего, то это еще необходимо установить.

— А между тем известно, что Джованни ди Монтекорвино, епископ нашей святой церкви, обратил этого принца в истинную веру почти двести лет назад!

— Бог всемогущ, и не мне сомневаться в достоинствах его избранных служителей, — ответил на это Колумб. — Могу лишь сказать, что я не нашел достаточно веских научных подтверждений, которые заставили бы меня поверить в эту легенду. Что же касается Катая, его местоположения и его чудес, то здесь мы имеем более достоверные сведения. Два знаменитых венецианца, Марко и Никколо Поло [27] , не только побывали в этой стране, но и прожили несколько лет при дворе катайского правителя. Однако, независимо от того, существуют или нет пресвитер Иоанн и страна Катай, у Атлантического океана, благородные сеньоры, наверняка есть западный берег, а его-то я и намереваюсь достичь!

Архиепископ с недоверчивым видом возвел глаза к небу, но этим и ограничился. Он помнил о приказе короля, знал о том, что планы Колумба несколько лет назад обсуждались в Саламанке, и почел за благо не выходить за пределы возложенного на него поручения.

— Вы рассказали о выгодах, которые в случае успеха могут получить наши государи, — продолжал архиепископ, возвращаясь к сути дела. — Они весьма заманчивы, если только ваши блестящие надежды действительно оправдаются. А теперь скажите, сеньор, какого награждения вы ждете для себя за это опасное плавание и за все годы тяжких трудов?

— Это я тоже здраво обдумал, сеньор архиепископ. Здесь изложены все мои основные требования, а о второстепенных можно будет договориться и потом.

С этими словами Колумб вручил Эрнандо де Талавере пергаментный свиток. Тот просмотрел его сначала бегло, затем более внимательно, словно не веря своим глазам, и наконец с отвращением швырнул на стол. После этого он пристально поглядел на Колумба, словно желая удостовериться, не сошел ли мореплаватель с ума.

— Вы действительно требуете всего этого, сеньор? — сурово спросил архиепископ, устремляя на генуэзца взгляд, который любого другого просителя живо заставил бы отказаться от всяких требований, но Колумба было не так-то легко смутить!

— Сеньор архиепископ! — с достоинством ответил он. — Этому предприятию я отдал восемнадцать лет жизни. Восемнадцать лет ни днем ни ночью я не мог думать ни о чем другом. Истина с каждым днем представала передо мной все отчетливее и определеннее. И сегодня я чувствую внушенную мне свыше веру в успех и считаю себя орудием, избранным для свершения великих дел, которые не ограничатся одной экспедицией. Но для этих будущих свершений я должен обладать необходимыми средствами и высоким званием. Поэтому я не могу ничего изменить, ни в чем уступить или отступить хоть от одного из моих условий.

Хотя слова Колумба звучали убедительно, архиепископ решил, что разум несчастного мореплавателя, посвятившего столько времени одной навязчивой идее, окончательно помутился. Единственное, что его еще смущало, — это логичность и здравомыслие, с каким Колумб всегда, и даже сейчас, отстаивал справедливость своих географических теорий. Мореплавателю, конечно, трудно было убедить в своей правоте тех, кто считал его чудаком и мечтателем, однако доводы его поражали слушателей. И вместе с тем притязания генуэзца были настолько невероятны, что на какое-то мгновение архиепископ проникся к нему жалостью, впрочем, довольно быстро уступившей место негодованию.

— Как вам все это нравится, благородные сеньоры? — вскричал он, обращаясь к нескольким членам совета, которые жадно схватили свиток и читали его вместе. — Что вы скажете о скромных и умеренных требованиях сеньора Колумба, сего знаменитого мореплавателя, смутившего даже ученых мужей Саламанки? Не кажется ли вам, что наши государи могли бы их принять и на коленях благодарить за подобную милость?

— Прочтите их нам, сеньор архиепископ! — послышались со всех сторон голоса. — Мы тоже хотим знать, чего он просит!

— Я пропущу всякие маловажные условия — о них не стоит спорить, — начал архиепископ, разворачивая свиток. — Но вот два требования, которые несомненно понравятся нашим государям. Сеньор Колумб согласен удовольствоваться званием адмирала и вице-короля всех стран, которые ему посчастливится открыть. А что касается вознаграждения, то с него будет довольно одной десятой — да, да, дети мои! — всего одной десятой всех доходов и пошлин с открытых им стран, то бишь скромной доли святой церкви!

Всеобщий ропот неодобрения показал, что Колумб в мгновение ока лишился всяких симпатий.

— И это еще не все, благородные сеньоры и святые отцы! — С торжеством продолжал архиепископ, как только решил, что слушатели достаточно успокоились. — Это еще не все! Чтобы столь высокие титулы не отягощали наших монархов, великодушный генуэзец согласен впредь и навсегда оставить их за собой и за своими потомками. Словом, он согласен превратить королевство Катай в наследственную вотчину династии Колумбов, для поддержания достоинства которой он и испрашивает десятину со всех доходов!

Если бы не строгое, полное достоинства лицо Колумба, все бы, кажется, покатились со смеху, но укоризненный взгляд мореплавателя смутил даже самого Эрнандо де Талавера. Архиепископ понял, что зашел со своими шутками, пожалуй, слишком далеко.

— Прошу меня извинить, сеньор Колумб, — поспешил он загладить свой промах, — но ваши условия настолько необычны, что я просто поражен. Неужели вы серьезно на них настаиваете?

— Я не отступлюсь от них ни на йоту, — ответил генуэзец. — Я прошу лишь то, что мне следует по справедливости, ибо тот, кто просит меньше, унижает самого себя. Я дам королю и королеве империю, которая превзойдет по богатству все их нынешние владения, но требую за это должного вознаграждения. А посему говорю вам, почтенный прелат: мой список еще не полон, многие условия еще придется уточнить!

— Поистине удивительное смирение для безвестного генуэзца! — воскликнул один из придворных, не в силах более сдерживать гнев и презрение. — Сеньор Колумб хочет даром заполучить звание адмирала, которое за ним и останется, даже если он ничего не свершит! А если ему и впрямь посчастливится открыть какую-нибудь землю, что весьма маловероятно, он к тому же станет вице-королем со скромным доходом, равным церковной десятине!

Это замечание решило дело, и все поднялись, считая, что больше разговаривать не о чем. Пытаясь соблюсти хотя бы видимость приличия и беспристрастия, архиепископ еще раз обратился к Колумбу, уверенный, что теперь-то генуэзец согласится на все.

— В последний раз спрашиваю вас, сеньор, — заговорил он более умеренным тоном, — вы все еще настаиваете на своих неслыханных условиях?

— Иных я не приму, — ответил Колумб. — Я знаю важность услуг, которые мне предстоит оказать Испании, и ничем не унижу, ни в коей мере не умалю их значения согласием на что-либо меньшее. Лишь в одном я могу уступить, благородные сеньоры: раз уж я рискую своей жизнью и своим именем, я готов рискнуть и своим состоянием. Я сам предоставлю восьмую часть необходимых для экспедиции средств, если вы согласитесь повысить мое будущее вознаграждение с десятины до одной восьмой всех доходов!

— Довольно, довольно! — вскричал прелат, направляясь к двери. — Мы тотчас доложим обо всем нашим государям, и вам не замедлят сообщить их волю.

На этом и закончился совет. Придворные разошлись, громко переговариваясь и не скрывая возмущения. А Колумб, погруженный в свои великие замыслы, ушел с видом человека, который слишком уважает себя, чтобы обращать внимание на ропот толпы. Невежество и ограниченность этих судей были ему очевидны и не могли поколебать его решимость.

Между тем Эрнандо де Талавера как сказал, так и сделал. Он был исповедником Изабеллы, а потому имел к ней доступ в любое время. Все еще под впечатлением совещания, архиепископ сразу направился в личные покои королевы и был тотчас принят.

Изабелла выслушала его с горечью и сожалением, ибо сама уже увлеклась мыслью о необычайной экспедиции. Однако исповедник благодаря своей фанатичной набожности имел на нее слишком большое влияние.

— Поведение его граничит с наглостью, сеньора! — говорил разъяренный прелат. — Какой-то нищий авантюрист требует себе почестей и власти, предназначенных лишь государям, помазанникам божьим! Кто он такой, этот Колумб? Безвестный генуэзец, у которого нет ни титула, ни заслуг, ни достаточной скромности. А между тем он предъявляет претензии, на какие не отважился бы сам Гусман!

— Но ведь он добрый христианин, святой отец, — неуверенно заметила Изабелла. — Мне казалось, он думает лишь о служении богу и католической церкви.

— На словах это так, сеньора, но не кроется ли за всем этим какой-либо обман?..

— О нет, сеньор архиепископ, Колумб не способен на обман! Более искреннего и смелого на словах и в делах человека не часто встретишь даже среди сильных мира сего. Он добивается от нас поддержки вот уже много лет и ни разу еще не прибегал к каким-либо низким уловкам.

— Я не стану говорить о нем дурно как о человеке, донья Изабелла, однако нам приходится судить о нем по его поступкам и требованиям. Разве они совместимы с достоинством корон Кастилии и Арагона? Конечно, он человек степенный и рассудительный, его речь и манеры сдержанны и серьезны, и уже одно это в наше время немалое достоинство! Изабелла улыбнулась, но промолчала, ибо, когда говорил ее духовный наставник, она не вправе была возражать.

— Да, да, достоинство! — продолжал архиепископ. — Ибо в наше время благомыслие и скромность не очень-то в почете при дворе. Но за всеми этими достоинствами могут скрываться недостойные расчеты! Чего стоят его важность и благородная осанка, если за ними прячутся неслыханная гордыня и невиданная алчность? Ибо даже «честолюбие» — слишком мягкое слово для его притязаний! Вы только подумайте, сеньора, чего он требует! Этот Колумб желает ни много ни мало, как высокого титула вице-короля, и не только для себя, но и для своих наследников на вечные времена! Да к тому же еще — звания и власти адмирала над всеми морями и землями, которые он пока только надеется открыть. И все это сразу, сейчас, прежде чем он согласится принять командование над судами вашего высочества, что уже само по себе было бы достаточной наградой для такого ничтожества. Даже если сбудутся его самые безумные мечты — что совершенно невероятно, — и в этом случае требуемая им награда будет непомерно велика. А что, если не сбудутся? Тогда все станут смеяться над Кастилией и Арагоном и над их монархами, которые позволили себя одурачить какому-то авантюристу. Вся слава наших побед померкнет из-за злосчастной оплошности!

— Милая маркиза, — обратилась королева к своей испытанной и верной подруге, сидевшей подле нее с рукоделием, — неужели требования Колумба действительно так необычны?

— Да ведь и само предприятие, сеньора, по замыслу и рискованности тоже не из обычных, — уверенно ответила донья Беатриса, взглянув на Мерседес. — Великие дела требуют великих наград!

Королева перехватила взгляд своей любимицы и перевела глаза на бледное и взволнованное лицо девушки. Мерседес не заметила, что привлекла к себе внимание, а между тем каждому, кто знал ее тайну, нетрудно было догадаться, с каким чувством ожидала она исхода дела.

Мнение исповедника показалось Изабелле достаточно обоснованным. Она уже готова была согласиться с решением совета и отказаться от своих тайных надежд, связанных с осуществлением планов Колумба, но чисто женское сочувствие Мерседес шевельнулось в ее сердце и побудило предоставить мореплавателю еще одну, последнюю возможность. Женское сердце редко остается глухим, когда речь идет о любви! Так и на сей раз мысль о счастье Мерседес де Вальверде в самый последний миг повлияла на решение королевы Кастильской.

— Нам не следует торопиться и судить генуэзца слишком строго, сеньор архиепископ, — проговорила Изабелла, снова обращаясь к прелату. — Он честен и прямодушен, а этими достоинствами государи не должны пренебрегать. Разумеется, требования его преувеличены: он чересчур много думал о своем предприятии и потерял чувство меры. Однако добрым словом и убеждением мы сумеем, надеюсь, добиться от него уступок. Предложите ему наши условия. Я уверена, чувство справедливости да и необходимость заставят его согласиться. Конечно, вице-король является наместником государя, как вы сами заметили, святой отец, а одна десятая всех доходов — это доля церкви, но на звание адмирала он имеет полное право. Поговорите с ним! Предложите ему одну пятнадцатую часть доходов вместо десятины. Звание вице-короля тоже можно будет ему даровать с согласия дона Фердинанда и моего, но пусть откажется от мысли о передаче этого звания по наследству!

Даже эти условия показались Эрнанде де Талавера чересчур щедрыми, однако при всем своем авторитете духовного пастыря он слишком хорошо знал характер Изабеллы, чтоб возражать, когда она приказывала. И мягкий тон приказа тут уж ничего не значил!

Получив несколько дополнительных указаний и посоветовавшись с королем, который работал в смежном кабинете, архиепископ отправился выполнять возложенное на него поручение. Прошло два-три дня, прежде чем дело разрешилось. Изабелла, как обычно, проводила время в своем домашнем кругу, когда к ней снова явился ее исповедник. Архиепископ вошел багровый от негодования; с первого взгляда можно было заметить, что он находится в полном расстройстве чувств.

— Что с вами, святой отец? — удивилась Изабелла. — Может быть, новая паства возмутила ваш дух? Неужели неверные упорствуют?

— Совсем нет, сеньора, дело не в моих новых подопечных. Но даже последователи лжепророка не столь упорны, как иные христиане! Этот Колумб просто сумасшедший! Ему место среди фанатиков-магометан, а не за рулем корабля вашего высочества!

При этой вспышке злобы королева, маркиза де Мойя и донья Мерседес выронили рукоделие и одновременно устремили на прелата огорченный взгляд. Все они надеялись, что препятствия, вставшие на пути к благополучному завершению переговоров, будут устранены и что Колумб, завоевавший их глубокое уважение смелостью и необычностью своих замыслов, сможет вскоре отправиться в путь. Любопытство их было возбуждено до предела, ни о чем ином они уже не могли думать и ждали осуществления этих замыслов с понятным нетерпением. Тем неожиданнее и горше было разочарование. У Мерседес тоскливо сжалось сердце; донья Беатриса и королева были глубоко опечалены.

— Надеюсь, вы должным образом изъяснили сеньору Колумбу, что мы ему предлагаем? — с необычной для себя резкостью обратилась Изабелла к архиепископу. — Неужели он все еще настаивает на предоставлении ему и его потомству титула и власти вице-короля? Неужели он не отказался от своих неслыханных и оскорбительных требований?

— Именно так, ваше величество! Сам Людовик Французский или Генрих Английский в переговорах с королевой Кастилии не могли бы держать себя высокомернее и неуступчивее этого подыхающего с голоду генуэзца! Он стоит на своем. Он воображает себя избранником божьим, но тот, кто действительно ощущает в себе высокое призвание, не станет держать подобные речи и ставить подобные условия. Ему нет оправдания!

— Что ж, такая настойчивость делает ему честь, — заметила королева, — но всяким уступкам тоже есть предел. Я больше не стану его защищать. Предоставим Колумба его судьбе, которая не замедлит воздать ему должное за самомнение и за все его неслыханные притязания.

Это прозвучало как приговор: в Кастилии Колумбу, видимо, больше нечего было делать. Архиепископ успокоился. Он о чем-то еще переговорил наедине со своей духовной дочерью и удалился.

Вскоре после этого Кристоваль Колон, как его называли испанцы, или Христофор Колумб, как он позднее называл себя сам и как называем его мы, получил окончательный ответ. Его условия были отвергнуты и всякие переговоры о путешествии в Индию кончены раз и навсегда.

Глава VIII

Да, так всегда со мной бывало:

Чем радужней была мечта,

Тем безнадежней увядала,

Подобно розе без куста.

Томас Мур [28] . «Лалла Рук»

Было всего лишь начало февраля, но погода в этих южных краях стояла по-весеннему мягкая. Наутро после описанного выше разговора перед одним из невысоких домов Санта-Фе, возведенных для нужд испанской армии, собралось человек шесть — восемь. Но привлек их сюда не солнечный день, а гораздо более важное дело.

Все это были степенные пожилые испанцы, если не считать юного Луиса де Бобадилья. Статная фигура Колумба возвышалась над всей этой группой.

Генуэзец был в дорожной одежде, неподалеку его ожидал послушный и сильный андалузский мул. Рядом с мулом стоял оседланный боевой конь: видимо, кто-то собирался проводить мореплавателя.

В числе собравшихся были верный друг Колумба — главный казначей королевства Кастильского Алонсо де Кинтанилья и главный сборщик и хранитель церковной казны Арагона Луис де Сантанхель [29] , который одним из первых оценил справедливость мудрых суждений генуэзца и величие его замысла. Оба пытались в чем-то убедить мореплавателя, но вскоре разговор их подошел к концу, и Сантанхель воскликнул со свойственной ему горячностью и прямодушием:

— Клянусь славой обеих корон, не так должно было кончиться это дело! Но прощайте, сеньор Колумб. Да хранит вас бог, и да пошлет он вам более мудрых и беспристрастных судей! То, что было, заставит нас устыдиться, а то, что будет, сокрыто временем.

Затем все, кроме Луиса де Бобадилья, простились с Колумбом. Как только провожающие разошлись, генуэзец сел на мула и в сопровождении юного графа двинулся вперед по людным улицам. Оба не обменялись и словом, пока город не остался позади; Колумб только вздыхал временами, как человек, удрученный глубокой печалью. Однако лицо его было спокойно, осанка горда, а глаза горели неугасимым огнем.

Когда они миновали городские ворота, Колумб учтиво обратился к своему спутнику и поблагодарил за любезность. Но мысли его вскоре приняли иной оборот, и он сказал:

— Я благодарен вам за оказанную честь и вижу в этом свидетельство вашей юности и благородства души. Вы заметили, друг мой Луис, что, когда мы проезжали по улицам, многие испанцы с насмешкой указывали на меня пальцем?

— Да, сеньор, — ответил Луис, краснея от гнева. — И, если бы не боязнь огорчить вас, я бы затоптал этих бродяг конем, раз уж со мной нет копья, чтобы проткнуть, их насквозь!

— О нет, сдержавшись, вы поступили умнее. Но люди есть люди, и от них зависит общественное мнение. Впрочем, простонародье и знать мало чем отличаются друг от друга, несмотря на разницу в положении, — просто каждый изъясняется по-своему. Есть низменные души среди дворян и благородные — среди простого народа. Вот вы по своей доброте меня провожаете, а сколько упреков и нареканий ждет вас за это при дворе!

— Пусть только кто-нибудь посмеет говорить о вас неуважительно, и он будет иметь дело с Луисом де Бобадилья! У кастильцев горячая кровь, а в нашем роду и подавно!

— Я бы не хотел, чтобы кто-либо за меня вступался. Тем более, что, если мы будем обращать внимание на все, что думают и говорят глупцы, нам не придется вкладывать меч в ножны. Пусть себе молодые дворянчики злословят в свое удовольствие, только вы не заставьте меня пожалеть о дружбе с вами!

Луис горячо запротестовал, но его задело обидное слово, и он тут же спросил:

— Вы говорите о дворянах, как будто сами не принадлежите к их числу, сеньор Колумб. Но ведь вы тоже, конечно дворянин?

— А если нет, ваши чувства и ваше мнение обо мне изменятся?

Дон Луис вспыхнул и мысленно выбранил себя за оплошность, но тут же без всяких колебаний и уверток ответил:

— Клянусь святым Педро, моим новым покровителем, я бы хотел, чтобы вы были дворянином, сеньор, хотя бы ради славы самого дворянства. Среди дворян слишком мало людей, достойных рыцарских шпор, и вы были бы для нас ценным приобретением!

— Все изменчиво в этом мире, юный мой друг, — улыбаясь, заметил Колумб. — Меняются времена года, день сменяется ночью, кометы появляются и исчезают, монархи становятся подданными, подданные — монархами, дворяне забывают о своих предках, а плебеи превращаются в дворян. В нашей семье есть предание, что некогда мы принадлежали к знатному роду, однако время и неудачи низвели нас до теперешнего скромного положения. Но если мне посчастливится во Франции более, чем в Кастилии, неужели дворянин Луис де Бобадилья откажется быть моим спутником в великом путешествии только потому, что его капитан не может предъявить дворянские патенты?

— Это была бы самая недостойная причина! Не думайте обо мне так плохо. Нам предстоит сейчас расстаться, — надеюсь, на время, — так позвольте мне быть с вами откровенным до конца! Каюсь, когда я впервые услышал о вашем замысле, я принял его за бред сумасшедшего…

— Ах, друг мой Луис! — прервал его Колумб, грустно покачивая головой. — Так думают слишком многие! Боюсь, что дон Фердинанд Арагонский и этот засушенный прелат, который говорил от его имени, держатся того же мнения.

— Простите меня, сеньор Колумб, если я невольно обидел вас. Но я был однажды несправедлив к вам и теперь хочу искупить свою вину. Да, раньше я тоже так думал и заговорил с вами только для того, чтобы посмеяться над вымыслами чудака. Не сразу проникся я доверием к вашей теории, но меня поразило, что ее отстаивает такой глубокий мыслитель и философ, как вы. Видимо, при этом я бы и остался, удовлетворив свое любопытство, если бы не особые обстоятельства глубоко личного характера. Вы, наверно, знаете, сеньор, что я принадлежу к одному из древнейших родов Испании и обладаю немалым состоянием. Несмотря на это, я не всегда оправдывал надежды, возлагаемые на меня моими опекунами, которые…

— Об этом не следует говорить, мой добрый…

— Нет, следует, клянусь святым Луисом! Я должен сказать все. Мною всегда владели две непреодолимые страсти, иной раз вытесняющие одна другую. Одна из них — любовь к странствиям, жгучее желание видеть новые страны, бродить по морям по воле ветров и волн. Другая — любовь к Мерседес де Вальверде, самой прекрасной, верной, доброй, ласковой и чистосердечной девушке во всей Кастилии!

— И к тому же дворянке, — улыбаясь, добавил Колумб.

— Сеньор, я не люблю, шутить, когда речь идет о моем ангеле-хранителе, — насупившись, ответил юноша. — Она не только дворянка, достойная оказать честь моему роду, — в ней течет кровь самих Гусманов! Так вот, из-за своей любви к бродяжничеству я утратил расположение многих и едва не потерял свою любимую. Даже моя родная тетка, ее опекунша, начала смотреть косо на мои ухаживания за Мерседес. Донья Изабелла, чье слово — закон для всех придворных дам, тоже настроена против меня, и теперь мне необходимо завоевать ее расположение, чтобы жениться на Мерседес. И вот я подумал, — как истинный рыцарь Луис решил все взять на себя, чтобы не выдать свою возлюбленную, — я подумал: а что, если мою склонность к странствиям направить на достижение какой-нибудь благородной цели? Например, такой, как ваша. Тогда мой недостаток превратился бы в достоинство в глазах королевы, а затем и всех остальных! С этой надеждой я пришел к вам, а потом ваши доводы окончательно убедили меня. Теперь ни один священник не верит так свято в бога, как я в то, что кратчайший путь к берегам Катая лежит через Атлантический океан; ни один ломбардец так не убежден, что его Ломбардия плоская, как я в том, что земля — это шар!

— Не следует говорить так непочтительно о служителях церкви, сеньор мой, — сказал Колумб и тут же с улыбкой добавил: — Значит, вас привлекли на мою сторону два таких мощных союзника, как любовь и разум? Сначала любовь, как более сильная, преодолела первые преграды, а затем разум довершил дело? Что ж, так часто случается: любовь торжествует в начале, разум — в конце!

— Я не отрицаю могущества любви, сеньор, ибо сам я не в силах с нею бороться, — продолжал Луис. — Теперь вы знаете мою тайну, знаете мои намерения, и мне нечего больше от вас скрывать, А потому я торжественно клянусь, — при этих словах Луис обнажил голову и поднял глаза к небесам, — последовать за вами в это путешествие по первому же зову, на любом судне, из любого порта, как только вы пожелаете! Даю эту клятву в надежде, во-первых — послужить богу и церкви, во-вторых — увидеть берега Катая и, наконец, — завоевать донью Мерседес де Вальверде!

— Принимаю ваш обет, сеньор, — проговорил Колумб, пораженный искренностью и пылом юноши. — Хотя, если уж держаться истины, вы бы могли перечислить вышеупомянутые причины в обратном порядке!

Луис был настолько увлечен своими мыслями, что даже не заметил шутки.

— Через несколько месяцев я стану полновластным хозяином своего состояния, — продолжал он, — и тогда ничто, кроме запрета самой королевы, не помешает нам снарядить по крайней мере одну каравеллу. Надеюсь, что денег хватит и на две, если только опекуны за годы моей юности не опустошили все мои сундуки. Дон Фердинанд мне не указ — я служу старшей ветви рода Трастамары, и холодные расчеты короля меня не удержат.

— Ваши намерения великодушны, и ваши чувства делают честь такому благородному и смелому юноше, как вы, но принять это предложение я не могу. Было бы недостойно Колумба, если бы он воспользовался даром столь доверчивой души и столь горячей головы. Да к тому же главное и не в этом! Мне необходима поддержка какого-либо могущественного государя. Даже сам Гусман не решился бы взяться за такое обширное предприятие! Без высокого покровительства все наши открытия пойдут на пользу другим: ими воспользуются португальцы или еще кто-нибудь, а мы останемся ни при чем.

Я чувствую в себе силы совершить славный подвиг, но он должен быть осуществлен в полном соответствии с величием замысла и цели… А теперь, дон Луис, простимся! Если во Франции мне улыбнется счастье, вы обо мне услышите. О спутнике с таким благородным сердцем и твердой рукой я могу лишь мечтать! Но пока вам не следует больше искушать судьбу. В Кастилии я конченый человек. Знакомство со мной не пойдет вам на пользу. А потому говорю еще раз: здесь мы должны расстаться!

Луис де Бобадилья горячо запротестовал, уверяя, что мнение других ему безразлично. Однако более умудренный годами и опытом Колумб не мог позволить доверчивому юноше из-за дружбы с ним рисковать своим будущим. Сам-то он стоял много выше людской молвы, но сейчас речь шла не о нем.

Простились они тепло. Колумб был растроган искренностью и глубоким волнением юноши, тем не менее, отъехав не очень далеко от города, они все-таки расстались: Колумб поехал дальше, а дон Луис де Бобадилья повернул назад. Кровь Луиса кипела от ярости при мысли обо всех унижениях и оскорблениях, которые, как он догадывался, пришлось претерпеть его новому другу.

Совсем иные чувства обуревали Колумба. Семь мучительных лет он убеждал государей и знать Испании помочь ему снарядить экспедицию. Сколько лишений, насмешек и даже оскорблений пришлось ему вынести за эти долгие годы, — лишь бы не потерять даже тех немногих сторонников, которых ему удалось приобрести среди наиболее свободомыслящих и просвещенных умов! Пытаясь сделать сильных мира сего еще могущественнее, он сам едва зарабатывал себе на пропитание. Каждый луч надежды, как бы ни был он слаб, Колумб ловил с жадной радостью, и каждое новое разочарование встречал со стойкостью, достойной самых закаленных сердец. Но теперь он переживал особенно горькие минуты.

Когда Изабелла снова призвала его, самые радужные мечты овладели душой Колумба. Однако он терпеливо ждал конца осады, сохраняя холодное достоинство и философическую покорность судьбе, которым научился за последние годы. Но вот приблизился решительный час, и все его светлые надежды рухнули. Он думал, что его намерения будут понятны, его самого оценят и его возвышенный замысел осуществится. А вместо этого на него по-прежнему смотрели как на безумца, словам его не верили, в услугах его не нуждались. Блистательные планы, вынашиваемые годами, рухнули в один день, оказанная ему ненадолго милость лишь возбудила несбыточные надежды, и теперь разочарование было еще мучительнее и горше.

Поэтому нет ничего удивительнее, что, когда Колумб остался один на дороге, даже его непоколебимая душа дрогнула. Мореплаватель уронил голову на грудь. Пришел тот горький час, когда прошлое заслоняет грядущее, когда все сладостные упования тонут в волнах перенесенных страданий.

Семь лет, проведенных в Испании, были потеряны напрасно! А впереди его ждали, может быть, еще более долгие и трудные испытания, которые тоже могли кончиться ничем. Ему шел уже шестидесятый год, жизнь ускользала от него, а великая цель была по-прежнему недостижима.

И все же высокая решимость поддерживала его. Ни на один миг не возникало у него мысли о том, чтобы поступиться своими правами, либо сомнения в осуществимости великого замысла. Тяжко было у него на душе, но он сохранял все свое мужество.

— Есть же бог всемогущий! — воскликнул Колумб. — Он должен знать, что хорошо, что плохо, и ему я вверяю себя!

Некоторое время мореплаватель ехал молча, потом глаза его сверкнули, едва приметная улыбка осветила суровое лицо, и он пробормотал:

— Да, господь что-то мешкает, но все равно мы доплывем до язычников, даже не знающих его имени!

После этой короткой вспышки чувств суровый мореплаватель, чьи волосы были уже белы как снег от забот, трудов и лишений, уверенно продолжал свой путь. Он сознавал, что создан для великих дел, а в остальном спокойно полагался на судьбу. И, если тяжелые вздохи временами вырывались из его груди, лицо его сохраняло горделивую непроницаемость; если печаль и разочарование терзали его сердце, оно было достаточно сильно, чтобы вынести и эту боль.

Оставим теперь Колумба на вьючной тропе, пересекающей равнину Вега, и поспешим обратно в Санта-Фе, ко двору Фердинанда и Изабеллы, возвратившихся туда после нескольких дней, проведенных в Альгамбре.

Луис де Сантанхель, человек пылких чувств и великодушных порывов, был одним из тех редких избранников, чей разум намного опережает свое время. Просветленное воображение позволяло ему многое предвидеть, не сбиваясь с истинного пути.

Расставшись с Колумбом, Сантанхель и его друг Алонсо де Кинтанилья направились к королевскому дворцу. Оба горячо обсуждали постыдное решение совета, вынудившего славного мореплавателя навсегда покинуть Испанию. Дерзкий на язык сборщик церковных доходов не стеснялся в выражениях, хранитель кастильской казны и старый друг Колумба от него не отставал. И к тому времени, когда они дошли до королевских покоев, у обоих созрело решение попытаться еще раз уговорить королеву, чтобы она спешно вернула Колумба и согласилась на его условия.

Изабелла охотно принимала своих приближенных, в чьей преданности и честности была уверена. То было время всевозможных церемоний, строгостей сложного этикета, которым особенно славился кастильский двор, но по отношению к тем, кто был ей любезен, королева не соблюдала никаких формальностей, кроме самых необходимых для поддержания хорошего тона и приличий. Поэтому, когда Сантанхель и Кинтанилья попросили аудиенции, Изабелла тотчас ответила согласием, как бы давая заранее понять, что им ни в чем не будет отказа.

Королева приняла обоих сановников, окруженная своими любимицами: среди них, разумеется, находились маркиза де Мойя и донья Мерседес де Вальверде. Король, как обычно, занимался в соседнем кабинете своими расчетами и писанием приказов. Государственные дела составляли для него отраду и отдохновение; ничто его так не веселило, как стол, заваленный бумагами, от которых любой другой пришел бы в отчаяние. На коне он был рыцарем, во главе армии — полководцем, на совете — мудрецом, и вообще Фердинанда можно было бы назвать великим, если бы не низменность всех его побуждений.

— Что привело вас сюда в столь ранний час, сеньор Сантанхель и сеньор Кинтанилья? — спросила Изабелла с улыбкой радушной хозяйки. — Надеюсь, вы явились не как просители — для этого время еще неподходящее!

— Когда приносишь дар, а не прошение, всякое время бывает подходящим, милостивая сеньора! — с живостью возразил Луис де Сахтанхель. — Мы здесь не для того, чтобы испрашивать себе милости, а для того, чтобы указать вашему высочеству, каким образом в короне Кастилии мог бы засиять несравненный алмаз, перед которым померкли бы все остальные.

Торопливая, взволнованная речь Сантанхеля и смелость его слов удивили Изабеллу. Однако к его нраву она привыкла, а потому не выказала особого неудовольствия.

— Разве у мавров есть еще одно королевство, которое можно завоевать? — спросила она шутливо. — Или, может быть, уважаемый сборщик церковных доходов предлагает поход на Иерусалим?

— Нет, вашему высочеству надо только принять со смирением и благодарностью ниспосланный выше дар, а не отвергать его, — ответил Сантанхель, почтительно и нежно целуя протянутую ему руку, чтобы немного смягчить резкость своих слов. — Знаете ли вы, милостивая моя госпожа, что сеньор Христофор Колумб, на коего мы возлагали столько надежд, сегодня сел на мула и покинул Санта-Фе?

— Я этого ожидала, сеньор, хотя и не знала, что он уже уехал. Мы с королем поручили рассмотреть его предложение архиепископу Гранадскому и другим достойным советникам, и они нашли условия генуэзца столь дерзкими и непомерными, что согласиться на них — значило бы пренебречь нашим долгом и унизить наше достоинство. Тому, кто предлагает столь сомнительное предприятие, следовало бы вести себя поскромнее. Многие считают его просто безумцем!

— О нет, сеньора! — возразил Сантанхель. — Человек, готовый ради чести отказаться от самых своих сокровенных надежд, достоин всяческого уважения! Колумб понимал, что приносит вам целую империю, и требовал соответственной награды.

— Тот, кто недостаточно высоко ценит себя сам, не может ожидать высокой оценки от других, — добавил Алонсо де Кинтанилья.

— А кроме того, — продолжал Сантанхель, не давая королеве даже вставить слово, — о характере человека и о его намерениях можно судить лишь по его делам. Если он добьется успеха, разве его открытие не затмит прочие? Обойти кругом землю следом за солнцем — разве это не доказательство премудрости творца? А богатства, которые хлынут в Арагон и Кастилию? Ведь они же неисчислимы! Поистине я поражен: как могла государыня, обычно столь мудрая и прозорливая, отказаться от такого великого и славного дела!

— Вы горячитесь, мой добрый Сантанхель, — с беззлобной улыбкой заметила Изабелла, — а когда горячишься, легко можно забыться. Конечно, в случае успеха нас ждет и честь, и выгода. А в случае неудачи? Если мы облечем Колумба потомственным званием вице-короля еще не открытых стран, а он их вовсе не откроет, что будут тогда говорить о мудрости наших советников? Кто возместит тогда непоправимый ущерб, нанесенный чести двух корон?

— Узнаю в этих речах сеньора архиепископа! — воскликнул Сантанхель. — Этот прелат не верит Колумбу, а когда не веришь, легче всего придумать отговорки. Без риска нет и славы! Взгляните на наших соседей португальцев, ваше высочество. Сколь много они получили от своих открытий! Но разве можно сравнить это с тем, что предлагает Колумб? Мы знаем, сеньора, что земля круглая…

— А вы в этом уверены? — раздался вдруг голос короля, который вышел из своего кабинета и незаметно приблизился

К спорившим, привлеченный необычным тоном беседы. — Что, это твердо установлено? Наши доктора в Саламанке не могли прийти к единому мнению по этому основному вопросу. И, клянусь святым Яго, мне он самому не ясен!

— А если не круглая, то какой же она может быть? — возразил Сантанхель, мгновенно поворачиваясь к королю, как опытный боец к новому противнику. — Может ли хоть один доктор из Саламанки или откуда бы то ни было утверждать, что земля плоская, что у земли есть край, что можно стать на этот край и прыгнуть на солнце, когда оно будет прятаться на ночь? Разумно ли это, сеньор? И как это совместить со священным писанием?

— А может ли хоть один доктор из Саламанки или откуда бы то ни было утверждать, — с важным видом возразил король, хотя спор этот, в сущности, мало его занимал, — что есть страны, где люди ходят головами вниз, где дожди идут вверх и где моря не выливаются на облака, хотя поддерживающая их земля находится не под ними, а над ними?

— Объяснить эту великую тайну, сеньор дон Фердинанд, милостивый мой государь, под силу разве что одному Колумбу! Мы только знаем — это доказано, — что земля представляет собой шар, и все же моря везде остаются на своем месте. Корпус корабля много больше верхушки мачт, однако сначала мы замечаем именно мачты, когда сам корабль еще скрыт выпуклой поверхностью океана. Раз это так — а все, кто бывал на морс, могут это подтвердить, — почему же океанские воды не разольются везде ровно, хотя бы на наши берега? Да потому, что земля всюду шарообразна. Но если земля круглая, значит, можно обойти вокруг нее по воде, а равно по земле, описав круг или часть его. Колумб намеревается проложить путь к подобному подвигу, и государь, который его поддержит, тем самым прославится на веки веков гораздо более, чем какой-нибудь завоеватель. Вспомните, сеньор: весь восток населен язычниками и глава нашей церкви охотно дарует власть над ними любому христианскому монарху, который принесет им свет истинной веры. Верьте мне, донья Изабелла, если какой-нибудь другой король согласится на требования Колумба, он получит все выгоды от его открытия. И тогда враги Испании с победными гимнами поплывут вокруг земли, в то время как наш народ будет горестно сожалеть о том, что сегодня мы упустили счастье из рук!

— Куда направился сеньор Колумб? — с живостью осведомился Фердинанд: последние слова Сантанхеля мгновенно пробудили в нем политика. — Наверно, снова к дону Жуану Португальскому? — Нет, сеньор, к королю французскому, чья любовь к Арагону уже вошла в поговорку.

Фердинанд пробормотал что-то сквозь зубы и взволнованно зашагал по комнате. Не было еще на свете человека, менее расположенного рисковать своими деньгами без полной уверенности в барыше, однако мысль о том, что кто-то другой может поживиться благодаря его промаху, тотчас вызвала у Фердинанда нестерпимую зависть, которая всегда определяла его жестокую и расчетливую политику.

Совсем иные чувства испытывала Изабелла. Желание послужить церкви давно склоняло ее на сторону Колумба. Она сочувствовала его великому и благородному замыслу и ожидала от его свершения немалой славы и больших результатов. Только война с маврами, имевшая для нее главным образом религиозное значение, мешала ей более подробно ознакомиться с идеями и планами мореплавателя. Поэтому ей стоило больших усилий согласиться с настояниями своего исповедника и отвергнуть условия Колумба. Тем более, что в ее отношении к генуэзцу играло свою роль и чисто женское сочувствие к Мерседес. Не зная, на что решиться, королева взглянула на прекрасную девушку, которая сидела, онемев от волнения, бледная, трепещущая, как воплощение пылкой и чистой любви.

— А что скажет об этом важном деле дочь моя маркиза? — спросила королева, как всегда обращаясь в минуту сомнения к своей верной подруге. — Неужто мы должны унизиться до того, чтобы призвать назад этого высокомерного генуэзца?

— Не называйте его высокомерным, сеньора, — ответила маркиза, — ибо он много выше подобных чувств. Лучше думайте о нем, как о человеке, который точно знает, чего он хочет. Я полностью согласна с хранителем церковной казны. Страшно подумать, какой урон понесет Кастилия, если вскоре будет открыт целый новый свет и те, кто поддержит Колумба, станут с насмешкой указывать на нас и говорить, что слава этого открытия была у нас в руках и что мы ее так легкомысленно упустили…

— А все из-за какого-то титула! — вставил Сантанхель. — Из-за клочка пергамента, из-за пустого звука!

— О нет! — возразила королева. — Многие полагают, что требования Колумба много выше того, что он может дать, даже если сбудутся все его чаяния.

— В таком случае, госпожа моя, эти люди просто не знают целей генуэзца. Подумайте сами, сеньора, разве это мало — на опыте доказать, что земля круглая? Ведь пока мы знаем это лишь в теории! А богатства, которые мы получим из восточных владений? Ведь именно оттуда приходят все сокровища: пряности, жемчуг, шелк, золото, серебро! Наконец, подумайте о прославлении имени божьего!

Изабелла перекрестилась. От одной мысли о грядущей славе Испании щеки ее зарделись, глаза засверкали, полная, но все еще статная фигура, казалось, сделалась еще величественнее.

— Боюсь, дон Фердинанд, что наши советники действительно поспешили, — проговорила она, обращаясь к мужу. — Столь великий замысел, пожалуй, заслуживает более щедрой награды.

Но королю было мало дела до всех этих возвышенных соображений: струны зависти и политического расчета звучали в его душе куда громче желания послужить интересам науки или церкви. Фердинанд считался мудрым и хитрым государем, что не всегда совместимо с великодушием и справедливостью. Энтузиазм жены вызвал у него только усмешку, однако не отвлек от просмотра очередного документа, поданного ему секретарем.

— Ваше высочество судит так, как подобает донье Изабелле Кастильской, когда речь идет о славе церкви и чести ее короны, — заговорила Беатриса де Кабрера, зная, что королева поощряет подобную смелость в своем интимном кругу. — Что до меня, то я бы охотнее услышала ваш приказ о возвращении Колумба, чем новые крики торжества по поводу нашей победы над маврами!

— Я знаю, что ты меня любишь, Беатриса! — воскликнула королева. — Есть еще на свете верные сердца!

— Мы все вас любим и чтим, ваше высочество, — продолжал Сантанхель, — и все печемся только о вашей славе. Представьте себе, сеньора, открытую книгу истории, где вслед за страницей, где запечатлены славные победы над маврами, записаны деяния еще более великие — открытие короткого и доступного пути в Индию, расширение владений церкви. Представьте себе, какие неисчислимые богатства хлынут в Испанию! К Колумбу нельзя подходить с меркой холодного мужского расчета, его предприятие нуждается в благородной, поддержке женщины, готовой ради славы божьей и благополучия церкви рискнуть многим.

— О нет, сеньор Сантанхель, как можно так говорить! Супруги неразделимы, а вы одновременно оскорбляете и льстите!

— Я просто не в силах скрыть разочарование, а если язык мой слишком дерзок, то лишь потому, что я болею за вас душой. Увы! Если французский король примет отвергнутые нами условия, сраму не оберешься, тогда уж Испании вовек не поднять головы! — Сантанхель, вы уверены, что генуэзец отправился во Францию? — неожиданно спросил король своим резким и властным голосом.

— Я знаю это от него самого, ваше высочество. Да, да, сейчас он уже старается позабыть нашу кастильскую речь и ломает себе язык над французским произношением. Сеньора, — Сантанхель вновь обратился к королеве, — только ханжи и безмозглые рабы суеверий могут отрицать справедливость идей Колумба. Древние философы думали так же, как он. Пусть малодушным его замысел кажется слишком рискованным, даже безумным, но, если бы португальцы не пустились в просторы Атлантики, они никогда не открыли бы своих островов! О господи, боже мой! У меня вся кровь закипает, когда я думаю о том, чего достигли эти луизитанцы, пока мы здесь, в Кастилии и Арагоне, дрались с неверными из-за каких-то нескольких гор и долин и препирались из-за их столицы!

— Сеньор, вы забываете о чести своих государей и о долге перед богом! — остановила его маркиза де Мойя, вовремя заметив, что Сантанхель в запальчивости перешел границы дозволенного. — Завоевание Гранады — одна из побед нашей церкви, и она одна прославит обе короны на веки веков. Сам глава католиков признал это, и все добрые христиане думают так же.

— Я не хочу преуменьшать наши успехи, донья Беатриса, — ответил Сантанхель. — Я только думаю о том, что победа Колумба дала бы церкви власть еще над миллионами и миллионами душ!

Маркиза, всегда стоявшая на страже интересов королевы, что-то возразила, и между нею, Сантанхелем и Алонсо де Кинтанилья завязался оживленный спор. Тем временем Изабелла отвела короля в сторону, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. Королева была серьезна и явно взволнованна, Фердинанд, как всегда, держался холодно, осторожно, хотя и весьма почтительно: с первой же встречи и до последних дней он относился к Изабелле с глубоким уважением. Придворные уже привыкли к подобным сценам: король настолько же славился своей уклончивостью и осмотрительностью, насколько королева — великодушием и пылкостью, особенно когда речь заходила о каком-нибудь добром деле.

Эта тихая беседа продолжалась около получаса. Временами Изабелла смолкала, прислушиваясь к тому, что говорят в дру гом углу, затем снова начинала убеждать своего супруга.

Наконец Изабелла оставила Фердинанда, который преспокойно вернулся к просмотру своих бумаг, и медленно двинулась к возбужденному кружку придворных. Теперь все они в один голос громко сожалели об отъезде Колумба — слишком громко даже, по мнению снисходительной хозяйки. Впрочем, она надеялась, что ее приближение умерит их пыл. Взглянув на Мерседес, королева остановилась. Девушка сидела в стороне и, забыв о своем рукоделии, жадно прислушивалась к речам приближенных королевы.

— Я вижу, ты не принимаешь участия в этом горячем споре, дитя мое, — заметила Изабелла, заглядывая во взволнованное лицо Мерседес. — Разве Колумб тебя больше не интересует?

— Мои уста молчат, сеньора, потому что неопытной молодости больше пристала скромность, но сердце мое говорит!

— Что же говорит твое сердце, дитя? Ты тоже думаешь, что любая награда за услуги генуэзца не будет слишком велика?

— Раз уж вы удостоили меня такой чести, ваше высочество, я скажу то, что думаю, — ответила прелестная девушка, и бледное лицо се порозовело от волнения. — Я верю, что это великое дело ниспослано вам в награду за все совершенное вами во славу нашей веры. Я думаю, что сама судьба привела Колумба к вашему двору и удерживала его здесь семь долгих лет, когда он терпел всяческие невзгоды, но все же не отказался от своего замысла. И я верю, что этот последний призыв в защиту его не может быть не услышан!

— Ты слишком восторженна, дочка, особенно когда речь идет об этом путешествии, — возразила королева. — Но твое желание помочь Колумбу меня весьма трогает.

В ту минуту Изабелла не имела ни времени, ни желания разбираться в своих собственных чувствах, которые возникли у нее под влиянием множества самых разнообразных причин. Но этот короткий разговор с влюбленной девушкой сыграл свою роль, и, когда королева подошла к группе почтительно расступившихся перед нею придворных, разумные, хотя и слишком смелые речи Луиса де Сантанхеля показались ей уже гораздо убедительнее. Правда, Изабелла все еще колебалась. Расчетливый супруг только что указал ей, что сокровищницы обоих королевств пусты и что страна истощена войной.

— Скажите, сеньор Сантанхель, какая сумма нужна Колумбу, чтобы снарядить экспедицию, как он намеревался?

— Он просит всего-навсего две легкие каравеллы, сеньора, и три миллиона мараведи — сумма, которую любой молодой повеса истратит на свои развлечения за несколько недель!

— Да, это немного, — согласилась Изабелла, все более увлекаясь мыслью о благородстве целей смелого путешествия. — Сумма поистине невелика, однако супруг мой государь сомневается, найдется ли сейчас в сокровищницах обоих королевств даже такая малость.

— Какая обида, что из-за горсти золота мы можем упустить столь блестящий случай раздвинуть пределы христианства и прославить Испанию! — воскликнула донья Беатриса.

— Действительно, это было бы слишком обидно, — заметила королева. Сейчас щеки ее пылали от волнения почти так же ярко, как лицо Мерседес. — Сеньор Сантанхель, дон Фердинанд как король Арагонский не может принять участие в этом деле. Но я как королева Кастильская беру его под свое покровительство и сделаю все возможное, чтобы поддержать его на благо моих возлюбленных подданных. Если королевская казна пуста, моих личных драгоценностей вполне хватит, чтобы достать эту небольшую сумму. Я охотно отдам их в залог, лишь бы Колумб получил деньги, необходимые для доказательства своих теорий. Поистине значение их слишком велико, чтобы еще спорить и сомневаться!

Всеобщий крик восторга и восхищения встретил эти слова, ибо не так уж часто королевы соглашались расстаться со своими личными украшениями, будь то ради интересов церкви или кого-либо из подданных. Впрочем, главный сборщик церковных доходов быстро устранил все денежные затруднения, сказав, что может ссудить требуемую сумму из церковной казны под одно слово королевы Кастильской и что расставаться со своими драгоценностями нет никакой нужды.

— А теперь надо вернуть Колумба! — сказала Изабелла. — Вы говорили, что он уже в пути. Надо немедля сообщить ему о нашем решении!

— Ваше высочество! — воскликнул Алонсо де Кинтанилья, привлеченный цокотом копыт к окну. — Вот добровольный гонец, и уже снаряженный в дорогу! Во всем Санта-Фе вы не найдете человека, который с большей радостью сообщил бы генуэзцу эту весть, чем дон Луис де Бобадилья!

— Едва ли прилично давать такое поручение столь знатному рыцарю, — с сомнением заметила королева. — И в то же время каждая минута отсрочки усиливает обиду Колумба…

— Нет, сеньора, не отказывайтесь от услуг моего племянника! — с живостью воскликнула донья Беатриса. — Он будет только счастлив выполнить поручение вашего высочества!

— В таком случае, скорее зовите его сюда. Я не вправе медлить, когда главный участник великого путешествия с каждым шагом удаляется от нашего двора.

Один из пажей тотчас побежал за юным графом, и через несколько минут в приемной послышались шаги дона Луиса. Он вошел запыхавшийся, возбужденный, все еще пылая гневом из-за несправедливого изгнания своего нового друга. Да он и не скрывал своей неприязни к той, кто могла это предотвратить, и если бы королева сумела прочесть по его мрачным, горящим глазам его мысли, она бы поняла, что он считает ее виновницей крушения всех своих надежд. И все же юноша приветствовал ее хотя и сдержанно, но с должным почтением.

— Вам было угодно позвать меня, ваше высочество, — проговорил юный граф.

— Да, дон Луис, благодарю вас за то, что вы не замедлили прийти. Окажите мне услугу! Знаете ли вы, что сталось с сеньором Христофором Колумбом, генуэзским мореплавателем? Я слышала, вы были с ним довольно близки.

— Простите меня, сеньора, если у меня сорвется что лишнее с языка, но я должен высказаться, иначе сердце разорвется! Генуэзец сейчас отрясает прах Испании со своих ног и держит путь к другому двору, чтобы предложить там свои услуги, от которых ни один государь не должен был бы отказываться!

— Сразу видно, что вы не часто бываете при дворе, — с улыбкой заметила королева. — Но сейчас мы хотим воспользоваться вашей любовью к странствиям. Садитесь на коня и скачите вслед за сеньором Колумбом. Скажите ему, что все его условия будут приняты, и уговорите его вернуться. Я даю свое королевское слово, что он сможет отправиться в плавание, как только будут закончены все необходимые приготовления, а уж время отплытия пусть назначает сам.

— Сеньора! Донья Изабелла! Милостивая моя повелительница! Так ли я вас понял?

— В знак того, что слух вас не обманывает, вот вам моя рука дон Луис.

Эти ласковые слова и протянутая для поцелуя рука пробудили в сердце влюбленного юноши все надежды, которые он старался забыть с тех пор, как узнал, что его счастье зависит от милости королевы. Припав на колено, он почтительно поцеловал руку своей повелительницы, затем, не поднимаясь, спросил, желает ли она, чтобы он тотчас исполнил ее поручение.

— Встаньте, дон Луис, и поспешите обрадовать генуэзца да и всех нас тоже. Потому что с того мгновения, как все это предприятие вдруг предстало передо мной в чудесном новом свете, признаюсь, у меня словно камень на сердце, и я не успокоюсь, пока сеньор Христофор не узнает о нашем последнем решении.

Дважды повторять такой приказ Луису де Бобадилья не было нужды: со всей поспешностью, какую дозволял этикет, он раскланялся и через минуту уже сидел на коне. Мерседес при появлении своего возлюбленного укрылась в нише окна, откуда, по счастью, был виден весь двор. Дон Луис заметил ее силуэт, и, хотя пришпоренный скакун уже рванулся вперед, он осадил его с такой силой, что храпящий конь встал на дыбы. В юности чувства так быстро сменяются, влюбленные так легко переходят от отчаяния к радужным надеждам, что сейчас, когда глаза их встретились, в них сияли счастье и восторг. Ни Мерседес, ни Луис даже не думали об опасностях предстоящего путешествия, о том, как ничтожны шансы на успех и возвращение, о том, что тысячи причин могут еще побудить королеву отказаться от своего слова. Они забыли обо всем на свете!

Мерседес первая пришла в себя и подала Луису знак более не задерживаться. Снова гонец вонзил шпоры в бока благородного скакуна, искры посыпались из-под подков, и в следующий миг дон Луис де Бобадилья исчез из глаз.

Тем временем Колумб печально продолжал свой путь через Вегу. Расставшись с Луисом, он ехал медленно, часто останавливался и подолгу не двигался с места, опустив голову на грудь, как живое воплощение скорби. Благородная решимость, которую он выказывал на людях, сейчас почти покинула его. Поистине разочарование оказалось слишком горьким! На душе у него было невыносимо тяжело.

Так потихоньку добрался он до моста через Пиньос, где еще недавно происходило немало кровопролитных схваток, когда до его слуха донесся стук копыт. Обернувшись, Колумб увидел Луиса де Бобадилья, который мчался за ним на взмыленном скакуне.

— Радость! Радость! И тысячу раз радость, сеньор Колумб! — кричал нетерпеливый юноша, хотя находился еще слишком далеко, чтобы его слова можно было разобрать. — Слава деве Марии! Радость, сеньор, и ничего, кроме радости!

— Вот это неожиданность! — воскликнул мореплаватель. — Что заставило вас вернуться, дон Луис?

Однако юноша так запыхался, так спешил, что понять его скомканные, отрывистые фразы было довольно трудно. Колумб разобрал только, что Луис просит его немедленно повернуть назад.

— Но зачем я вернусь к этому неприветливому двору, где вечно колеблются и ни на что не могут решиться? — спросил он. — Разве мало я потерял времени, тщетно пытаясь принести им же пользу? Взгляните, юноша, на мои седые волосы и запомните: почти столько же лет, сколько вы живете на свете, я старался убедить правителей этого полуострова, что мой замысел осуществим, и все без толку!

— Но теперь будет толк! Изабелла, благородная королева Кастильская, поняла наконец значение ваших планов и дала свое королевское слово оказать вам поддержку и покровительство!

— Правда ли это? Может ли это быть, дон Луис?

— Меня для того и послали, чтобы скорее вернуть вас.

— Кто вас послал, мой юный сеньор?

— Сама донья Изабелла, моя милостивая повелительница.

— Знает ли она, что я не откажусь ни от одного из своих требований?

— Этого от вас никто и не ждет, сеньор. Наша великодушная королева согласна на все ваши условия и даже готова, как я слышал, заложить свои личные драгоценности, лишь бы экспедиция состоялась.

Колумб был глубоко тронут. На мгновение он снял шляпу и заслонился ею, словно устыдившись минутной слабости, А когда он снова открыл лицо, глаза его сияли от счастья и ни одна черта не выдавала недавней неуверенности. Долгие годы страданий были им позабыты в этот радостный миг! Он сказал, что согласен, и вместе со своим юным другом тотчас повернул обратно к Санта-Фе.

Глава IX

О, как прекрасен ум, соединенный

Со святостью! И как могуч напев

Земной обыкновенной арфы, если

Ее коснется гения рука!

Тогда над алтарем высоким веры

Возносятся торжественные звуки

И прославляют бога в небесах.

Джон Уилсон [30]

Колумба встретили его друзья — Луис де Сантанхель и Алонсо де Кинтанилья. Оба не находили слов от радости, и оба громко восхваляли Изабеллу. Все это вместе с заверениями дона Луиса убедило мореплавателя в серьезности намерений королевы и избавило от последних сомнений. Затем без всякого промедления его пригласили на аудиенцию.

— Сеньор Колумб, я рада вашему возвращению, — сказала Изабелла, когда генуэзец вошел и преклонил перед нею колена. — Теперь все недоразумения устранены. Надеюсь, отныне мы будем действовать сообща, стремясь к одной великой цели. Встаньте, сеньор, и вот вам залог моей дружбы и покровительства! — С этими словами королева протянула ему руку.

Колумб поцеловал ее и поднялся с колен. Все присутствующие преисполнились надежды, ибо, как это ни странно, именно с этого мгновения великая мечта начала облекаться плотью. После длительного периода, когда слова Колумба подвергались сомнениям, а сам он — насмешкам и унижениям, это был первый миг его признания и торжества.

— Сеньора, от всей души благодарю вас за доброту, — проговорил Колумб с серьезностью и благородством, которые немало способствовали его успеху. — Она мне особенно дорога, потому что сегодня я меньше всего на нее рассчитывал. Нам предстоят великие дела, и я верю, что все мы сумеем достойно исполнить свой долг. Надеюсь, что и король не откажет моему предприятию в своем высоком покровительстве.

— Вы служите Кастилии, сеньор Колумб, а в этом королевстве ничего не делается без согласия и одобрения короля Арагонского. Дон Фердинанд при всей его мудрости и крайней осторожности тоже склонился на вашу сторону, хотя и не столь поспешно, как увлекающая и доверчивая женщина.

— С меня довольно мудрости и доверия Изабеллы Кастильской, — ответил мореплаватель с такой искренностью и достоинством, что невозможно было не принять его комплимент. — Одного этого достаточно, чтобы впредь оградить меня от насмешек пустоголовых бездельников. Я возлагаю на вас все свои надежды. Отныне и, надеюсь, навсегда я слуга и подданный вашего высочества!

Правдивый тон и гордая осанка Колумба произвели на королеву огромное впечатление. До сих пор она его мало знала и ни разу не испытывала на себе того влияния, какое его вид и речь обычно оказывали на собеседников. Он не обладал утонченностью придворного, приобретенной годами праздной жизни, однако отсутствие внешнего лоска не могло скрыть сущности его возвышенной и могучей натуры, проявлявшейся буквально во всем. Умение властвовать над людьми и глубокая серьезность сочетались у Колумба с непоколебимой и пылкой верой в себя, которая придавала особую убедительность всем его словам и поступкам. Особенно высоко в нем было развито чувство справедливости в том смысле, как его понимали в те времена.

— Благодарю вас, сеньор, за такое доверие, — ответила Колумбу королева, удивленная и обрадованная его словами. — Пока бог не отнимет у меня власть и право решать, ваши интересы и судьба давно задуманного вами плана будут находиться под моим особым покровительством. Однако не следует забывать о короле: ведь он тоже примкнул к нам и теперь будет ждать результатов ваших открытий с таким же нетерпением, как и мы.

Колумб поклонился в знак согласия.

Тут дон Фердинанд вошел в залу и присоединился к разговору, словно для того, чтобы показать, что он тоже готов поддержать обещания своей жены.

— Наш беглец вернулся! — радостно обратилась Изабелла к мужу; глаза ее сверкали, и лицо раскраснелось не меньше, чем лицо Мерседес, которая находилась тут же и видела все происходящее. — Наш беглец вернулся, и теперь надо сделать все возможное, чтобы он без промедления смог отправиться в свое великое путешествие. Если ему действительно удастся достичь берегов Индии и Катая, это будет для христианской веры такое торжество, какое превзойдет по своему значению даже освобождение наших земель от мавров!

— Рад снова вас видеть в Санта-Фе, сеньор Колумб, — учтиво проговорил король и, обращаясь к Изабелле, добавил: — Если он сделает хотя бы половину того, на что вы, видимо, рассчитываете, нам не придется сожалеть о своем решении. Возможно, ему не удастся увеличить могущество королевства Кастильского, но, может быть, сам он, как кастильский подданный, обогатится настолько, что не будет знать, куда девать свое золото.

— Добрый христианин всегда найдет, на что употребить свои богатства, пока гроб господень остается во власти неверных, — отозвался Колумб.

— Как! Вы замышляете еще и крестовый поход? — быстро спросил Фердинанд своим резким, крикливым голосом. — И это одновременно с вашими открытиями?

— Да, ваше высочество. Именно на это я и хотел употребить те богатства, которые несомненно принесет открытие нового пути в Индию!

Энтузиазм мореплавателя вызвал у Изабеллы улыбку, хотя, по совести говоря, слова его встретили отклик в ее набожной душе. Жаль только, что век крестовых походов отошел навсегда!

Фердинанд тоже улыбнулся, но совсем с иными чувствами: он вдруг усомнился, разумно ли доверять этому сумасшедшему даже две легкие каравеллы и даже такую незначительную сумму, как три миллиона мараведи? Подумать только! Еще не приступив к осуществлению одного весьма сомнительного предприятия, он уже мечтает о новом, еще более безнадежном! Фердинанд с одинаковым недоверием относился и к открытию западного пути в Индию, и к крестовому походу на Иерусалим, так что было вполне достаточно чего-нибудь одного, чтобы возбудить всю его подозрительность. А тут перед ним стоял человек, который собирался осуществить первое, а в случае успеха уже помышлял о втором!

Отойдя в сторону, Фердинанд несколько минут серьезно раздумывал над тем, как ему избавиться от генуэзца, и, если бы разговор на этом и кончился, кто знает, может быть, холодная расчетливость короля и одержала бы верх над доброй волей и благими намерениями его жены. К счастью, беседа продолжалась, и, когда Фердинанд снова приблизился, он увидел, что Изабелла и Колумб настолько поглощены разговором, что никто из них даже не заметил его короткого отсутствия.

— Постараюсь ответить на вопрос вашего высочества, — говорил мореплаватель. — Я намереваюсь достичь владений великого хана [31] , потомка того монарха, которого посетил Марко Поло. В те времена многие при его пышном дворе выражали желание принять христианство, включая самого хана. В книге пророков сказано, что настанет день, когда вся земля будет чтить единого бога, и день этот, судя по многим приметам и знамениям, приближается. Для того чтобы утвердить во всех новых обширных владениях власть нашей церкви, понадобится лишь проповедь веры, поддерживаемая могуществом христианских государей.

— Да, видимо, это так, — согласилась королева. — Скажите, сеньор, эти Поло были миссионерами?

— Нет, всего лишь купцами, путешественниками. Они больше заботились о своей выгоде, но и о церкви не забывали. Сеньора, я полагаю, что вперед следует утвердить христианство на островах, а уж потом пронести крест по всему материку. Удобнее всего было бы начать с острова Сипанго. Думаю, там наша вера распространится с чудесной быстротой!

— А есть на этом Сипанго пряности или еще что-либо ценное, что может наполнить нашу казну и вознаградить нас за такой риск и расходы? — не совсем кстати вмешался в благочестивую беседу король.

Изабелла на секунду смутилась, но ничем не выдала своего недовольства.

— Судя по словам Марко Поло, ваше высочество, Сипанго — самый богатый остров на свете, — ответил Колумб. — Особенно много там золота, есть даже драгоценные камни и жемчуг. Да и вообще, весь Восток — это край неистощимых богатств и язычества. Видно, сама судьба соединила одно с другим, чтобы вознаградить христианского государя, который согласился распространить на эти земли власть нашей церкви.

Моря там изобилуют и не такими большими островами, как Сипанго, — Марко Поло насчитал их не менее семи тысяч четырехсот сорока. И на каждом из этих островов произрастает какое-нибудь ароматическое растение. Этими островами и я предполагаю заняться в первую очередь, милостивые сеньор и сеньора, чтобы послужить церкви и прославить оба королевства. Если нам удастся благополучно доплыть до Сипанго — а я полагаю, что при умелом управлении судами это можно сделать за два месяца, — мы освоимся там, а затем перейдем на материк и отправимся к великому хану в его королевство Катай. Тот день, когда моя нога ступит на землю Азии, будет днем славы для Испании и для всех, кто примет участие в этом великом плавании!

Пока Колумб спокойно, с глубокой убежденностью делился своими планами, Фердинанд не сводил с него проницательных глаз. Он уже не знал, что ему и думать. Холодный расчет призывал его к осторожности, но перечень фантастических богатств был слишком соблазнителен. Изабелла же слышала, вернее, думала только о спасении и обращении неверных, и получилось так, что король и королева, следуя каждый своим различным склонностям, окончательно решили осуществить замысел Колумба.

Далее началось подробное обсуждение условий генуэзца, и все они были приняты одно за другим. О возражениях архиепискона больше никто не вспоминал. Колумб мог быть удовлетворен: с ним разговаривали и выслушивали его пожелания так, словно он был монарх, заключающий торжественный договор с монархами. Даже его предложение взять на себя одну восьмую часть расходов по экспедиции при условии, что потом он будет получать одну восьмую всех доходов с вновь открытых земель, было принято без возражений. Таким образом, он сразу стал как бы равноправным компаньоном королевской четы: каждый рисковал своей долей и в случае успеха мог рассчитывать на соответствующую выгоду.

Луис де Сантанхель и Алонсо де Кинтанилья покинули дворец вместе с Колумбом. Они проводили его до дома, где он остановился, и простились с ним почтительно и дружески, стараясь смягчить боль недавней обиды и разочарования.

Когда Колумб удалился, Луис де Сантанхель, несмотря на широту своих взглядов и на то, что именно он оказал мореплавателю решающую поддержку, воскликнул:

— Клянусь всеми святыми, друг мой Алонсо, этот генуэзец вознесся так высоко, что я уже сомневаюсь, правильно ли мы поступили! Он разговаривал с королем и королевой, как равный с равными! — А кто помог ему в этом, как не вы, дон Луис? — возразил Алонсо де Кинтанилья. — Если бы не ваше смелое вмешательство — благодарите, кстати, донью Изабеллу, что она снесла все ваши дерзости, — с этим путешествием было бы покончено и генуэзец сейчас продолжал бы свой путь ко двору французского короля.

— О том, что сделано, я не жалею: чтобы не дать французам возгордиться, я бы и не на то еще пошел! Донье Изабелле, да благословят ее небеса за добрые намерения, не придется жалеть о столь ничтожной плате за столь благородное начинание, даже если оно кончится ничем! Но теперь, когда дело сделано, я сам поражаюсь, как могли королева Кастильская и король Арагонский согласиться на такие условия какого-то безвестного, безродного морского бродяги, у которого нет ни имени, ни денег, ни связей!

— Зато за него горой стоял Луис де Сантанхель!

— Да, что верно, то верно, — вздохнул сборщик церковной десятины. — И опять-таки не жалею — дело доброе и того стоит. Я только удивляюсь нашему успеху и тому, как держался сам Колумб. По совести говоря, я весьма опасался, как бы его непомерные требования нам все не испортили!

— А сами говорили королеве, будто это пустяки по сравнению с выгодами, которые принесет его путешествие!

— Удивляться тут нечему, достойный мой друг. Мы пускаемся на все, чтобы добиться цели, а когда добиваемся, испытываем лишь усталость, и тогда перед нами предстает другая сторона медали. Сейчас я просто изумлен своим собственным успехом! Что касается генуэзца, то он поистине удивительный человек, и в глубине души я его одобряю за то, что он предъявил такие требования. Если он добьется своего, никакие почести и титулы не будут для него слишком высоки! А если нет, ему от них будет мало толку, да и Кастилия потеряет немного.

— Я заметил, друг мой Сантанхель, что люди всегда смеются над претензиями пустозвонов, но если даже почтенный человек сам себя не ценит, то и остальные его не ценят. Может быть, именно высокие требования Колумба оказали ему самую большую услугу. Король и королева сразу почувствовали, что разговаривают с человеком, уверенным в себе и в своих замыслах.

— Да, наверное, так оно и есть, друг мой Алонсо. Люди часто думают о нас то, что мы сами о себе думаем, во всяком случае до тех пор, пока наши дела не слишком расходятся с нашими словами. Но у Колумба есть неоценимые достоинства, которые его спасают, что бы он ни делал и ни говорил: это рассудительность, умение себя держать и благородство чувств.

Ей-богу, когда я его слушал, мне казалось, что на него снизошло вдохновение!

— Ну что ж, теперь посмотрим, истинное это было вдохновение или нет, — отозвался Алонсо де Кинтанилья. — А признаться по чести, я тоже сомневаюсь, умно ли мы поступили.

Вот так говорили о Колумбе и его великом путешествии даже самые преданные, самые ревностные его друзья и покровители! Когда дело его казалось уже безнадежным, они шли на все, чтобы защитить его и поддержать, а теперь, когда он получил наконец возможность доказать свою правоту, в их души закралось недоверие и сомнение.

Однако Луис де Сантанхель и Алонсо де Кинтанилья, несмотря на подобные речи, сохранили верность своим прежним убеждениям. Достаточно было одного присутствия Колумба, чтобы от их мимолетных сомнений не осталось и следа. Ибо, как было уже замечено, спокойствие, твердость и глубокая уверенность в себе этого необычайного человека убеждали не только его ревностных сторонников, но и всех, кому доводилось его слышать.

Глава X

… Там на холмах поют!

Грустны и сладостны Испании напевы, —

Я помню вас. Изгнанника юдоль —

Вас вспоминать. О песни детства, где вы?

Какую пробуждаете вы боль!

«Лесное святилище»

После того как Изабелла дала свое королевское слово поддержать великий замысел Колумба, никто больше не сомневался в том, что экспедиция состоится, но никто и не придавал ей особого значения. Недавняя победа над маврами настолько занимала все умы, что это новое предприятие осталось почти незамеченным. И действительно, возможные, но весьма гадательные его последствия всем казались ничтожными по сравнению с завоеванием Гранады.

Впрочем, не всем: было одно юное и благородное сердце, счастье которого целиком зависело от успеха великого путешествия. Вряд ли нужно говорить, что речь идет о Мерседес де Вальверде.

Со всем пылом неискушенной, чистой души следила она за ходом событий. Надежды ее, казалось, уже близились к осуществлению. Мерседес испытывала глубокую, нежную радость, а временами — почти полное счастье. Однако, несмотря на без заветную любовь к Луису, она не утратила обычной своей рассудительности и прозорливости; наоборот, качества эти под влиянием чувства, пробуждающего все силы женской души, сейчас еще больше обострились. Поэтому она вовремя заметила недовольство королевы и своей опекунши и в душе согласилась с ними, ибо все возрастающая любовь к Луису отнюдь не ослепляла ее.

Мерседес никогда не забывала о том, какие обязанности налагают на нее ее имя и положение при дворе, и даже не помышляла о замужестве без согласия королевы. Она держалась с предельной скромностью и осторожностью, искренне надеясь, что ее возлюбленный сумеет сам доказать, что она сделала правильный выбор.

Тем временем в кругах, близких к Изабелле, стало известно, что договор с Колумбом надлежащим образом составлен, изложен на бумаге, скреплен подписями и вступил в силу. Пока длились все эти приготовления, Луис и не пытался встретиться со своей возлюбленной и даже случайно не видел ее ни разу. Но когда Колумб, покончив с делами при дворе, отбыл на побережье, юноша решил воспользоваться добротой своей тетки. Перед тем как покинуть Испанию, отправляясь в опасное плавание, он хотел заручиться обещанием, что в случае удачи его сватовство будет встречено благожелательно высокими покровительницами Мерседес.

— Я вижу, ты уже кое-чему научился у своего нового наставника! — с улыбкой ответила на просьбу юноши взыскательная, но добросердечная маркиза. — Ты тоже ставишь условия! Но не забывай, Луис: Мерседес не крестьянка, чтобы все решить вот так просто. В ней течет кровь древнейших испанских родов: по матери она Гусман, а по отцу принадлежит к семейству Мендосы. Кроме того, она одна из самых богатых невест Кастилии. И плохой бы я была опекуншей, если бы забыла о своем долге ради легкомысленного бродяги лишь потому, что этот бродяга — сын моего любимого брата!

— Ну хорошо, пусть донья Мерседес богата, знатна, красива, не говоря уж о ее чистоте, правдивости и тысяче других достоинств, — что из этого, донья Беатриса? Разве Бобадилья ей не пара?

— Что? И ты это говоришь серьезно? — воскликнула донья Беатриса. — Даже вспомнив о ее чистоте, правдивости и тысяче других достоинств? Да такому бродяге, как ты, нельзя доверить и десятой доли таких достоинств, иначе он их все растеряет в своих бесконечных странствиях!

Луису ничего не оставалось, как вместе с теткой посмеяться над самим собой. Но чтобы не уронить установившуюся за ним репутацию человека веселого и покладистого, он постарался не выдать досаду, вызванную ее словами.

— Я не могу, как ее высочество, называть вас «дочь моя маркиза», — ответил Луис с такой плутовато-льстивой улыбкой, что сердце доньи Беатрисы дрогнуло, настолько он в этот миг походил на ее брата, когда тот собирался ее о чем-нибудь попросить, — но зато я могу вас назвать «тетушка моя маркиза». И еще какая — золото, а не тетушка! Так неужели вы станете судить меня за старые грехи? А я-то надеялся, что теперь, когда Колумб должен вот-вот отплыть, вы меня простите во имя благородной цели его путешествия.

— Луис, неужели ты думаешь, что одного мужества достаточно, чтобы получить Мерседес? — возразила маркиза с той суровостью, какой частенько отличались ее слова и поступки. — Неужели ты только этим хочешь завоевать мое расположение? Наивный мальчишка! Разве ты не знаешь, что ее мать, Мерседес де Гусман, была подругой моего детства, самой близкой и любимой после ее высочества, и что перед смертью она доверила мне свое дитя? Болезнь ее длилась долго, и мы часто говорили с ней о судьбе сиротки. Конечно, мужем ее должен был стать лишь знатный человек, — но даже среди нас есть такие разные люди, что трудно было выбрать кого-либо заранее. Я думаю, бедная мать больше заботилась о счастье своей дочери, чем о собственной душе, и чаще молилась о ней, чем о себе. Ты не знаешь, Луис, как сильна материнская любовь! И тебе, конечно, трудно представить, что чувствовала моя подруга, думая о том, как ее нежная Мерседес будет жить одна среди равнодушных, чужих людей.

— Донья Беатриса, я надеюсь, молитвы святых отцов помогли ее материнской душе обрести райское блаженство! Но разве тетки не должны относиться к своим племянникам с такой же заботой, как матери — к дочерям?

— Нет, Луис, хотя мы и в кровном родстве, однако не в таком близком. Ты не восторженная и наивная девушка, и я тебе не любящая нежная мать.

— Клянусь святым Яго, неужели вы думаете, что Мерседес будет со мной несчастлива? Я тоже чувствителен, и, по чести сказать, даже слишком, и так же чистосердечен и постоянен, о чем вы можете судить по тому, что я всю жизнь любил одну Мерседес, хотя мог бы увлечься десятком других! И, если я не столь наивен, зато я молод, здоров, силен и смел, что для рыцаря гораздо важнее. Чего же вы еще хотите? Клянусь, я буду ей добрым мужем!

— И это ты-то, при своей ветрености, считаешь себя вполне достойным мужем для Мерседес де Вальверде? — Ах, тетушка, вы задаете такие странные вопросы! Кто же может быть вполне достоин такого совершенства? И все же я ей пара. Я не менее знатен, почти так же богат, ничем не хуже других рыцарей, а главное — она мне дороже собственной души, а это одно чего-нибудь да стоит. Я сделаю все, чтобы она была со мной счастлива!

— Да ты просто неопытный мальчишка с добрым сердцем, беззаботным характером и светлой головой, забитой всякими пустяками! — воскликнула донья Беатриса, невольно поддаваясь родственным чувствам, но все же возмущаясь дерзостью своего племянника. — Однако послушай меня и подумай хорошенько над тем, что я тебе скажу. Ты уже знаешь, что мать Мерседес перед смертью вверила мне судьбу своей единственной дочери. Незадолго до рокового часа мы с королевой сидели у ее изголовья, и тогда она обратилась к нам со словами, которых мы никогда не забудем. Мы поклялись сделать все возможное, чтобы ее дочь была счастлива. Ты думаешь, что королева к тебе немилостива. И ты даже посмел в недостойных речах утверждать, что ее высочество чересчур заботится о благополучии своих подданных и вмешивается в дела, которые ее не…

— О нет, донья Беатриса! — поспешил прервать ее Луис. — Вы ко мне несправедливы! Да, мне было горько, когда я на себе почувствовал, что донья Изабелла не верит в мою любовь и постоянство. Однако я никогда не сомневался в ее праве распоряжаться нашими жизнями. Мы все знаем благородство королевы, знаем, что она ничего не делает ради каприза или из желания проявить свою власть!

Все это дон Луис высказал так горячо и убежденно, что трудно было усомниться в его искренности.

Если бы люди знали, к чему может привести даже одно слово, они бы больше думали и меньше болтали, а сплетники вообще исчезли бы из всех слоев общества!

Луис де Бобадилья никогда не заботился о выражениях и не думал о том, что говорит. И тем не менее этот сорвавшийся с его уст быстрый ответ сослужил ему добрую службу и во многом определил его дальнейшую судьбу. Такая похвала по адресу Изабеллы тронула сердце маркизы, боготворившей свою царственную подругу и повелительницу. Она не замедлила передать слова Луиса королеве, и та, зная правдивость доньи Беатрисы, поверила в них безоговорочно.

Изабелла при всех ее добродетелях была всего лишь женщина. Когда она узнала, что, несмотря на ее холодность к нему, юный граф Луис де Льера отзывается о ней с глубоким почтением и высоко ценит ее достоинства, о которых и она сама была не менее высокого мнения, королева, в свою очередь, стала снисходительнее к его недостаткам и начала думать, что, пожалуй, напрасно принимала заблуждения молодости за порочные склонности. Но мы забежали слишком вперед. Первым же следствием ответа Луиса было то, что выражение лица его тетки смягчилось и она более благосклонно отнеслась к просьбе племянника позволить ему повидаться с Мерседес.

— Может быть, я была к тебе несправедлива, Луис, — сказала донья Беатриса, выдавая этим перемену, происшедшую в ее чувствах, — Но теперь я вижу, что ты помнишь о своем долге перед королевой и ценишь ее сердце. Выказывая уважение и любовь к донье Изабелле, ты только выигрываешь в моих глазах, ибо кто не может оценить добродетельную женщину, вообще недостоин женской любви.

— Разве я не доказал обратного своей привязанностью к вашей воспитаннице, тетушка? Разве сам мой выбор не является как бы залогом истинности и верности моих чувств?

— Ах, Луис! Да ведь любой воспылал бы нежными чувствами к такой богатой и знатной невесте, если она к тому же самая красивая девушка в Испании!

— Значит, вы считаете меня лицемером, маркиза? Вы обвиняете сына вашего брата в недостойном притворстве? Неужели вы думаете, что золото и земли невесты могут повлиять на такое чувство, как любовь?

— Не просто земли, а чужестранные, далекие, к которым так влечет! — улыбаясь, ответила донья Беатриса. — Нет, Луис, тот, кто тебя знает, никогда не посмеет назвать тебя лицемером. Мы с королевой верим в искренность и силу твоей любви, но именно потому и боимся.

— Как! Неужели вы цените притворные чувства выше истинных? — вскричал юноша. — Неужели напускная лицемерная любовь вам дороже честной мужественной страсти?

— Именно такая честная мужественная страсть, как ты говоришь, может скорее всего возбудить ответные чувства в нежном сердце девушки. Такая страсть для нее — настоящее испытание, если только голова ее не забита тщеславными помыслами. И чем бескорыстнее любовь, тем скорее она находит отклик. Два родственных сердца сливаются в одно естественнее, чем две капли воды, мой племянник! Если бы ты не любил Мерседес всерьез, мой дорогой родственник, ты мог бы с нею петь и смеяться, сколько тебе угодно, в любое время, дозволенное приличиями, и меня бы это ничуть не тревожило.

— Если я действительно дорогой для вас родственник, те тушка, почему же мне нельзя хотя бы взглянуть на вашу воспитанницу, которая…

— … которая находится под особым покровительством королевы Кастильской!

— Пусть так. Но чем род Бобадилья не угодил королеве Кастильской?

И Луис, пользуясь благоприятной минутой, принялся так упрашивать, умасливать и уговаривать свою тетушку, что та в конце концов не устояла и дала слово переговорить с королевой о его желании повидаться с Мерседес. А согласие королевы было необходимо, потому что Изабелла, зная о родственных чувствах маркизы к своему племяннику, заранее условилась с ней, чтобы молодые люди встречались как можно реже, — так-то оно спокойнее!

Донья Беатриса сдержала свое слово. Пересказав Изабелле свою беседу с племянником, она попутно упомянула и о его чувствах к своей королеве. Лестные его слова не замедлили принести свой первый плод: королева не стала возражать против свидания нашего героя с Мерседес.

— Они ведь не государи! — заметила она с печальной улыбкой, и трудно было понять, что в ней отразилось: внезапная грусть или просто воспоминание о чувствах, которые давно угасли и никогда уже не оживут. — Ведь только царствующие особы вступают в брак по расчету, даже не зная друг друга. Часто видеться им, конечно, не следует, но было бы жестоко лишить их возможности проститься. Юноша отправляется в опасное плавание, исход которого никому не известен. Так пусть перед долгой разлукой выскажет свои чувства, пусть уверит любимую в своей преданности! Если ваша воспитанница действительно питает к нему склонность, память об этом свидании скрасит ей немало тяжелых часов, когда дон Луис будет уже далеко.

— И подольет масла в огонь! — добавила маркиза де Мойя.

— Этого мы не можем знать, добрая моя Беатриса, — возразила королева. — Тому, кто свято верит, не страшны соблазны и испытания. Мерседес никогда не забудет о своем долге, Она слишком долго жила воображением, и было бы неразумно оставлять нашу восторженную подопечную во власти ее грез, К тому же действительность далеко не так привлекательна, как мечты! Да и ваш племянник ничего не потеряет: если у него перед глазами постоянно будет образ той, кого он так усердно домогается, он приложит все силы, чтобы плавание закончилось успешно.

— Я весьма опасаюсь, ваше высочество… Ведь самые мудрые предположения не много значат в сердечных делах!

— Может быть, ты и права, Беатриса, однако дон Луис скоро уезжает, и я не вижу причины отказывать ему в прощальном свидании. Скажи ему, что я не возражаю, и заодно напомни, что ни один гранд не должен покидать Кастилию, не простившись со своей государыней!

— Ах, ваше высочество! — рассмеялась маркиза. — Это милостивое и лестное напоминание дону Луису покажется суровым упреком. Ведь он столько раз покидал страну, не простившись даже со своей родной теткой!

— Тогда он уезжал без определенной цели, а теперь принимает участие в благородном и серьезном деле, — разница немалая, и надо ему показать, что мы это понимаем.

Дав таким образом маркизе понять, что Луис может повидаться с Мерседес, королева заговорила о другом.

Что касается ее подруги, то маркиза де Мойя отнеслась к своим обязанностям опекунши более строго, чем сама королева, Не говоря уж о прямой ответственности за свою воспитанницу, она опасалась, что такая поблажка Луису вызовет подозрения, будто она сама хлопочет об этом почетном и выгодном для ее племянника браке. Но слово королевы было для доньи Беатрисы законом, и при первой же возможности она сказала Мерседес, что Луису разрешено с нею проститься перед далеким и полным опасностей плаванием.

Наша героиня встретила это известие с тем смешанным чувством тревоги и счастья, радости и смущения, которое охватывает юное сердце перед встречей с любимым. Она была уверена, что Луис не отправится в столь трудную экспедицию, не попытавшись увидеться с ней наедине, но сейчас Мерседес едва не сожалела о том, что маркиза и королева согласились на это свидание. Однако постепенно эти противоречивые чувства уступили место нежной печали, которая все усиливалась по мере того, как приближался час разлуки.

Мерседес уже не радовалась, что ее возлюбленный с такой готовностью принял ее совет отправиться вместе с Колумбом. Порой она восхищалась его мужеством и готовностью совершить подвиг во славу церкви, порой гордилась тем, что он единственный из всей кастильской знати рискнул последовать за генуэзцем, но иногда сомнения вновь овладевали ею, и она с тоской думала, что, может быть, не любовь, а тяга к странствиям и приключениям толкнула его на этот шаг. Чем невиннее и чище любовь, тем мучительнее ее колебания и неуверенность в себе!

Донья Беатриса решила быть милостивой к влюбленным. Как только Луис явился к ней в день отъезда, она сразу сообщила ему, что Мерседес его ждет у себя. Граф Луис де Льера торопливо поцеловал руку маркизы де Мойя, кое-как покончил с прочими, обычными в те времена изъявлениями уважения младшего к старшей, и к тому же близкой родственнице, и поспешил к своей возлюбленной.

Мерседес была предупреждена заранее и встретила его спокойно; только щеки ее слегка розовели от волнения да печальные и кроткие глаза сияли ярче обычного. Однако при виде Луиса невольный возглас вырвался у нее, и она чуть не бросилась к нему навстречу. В последнее мгновение, устыдившись своих чувств, она сдержалась и лишь доверчиво протянула ему руку.

— Мерседес! — воскликнул юноша, осыпая ее руку горячими поцелуями. — Последнее время увидеть вас труднее, чем открыть неведомый Катай генуэзца Колумба! Донья Беатриса и донья Изабелла охраняют вас строже, чем архангелы райские врата!

— Может быть, это необходимо, Луис? Может быть, вы действительно опасны?

— Неужто вы думаете, что я собираюсь похитить вас, словно какой-нибудь испанский рыцарь мавританку? Посажу на круп своего коня и отвезу на каравеллу, чтобы вместе с вами отправиться на поиски пресвитера Иоанна и великого хана?

— Вы, может быть, и способны на подобные безумства, Луис, но вряд ли вы думаете, что я на это соглашусь.

— Разумеется, нет! Вы поистине образец осмотрительности во всем, что касается нашей любви!

— Луис! — воскликнула девушка, и непрошеные слезы хлынули из ее глаз.

— Простите меня, Мерседес! Любимая, дорогая, простите! Но эти жестокие отсрочки, эта холодная осторожность сводят меня с ума! Кто я по-вашему: безвестный нищий, авантюрист или кастильский рыцарь?

— Вы забываете, что кастильянкам знатного рода не дозволено оставаться с глазу на глаз даже с благороднейшими рыцарями. Только милость ее высочества и снисходительность моей опекунши и вашей тетушки позволили нам встретиться наедине.

— Наедине! Вы называете это «наедине» и говорите об особой милости ее высочества, хотя знаете, что за нами следит пара глаз и что нас подслушивает пара ушей! Я боюсь говорить даже шепотом, чтобы случайно не оторвать от размышлений вон ту почтенную сеньору! — И Луис де Бобадилья показал глазами на открытую дверь в соседнюю комнату, где с молитвенником в руках тихо сидела дуэнья его возлюбленной.

— Вы говорите про мою добрую Пепиту?

Мерседес рассмеялась. Она знала Пепиту с раннего детства, привыкла к ней, как к собственной тени, и в наивности своей не могла даже представить, что та может кого-либо стеснять.

— Она почему-то была очень недовольна, когда узнала о нашем свидании, — продолжала Мерседес. — Пепита говорит, что благородные девушки так поступать не должны и что моя бедная мамочка, будь она жива, никогда бы этого не допустила.

— То-то у нее такая внешность, что рука сама тянется к мечу! Зависть к вашей юности и красоте так и сочится из каждой ее морщины. Ну и лицо!

— Вы просто не знаете мою добрую Пепиту! У нее лишь один недостаток: она меня слишком любит и слишком балует.

— Ненавижу всех дуэний еще больше, чем мавров!

— Так говорят все юные сеньоры, — вдруг сказала Пепита, чьи чуткие уши слышали все, несмотря на молитвенник в ее руках. — Однако я знаю, что те же самые дуэньи, которые так неприятны влюбленным, со временем становятся весьма необходимы и приятны мужьям. Но раз уж вам так не нравится мое лицо и морщины, я могу закрыть дверь, и тогда вы не будете видеть меня, а я — слышать ваши любовные признания, сеньор рыцарь!

Все это было высказано необычным для дуэний изысканным слогом и совершенно добродушно, как будто дерзкие слова Луиса ничуть ее не задели.

— Нет, нет, Пепита, не смей закрывать дверь! — густо покраснев, закричала Мерседес и бросилась вперед, чтобы остановить дуэнью. — Что может граф де Льера сказать мне такого, чего бы ты не могла услышать?

— О, многое, дитя мое! — возразила дуэнья. — Благородный рыцарь собирался говорить о своей любви!

— И тебя это пугает? Ты же сама говорила мне, что любишь меня с того самого дня, как впервые взяла меня на руки!

— Если донья Мерседес думает о вашей любви то же самое, что о моей, плохо ваше дело, сеньор! — заметила, улыбаясь, дуэнья, стоя у полуприкрытой двери, — Надеюсь, дитя мое, — продолжала она, обращаясь к Мерседес, — вы не принимаете меня за веселого и знатного молодого щеголя, который принес свое сердце к вашим ногам? Разве могут мои простые слова привязанности сравниться со сладкими речами Луиса де Бобадилья, решившего покорить самую прекрасную девушку Кастилии?

Как ни была Мерседес наивна, но разницу между любовными речами Луиса и нежными словами своей кормилицы она понимала прекрасно. Девушка вспыхнула, отпустила дверь и закрыла лицо обеими руками. Воспользовавшись этим, Пепита затворила дверь. С торжествующей улыбкой Луис отвел свою возлюбленную к креслу, бережно усадил, а сам опустился подле нее на низенький табурет. Устроившись поудобнее, чтобы не сводить глаз со своего прекрасного кумира, юноша, воскликнул:

— Да эта дуэнья всем дуэньям пример! Я мог бы и сам догадаться, что вы не потерпели бы возле себя какую-нибудь вздорную сварливую старуху. Ваша Пепита — сущий клад! И если благодаря уму генуэзца, снисходительности королевы, своей собственной решимости и вашей доброй воле мне настолько повезет, что я сделаюсь вашим мужем, она может считать, что должность дуэньи останется за ней пожизненно!

— Вы забываете, Луис, — ответила Мерседес, смеясь над причудливостью своей мысли, — что если мужу по сердцу дуэнья, которую не выносил влюбленный, то влюбленному может понравиться дуэнья, которую муж не пустит и на порог!

— О черт! Такая головоломка не для Луиса де Бобадилья! Я привык думать и говорить просто. Мне ясно одно, и это я готов без всяких ухищрений доказать всем докторам Сала-манки и всем рыцарям на свете, будь то христиане или неверные: вы самая прекрасная, самая благородная, самая чистая и добродетельная девушка во всей Испании, и я люблю и чту вас так, как ни один человек на свете еще не любил и не чтил своей избранницы!

Слова восхищения всегда сладостны для женских ушей, тем более, когда их произносят с такой пылкостью, как Луис, Позабыв обо всем, что говорила ей дуэнья, Мерседес упивалась этими словами, каждое из которых находило отклик в ее сердце. Однако девичья застенчивость и слишком малый срок, прошедший с того дня, когда они впервые поведали друг другу о своих чувствах, мешали ей отвечать столь же откровенно.

— Я слышала, — сказала она, — что все юные рыцари, мечтающие блеснуть своим искусством в турнирах, говорят то же самое о своих дамах сердца, надеясь, что кто-нибудь их опровергнет и тогда им представится благоприятный случай показать свою доблесть и прославиться.

— Я это говорю только здесь, Мерседес, и мои слова никогда не выйдут за стены этой комнаты, разве только если какой-нибудь наглец осмелится оскорбить вас дерзким взглядом! Мы ведь живем не во времена странствующих рыцарей и трубадуров, когда мужчины совершали столько безумств, что казались еще хуже, чем были на самом деле. Тогда рыцари больше рассуждали о любви, теперь говорят меньше, а чувствуют глубже и сильнее. Но, кажется, я сам пустился в нравоучения, достойные Пепиты!

— Не смейтесь над Пепитой, Луис! — упрекнула юношу Мерседес. — Если бы не ее доброта, вы бы сейчас не могли так свободно говорить со мной и глядеть на меня. Кстати, о том, что вы называете нравоучениями Пепиты. На самом деле это подлинные слова благороднейшей доньи Беатрисы де Кабрера маркизы де Мойя, урожденной Бобадилья, если не ошибаюсь.

— Ну полно, полно! Мне все равно, чьи это слова, дуэньи или маркизы, если они обе держат взаперти такое прекрасное и благородное создание, как вы! Я слышал, вам, девушкам, рассказывают, будто мы, юноши, настоящие людоеды и что единственный способ попасть в рай — это открещиваться от нас, как от чертей. Зато потом, когда появляется подходящий жених, несчастное юное существо приходит в ужас от одной мысли, что ее хотят отдать на съедение какому-то чудовищу!

— Вы так судите по собственному опыту? Бедный, бедный! Нет, я думаю, что пытаться возбудить у юношей и девушек отвращение друг к другу — напрасный труд. Но боже, к чему вся эта пустая болтовня! Мы теряем драгоценные минуты, Луис, которые могут никогда не повториться. Скажите лучше, как идут дела у Колумба? Он еще здесь?

— Нет, Мерседес, Колумб уже уехал. Добившись от королевы всего, что ему было нужно, он сразу покинул Санта-Фе, облеченный всеми королевскими полномочиями. Теперь, если до вас дойдут слухи, что при дворе великого хана в Катае объявился некий Педро де Муньос, или Педро Гутьерес, вы будете знать, кто скрывается за этими именами.

— Мне было бы приятнее, если бы вы отправились в это путешествие под одним своим настоящим именем, Луис, а не под двумя вымышленными. Такая скрытность все равно ни к чему не приведет. Надеюсь, — при этих словах кровь прихлынула к щекам Мерседес, — вы уходите в это плавание не из каких-нибудь низких побуждений, которые следует скрывать?

— Конечно, нет, Мерседес! Но такова воля моей тетки. Что касается меня, то я бы начертал ваше имя на своем шлеме, поместил ваш герб на своем щите и объявил везде и всюду, что граф де Льера отправляется ко двору правителя Катая, чтобы бросить вызов всем тамошним рыцарям, если они посмеют утверждать, будто у них найдется дама прекраснее и благороднее Мерседес де Вальверде!

— Мы ведь живем не во времена странствующих рыцарей, сеньор, — смеясь, ответила Мерседес, хотя в действительности каждое слово Луиса доходило до самой глубины ее сердца и все жарче разжигало в нем пламя страсти. — Век странствующих рыцарей и трубадуров прошел, как вы сами сказали, дон Луис де Бобадилья. Наступил век разума, когда даже влюбленные рыцари трезво размышляют о достоинствах и недостатках своих дам. Но все это пустое. От вас, Луис, я ожидаю гораздо большего. Ведь не для того же вы, в самом деле, стремитесь в Катай, чтобы разъезжать там по дорогам в поисках великанов и прославлять мою красоту, надеясь, что кто-нибудь с этим не согласится хотя бы потому, что ему надоест ваше нелепое хвастовство! Ах, Луис! Теперь вы отправляетесь в поистине великое путешествие, которое прославит ваше имя на долгие годы! Когда мы оба состаримся, нам будет о чем вспоминать и будет чем гордиться!

С неизъяснимым наслаждением внимал юноша своей возлюбленой, которая от полноты чувств наивного сердца уже считала их соединенными общей судьбой. И, когда она умолкла, так и не осознав значения своих слов, он продолжал напряженно прислушиваться, как будто слова эти все еще звучали у него в ушах.

— Никакое самое благородное предприятие не пробудило бы во мне столько сил и решимости, как желание добиться вашей руки! — воскликнул Луис после минутного молчания. — Только ради вас я отправляюсь с Колумбом, только для того, чтобы получить согласие доньи Изабеллы. И я последую за генуэзцем хоть на край света, чтобы вы могли открыто гордиться своим избранником. Вы для меня больше, чем великий хан, любимая Мерседес, а за вашу любовь и улыбку я отдам весь Катай!

— Не говорите так, дорогой Луис! Вы сами не знаете, какая у вас высокая душа и как прекрасны ваши чувства. Замысел Колумба поразителен! Создать такое силой своего разума и воображения, и все это — одному! Я счастлива, что у него хватило на это мужества, но не только потому, что его путешествие прославит имя божье и принесет язычникам истинную, веру. Боюсь, не меньшую радость доставляет мне мысль, что ваше имя тоже навсегда будет связано с этим великим свершением. Вы достигнете благородной цели, и тогда все ваши недруги устыдятся и смолкнут, признав ваше мужество, волю и непреклонность.

— А если мы не доберемся до Индии? Что тогда, Мерседес? — спросил юноша. — Что если нам не помогут все наши святые и мы потерпим неудачу? Боюсь, что тогда даже вы со стыдом отвернетесь от злосчастного искателя приключений, над которым все будут смеяться, вместо того чтобы чествовать и прославлять, как вы ожидаете!

— Видно, вы меня плохо знаете, Луис де Бобадилья! — поспешно ответила Мерседес, и глубокая нежность прозвучала в ее словах; щеки ее вспыхнули и глаза засияли почти небесным светом. — Да, да, вы меня совсем не знаете! Я желаю, чтобы это путешествие принесло вам славу не только потому, что многие злословят и шушукаются за вашей спиной, а главное потому, что этим способом вы сможете быстрее завоевать расположение ее высочества. Но, если вы думаете, будто я отдала вам свое сердце только из-за того, что вы решились последовать за Колумбом, значит, вы не понимаете моих чувств и не знаете, сколько горя доставило мне это решение.

— Бесценная, возвышенная душа! Я недостоин вашей чистоты, вашей искренности и преданности! Прогоните меня прочь, чтобы я никогда больше не мог причинить вам горя!

— Нет, Луис, такое лечение будет хуже болезни, — с улыбкой возразила прелестная девушка; она снова вспыхнула и одарила юношу нежным взглядом. — Только с вами я могу быть счастлива, если так будет угодно судьбе, а без вас — навсегда несчастна!

После этого полный недомолвок и намеков разговор принял бессвязный характер, как бывает всегда, когда чувства влюбленных начинают опережать их мысли. Пересказать все, что они говорили, просто невозможно!

Луис, как обычно, был переменчив и порывист: то он клялся в любви и верности, то начинал ревновать и тут же раскаивался в своей ревности; временами все представлялось ему в самом мрачном свете, а через мгновение воображение уносило его в какой-то земной рай. Мерседес была взволнована, однако не забывала о своей девичьей гордости и скромности. На все уверения возлюбленного она отвечала с глубокой нежностью, умеряя его пыл, а когда он в своих восторгах и клятвах становился слишком смел или впадал в преувеличения, она останавливала его мягко, но достаточно решительно.

Беседа их продолжалась более часа, и вряд ли стоит говорить, что оба снова и снова клялись друг другу в верности и Луис бессчетное количество раз давал обеты никогда не жениться на другой. Когда пришло время расставаться, Мерседес открыла маленький ларец, где хранились ее драгоценности, и достала оттуда небольшой крестик, усыпанный сапфирами.

— Я не дарю вам свою перчатку, чтобы вы носили ее на своем шлеме на турнирах, — сказала она, вручая Луису залог своей любви, — Пусть этот святой символ напоминает вам о нашей великой цели и о той, кто будет ждать исхода вашего предприятия с не меньшим нетерпением и тревогой, чем сам Колумб! Глядя на него, вы сможете читать свои молитвы. Эти камни — сапфиры; они считаются залогом верности. Так пусть же верность будет залогом вашего благополучия, пусть эта вещица поможет вам сохранить любовь к той, кто ее подарил. Все это было высказано с грустной и легкой улыбкой, ибо в час разлуки Мерседес испытывала одновременно и тяжесть невыносимого горя, и полную уверенность в своей собственной любви.

Сапфировый крестик был сам по себе ценным подарком, но Луису он показался еще дороже благодаря значению, какое вложила в этот дар Мерседес.

— Вы позаботились о моей душе, любимая, — с улыбкой проговорил юноша, снова и снова целуя крестик. — Теперь, если даже правитель Катая и не перейдет в христианство, можете быть спокойны — я тоже не приму его веру! Боюсь только, что любой мой подарок покажется вам жалким и ничтожным по сравнению с вашим бесценным даром.

— Одну прядь ваших волос — вот все, чего я хочу, Луис, — ответила девушка. — Вы ведь знаете, я не нуждаюсь в драгоценностях!

— Если бы я думал, что вид моих спутанных волос доставит вам удовольствие, я бы отправился в плавание с тонзурой, как у священника, или обрился наголо, как неверный! Но у Бобадилья есть свои фамильные драгоценности, и невеста Бобадилья будет их носить. Это ожерелье, Мерседес, досталось мне от матери. Говорят, когда-то оно принадлежало королеве. Но из всех, кто его носил, вы будете самой достойной, любимая!

— Я не могу отказаться от вашего дара, Луис, — ответила Мерседес. — И все же я принимаю его с трепетом, потому что вижу в различии наших подарков разницу между нашими характерами. Вы выбрали блеск и роскошь, которые со временем ведут к пресыщению и никогда не дают полного удовлетворения, а я своим женским сердцем избрала постоянство. Боюсь, что какая-нибудь блестящая восточная красавица скорее вызовет ваше восхищение, чем скромная кастильянка, у которой нет иных достоинств, кроме верности и любви!

Юноша бурно запротестовал, и Мерседес подарила ему на прощание нежный и долгий поцелуй. Она разрыдалась на груди Луиса; в самый последний миг все ее чувства вырвались наружу, вся душа излилась в слезах. С трудом оторвался Луис от своей любимой. А вечером того же дня, в скромной одежде и под вымышленным именем, он пустился в путь к порту, где его уже ожидал Колумб.

Глава XI

Но где Гарольд, печальный странник мой?

Он вновь стихии волн себя вверяет.

Никто не машет вслед ему рукой,

Никто о нем притворно не рыдает.

Он суету людскую презирает

И прочь стремится: здесь он всем чужой.

Байрон. «Чайльд-Гарольд»

Не следует думать, будто вся Европа следила за нашими мореплавателями. В ту пору еще не было газет, которые так быстро, с торгашеской деловитостью разносят по свету правду и, видимо, искони неотделимую от нее ложь. Лишь немногие избранные знали о предстоящем путешествии Колумба. Поэтому никто из придворных не обратил внимания на исчезновение Луиса де Бобадилья, а если кто и заметил его отсутствие, то подумал, что он отправился в один из своих замков или снова пустился скитаться по свету, за что его немало порицали, считая подобное времяпрепровождение недостойным знатного человека.

Что касается самого генуэзца, то его отъезд не мог пройти незамеченным. При дворе ходили неясные слухи о том, будто Изабелла заключила с ним какое-то соглашение, по которому мореплаватель получил такое высокое звание и такие привилегии, что вряд ли сумеет их оправдать всеми своими будущими заслугами. Остальные же участники готовящегося плавания были слишком незначительны, чтобы привлечь к себе внимание: об их отъезде на побережье знал только узкий круг их родственников и знакомых.

Несмотря на всю дерзость замысла Колумба и огромное значение предстоящих открытий, экспедиция снаряжалась в одном из самых незавидных портов Испании, который славился только своими лихими моряками да еще разве тем, что был расположен за Гибралтарским проливом и потому частенько страдал от нападений африканских пиратов. Впрочем, выбор пал именно на этот портовый городишко еще и потому, что его жители совершили какую-то провинность, за что на них вместо штрафа или пени было возложено обязательство предоставить в распоряжение правительства две каравеллы с полным экипажем сроком на год. Такого рода наказания были, видимо, в ходу в те времена, когда мореходство считалось в Испании чуть ли не тяжким оброком портовых городов и когда военные корабли служили главным образом для перевозки сухопутных войск.

Городишко Палос де Могер, на который была наложена такая контрибуция, считался заштатным даже в конце пятна дцатого века, а сегодня он и вовсе превратился в рыбачий поселок. Подобно многим местам, обделенным природой, он был населен людьми суровыми, смелыми и весьма предприимчивыми, — насколько позволяло их невежество. Здесь не строи ли больших тяжелых карак; бедность и традиции заставляли жителей Палоса ограничиваться более легкими каравеллами или совсем небольшими фелюгами. Вот такие две каравеллы с экипажем и должен был получить Колумб. Кроме того, с ним отправлялся обычный для королевских экспедиций отряд солдат с офицерами. Это было все, чем пожаловали генуэзца после долгих и настоятельных просьб два королевства — Кастильское и Арагонское.

Но пусть читатель не думает, что в данном случае проявилось какое-то пренебрежение или недоверие к Колумбу со стороны Изабеллы. Объяснялась такая скупость состоянием ее казны, истощенной недавней войной с маврами, а также опытностью и скромностью самого великого мореплавателя, который прекрасно понимал, что для его плавания небольшие, легкие каравеллы будут гораздо удобнее и безопасней.

На расстоянии менее лиги от Палоса, на высоком скалистом мысу, стоит монастырь Ла Рабида, прославившийся тем, что Колумб нашел пристанище в его стенах. Семь лет назад, держа за руку своего юного сына, генуэзец постучал в монастырские ворота и попросил хлеба для усталого, голодного мальчика. Дальнейшее так хорошо известно, что нет никакой необходимости пересказывать эту историю еще раз. Прибавим только, что долгое пребывание Колумба в этом монастыре и дружба с гостеприимными францисканцами, видимо, повлияли на его решение остановить свой выбор на испанском дворе. В Ла Рабиде генуэзец впервые начал распространять свои идеи среди монахов и наиболее образованных окрестных жителей, и здесь он завоевал своих первых в Испании сторонников.

Несмотря на все это, королевский приказ о снаряжении двух каравелл привел моряков Палоса в смятение. В те времена даже плавание вдоль берегов Африки до экватора считалось сказочным подвигом! О лежащих на этом пути странах существовало тогда весьма смутное представление, и многие даже думали, что если плыть все время на юг, можно добраться до таких мест, где солнце сжигает все — и растения, и животных. Движение светил, суточное вращение Земли, причины смены времен года — смысл подобных явлений был непостижим даже для самых образованных людей, и если в этом направлении существовали какие-то догадки, то они были подобны первым робким лучам солнца, лишь возвещающим рассвет. Чему же тут удивляться, если простодушные и невежественные моряки Палоса восприняли приказ королевы как смертный приговор всем, кто вынужден будет его исполнять!

В те дни считалось, что где-то за неведомыми пределами океан сливается с небом, превращаясь в своего рода хаотическую бездну. В воображении моряков этот хаос рисовался как страшная пропасть, куда морские течения и водовороты увлекают все корабли, переступившие роковую черту. Многие были уверены, что где-то есть край земли, откуда стремительные течения незаметно увлекают все в пустоту.

Так обстояли дела к середине июля. Однажды, когда Колумб находился в монастыре Ла Рабида в обществе своего давнишнего друга и приверженца, настоятеля Хуана Переса, в келью вошел послушник и доложил, что у ворот какой-то чужестранец настойчиво спрашивает сеньора Христофора Колумба.

— Похож он на королевского гонца? — спросил мореплаватель. — После неудачи Хуана де Пеньялосы [32] их высочествам приходится дополнительно подтверждать свои повеления, иначе они не выполняются!

— Не думаю, сеньор, — ответил послушник. — Гонцы королевы появляются на взмыленных конях, кричат, спешат, угрожают, а этот молодой кабальеро приехал на крепком андалузском муле и ведет себя весьма скромно.

— Он назвал свое имя?

— Даже два, сеньор: он сказал, что его зовут Педро де Муньос, или Педро Гутьерес, без титула «дон».

— Превосходно! — воскликнул Колумб, порывисто обернулся к двери, но тут же овладел собой. — Я жду этого юношу, он мне нужен. Приведи его прямо сюда, без лишних церемоний.

— Какое-нибудь придворное знакомство, сеньор? — выжидательно спросил монах.

— Этот юноша, жаждущий славы и приключений, решил отправиться с нами. Он из знатной семьи и весьма богат, но опекуны не разрешают ему до времени тратить свое состояние. Однако сейчас оно ему и не понадобится: достаточно того, что он рискует своей жизнью. Впрочем, не знаю, можно ли говорить о риске, когда мы никак не можем даже снарядить экспедицию, несмотря на все приказы короля и королевы!

При этих словах дверь отворилась, и в келью вошел Луис де Бобадилья. Юный граф отказался от условностей, связанных с его высоким титулом, и явился в скромной дорожной одежде, более приличествующей рядовому матросу, нежели человеку его звания. Он сердечно и с уважением приветствовал Колумба, затем отвесил смиренный поклон францисканцу. Мореплаватель чувствовал, что этот изящный и беспечный юноша по-настоящему увлекся его замыслом и готов на все, лишь бы отправиться вместе с ним.

— Добро пожаловать, Педро, — проговорил Колумб. — Вы приехали вовремя, ваше присутствие и помощь сейчас могут быть весьма полезны. Первый приказ королевы, по которому я должен получить две каравеллы, остался невыполненным, Со вторым, дающим мне право конфисковать два любых подходящих судна, дела тоже обстоят неважно, хотя из дворца сюда специально прислали сеньора Пеньялосу с предписанием наложить на город и порт пеню в двести мараведи за каждый просроченный день. Эти болваны выдумывают бог знает что, запугивая и себя и своих соседей! Мне кажется, я теперь так же далек от осуществления моих надежд, как и тогда, когда еще не приобрел дружбу отца настоятеля и высокого покровительства доньи Изабеллы. Не так-то легко, друг мой Педро, видеть, как гибнут твои мечты, особенно когда стремишься послужить во славу науки и на общее благо!

— Я привез вам добрые вести, сеньор, — ответил юноша. — По дороге от города Могера мы ехали с неким Мартином Алонсо Пинсоном [33] . Это бывалый моряк, и я с ним когда-то плавал. Мы с ним долго говорили о ваших делах и затруднениях. Он сказал, что вы его знаете, сеньор Колумб. Судя по его словам, этот Пинсон уверен, что вас ждет удача.

— Да, да, я его знаю, добрый Педро. Он всегда внимательно слушал меня и соглашался, как благоразумный и опытный мореплаватель, потому что он на самом деле весьма искусен в кораблевождении. Но вы, кажется, сказали, что тоже его знаете?

— Да, сеньор. Мы плавали вместе, один раз на Кипр, а другой — до острова Англия. В таких дальних плаваниях люди хорошо узнают друг друга, и я о сеньоре Пинсоне неплохого мнения.

— Вы еще слишком молоды, сын мой, — заметил настоятель монастыря, — чтобы судить о таких опытных и старых моряках, как Мартин Алонсо. Здесь он считается человеком влиятельным и весьма богатым. Тем не менее я рад слышать, что он не изменил своего прежнего мнения об этом путешествии, а то я уже думал, будто и он колеблется.

Дон Луис хотел уже высказать все, что думает об этом весьма влиятельном и богатом Пинсоне, но взгляд Колумба предостерег его и напомнил, что ему следует забыть о своем высоком звании, памятуя лишь о скромной роли Педро де Муньоса.

— Это звучит обнадеживающе и, возможно, приблизит наше отплытие в Катай, — проговорил мореплаватель. — Насколько я понял, вы с вашим добрым знакомым Мартином Алонсо разговаривали по дороге от Могера к Палосу, не так ли?

— Да, сеньор, он-то и сказал мне, где найти адмирала, причем назвал вас полным титулом, дарованным вам королевой, и в этом я вижу явный признак дружеского расположения, потому что все остальные, к кому я здесь обращался, награждали вас совсем иными титулами.

— Мне не нужны люди, которые не склонны признавать мою власть или не доверяют моим познаниям, — сурово проговорил мореплаватель, словно предупреждая юношу, что тот еще может отказаться от своего намерения, пока не поздно.

— Клянусь святым Педро, моим покровителем, — со смехом воскликнул Луис, — в Палосе и в Могере я слышал совсем другое! Там говорят, будто ни один человек с морским загаром не решается высунуть нос на улицу, боясь, что его тотчас схватят и отправят в Катай по неведомому пути, которого никто еще не проходил, разве только во сне! Несмотря на это, один смелый человек по доброй воле готов последовать за вами хоть на край света, сеньор Колумб, если земля окажется плоской, или обойти вокруг нее, если она действительно круглая. Этот человек — Педро де Муньос, и он пойдет за вами не ради презренного золота или прочих благ, которые так дороги людям, а из одной любви к приключениям, облагороженной любовью к самой прекрасной и чистой девушке Кастилии!

Настоятель Хуан Перес с изумлением уставился на юношу, пораженный его смелой речью и вольным обращением; обычно Колумб внушал людям такое почтение, что в его присутствии мало кто осмеливался на подобное легкомыслие даже тогда, когда генуэзец еще не получил звания адмирала и вице-короля. Откуда же было бедному монаху знать, что перед ним в обличий Педро де Муньоса стоял человек гораздо более высокого круга, хотя и не занимавший никакой официальной должности! Поэтому старик не удержался, чтобы еще раз не уколоть дерзкого юнца, который так непринужденно говорил со столь уважаемым человеком.

— Мне кажется, сеньор Педро де Муньос, — начал он, — если это действительно ваше имя, хотя ведете себя вы, как какой-нибудь герцог, маркиз или граф, — мне кажется, вы обращаетесь с его милостью адмиралом так же непочтительно, как с нашим земляком, достойным Мартином Алонсо. Подчиненный должен быть скромнее и не отпускать всяких шуточек о своем начальнике, да еще в таких вольных выражениях!

— Приношу вам свои извинения, святой отец, а также адмиралу, хотя, надеюсь, он поймет меня, даже если я его чем-нибудь и задел! Я только хотел сказать, что знаю вашего земляка Мартина Алонсо как старого товарища по плаванию, что сегодня мы с ним проехали вместе несколько лиг [34] и что под конец разговора он выразил готовность подтолкнуть своим могучим плечом телегу экспедиции, застрявшую если не в топкой трясине, то, во всяком случае, в прибрежном песке, для чего он и явится сюда, в достойный монастырь Ла Рабида. А что касается меня, то я могу лишь добавить, что готов следовать за досточтимым сеньором Колумбом куда угодно!

— Прекрасно, добрый мой Педро, прекрасно! — оживился адмирал. — Я вполне верю вашей искренности и благородным побуждениям, — пусть это вас утешает, пока другие не убедятся в том же. Но больше всего меня радует весть о решении Мартина Алонсо: он ведь действительно может оказать нам добрую услугу, святой отец, хотя за последнее время его рвение и начало как будто ослабевать.

— Конечно, может, и он это сделает, если только захочет по-настоящему, — отозвался францисканец. — Мартин — самый прославленный кормчий на всем нашем побережье! Правда, я только со слов этого юноши узнал, что он бывал на Кипре, но мне известно, что он доходил на севере до Франции, а на юге — до Канарских островов. Скажите, сеньор адмирал, а до Катая много дольше, чем до Кипра?

Колумб улыбнулся и покачал головой, словно желая подготовить своего друга к горькому разочарованию.

— Хотя Кипр и лежит неподалеку от святой земли, захваченной неверными, Катай находится гораздо дальше, — ответил мореплаватель. — Я не льщу себя надеждой и не стану обманывать тех, кто за мной последует, будто мы быстро доплывем до берегов Индии, ибо до них, должно быть, не менее восьмисот, а то и тысячи лиг [35] .

— Какое страшное и утомительное путешествие! — в ужасе воскликнул францисканец, в то время как Луис стоял с беспечной улыбкой: ему было безразлично, тысяча лиг или десять тысяч, лишь бы плавание было полно приключений и привело его в объятия Мерседес. — Да, да, путь страшный и утомительный! — продолжал монах. — Но все же я верю, сеньор адмирал, что вам суждено его открыть и проложить дорогу тем, кто последует за вами!

— Будем надеяться, — ответил Колумб. — А вот и доказательство, что наши надежды не напрасны! — добавил он. — Я вижу, сеньор Мартин Алонсо пожаловал к нам, и в немалой спешке!

Мартин Алонсо Пинсон, чье имя уже знакомо читателю, был одним из тех, кто оказал генуэзцу немалую помощь в осуществлении его грандиозного замысла. Он вошел в келью взволнованный и озабоченный, как это сразу подметил зоркий глаз Колумба. Бедный настоятель Хуан Перес окончательно перестал что-либо понимать, когда его прославленный земляк сначала приветствовал какого-то Педро и лишь затем адмирала и его самого. Но францисканец так и не успел выразить свое негодование по поводу столь явного нарушения приличий, потому что Мартин Алонсо заговорил первым, да так горячо, что монах сразу понял — гость явился сюда не с дружеским визитом, а по важному делу.

— Я вне себя, сеньор адмирал! — начал Мартин Алонсо. — Упрямство моряков Палоса, не желающих выполнять приказ королевы, ни на что не похоже! Я сам житель этого города и один из тех, кто всегда со вниманием прислушивался к вашим словам о западном пути в Азию, хотя и не во всем с вами соглашался. До сих пор я не знал, как далеко зашло преступное неповиновение моих сограждан, пока не встретился в дороге со своим старым знакомым, доном Педро, то есть, я хотел сказать, сеньором Педро де Муньосом, здесь присутствующим. Он хоть и приехал издалека, однако сразу разглядел все козни смутьянов, которые затевались у меня под носом. Но, сеньор адмирал, вы-то должны знать, из какого теста слеплены люди! Говорят, они разумные существа, а вместе с тем лишь один из ста дает себе труд над чем-либо поразмыслить. Поэтому можно будет легко склонить многих на вашу сторону, да так, что сами они ничего не заметят.

— Поистине это справедливо, — вставил настоятель. — Человек — животное, способное понимать и усваивать, но зачем ему еще думать и размышлять? И богу неугодно, и церкви накладно! Делами церковными занимается духовенство, так что неразумным и невежественным людям незачем над этим ломать голову. Так же и в мореходстве: лучше на корабле иметь одного кормчего, чем сотню. И, хотя человек создан существом разумным, в жизни людям гораздо чаще приходится повиноваться, не размышляя, нежели размышлять, не повинуясь. — Все это верно, святой отец и добрый мой сосед, во всяком случае в Палосе никто с вами не станет спорить. Кстати, раз уж об этом зашла речь, должен сказать, что больше всего препятствий на пути сеньора адмирала нагородила ваша церковь! Каждая старуха на паперти вопит, что земля не может быть круглой, что это, мол, ересь, несовместимая со священным писанием. И, если уж говорить всю правду, их в этом поддерживают многие послушники из вашего монастыря. Конечно, что спросишь со старой женщины, которая всю жизнь провела в долине и ни разу не взбиралась на вершину горы! Даже мне, моряку, избороздившему океан, и то нелегко было бы поверить, что земля круглая, если бы мы не видели сотни раз, как над горизонтом сначала появляются верхушки матч или же кресты церквей, хотя верхние паруса много меньше самих каравелл, а кресты — храмов. Но у нас, у моряков, свой способ убеждать людей, а у священников — свой, так что, пока я буду вколачивать в головы матросов Палоса более здравые мысли, вы досточтимый отец настоятель, пустите в ход свое духовное влияние, чтобы урезонить женщин, а заодно приструните вашу слишком ревностную братию!

— Если я вас правильно понял, сеньор Пинсон, вы всерьез заинтересовались моим предприятием и хотите принять в нем прямое участие?

— Совершенно справедливо, сеньор адмирал. Разумеется, если мы сговоримся насчет условий, как вы сговорились с нашей государыней доньей Изабеллой. Я уже беседовал с доном… Я хотел сказать, с сеньором Педро де Муньосом… Что за пристрастие к титулам! Чего доброго, оно у меня еще перейдет в опасную привычку!.. Так вот, я уже говорил с ним об этом, и, когда узнал, что даже такой рассудительный юноша собирается последовать за вами, это настолько меня воодушевило, что и я решил принять участие в вашей экспедиции. Мы с сеньором де Муньосом немало поплавали вместе, и я буду только рад еще раз побывать в такой славной компании!

— Это радостная весть, Мартин Алонсо! — воскликнул настоятель. — Благослови господь тебя и всех, кто решится вместе с тобой на сей доблестный и благочестивый подвиг! В Палосе, сеньор адмирал, поддержка Пинсона значит куда больше покровительства короля и королевы, ибо если они — наши государи, то он для здешних моряков — сам император, и слово его — закон. Теперь я не сомневаюсь, что с каравеллами задержки не будет!

— Раз уж вы действительно решили принять участие в нашей экспедиции, сеньор Мартин Алонсо, — с достоинством сказал Колумб, — то, уж конечно, обдумали и свои требования, Вы принимаете те условия, которые я вам уже предлагал?

— Принимаю, сеньор, хотя денег в наших кошельках сейчас меньше, чем во время нашего первого разговора. С этим могут возникнуть трудности, а обо всем остальном, я думаю, мы с вами быстро договоримся.

— Что касается восьмой части расходов, которую я по договоренности с королевой взял на себя, то теперь это не столь существенно: я надеюсь найти иной источник средств, — при этих словах Колумб невольно взглянул на мнимого Педро, а Мартин Алонсо многозначительно хмыкнул, уловив его взгляд — Гораздо больше меня смущают упрямые и нерадивые матросы, убедить которых сможете только вы. Пойдемте в соседнюю келью и обсудим все пункты договора, пока отец настоя гель побеседует тут с нашим юным гостем.

Францисканец не стал возражать, и Колумб с Пинсоном удалились, оставив Хуана Переса и нашего героя одних.

— Итак, вы серьезно решили сопровождать адмирала в этом великом путешествии, сын мой, — проговорил настоятель, пристально разглядывая Луиса, на которого раньше не обратил особого внимания. — С виду вы больше похожи на молодого придворного. Придется вам отвыкать от своих широких замашек — наши каравеллы для них слишком тесны!

— Я плавал на пинассах, галерах, караках, фелюгах, фустах, каравеллах [36] и прочих судах, святой отец, и сумею вести себя при адмирале, как если бы он был самим доном Фердинандом Арагонским или недавно свергнутым со своего трона Боабдилом Гранадским, напрасно погубившим своих всадников в сражениях с нашими рыцарями.

— Все это громкие, заносчивые слова, сын мой, но должен вас предостеречь: на генуэзца они не подействуют. В нем есть нечто такое, что позволяет ему сохранять достоинство даже в присутствии самой доньи Изабеллы!

— Вы знаете нашу королеву, святой отец? — живо спросил Луис, снова позабыв о своей роли и обличий.

— Я знаю ее возвышенные мысли и чистую душу, потому что был ее исповедником. Конечно, все кастильцы ее любят, но никто не знает этой благочестивой государыни и превосходной женщины так хорошо, как ее духовный наставник.

Дон Луис кашлянул, поиграл рукоятью своей шпаги и наконец спросил о том, что его интересовало больше всего:

— Скажите, святой отец, а вам не приходилось исповедовать одну девушку, любимицу королевы, чья душа не менее чиста, чем душа самой доньи Изабеллы, за это я готов поручиться!

— Сын мой, ваш вопрос доказывает, что вам сначала не мешало бы поучиться в Саламанке или хотя бы ознакомиться с обрядами и установлениями нашей церкви, прежде чем пускаться в столь богоугодное плавание, как это. Разве вы не знаете, что нам запрещено выдавать тайны исповеди или делать сравнения между исповедующимися? Я уж не говорю о том, что донью Изабеллу ни с кем нельзя сравнивать, ибо она — образец благочестия для всех кастильцев. А та девушка, о которой вы говорите, может казаться людям весьма добродетельной, но в глазах церкви быть закоренелой грешницей.

— Хотел бы я перед отплытием из Испании услышать подобные слова от Гусмана или Мендосы или от кого-нибудь еще, кто не выстригает тонзуры, как вы, святой отец! — взорвался дон Луис.

— Вы слишком вспыльчивы и невоздержанны, сын мой, и говорите пустые слова, — возразил настоятель. — Ну что вы можете сделать, даже если услышите то же самое от Мендосы, Гусмана или Бобадильи? Впрочем, кого это вы так ревностно защищаете? Кто эта девушка?

— Не стоит говорить, действительно это пустые слова. Мы занимаем слишком различное положение, нас разделяет такая пропасть, что мы, наверно, никогда не сможем даже встретиться, да и нет у меня таких заслуг, чтобы она могла забыть о своей знатности и гордом имени.

— Значит, вы ее имя знаете?

— Знаю, святой отец. Я думал о донье Марии де Лас Мерседес де Вальверде, когда услышал ваше оскорбительное предположение. Но, может быть, вам самому посчастливилось узнать эту прославленную красавицу?

— Да, я знаю эту девушку, — ответил настоятель. — Когда я последний раз был в Гранаде, королевский духовник заболел, и я сам ее исповедовал, так же как и донью Изабеллу. Действительно, она достойна своей царственной госпожи, но ваше восхищение этой благородной девушкой похоже на преклонение перед красотой небесной звезды. На что вы надеетесь?

— Как знать, святой отец! Если наша экспедиция будет успешной, все мы добьемся почестей и высоких чинов. А чем я хуже других?

— Почестей вы, может быть, и добьетесь, да только донья… Но тут францисканец словно подавился, потому что едва не выдал тайну исповеди. Он-то хорошо знал тревоги и сомнения Мерседес, главной причиной которых была любовь к Луису! И именно он с благочестивым лукавством, может быть, сам того не подозревая, подсказал ей мысль, как обратить пристрастие ее возлюбленного к бродяжничеству на пользу дела и на благо их взаимной любви. Воспоминания о чистой страсти девушки были настолько живы, что Хуан Перес чуть не проговорился, и только долг и многолетняя привычка вовремя удержали его, а то, что успело сорваться с языка, показалось францисканцу вполне безобидным.

— Судя по словам сеньора Алонсо, вы немало странствовали, — продолжал он после минутного молчания. — Вам никогда не доводилось встречать, сын мой, некоего дона Луиса де Бобадилья, кастильского рыцаря, который также носит титул графа де Льера?

— Я его мало знаю, и мне нет дела до его титулов, — спокойно ответил Луис, решив показать францисканцу, что этот разговор ему совершенно безразличен. — Но видеть я его видел. Взбалмошный, дерзкий юнец, хорошего от него не жди!

— Боюсь, вы недалеки от истины, — подхватил Хуан Перес, печально покачивая головой. — А ведь говорят, что он доблестный воин, самый искусный во всей Испании. Какая жалость!

— Гм, может быть, может быть, — пробормотал Луис, чувствуя, что у него начинает першить в горле. — Но какой толк от доблести при таком скверном нраве? О нем редко кто отзывается с похвалой, об этом юном графе де Льера.

— Я думаю, он совсем не таков, каким кажется, — возразил простодушный монах, все еще не подозревая, с кем он говорит. — И я знаю людей, которые хвалят его… да что там хвалят — которые готовы отдать за него жизнь и душу!

— Святой отец! Назовите мне хоть одно или два имени! Кто эти люди? — воскликнул Луис с такой горячностью, что францисканец вздрогнул.

— А почему я должен их называть именно вам, мой юный сеньор?

— Потому… потому что… по многим причинам, самым возвышенным и самым важным! Во-первых, я молод, как вы сами видите, а для юноши добрый пример лучше всякого наставления. Во-вторых, я сам питаю некоторое пристрастие к бродяжничеству, и мне будет полезно узнать, как другие справляются с этим недостатком. И, наконец, сердце мое успокоится, если… Впрочем достаточно и двух причин, а какая вам больше нравится, выбирайте сами!

Хуан Перес был добрым христианином, образованным священником и ученым с широкими взглядами, но в мирских делах и страстях человеческих он разбирался не лучше наивного ребенка. Однако он был все же не настолько прост, чтобы не заметить странного поведения своего собеседника и не уловить некоторых необычных подробностей. Первое подозрение возникло у него, когда Луис упомянул полное имя нашей героини. Затем настоятель направил разговор по избранному им руслу, и вскоре загадка начала проясняться.

— Послушайте, юный сеньор, — воскликнул настоятель. — А вы… вы не дон Луис де Бобадилья?

— Раз уж вы догадались, святой отец, я не стану отпираться! Да, я тот, чье имя вы назвали, и я решился отправиться в это плавание, чтобы завоевать любовь Мерседес де Вальверде.

— Я так и думал. И потому, сеньор, мне прискорбно, что вы можете подумать о нашем бедном монастыре хуже, чем он того заслуживает. Разрешите мне приказать послушникам, чтобы они подали вам хоть какое-нибудь угощение и освежающее питье!

— Простите меня, святой отец, Педро де Муньос, или, если угодно, Педро Гутьерес, не голоден. Но теперь, когда вы меня знаете, у вас нет причин не говорить со мной о донье Мерседес?

— Именно теперь, когда я вас узнал, сеньор граф, у меня для этого еще больше причин, чем раньше, — с улыбкой возразил Хуан Перес. — Ваша уважаемая и добродетельная тетка, маркиза де Мойя, сама могла бы предоставить вам полную возможность добиваться руки очаровательной девушки, но раз она проявляет в этом деле осмотрительность, священнику вмешиваться не пристало.

Это объяснение послужило началом долгой и откровенной беседы, но теперь достойный настоятель был настороже и больше не выдал никаких тайн; он только старался внушить юноше уверенность в себе и всячески одобрял его решение связать свою судьбу с судьбой Колумба.

Тем временем великий мореплаватель продолжал обсуждать договор со своим новым соратником. И когда наконец они вышли из кельи, где велись переговоры, Луис и настоятель узнали, что Мартин Алонсо Пинсон присоединяется к экспедиции и даже согласен взять на себя командование одной из каравелл.

Глава XII

Лишь тот, кому сражений пыл знаком,

Кому свирепый хаос — отчий дом,

Вперед стремится и идет с отвагой

Там, где другой не сделал бы и шага.

Абенсеррах

Слух о том, что Мартин Алонсо Пинсон решил отправиться вместе с Колумбом, мгновенно облетел весь Палое. Теперь желающих принять участие в плавании было более чем достаточно: пример одного известного и уважаемого в округе человека подействовал на местных моряков куда вернее всех приказов королевы и ученых объяснений Колумба. Мартина Алонсо они знали давно и привыкли считаться с его словами. За ним они шли слепо, целиком полагаясь на его опыт, в то время как сухие приказы пусть даже почитаемой, но незримой государыни вызывали у них мысль не о выгодном предприятии, а о суровых наказаниях. Что же касается Колумба, то, хотя его достойный вид и серьезность производили на матросов благоприятное впечатление, за спиной о нем судачили в Палосе точно так же, как раньше при королевском дворе в Санта-Фе.

Семья Пинсонов принялась за снаряжение экспедиции с усердием людей, привыкших скорее исполнять, чем рассуждать. Многие из них приняли в этом деле самое непосредственное участие; один из братьев Мартина Алонсо, Висенте Яньес, тоже бывалый моряк, принял на себя командование каравеллой, другой согласился плыть кормчим [37] . Короче говоря, за месяц, истекший после встречи Колумба с Пинсоном, для экспедиции практически было сделано гораздо больше, чем сам мореплаватель сумел сделать за семнадцать долгих лет, хотя отдавал этому предприятию все свое время, силы и мысли.

И все же, несмотря на помощь Пинсонов, снаряжение судов экспедиции встречало упорное противодействие. У этой семьи были не только друзья, но и враги, и вскоре, как это часто бывает, население маленького городка разделилось на две партии, одна из которых трудилась ради осуществления планов великого мореплавателя, а другая всячески им препятствовала.

По приказу двора была конфискована для Колумба каравелла, и владельцы ее возглавили враждебную партию. Многие матросы, по обычаю тех времен, тоже были завербованы насильно для участия в необычайном и таинственном путешествии, и, разумеется, все их друзья тотчас примкнули к числу недовольных. С каждым днем на судах обнаруживалось все больше упущений и значительных недоделок, а когда вызывали рабочих, чтобы их устранить, те отказывались что-либо делать. Чем ближе подходил день отплытия, тем яростнее разгоралась эта скрытая борьба. Пинсоны с горечью убеждались, что даже те, кто добровольно изъявил желание испытать свое счастье, начали колебаться, а некоторые попросту сбежали.

Так шли дела до конца июля. В один из последних дней этого месяца Мартин Алонсо Пинсон снова приехал в монастырь Ла Рабида, где Колумб проводил все свое время, свободное от непосредственного наблюдения за снаряжением судов и подготовкой к плаванию, и где Луис де Бобадилья изнывал от безделья, не находя себе иного занятия, кроме размышлений о красоте, преданности и прочих добродетелях Мерседес де Вальверде. Даже настоятель Хуан Перес и тот старался всемерно помочь своим друзьям. Ему удалось почти полностью подавить ропот невежественной монастырской братии; во всяком случае, они больше не поносили Колумба на всех перекрестках, а если и высказывали свои сомнения, то много тише и осторожнее.

Когда Колумбу и настоятелю сообщили, что их хочет видеть сеньор Пинсон, оба тотчас поспешили его принять. Час отплытия приближался, и значение Пинсона все более возрастало; мореплаватель и монах прекрасно понимали, что в такой момент даже покровительство самой Изабеллы не могло заменить влияние и энергию бывалого моряка. Поэтому сеньору Пинсону не пришлось долго ждать: почти сразу же его провели в келью, где ревностный францисканец обычно принимал гостей.

— Добро пожаловать, достойный Мартин Алонсо! — воскликнул настоятель, едва его старый друг появился в дверях. — Что нового в Палосе? Когда наконец вы сможете приступить к исполнению ваших благих замыслов?

— Клянусь святым Франциском, этого вам никто не сможет сказать! — угрюмо отозвался Мартин Алонсо. — Я уже раз десять готовился поставить паруса, и каждый раз возникали все новые препятствия. «Санта-Мария», на которой поплывут адмирал и сеньор Гутьерес, или де Муньос, — не знаю, что ему больше нравится, — уже снаряжена. Судно доброе, грузоподъемностью более ста тонн, и адмиралу со всеми его благородными спутниками будет на нем не хуже, чем святым отцам в монастыре Ла Рабида, тем более что на этой каравелле есть палуба!

— Славная весть! — воскликнул настоятель, радостно потирая руки. — Неужто судно палубное? Сеньор адмирал, может быть, эта каравелла и недостойна вашего высокого предназначения, но раз она с палубой, вам будет на ней удобно и безопасно.

— Стоит ли говорить о моих удобствах и безопасности, друг мой Хуан Перес, когда речь идет о гораздо более важных вещах! — заметил Колумб. — Я рад, что вы навестили нас сегодня, сеньор Мартин Алонсо, потому что как раз этим утром я собирался отправить ко двору гонца с письмами и хотел бы знать, как обстоят дела. Сможет ли «Санта-Мария» к концу месяца выйти в море?

— Да, сеньор. Судно хорошо подготовлено к плаванию и может спокойно принять на борт человек шестьдесят, если наберется столько охотников. Эти тупоголовые болваны из Палоса опять перетрусили и все разбегаются! Надеюсь, святые на небесах видят наши муки и не оставят нас своими милостями, когда мы завершим это беспримерное в истории мореплавания предприятие!

— Высшую милость, честный Мартин Алонсо, вы найдете в распространении веры и в прославлении имени божьего! — многозначительно произнес настоятель.

— Разумеется, святой отец, однако простым морякам, кроме целей возвышенных, не мешает позаботиться и о своих семьях! Вряд ли я ошибусь, если скажу, что сеньор Колумб тоже подумывал о золоте, когда замышлял свое путешествие в Катай.

— Вы не ошиблись, честный Мартин Алонсо, — невозмутимо ответил Колумб. — Я действительно надеюсь, что после этого путешествия сокровища Индии хлынут потоком в кастильскую казну. И вообще я считаю, святой отец, что от успеха нашего предприятия зависит прежде всего освобождение гроба господня, а уж потом — наше мирское благополучие.

— Все это превосходно, сеньор адмирал! — довольно резко прервал его Мартин Алонсо. — Такие намерения могут снискать нам расположение всех добрых христиан, особенно монахов Ла Рабиды. Но попробуйте сказать матросам, которые и без того неохотно выполняют приказ королевы и свои обязательства перед нами, что им предстоит истратить заработанные потом и кровью гроши на крестовый поход, — увидите, что тогда будет! Достойные кормчие Франсиско Мартин Пинсон, мой брат, Санчо Руис, Педро Алонсо Ниньо и Бартоломе Рол-дан связаны с нами узами договора и закона. Но, если они узнают, что в конце путешествия их еще ждет поход на Иерусалим, все святые не удержат их на судах!

— Я никого не неволю и говорю только за себя, — спокойно возразил Колумб. — Каждого из нас, друг мой Мартин Алонсо, будут судить по его деяниям и спрашивать с него только то, что он сам обещал. С того, кто не давал никаких обетов, ничто и не спросится, но и награды ему тоже не будет. Однако скажите лучше, как идут дела у вас на «Пинте». Пригодна она для океанского плавания?

— Сами знаете, сеньор, как бывает на судах, конфискованных для королевской службы! Все делается со скрипом, да и люди работают совсем не так, как бывает, когда они трудятся по доброй воле и ради хорошего заработка.

— Эти нерадивые моряки просто не понимают, что трудятся для собственного блага! — заметил Колумб. — Долг людей необразованных — подчиняться более просвещенным и благодарить их за те выгоды, которые они получают благодаря чужим знаниям, хотя бы и против собственной воли!

— Поистине это так! — подхватил настоятель. — Иначе нам, священникам, нечего было бы делать. Вера, вера в церковь — вот первая и последняя добродетель христианина!

— Все, что вы тут говорите, разумно, однако невеждам трудно согласиться с тем, чего они не могут понять, — возразил Мартин Алонсо. — Когда человек воображает, что его приговорили к страшной смерти, он не думает о благах загробной жизни. Но как бы там ни было, «Пинта» будет готова к плаванию раньше других судов. Вся моя команда набрана до последнего человека и на таких жестких условиях, что с нотариусами больше не придется иметь дело.

— Значит, остается только «Нинья», — заметил Колумб. — Когда ее снарядят, можно будет наконец приступить к осуществлению наших планов?

— Да, сеньор. Мой брат Висенте Яньес все-таки согласился взять это маленькое суденышко под свою команду, а если Пинсон за что-нибудь берется, он свое дело сделает! «Нинья» будет готова к отплытию одновременно с «Пинтой» и «Санта-Марией», и поистине Катай должен находиться на краю света, если мы не доберемся до него на одном из наших судов!

— Это звучит обнадеживающе, сосед мой Мартин Алонсо, — проговорил настоятель, весело потирая руки. — Надеюсь, вы обогнете землю и вернетесь в Палое с другой стороны! Кстати, что сейчас говорят могерские сплетницы и досужие болтуны относительно формы земли и возможности доплыть до Индии?

— Болтают разное, отец мой Хуан Перес, бездельников и невежд по-прежнему хоть отбавляй! О том, что над горизонтом сначала появляются самые верхние, хотя и самые маленькие паруса, знают все моряки в любой гавани, но только они говорят, что это происходит не из-за формы земли, а из-за движения вод!

— Неужели никто из них не видел тень, которую земля отбрасывает на луну в конце месяца и в новолуние? — спокойно спросил Колумб с легкой улыбкой человека, который глубоко проник в суть явлений и шутя излагает очевидные для него истины тем, кто способен усвоить лишь самые поверхностные понятия. — Разве они не замечали, что эта тень круглая, и разве им не ясно, что круглую тень может отбрасывать только круглое тело?

— Да что говорить, это ясно каждому! — подхватил настоятель. — Теперь даже самые заядлые сплетники побережья должны будут умолкнуть! Скажите людям, добрый Мартин Алонсо, пусть попробуют обойти свой собственный дом — они сами увидят, что когда идешь вдоль стены направо, то к тому же месту возвращаешься слева.

— Преподобный отец, — отозвался моряк, — если бы можно было все свести к таким простым и знакомым примерам, любая старуха в Могере и любой придворный в Севилье проникли бы в эту тайну! Да, видно, не так все просто. Недавно стал я говорить об этом с нашим альгвасилом [38] в Палосе, и вдруг сей почтенный сеньор спрашивает, не намереваюсь ли я вернуться из путешествия через недавно отвоеванный город Гранаду! Нет, мне кажется, самый простой и надежный способ убедить добрых людей, что до Катая можно доплыть западным путем, — это доплыть туда и вернуться!

— Так мы и сделаем в самое ближайшее время! — уверенно проговорил Колумб. — Но до отплытия уже недалеко, и надо, чтобы каждый исполнил свой религиозный долг. Прежде чем взойти на суда, в порту отслужат торжественную мессу и отец настоятель благословит нас в путь!

Упомянув об этом обряде, которым редко пренебрегали в те дни, Колумб задал еще несколько вопросов относительно снаряжения судов, а затем Мартин Алонсо откланялся. Последующие дни прошли в лихорадочной спешке приготовлений к отплытию.

2 августа 1492 года в монастырской церкви отслужили торжественную мессу, на которой присутствовали почти все участники экспедиции. После службы Колумб и Луис вместе вышли из церкви.

— Что-то наши матросы приуныли! — заметил Луис. — По правде говоря, в таком плавании хотелось бы видеть вокруг себя веселые лица людей с храбрым сердцем!

— Уж не думаете ли вы, юный граф, что только улыбки свидетельствуют о твердости духа и что суровые люди не могут быть храбрецами? — насмешливо спросил Колумб. — Эти честные моряки размышляют о своих грехах, опасаясь, что окажутся недостойными столь возвышенного и святого дела, а потому стремятся очистить свои души и укрепить сердца. Надеюсь, Луис, вы тоже подумали об этом?

Этот вопрос он задал с чисто отцовским беспокойством, не считаясь с неравенством их положения.

— Клянусь святым Педро, моим новым покровителем, я больше думал о Мерседес де Вальверде, сеньор адмирал, чем обо всех этих высоких материях. Она — моя путеводная звезда, моя вера и мой Катай. Вы можете с богом отправляться куда угодно, хоть в Индию, хоть в Сипанго, — я покорно последую за вами, не вынимая меча из ножен и опустив копье, однако повторяя всем и каждому, что никто не сравнится с прекрасной кастильянкой. Мне и восток-то хочется повидать лишь для того, чтобы доказать всему свету, что Мерседес прекраснее всех прочих девушек, из какой бы страны они не явились!

Суровые черты Колумба смягчились, однако он счел необходимым остановить юношу и умерить его легкомысленные восторги.

— Мне жаль, юный мой друг, — сказал он, — что ваши чувства не соответствуют величию поставленной перед нами цели. Неужто вы не видите, какие славные события и дела последуют за нашим путешествием: распространение истинной веры через посредство церкви, подчинение Кастилии отдаленных империй, решение целого ряда научных и философских вопросов, неистощимый поток сокровищ и, как самое важное и конечное следствие всего, — освобождение гроба господня от власти неверных!

— Разумеется, сеньор Колумб, разумеется, я все это вижу, но прежде всего я вижу Мерседес. Что мне до золота, которого у меня скоро будет более чем достаточно? Что мне до новых завоеваний — королем Кастилии мне все равно не быть! А что касается гроба господня, то дайте мне Мерседес, и я готов, подобно нашим предкам, при первой же возможности вступить в единоборство с самым доблестным из неверных! Одним словом, сеньор адмирал, указывайте дорогу, и, хотя мы отправляемся в путь с разными помыслами и надеждами, он несомненно приведет нас к одной цели. Ваш благородный и возвышенный замысел мне по душе, а какая причина заставила меня последовать за вами, это уже неважно!

— Вы слишком взбалмошный, Луис! Вам надо исправить свой характер хотя бы ради той нежной и чистой девушки, которой заняты все ваши мысли.

— Вы ее сами видели, сеньор! Разве она не достойна занимать мысли всех юношей Испании?

— Она, конечно, прелестна, добродетельна и благородна, а главное — она ревностная защитница нашего путешествия. Это редкое сочетание, поэтому ваши восторги можно понять и извинить. Но не забывайте: чтобы завоевать Мерседес, вам надо сначала увидеть Катай!

— Вы, должно быть, хотели сказать: «увидеть наяву», сеньор адмирал, потому что во сне и в мечтах я только его и вижу да еще Мерседес, которая с улыбкой ждет меня на том далеком берегу… О господи, эта ее улыбка! Иной раз она мне душу опаляет, словно огнем, а иной раз смиряет страсть своей кротостью… Святая Мария! Пошли нам попутного ветра, чтобы мы могли покинуть эту до смерти надоевшую бухту и этот унылый монастырь!

Колумб промолчал; при всем сочувствии Луису у него было много дел, гораздо более важных, чем раздумья о причудах влюбленного юноши.

Глава XIII

Не только Зейда плачет,

О нем скорбят без слов

Все, кто в Альгамбре гордой жил,

В тени ее садов.

Из переводов Брайнта [39]

Наконец наступил день отплытия. Благословенный час, которого так долго ожидал Колумб, приблизился, и он позабыл о годах нищеты, обид и унижений, а если и вспоминал о них, то уже без чувства горечи. Теперь у мореплавателя было все необходимое для осуществления первой части своего великого замысла, которому были отданы семнадцать лет жизни, а что касается второй его части — освобождения Иерусалима, — то она целиком зависела от удачи первого предприятия. И в то время как окружающие с изумлением взирали на скудные средства, с помощью которых он собирался добиться столь многого, или ужасались дерзости этого плавания, якобы противного всем земным и небесным законам, Колумб по мере приближения минуты отплытия становился все спокойнее, а если что и испытывал, то лишь глубокую, всепоглощающую, хотя и сдержанную радость. Глядя на него, Хуан Перес шепнул Луису, что адмирал похож на доброго христианина, готового покинуть грешный мир с уверенностью, что за гробом ему суждено вкушать неосязаемые, но сладостные плоды бессмертия.

Но далеко не все разделили радость Колумба. Посадка на суда была закончена, и кормчие намеревались отвести каравеллы к городку Уэльве, откуда выходить в море было гораздо удобнее, чем с рейда Палоса. Расстояние до Уэльвы ничтожное, но все-таки это было уже началом плавания, и многим казалось, что даже такое незначительное передвижение обрывает последние нити, связывающие их с жизнью.

Колумба задержали в монастыре письма, которые он должен был отослать ко двору, и прочие важные дела. Наконец, покончив со всем этим, мореплаватель в сопровождении Луиса и настоятеля отправился к каравеллам, уже запаздывая к отплытию. Всю дорогу до берега они ехали молча, каждый раздумывал о своем. Доброму францисканцу великое предприятие никогда еще не казалось столь опасным и сомнительным, как в этот последний час; Колумб старался припомнить, не забыл ли он чего-нибудь в спешке, а Луис, как всегда, думал о Мерседес, или прекрасной кастильянке, как он ее называл, и о том, сколько длинных и скучных дней пройдет, прежде чем он ее снова увидит.

В ожидании высланной за ними шлюпки они остановились на берегу, вдали от крайних домов городка. Здесь Хуан Перес простился с двумя смельчаками, уходившими навстречу опасностям и приключениям. Все трое долго молчали, и это молчание было выразительнее всяких слов. Но надо было его прервать.

Настоятель был так взволнован, что сначала не мог произнести ни звука и лишь с трудом наконец заговорил:

— Сеньор Христофор, прошло уже немало лет с того дня, когда вы впервые постучали в ворота монастыря Ла Рабида, и все эти годы благодаря знакомству с вами были для меня годами радости!

— Да, мой брат Хуан Перес, с тех пор прошло целых семь лет, — отозвался Колумб. — И, хотя для меня это были тяжкие годы скитаний и разочарований, их скрашивала ваша добрая дружба. Не думайте, что я смогу забыть тот день, когда бездомным нищим странником пришел к вам, ведя за руку моего Диего, и попросил монастырской милости. Будущее в руках судьбы, но прошлое запечатлено здесь, — Колумб положил руку на сердце, — и я его не забуду. Вы были мне верным другом, святой отец, и не отвернулись от меня даже тогда, когда еще никто не верил безвестному генуэзцу. И что бы ни думали обо мне люди…

— Они уже изменили свое мнение о вас, — живо прервал его настоятель. — Теперь вы пользуетесь покровительством королевы и поддержкой дона Фердинанда, и с вами, кроме этого юного сеньора, отправляются в плавание самые добрые надежды и пожелания всех просвещенных людей!

— Вы говорите о себе, дорогой мой Хуан Перес, и вам я верю: вы желаете мне удачи и будете за меня молиться. Однако лишь очень немногие в Испании будут вспоминать о нас с надеждой и уважением, пока мы будем странствовать по неведомому и пустынному океану. Боюсь, что даже сейчас, когда мы стоим на пороге великих научных открытий, когда мы готовимся распахнуть ворота, за которыми нас ждут сокровища всей Индии, — боюсь, что даже в это мгновение почти никто не верит в наше дело и наш успех!

— На вашей стороне, сеньор, донья Изабелла! — сказал монах.

— И донья Мерседес! — добавил Луис. — Я уж не говорю о моей тетке — она вам верна до конца!

— Мне нужно всего несколько месяцев, чтобы разрешить все сомнения! — воскликнул Колумб, возводя к небесам горящий взор и подставляя ветру непокрытую седую голову. — Счастливые этих месяцев даже не заметят, несчастные как-нибудь их протянут, а нам они будут казаться годами! Отец мой, я часто уходил в плавание, зная, как грозен океан, равно готовый к смерти и к благополучному возвращению, но в этот радостный миг я уверен в себе. Бог сохранит нам жизнь и пошлет удачу!

— Такая уверенность необходима в столь серьезном деле, и я искренне надеюсь, что она оправдается… Но вон за вами уже идет лодка, сеньоры! Пора прощаться. Сын мой, — обратился монах к Колумбу, — душа моя всегда будет с вами в этом славном плавании!

— Поминайте нас в своих молитвах, святой отец, и пусть ваша братия тоже о нас не забывает! Вы отслужите за нас несколько месс?

— Не сомневайтесь, сын мой, мы будем ежедневно молить деву Марию и всех святых о ниспослании вам удачи. Но пути господни неисповедимы, и, хотя мы уверены в успехе вашего предприятия, надо быть готовым ко всему.

— Неудачи быть не может, святой отец! — возразил мореплаватель.

— Как знать, сеньор Колумб! Разум человеческий по сравнению с мудростью творца все равно что горчичное семя, затерянное в песках побережья. Но я это говорю лишь для того, чтобы вы знали: если ваши надежды не сбудутся и вы вернетесь ни с чем, ворота нашего монастыря всегда перед вами открыты! Ибо мы считаем, что уже сама попытка осуществить столь возвышенный замысел заслуживает не меньшего уважения, чем его воплощение.

— Я понимаю вас, святой отец! Для меня такое доказательство дружбы едва ли не дороже той чашки воды и того куска хлеба, которые вы подали моему голодному сыну. Благословите меня в путь!

— Станьте на колени, сеньор! Ибо сейчас с вами будет говорить не Хуан Перес де Марочена, а служитель церкви. И неважно, что под ногами у вас не церковные плиты, а морской песок!

В глазах Колумба и священника стояли слезы, оба были глубоко взволнованы в эту торжественную минуту. Мореплаватель искренне любил францисканца за то, что тот оказался преданным другом в самые тяжелые времена; а достойный настоятель был привязан к Колумбу всем сердцем, как к младшему брату. Кроме того, каждый из них умел ценить и уважать убеждения другого, даже когда они расходились с его собственными.

Колумб опустился на колени прямо на песок и принял благословение своего друга с глубоким смирением, как сын, принимающий напутствие от родного отца.

— Прощайте, святой отец! — воскликнул Колумб, горячо пожимая руку старого друга. — Вы поддерживали меня, когда я был оставлен всеми, но я знаю, скоро настанет день, когда те немногие, кто верил в мои предсказания, перестанут краснеть при упоминании моего имени! Не забывайте молиться о нас эти несколько месяцев, и вы услышите весть, которая потрясет всю Кастилию. Тогда даже завоевание Гранады покажется лишь незначительным и преходящим событием славного царствования Фердинанда и Изабеллы!

Эти слова могли бы показаться похвальбой, если бы не глубокая убежденность Колумба, говорившего как человек, ясно видящий будущее, сокрытое от остальных. Уверенность его заражала всех, словно он не пророчествовал, а говорил о чем-то вполне очевидном. Смиренный францисканец запомнил слова Колумба; все долгие месяцы его отсутствия они служили ему немалым утешением.

Наконец друзья обнялись и расстались. Настоятель отправился в свой монастырь, а Колумб и Луис медленно двинулись к тому месту, где пристала высланная за ними шлюпка. Когда они уже подходили к ней, их внезапно обогнала молодая женщина. Не обращая ни на кого внимания, она бросилась на шею молодому матросу, сошедшему с шлюпки, в страстном порыве приникла к нему и забилась в неудержимых рыданиях.

— Пойдем, Пепе! — наконец заговорила она торопливо и таким тоном, словно была уверена, что не встретит отказа. — Пойдем домой! Твой сын плачет и зовет тебя. Пойдем! Пора с этим кончать.

— Не могу, Моника, — отозвался муж, взглянув на Колумба, который подошел уже достаточно близко, чтобы его слышать. — Ты ведь знаешь, я не по своей воле отправляюсь в это неведомое плавание. Если б можно было, я бы давно ушел с корабля, да нельзя — приказ королевы! Разве смеет бедный моряк ослушаться?

— Не будь глупцом, Пепе! — воскликнула молодая женщина и, схватив его за отвороты куртки, потянула прочь от воды. — Пойдем! Довольно я намучилась, у меня и так сердце разрывается. Пойдем к нашему сыну!

— Моника, адмирал тебя слышит, а ты говоришь такое!

Привычное уважение к высоким титулам заставило женщину умолкнуть. Она умоляюще взглянула на Колумба полными слез глазами и, не выдержав, сама обратилась к великому мореплавателю.

— Сеньор, — горячо заговорила молодая женщина, — зачем вам мой Пепе? Он вам помог довести суда до Уэльвы, а теперь отпустите его домой, к жене и маленькому сыну!

Колумб был тронут видом этой женщины, почти обезумевшей от горя, и ответил ей мягче, чем следовало бы в тот решительный час, когда малейшее неповиновение могло сыграть роковую роль.

— Твой муж удостоился высокой чести быть моим спутником в этом славном плавании, — проговорил он. — Ты бы лучше не оплакивала его судьбу, а пожелала ему удачи, как подобает настоящей жене моряка!

— Не верь ему, Пепе! — вскричала женщина. — Этот человек хочет тебя погубить! Он богохульствовал, говорил, будто земля круглая и будто можно отправиться на запад, а приплыть на восток! Дьявол внушил ему эти мысли, и он заведет на погибель всех, кто за ним последует!

— А какой мне от этого толк, добрая женщина? — возразил Колумб. — Что мне даст гибель твоего мужа или его товарищей?

— Не знаю да и знать не хочу! Пепе для меня все, и я не пущу его в это безумное, страшное плавание! Добром оно не кончится!

— Каких же бед ты страшишься и почему это плавание кажется тебе таким опасным, что ты цепляешься за мужа и говоришь подобные слова адмиралу ее высочества королевы? Ты ведь знала, что твой Пепе моряк, когда шла за него замуж! Так почему ты сейчас мешаешь ему исполнять повеление королевы, хотя в этом его призвание и долг?

— Пусть идет воевать против мавров, португальцев, англичан — я не скажу и слова, но в это нечестивое плавание я его не пущу! Зачем говорить, будто земля круглая, когда мы видим собственными глазами, что это не так? А если она круглая, как сможет корабль опуститься с ее бока, а потом подняться назад? Море не потечет вспять, а каравелла не сможет идти против течения, сеньор! Как отыщете вы обратный путь в пустынном океане? О сеньор, Палое такой маленький городок, что, потеряв его из виду, вы забудете к нему дорогу!

— Все это кажется пустой ребяческой болтовней, — заметил Колумб, обращаясь к Луису, — но именно такие речи мне приходилось выслушивать даже от самых ученых и образованных людей все последние семнадцать лет! Когда разум погружен во мрак невежества, он цепляется за самые вздорные доводы, лишь бы не признавать явлений, которые ему кажутся невероятными. Попробую сыграть на религиозных чувствах этой женщины, может быть, мне удастся превратить ее из врага в союзника… Моника! — ласково сказал адмирал. — Ты веришь в бога?

— Святая Мария! Неужто сеньор адмирал мог подумать, что Пепе женился на какой-то мавританке?

— Тогда слушай меня, и ты поймешь, что твое поведение недостойно доброй христианки. Мавры не единственные неверные на свете; их великое множество, и земля стонет под тяжестью их грехов! В одном королевстве Катай язычников больше, чем песчинок на всем этом побережье! Лишь небольшая часть земли принадлежит христианам, и даже гроб господень до сих пор в руках нехристей. Так вот, я спрашиваю: неужели ты настолько маловерна, что не видишь предназначения наших государей? Каждому христианину должно быть ясно, что им суждено распространить истинную веру по всей земле!

— Я поняла, Пепе! — воскликнула женщина, бросив на мужа довольный взгляд. — Сеньор адмирал хочет сказать об изгнании мавров! Говорят, недавно мы захватили их город Гранаду, и там было великое торжество, и сама донья Изабелла первая въехала в город…

— Но эта победа — лишь начало великих деяний нашего времени, — продолжал Колумб. — Теперь в Гранаде есть христианские церкви, а скоро они появятся и в далеком Катае. Мы хотим послужить господу, а ты, неразумная женщина, мешаешь нам! — Будь у тебя больше веры, ты бы сама благословила этого славного моряка на великий подвиг!

Моника была поражена. Она посмотрела на адмирала, потом на своего мужа, понурила голову и набожно перекрестилась. Наконец, справившись со смущением, она взволнованно спросила Колумба:

— Это правда, сеньор? Вы в самом деле пускаетесь в путь, чтобы послужить богу?

— Конечно, добрая женщина! — вмешался в разговор Луис. — И если не сам бог поведет нас, то уж наверняка один из его ангелов!

— Ты тоже так думаешь, Пепе? Неужели нас обманывали и возводили на сеньора адмирала напраслину?

— А что ты обо мне слышала? — спокойно спросил Колумб. — Не бойся, говори все, как есть, я не буду сердиться.

— Сеньор, у вас, как у всех людей, есть враги. Вы сами знаете, что могут думать о вас жены, матери и невесты моряков Палоса! Они говорят, вы нищий…

— Да, я беден, и от этого никуда не денешься. Но разве бедность считается в Палосе преступлением?

— Бедняков нигде не уважают, сеньор. Почему, я и сама не знаю, только мы даже себя и то не уважаем! Еще говорят, вы не кастилец, а генуэзец.

— И это правда. Но с каких пор моряки Могера перестали ценить граждан Генуэзской республики, прославившихся своими подвигами на всех морях?

— Не знаю, сеньор, только многие говорят, что если человек не кастилец, как наша донья Изабелла, хорошего от него нe жди. Во всяком случае, быть генуэзцем не так почетно, как быть испанцем. Я бы охотнее отпустила моего Пепе в плавание с настоящим испанцем, особенно если он родом из Палоса!

— Да, доводы у тебя любопытные, хотя и не слишком убедительны, — проговорил Колумб, выдавая свои чувства только натянутой улыбкой. — Но разве бедняк и генуэзец не может служить богу, как всякий христианин?

— Наверно, может, сеньор. Теперь и я думаю об этом плавании не так, как раньше. Потому что теперь я сама видела вас, говорила с вами и знаю, куда и зачем вы плывете. И все-таки тяжко молодой женщине отпускать в такую даль мужа, отца ее единственного ребенка!

— Взгляни, женщина! — сказал Колумб, указывая на Луиса. — Вот перед тобой знатный юноша, единственный наследник целого рода, настоящий кастилец, достаточно прославленный и богатый, чтобы идти куда хочет и делать что хочет. А между тем он по доброй воле отправляется со мной, покидая свою возлюбленную, которая не только не стала его удерживать, а, напротив, благословила в далекий путь! — Неужто это правда, сеньор? — с живостью спросила Луиса женщина.

— Разумеется! — ответил тот. — Все мои надежды я возлагаю на это плавание! Разве я не сказал, что нас поведет прекрасный ангел?

— О, эти знатные сеньоры кого хочешь заговорят! Но, сеньор адмирал — вас ведь так надо величать? — рассказывают еще, что от этого путешествия только вам будет прок — и почести и богатства, — а простым морякам достанется нищета и смерть! Еще недавно вы были бедны и безвестны, а сейчас — уже королевский адмирал, хотя, говорят, если вы встретитесь в открытом море с венецианскими галерами, они на это не посмотрят!

— Но какое до всего этого дело твоему мужу? Я отправляюсь туда же, куда и он, меня ждут те же опасности, и я тоже рискую своей жизнью. Если мы добудем золото, он получит свою долю! Если нам улыбнется удача и мы доплывем до цели, твой Пепе только выиграет. А перед богом мы все равны, и он не станет спрашивать, кто был беден и кто богат, кто был генуэзцем и кто кастильцем.

— Все это так, сеньор, и все же молодой жене нелегко расстаться с мужем! Ну, а ты, Пепе, ты в самом деле хочешь отправиться вместе с адмиралом?

— А мне-то что, Моника! Мне приказано служить королеве, вот я и служу. Нам, морякам, рассуждать не приходится! Только теперь, послушав его милость, я уже не так опасаюсь этого плавания.

— Если ваше путешествие и впрямь может послужить славе божьей, тебе, мой, муженек, не след отставать от других! Сеньор! — прибавила она, обращаясь к Колумбу. — Разрешите моему Пепе переночевать дома. К утру он непременно вернется на «Санта-Марию»!

— А кто поручится, что он выполнит свое обещание?

— Сеньор, мы ведь тоже христиане!

— Что ж, это верно, — согласился Колумб. — Пепе, у нас и без тебя хватит гребцов. Иди сейчас к жене и сыну, нотолько смотри, поутру ты должен быть на своем месте!

Моника рассыпалась в благодарностях, и Колумб подумал, что этой славной испанке с добрыми глазами, пожалуй, можно доверять.

Пока гребцы готовили шлюпки, адмирал и Луис прохаживались по песчаному берегу и вели серьезный разговор.

— Вы видите, что мне приходится выносить, какие трудности преодолевать, чтобы добиться даже такой мелочи! — грустно, хотя и без горечи заметил Колумб. — Быть генуэзцем — преступление, бедняком — вдвойне, а говорить и думать не то, что думают другие, — смертный грех. Но настанет день, граф де Льера, когда Генуя будет гордиться тем, что была родиной Христофора Колумба, и когда ваша надменная Кастилия будет оспаривать у нее эту честь! Вы богаты и знатны от рождения, юный мой сеньор, и вы не торопитесь вступать на путь великих дел, которые приведут вас к славе. Но я отягощен годами, голова моя поседела от времени и страданий, и мне больно думать, что я только приступил к осуществлению того, что заставит людей помнить мое имя.

— Что делать, сеньор, так уж ведется на этом свете! Люди способные, но незнатные стараются возвыситься до положения, которое бы соответствовало их достоинствам, а те, кто всё имеет от рождения, часто довольствуются почетом и славой, завоеванными их предками. Чему же тут удивляться? Так уже заведено, и такова человеческая натура.

— Вы правы, Луис, но одно дело — философия, а другое — действительность. Вы прямой и бесстрашный юноша, Луис, вас не пугали ни мечи мавров, ни насмешки испанцев — и тем и другим вы отвечали с одинаковым мужеством. Скажите же мне сейчас, неужели вы, кастилец, считаете меня хуже ваших соотечественников только потому, что я родился в Генуе?

— Наоборот, сеньор, если Геную представляет Христофор Колумб, а Кастилию — всего лишь Луис де Бобадилья! — со смехом ответил юноша.

— Добро бы так! Но вы слышали, что думает обо мне жена этого матроса Пепе? Вы держитесь этого же мнения?

— А что вы хотите, сеньор Христофор? Люди всюду одинаковы, и у нас, и в Италии, и в Англии. Каждый воображает, что он лучше своих соседей. От этого никуда не уйдешь.

— Я задал вам прямой вопрос, Луис, и не годится отвечать на него отговорками.

— Не надо смешивать честный, но вежливый ответ с уклончивым. Мы, кастильцы, считаем себя смиренными и преданными слугами божьими и потому воображаем, будто одни мы безупречны, а все остальные погрязли в пороках. Но клянусь святым Яго, одной такой королевы, как донья Изабелла, и одной такой девушки как Мерседес де Вальверде, вполне достаточно, чтобы возгордиться своей нацией!

— Такая преданность своей королеве и своей возлюбленной вдвойне похвальна, — с грустной усмешкой заметил Колумб. — Видно, этим мне и придется удовлетвориться вместо ответа. Но пусть я не кастилец! Сам Гусман не отважился — отправиться в Катай, и королевский дом Трастамары вынужден был прибегнуть к услугам генуэзца! Провидение выбирает своих слуг, не считаясь с их родом и племенем. Посмотрим, посмотрим, юный мой сеньор, что скажет восхищенное человечество через какие-нибудь три месяца!

— Сеньор адмирал, я от души надеюсь, что мы достигнем острова Сипанго и царства великого хана! А если нет… Мы не отступали перед трудностями и невзгодами, хватит у нас сил и на то, чтобы пережить разочарование!

— Разочарования не будет, дон Луис! — возразил адмирал. — Тем более сейчас, когда нас поддерживает королева и когда у меня есть три добрые каравеллы! Я так же уверен, что мы достигнем Катая, как капитан какого-нибудь парусника, идущего с Мадейры в Лиссабон.

— Я не сомневаюсь, сеньор Колумб, что вы совершите все, что только под силу опытному мореплавателю. Однако разочарование — наш общий удел, и разумнее заранее готовиться к худшему.

— Я вижу путь в Индию так же ясно, как солнце, заходящее вон за те холмы! Семнадцать лет, Луис, он представлялся мне столь же отчетливо, как суда на реке, как Полярная звезда на небе, и у меня нет сомнений. Конечно, разумнее готовиться к худшему, ибо от разочарований не убережешься, в этом я убедился за долгие годы, когда все мои надежды рушились одна за другой. Порой мне внимали государи, сановники и князья церкви, а потом снова все отворачивались от меня, называли пустым мечтателем, у которого нет ни разума, ни доказательств…

— Клянусь моим новым покровителем, святым Педро, — прервал его Луис, — поистине у вас была не сладкая жизнь, сеньор адмирал, во всяком случае последние годы! Представляю, с каким чувством вы ждете начала плавания!

— Если вы думаете, что в этот решительный час я тревожусь и сомневаюсь, значит, вы не знаете, что такое вера и убежденность, Луис, — возразил Колумб. — Сегодня самый счастливый день моей жизни после стольких мучительных лет! Пусть силы наши невелики, пусть наши суда — всего лишь хрупкие и легкие скорлупки, — с их помощью мы откроем дорогу к тому светочу, который до сих пор был от нас сокрыт. И тогда слава Кастилии затмит славу всех королевств!

— Вы должны сожалеть, сеньор Колумб, что вся эта грядущая слава достанется Кастилии, а не вашей родной Генуе, которая отвергла ваш великодушный дар и не поддержала столь благородный замысел.

— Да, это меня печалит, Луис. Ведь не так-то просто на склоне лет покинуть родину и искать пристанища где-то на чужбине! Тяжко это даже для нас, моряков, которые не столь привязаны к своему дому, как те, кто никогда не покидает суши. Но о Генуе я не хочу думать! Если дети должны любить и уважать своих родителей, то и родители обязаны защищать и пестовать своих детей. Когда же мать забывает о своих обязанностях, детям остается одно: искать защиты и пропитания у чужих людей. Генуя была для меня неласковой матерью. Ничто не заставит меня поднять на нее меч, но я ей больше ничего не должен! Впрочем, когда речь идет о столь великой цели, не все ли равно, кто тебе поможет в ее достижении? Трудно возненавидеть свою родину, но когда она к тебе несправедлива, можно ее разлюбить. Это чувство взаимно. Если страна тебя не защищает, если она не уважает свои мысли и твои права, тем самым она освобождает своего подданного от его обязанностей. Что посеешь, то и пожнешь! Поэтому отныне моя государыня — донья Изабелла, а моя родина Кастилия!

В это время со шлюпки крикнули, что все готово, и оба путешественника поспешили занять свои места.

Нужно было обладать всей глубиной убежденности Колумба и его пылким характером, чтобы с восторгом говорить о том, что наконец-то он получил средства для осуществления своего великого замысла. Особенно, если рассудить здраво, что это были за средства!

Мы уже упоминали названия трех его кораблей — «Пинта», «Санта-Мария» и «Нинья» — и вкратце о них говорили. Но, чтобы читатель составил себе более полное представление о славном подвиге Колумба, не лишним будет описать эти суда подробнее, особенно то, на котором должны были плыть сам адмирал и Луис де Бобадилья.

Тем, кто никогда не видел кораблей, на которых европейцы плавали всего каких-нибудь сто лет назад, трудно себе представить, чтобы столь маленькое суденышко могло благополучно пересечь океан. Однако это объяснимо. Многие помнят очень старые парусники, отличавшиеся такими же особенностями, а некоторые нам довелось видеть собственными глазами. Борта их корпусов в верхней части имели уклон внутрь, вследствие чего корабли вверху были почти на четверть уже, чем в средней по высоте, самой широкой части. Благодаря такой предосторожности высокая надводная часть не представляла особой опасности, а так как каравеллы были по большей части короткими судами, легко всходившими на волну, то они вполне основательно считались хоть и не быстроходными, зато надежными судами.

Хотя их называют кораблями [40] , их вооружение не походило на парусное вооружение современных кораблей, к тому же корабли XV столетия не обязательно имели то же число мачт, что и корабли XIX столетия. Слово «каравелла» обозначало судно вообще, независимо от его конструкции или парусного вооружения. Поэтому она была кораблем не в том смысле, который мы обнаружим, когда обратимся к более точной классификации моряков.

Многие недоумевают, почему два остальных судна, участвовавших в этом удивительном плавании, были беспалубными, Однако не следует забывать, что в те времена плавали главным образом вдоль побережья, а если и нужно было добраться до какого-либо острова, то все равно судно удалялось от берегов всего на несколько дней. Поэтому тогда, как и сейчас на юге Европы, моряки при первых же признаках непогоды укрывались в ближайшем порту. Никто не собирался бороться с бурями в открытом океане, и в палубах не было никакой нужды ни для безопасности судна, ни для защиты груза, ни для особых удобств команды.

Впрочем, пусть читатель не думает, будто на беспалубных судах вовсе не было никаких укрытий для груза и команды. На морских каравеллах тоже имелись кормовые и носовые надстройки, соединявшиеся переходами, а груз, чтобы предохранить его от воды, закрывали парусиной.

После всего сказанного даже неискушенному «сухопутному» читателю должно быть ясно, с какими скудными средствами собирался Колумб осуществить свое великое предприятие. А опытного моряка их ничтожность и полное несоответствие с целью и возможными опасностями должны просто поразить!

Однако не следует думать, будто моряки тех времен считали эти средства совершенно недостаточными. Если бы такие старые морские волки, как Пинсоны, не рассчитывали на благополучный исход плавания, они не стали бы добровольно рисковать собственным судном, деньгами и жизнью.

Глава XIV

Там, где безбрежна моря синева,

Свободен разум и душа жива;

Где ветер свищет, пену с волн срывая,

Владенья наши без конца и края.

Байрон

Едва вступив на палубу «Санта-Марии», Колумб ушел к себе, и в тот вечер Луису больше не довелось с ним поговорить. Правда, в качестве адмиральского секретаря юный граф занимал часть той же самой каюты, однако великий мореплаватель был так занят последними приготовлениями к отплытию, что ему нельзя было мешать. Почти до полуночи Луис расхаживал по палубе, мечтая о Мерседес, а когда вернулся к своей койке, то увидел, что Колумб уже спит крепким сном.

Назавтра была пятница. Не мешает заметить, что самое великое и успешное плавание в истории человечества началось в пятницу, хотя моряки давно уже считают ее несчастливым днем и даже часто откладывают отплытие, опасаясь каких-то неведомых роковых последствий.

Утром Луис вышел на палубу одним из первых, однако, подняв глаза, увидел, что адмирал уже стоит на полуюте, который играл роль запретного для всех остальных капитанского мостика. Отсюда адмирал наблюдал за ходом своей эскадры, управляя движением судов и отдавая приказы, здесь же он производил астрономические наблюдения или просто прогуливался в часы досуга. Капитанский мостик «Санта-Марии» был невелик, всего футов одиннадцать в ширину и чуть поменьше в длину, зато он был обособлен и оттуда открывался хороший обзор.

Как только адмирал — или дон Христофор, как его отныне называли, ибо назначение на эту высокую должность давало ему права и привилегии дворянина, — как только дон Христофор заметил Луиса, он кивком пригласил юношу подняться наверх и стать рядом с ним.

Хотя все силы малочисленной экспедиции в общей сложности уступали мощи одного небольшого современного военного корабля, покровительство королевы, серьезность и до стоинство самого Колумба и большинства его соратников, а также таинственность неведомой цели с самого начала придали всему предприятию характер особой значительности, никак не отвечавшей его весьма скромным средствам. Чтобы усилить свое влияние на склонных к недовольству матросов и внушить им уважение к своему высокому званию, Колумб не допускал малейшей близости между собой и экипажем. Он предвидел, что настанет день и ему понадобится весь его авторитет, а потому уже сейчас отдавал приказы только через Пинсонов или своих кормчих. Опыт подсказывал Колумбу, что, когда люди на долгие месяцы заключены в тесное пространство корабля, заставить их выполнять свой долг и удерживать в повиновении можно, только строго соблюдая субординацию. Поэтому он придавал особое значение тому, как к нему обращаются и как исполняют его приказы, зная, что от этого зависит его власть.

В этом и заключается один из секретов корабельной дисциплины. Даже мятежникам можно внушить к себе уважение, а когда оно завоевано, никто уже не решится ослушаться человека, который на голову выше остальных на борту. Мы знаем множество случаев, когда просьба или поручение такого человека выполнялись безоговорочно, в то время как даже приказ капитана, не обладающего столь высоким авторитетом, ни на кого не действовал.

— Сеньор Гутьерес, постарайтесь быть поблизости от меня! — громко сказал Колумб, называя Луиса тем именем, которое тот якобы скрывал как свое настоящее, называясь просто Педро де Муньосом.

Колумб знал, что на корабле всегда найдутся любители подслушивать чужие разговоры, и хотел, чтобы юношу считали одним из приближенных короля.

— Ваше место здесь! — продолжал он. — И здесь мы оба будем проводить большую часть времени, пока не доплывем до Катая и не проникнем во владения великого хана. Отныне наш путь лежит только вперед, через океанский простор, и мы с него не свернем!

С этими словами Колумб показал на развернутую на оружейном ящике карту и уверенно провел пальцем по проложенному курсу. [41]

На карте были изображены очертания Европы со всеми известными тогда географическими подробностями и часть Африки примерно до берегов Гвинеи, за которой начинались неведомые земли — terra incognita для ученых того времени.

Открытые несколькими поколениями ранее Канарские и Азорские острова тоже находились на своих местах. Зато вся западная часть Атлантического океана была украшена совершенно фантастическими контурами, которые должны были изображать восточное побережье Индии, а может быть, и Катая. Тут же был остров Сипанго, или Япония, и еще групна каких-то островов, начертанных главным образом по описаниям Марко Поло и его спутников.

Благодаря любопытной случайности остров Сипанго и на этой карте оказался примерно на той же долготе, что город Вашингтон, то есть тысячи на две лиг восточнее, чем на самом деле. Но может быть, именно этот просчет Колумба, неправильно определившего земную окружность, и спас смелую экспедицию от неминуемого провала.

Впервые с тех пор, как Луис решил отправиться вместе с Колумбом, в нем пробудился настоящий интерес к великому предприятию. Он живо склонился над незнакомой картой. Только сейчас предстала перед ним вся грандиозность цели генуэзца, только сейчас он понял, сколько тайн природы может быть раскрыто и какие огромные результаты могут быть достигнуты в случае успеха.

— Клянусь святым Дженнаро Неаполитанским, — вскричал он (одним из недостатков графа Луиса была привычка к месту и не к месту поминать иноземных святых, словно для того, чтобы показать людям, где он побывал и чему научился в своих странствиях), — клянусь святым Дженнаро, дон Христофор, будет великой заслугой, если мы найдем дорогу через столь обширное водное пространство, но еще большей — если мы когда-нибудь сумеем вернуться!

— Большинство людей на борту только и думают, что о возвращении, — тихо ответил Колумб. — Вы заметили, дон Луис, какие угрюмые и печальные лица у наших матросов? А слышите, какой стоит крик и плач?

Эти слова заставили юношу оторваться от карты и взглянуть вокруг. Маленькая «Нинья» — в сущности, простая легкая фелюга под латинским парусом [42] — догоняла «Санта-Марию». Со всех сторон ее окружали лодки, переполненные женщинами и детьми; все плакали, многие с воплями отчаяния воздевали руки к небесам. То же самое происходило вокруг «Пинты», на которой поднимали паруса, хотя авторитет Мартина Алонсо Пинсона и мешал слишком громким изъявлениям горя. Множество лодок окружило и «Санта-Марию», однако страх и уважение к адмиралу удерживали провожающих на почтительном расстоянии. Видно было по всему, что они полагали, будто видят своих близких в последний раз, да и сами матросы по большей части тоже думали, что уже никогда не вернутся в Испанию.

— Вы сегодня видели Пепе среди команды? — спросил Колумб, впервые вспомнив о молодом матросе. — Если он не сдержал слова, это дурной признак. Это значит, что нам придется не спускать глаз с остальных, пока у них есть хоть какая-то возможность бежать на берег!

— Если его отсутствие — дурной знак, значит, возвращение славного парня должно быть хорошей приметой. Вон он, на рее, над нашими головами, сеньор адмирал, отдает парус!

Колумб поднял глаза и действительно увидел молодого матроса на самом кончике рейка латинского паруса бизань-мачты [43] : раскачиваясь на ветру, он отдавал концы, удерживающие парус. Время от времени Пепе с тревогой поглядывал вниз, чтобы узнать, замечено его возращение или нет, и, несмотря на свою обычную ловкость, даже немного замешкался, чем и привлек к себе всеобщее внимание. Колумб сделал знак, — что узнал его, и обрадованный юноша тотчас отдал парус.

Адмирал вместе с Луисом подошли к гакаборту [44] , чтобы взглянуть, не осталось ли какой-нибудь лодки вблизи каравеллы «Санта-Мария». И действительно, возле самого судна плыл ялик, где на веслах сидела одна Моника, — только поэтому ей и позволили подойти так близко.

Увидев адмирала, Моника всплеснула руками, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Колумб понял, что жена Пепе растерялась от воплей толпы, множества любопытных глаз и необычной близости каравеллы, которая возвышалась над ней, как стена.

— Я вижу, твой муж сдержал свое слово, добрая женщина, — заговорил он первым так мягко и с такой лаской, что Луис даже удивился. — Наверно, это ты сказала ему, что лучше честно послужить королеве, чем сделаться всеми гонимым беглецом?

— Да, сеньор! — ответила Моника. — Раз надо послужить господу, я отдаю королеве мужа без ропота, хотя и против своей воли. Теперь я вижу, что была виновата. Я буду молиться, чтобы мой Пепе всегда был впереди!

— Вот слова, достойные верной жены и доброй католички! Молись за нас и будь уверена, что твой Пепе увидит Катай, получит свою долю сокровищ и вернется домой целым и невредимым.

— Ах, сеньор, но когда? — воскликнула Моника, которая, несмотря на всю свою религиозность и кажущуюся решимость, не могла совладать со своим женским горем.

— Это уж как богу будет угодно, добрая… Как твое имя, женщина?

— Моника, сеньор адмирал! А моего мужа зовут Пепе, а нашего бедного сына, который остался теперь без отца, окрестили Хуаном. Мы настоящие испанцы, в нас нет ни капли мавританской крови. Вспомните об этом, сеньор адмирал, когда вам понадобится человек на опасное дело!

— Можешь быть спокойна, я позабочусь об отце твоего Хуана, — с улыбкой проговорил Колумб, хотя слезы застилали ему глаза. — Я ведь тоже оставлю на берегу тех, кто дорог моему сердцу, и среди них — своего сына, — у которого нет матери. Если что-нибудь случится с нашими судами, мой Диего останется круглым сиротой, а у твоего Хуана все же будет ласка и заботы матери!

— Простите меня, сеньор, тысячу раз простите! — воскликнула Моника, растроганная горем, которое слышалось в голосе адмирала. — Мы все думаем только о себе! Когда у нас своя большая беда, мы забываем о чужих страданиях. Плывите же с богом, и пусть мой муж будет всегда при вас! Если бы мой Хуан не был так мал, я бы и его отпустила вместе в вами…

Голос Моники прервался, она взялась за весла и начала медленно отгребать в сторону; казалось, сам ялик не хотел удаляться и сопротивлялся веслам, направлявшим его к берегу.

Разговор этот происходил довольно громко, так что, когда Колумб обернулся, он увидел, что находившиеся поблизости матросы замерли на своих местах, боясь проронить хоть слово. В эту минуту якорь «Санта-Марии» отделился от дна, и она стала уклоняться под ветер. В следующее мгновение большой квадратный фок [45] каравеллы начал наполняться ветром, и вскоре все три судна медленно вышли из бокового рукава реки Одьеля, где стояли на якоре, и уверенно двинулись вниз по течению к устью реки.

Солнце еще не взошло или, вернее, только восходило над холмами, как сияющий волшебный шар. На судах поставили все паруса. В то великолепное утро многие с грустью смотрели на удаляющиеся берега Испании, словно предчувствуя, что уже не увидят их никогда.

Большая часть лодок следовала за «Пинтой» и «Ниньей» до устья реки, а некоторые плыли за ними еще часа два, высоко взлетая на пологих волнах пробуждающегося океана. Лишь когда поднялся свежий ветер с запада, они мало-помалу отстали, провожая моряков последними горестными воплями и прощальными взмахами рук. Словно освободившись от пут, каравеллы устремились в голубые просторы Атлантики, подобно людям, влекомым неведомой судьбой, которой они не в силах ни предвидеть, ни избежать.

День был прекрасный, ветер ровный и сильный. Казалось, все благоприятствовало плаванию, однако будущее было скрыто во мраке неизвестности, и эта неизвестность пугала большинство моряков, покинувших все, что было им близко и дорого. Они только знали, что адмирал намеревался как можно скорее достичь Канарских островов, а оттуда двинуться в неведомые просторы океана, где еще не побывало ни одно судно. Поэтому все считали, что за Канарскими островами и начнется самое страшное, и многие с ужасом ожидали их появления на горизонте, как приговоренные к смерти ждут утра казни.

Однако не все были столь трусливы. Многие заранее подготовились душой и разумом ко всевозможным опасностям, но даже и те колебались. Бывали часы, когда вся команда вдруг проникалась надеждой на успех и матросы начинали обсуждать выгоды, которые сулило это плавание, затем так же внезапно всех охватывали безотчетная тревога и неуверенность, близкая к отчаянию.

В те времена даже путешествие к Канарским или Азорским островам считалось среди моряков чуть ли не подвигом. Расстояние, правда, не превышало обычного, и, следуя почти в том же направлении, многие доходили до самого Зеленого Мыса. Однако во всех дальних плаваниях европейские мореходы держались в виду берегов, а если и пересекали, скажем, Средиземное море, то все время знали, что находятся в знакомых водах, давно изученных многими поколениями. И, наоборот, стоило им выйти на просторы Атлантики, как они оказывались в положении аэронавта, увлекаемого верхними воздушными течениями, когда знакомая и близкая ему земля исчезает где-то внизу и он остается один среди безбрежного неведомого голубого пространства.

Канарские острова были известны еще древним. Говорят, уже мавританский царь Юба, современник Юлия Цезаря, довольно подробно описал их под названием «Счастливых островов». Это описание было утрачено, однако сведения о «Счастливых островах» сохранились в трудах других авторов, В частности, из них мы узнаем, что и в те отдаленные времена на этих островах было многочисленное население, обладавшее довольно развитой культурой. Но затем в смутный период, последовавший за падением Римской империи, европейцы забыли даже местоположение этих островов. Об их существовании вспомнили только в первой половине XIV столетия, когда несколько испанцев, спасаясь от мавров, совершенно случайно открыли их заново.

После этого португальцы, самые отважные мореплаватели той эпохи, захватили один — два острова и сделали их как бы форпостом для своих морских экспедиций вдоль берегов Гвинеи. В свою очередь, испанцы, сломив могущество мавров и отвоевав у них большую часть своих старых владений, устремили взоры к тем же островам. К тому времени, о котором идет речь, часть их принадлежала португальцам, часть — испанцам, покорившим местное население.

Луис де Бобадилья, избороздивший все Средиземное море и много странствовавший по северным морям, о Канарских островах знал только понаслышке. Стоя на корме с картой в руках, Колумб сейчас знакомил его с местоположением и особенностями каждого острова. Он говорил об их будущем, о припасах, которые можно там получить, и о значении Канарских островов как отправного пункта для новых открытий.

— Португальцам эти острова служат хорошую службу, — говорил адмирал. — Здесь они набирают топливо, воду и прочие припасы, и я не вижу, почему бы кастильцам не последовать их примеру и не извлекать из своих островов такую же выгоду. Смотрите, как далеко на юг проникли наши соседи! Торговля их процветает, богатства вновь открытых земель текут в Лиссабон рекой, хотя по сравнению с сокровищами Катая и тем, что принесет наша экспедиция, это, конечно, не более чем капля воды в океане.

— Разве по вашим расчетам, дон Христофор, до владений великого хана не дальше, чем до самых южных земель, захваченных португальцами? — спросил Луис.

Мореплаватель опасливо оглянулся, но, даже убедившись, что поблизости никого нет, понизил голос, чтобы никто их не услышал. Зато ответ его польстил юноше, доказав, что адмирал относится к нему с полным дружеским доверием.

— Вы знаете, дон Луис, с какими людьми нам приходится иметь дело, — начал Колумб. — Я ни в чем не могу быть уверен, пока мы не удалимся от берегов Европы! Ведь нет ничего легче для любой из наших малых каравелл, как ночью покинуть нас и укрыться в знакомой гавани под каким-нибудь выдуманным предлогом!

— Мартин Алонсо не из тех, кто способен на такой недостойный и низкий поступок! — прервал его Луис.

— Из трусости, пожалуй, и нет, — возразил Колумб с задумчивой улыбкой, которая показывала, как верно и быстро распознал он характер своих спутников. — Мартин Алонсо смелый и умный мореплаватель, он полон решимости и осмотрительности — в этом на него вполне можно положиться. Но один Алонсо не в силах за всем уследить, а с обезумевшей от страха, взбунтовавшейся командой не справиться ни одному мудрецу на свете. Пока остается надежда на быстрое возвращение, я не уверен в наших собственных матросах, а в тех, что находятся на других судах, и того менее. Поэтому при людях я не смог бы откровенно ответить на ваш вопрос, Луис. Мой ответ о расстоянии, которое нам предстоит пройти, напугал бы матросов. Но вы дворянин и рыцарь, известный своим мужеством. Вам я могу сказать правду, зная, что вы не поддадитесь недостойному малодушию. Наше плавание, Луис, никогда не имело себе подобных ни по дальности расстояния, ни по совершенной безлюдности пути!

— Как же вы, сеньор, пустились в путь с такой уверенностью, словно мы плывем к знакомой гавани?

— Да, Луис, я в себе уверен. А что касается всяких разговоров о том, что надо будет плыть куда-то вниз или вверх, о том, что невозможно будет вернуться, о крае света, с которого можно свалиться в пространство, и прочих ужасах, то ведь ни я, ни вы в эти басни не верим?

— Клянусь святым Яго, сеньор дон Христофор, в этих делах я не слишком разбираюсь! Правда, я до сих пор не слышал, чтобы кто-нибудь свалился с земли в воздух, и не очень-то верю, что такая судьба ждет кого-нибудь из нас или наши корабли. Но, с другой стороны, единственный способ доказать, что земля круглая, — это отправиться на восток западным путем. Здесь я воздерживаюсь от суждений. Но, если уж нам придется падать на луну, Луис де Бобадилья полетит вслед за вами!

— Вы хотите казаться невежественнее и сумасброднее, чем есть на самом деле. К чему это, юный мой сеньор? Впрочем, не стоит сейчас об этом говорить. У нас еще будет предостаточно времени, и я успею познакомить вас со всеми своими сложными соображениями и самыми убедительными доказательствами. Подумайте о другом. Разве это не милость судьбы, что вот наконец я в открытом океане, удостоенный высокого доверия двух монархов, облеченный званием адмирала и вице-короля? И под моим командованием королевский флот, который должен распространить власть Испании и нашей церкви до самых дальних пределов земли!

Все это было сказано спокойно, однако с горячей убежденностью, отличавшей великого мореплавателя, с той убежденностью, которая у одних вызывала насмешливое недоверие, а у других — глубокое уважение. Что касается Луиса, то на него, как и на всех, кто был близко знаком с Колумбом и мог по достоинству оценить здравость его суждений, такие речи всегда производили большое впечатление, и даже сама Мерседес вряд ли могла бы здесь что-либо изменить. Искра такого же высокого восторга теплилась и в душе юноши, а потому ему было нетрудно понять благородные побуждения родственного сердца.

— Луис ответил, как думал, и слова его не противоречили мыслям адмирала. Еще долгое время стояли они на юте и поверяли друг другу свои надежды, однако беседа их вскоре стала настолько выспренной и отвлеченной, что пересказывать ее невозможно да и вряд ли необходимо.

Каравеллы вышли из реки около восьми часов утра. С тех пор прошло много времени. Далеко позади растаяли холмы Палоса и очертания знакомых берегов. Эскадра шла курсом прямо на юг.

В ту эпоху рангоут [46] на судах был куда беднее, они несли гораздо меньше парусов, чем современные быстроходные корабли, поэтому и двигались сравнительно медленно. Плавание, которому, как многие полагали, вообще не будет конца, во всяком случае обещало быть долгим. Две морские лиги в час считалось тогда отменной скоростью даже при свежем попутном ветре. Было, правда, несколько дней, когда каравеллы, судя по записям самого Колумба, проходили за сутки до ста шестидесяти миль, и такие дни мореплаватели отмечали с законной гордостью. Но просвещенному читателю, конечно, известно, что в наше время и при наших скоростях хороший парусный корабль прошел бы точно такое же расстояние в два-три раза быстрее!

Солнце первого дня этого достопамятного плавания клонилось к закату. Каравеллы шли уже одиннадцать часов, подгоняемые «сильным ветром», как отметил сам Колумб. К этому времени они уже удалились от своего порта на добрых пятьдесят миль, следуя прежним курсом на юг. Палое окончательно скрылся из глаз, и лишь кое-где на востоке над гладью океана еще проступали неясные вершины гор, которые мог различить только опытный глаз моряка. Но вот сияющий диск солнца исчез за западной кромкой океана, и наступила ночь.

Как раз в эту минуту Колумб и Луис снова поднялись на , полуют, чтобы бросить последний прощальный взгляд на исчезающие берега Испании. Неподалеку от них два матроса сращивали перетершийся трос. Они сидели прямо на палубе, чуть в стороне, как бы из уважения к адмиралу, и сначала тот их не заметил.

— Вот и солнце скрылось за волнами необозримого океана, сеньор Гутьерес, — заметил Колумб, который из осторожности всегда пользовался одним из вымышленных имен Луиса, когда кто-либо находился поблизости. — Солнце покинуло нас, друг мой Педро, но оно продолжает свой путь, и в этом я вижу доказательство шарообразной формы земли, а также того, что, плывя на запад, мы непременно достигнем берегов Катая.

— Я всегда охотно склоняюсь перед мудростью ваших планов, предположений и помыслов, сеньор дон Христофор, — ответил Луис де Бобадилья, строго соблюдавший почтительность в обращении к адмиралу. — Но, признаться, я не вижу никакой связи между круговоротом солнца и местоположением Катая или дорогой, по которой следует к нему плыть. Мы знаем, что великое светило нескончаемо совершает свой путь по небесам, что утром оно поднимается из моря и уходит на ночь в свою водяную постель. Если мы это видим в Кастилии, то же самое, наверное, увидим и в Катае. Только почему круговорот солнца должен предвещать нам успех или неудачу?

Непонятно!

При этих словах оба моряка прекратили работу и с любопытством уставились на адмирала, ожидая его ответа. Заметив их, Луис узнал в одном Пепе и кивнул ему; другого он, кажется, встречал впервые.

По виду это был заправский моряк того времени, или, как сейчас говорят в Европе, настоящий морской волк. В это понятие обычно вкладывается представление о человеке, полностью слившемся со своей морской профессией, которая наложила отпечаток на все его привычки, внешность, мысли, язык и даже мораль. Ему можно было дать лет пятьдесят. Приземистый, широкоплечий, мускулистый и в то же время очень подвижный, он был, как говорится, грубо скроен, да крепко сшит; его простое лицо с угловатыми, тяжелыми чертами светилось лукавством, за которым угадывались природный юмор и сильная воля. Колумб сразу признал в нем первоклассного матроса, и не только по виду, но и по делу, которым тот был занят, потому что сращивание, или, по-морскому, сплесневание канатов доверяют лишь самым умелым и опытным членам команды.

— Непонятно? — переспросил адмирал, тоже бросив взгляд на двух моряков. — Что ж, я объясню вам, сеньор. Солнце ведь не зря и не без толку ежедневно обходит землю. Трудно вообразить, что такое благодатное и щедрое светило растрачивает свое тепло и свет понапрасну. И, наоборот, если мы представим — а я в этом уверен! — что день вслед за ночью все время движется на запад, что солнце всегда изливает свои живительные лучи на землю и покидает одну страну лишь для того, чтобы осветить другую, тогда вся система обретет законченность и гармонию. То самое солнце, что уже ушло от нас, еще освещает Азорские острова. А поутру его увидят где-нибудь на востоке, Смирне или в Греции, на час с лишним раньше, чем оно взойдет над нами. В природе нет ничего бесполезного или неразумного, а потому я уверен, что солнце, покинувшее нас, вскоре будет светить над Катаем, за ночь пройдет над всем обширным Азиатским материком и, обойдя кругом землю, снова пошлет нам свой утренний привет. Короче говоря, друг мой Педро, мы на своих каравеллах совершаем тот же самый путь, что солнце в небесах, только помедленнее да поскромнее. И, если бы у нас было довольно времени, мы оба обошли вокруг всего земного шара и вернулись в Испанию с востока, через земли персов и татар.

— Значит, залог нашего успеха в шарообразной форме земли? — спросил Луис. — Я правильно вас понял?

— Совершенно правильно, сеньор де Муньос! — ответил адмирал. — И я буду весьма огорчен, если хоть один человек на борту моих каравелл в этом еще сомневается. Да вот, кстати, два матроса, они, наверно, слышали наш разговор! Давайте их спросим: мнение опытных моряков всегда полезно знать… Это с тобой я разговаривал на берегу вчера вечером? — обратился Колумб к более молодому матросу. — Тебя, кажется, зовут Пепе?

— Так точно, сеньор адмирал! Для меня великая честь, что ваша милость меня заметили и запомнили…

— Как же не запомнить такое честное лицо! Видно, и сердце у тебя столь же честное, и я уверен, что в случае чего смогу на тебя положиться.

— Не сомневайтесь, ваша милость! Вы для меня не просто сеньор адмирал! Человек, который сумел уговорить мою Монику, для меня все равно что король!

— Благодарю, честный Пепе, я тебя не забуду. А ты, приятель, — продолжал Колумб, обращаясь ко второму моряку, — как твое имя? Похоже, тебя никакая буря не испугает!

— Ваша правда, благородный адмирал, волны мне нипочем, и имя у меня тоже есть! — ответил моряк с видом человека, который за словом в карман не полезет. — Правда, я обхожусь без «дон» или «сеньор», — ничего не попишешь! А зовут меня по-разному. Приятели, когда торопятся, зовут просто Санчо, а когда у них есть время для церемоний, прибавляют еще Мундо [47] , так что полное мое имя Санчо Мундо.

— Довольно высокое имя для такого коротышки! — улыбаясь, заметил Колумб; он знал, что верные друзья среди команды могут ему еще очень пригодиться, а потому, не теряя достоинства и не опускаясь до ненужной фамильярности, иногда снисходил до грубоватых шуток, которые нравились морякам. — Удивляюсь, как у тебя хватает смелости называться так громко!

— А я и то говорю своим приятелям, что Мундо — это не имя, а мой титул, который превыше всех королевских титулов. Весь мир куда больше любого королевства!

— Твои родители тоже звались Мундо? Или ты сам придумал себе такое имя, чтобы дерзить, когда с тобой разговаривает адмирал?

— Что до почтенных моих родителей, то вы их лучше сами спросите, сеньор адмирал, потому что я не знаю, как они звались и было ли у них имя вообще. Говорят, что, когда мне стукнуло всего несколько часов от рождения, меня нашли в старой корзине у ворот корабельной верфи нашего старого…

— Это уже неважно, друг мой Санчо, — прервал его Колумб. — Тебя нашли, и корзина служила тебе колыбелью, — вот и весь сказ!

— Нет, ваша милость, для меня как раз очень важно, где меня нашли. Ну, да будь по-вашему! Раз уж никто толком не знает, куда мы плывем сейчас, то не все ли равно, откуда мы приплыли когда-то? Те, кто назвал меня Мундо, дали мне весь широкий мир в наследство, вот я и стараюсь оправдать свое имя.

— А ты давно сделался моряком, Санчо Мундо, если уж ты хочешь так называться?

— Так давно, что теперь на суше меня просто тошнит и кусок не идет в горло! От ворот корабельной верфи до пристани всего три шага, так что, наверное, меня прямо в корзине отнесли на какую-нибудь каравеллу. Как и когда это случилось, никто точно не помнит. С тех пор я покорился своей судьбе и едва приду в порт, как опять спешу выйти в море.

— А какими счастливыми судьбами ты очутился на моей каравелле, добрый Санчо?

— По приказу наших могерских властей во исполнение королевской воли, ваша милость! Они рассудили, что такое путешествие, наверное, никогда не кончится, а потому будет мне больше всего по вкусу.

— Значит, ты отправился в это великое путешествие по принуждению?

— Совсем нет, сеньор дон адмирал, хотя наши могерцы думают, что да. Разве не естественно для человека желать хоть раз в жизни осмотреть все свои владения? Мне сказали, что вы собираетесь на ту сторону света, — мог ли я упустить такой случай?

— Ты христианин, Санчо, и, наверное, тоже хочешь донести до язычников свет истинной веры.

— Ваша милость сеньор дон адмирал! Какое Санчо дело до того, чем нагружено судно? Мне главное — чтобы воды в трюме было поменьше, а чесноку в похлебке побольше! Если я не такой уж ревностный христианин, то в этом виноваты те, кто меня нашел, потому что церковь и пристань от ворот корабельной верфи на одинаковом расстоянии. Вот Пепе, я знаю, христианин: я сам видел его в купели. Но во всем Могере вряд ли найдется хоть один старик, который бы видел, как крестили меня. Смею, однако, заметить, благородный сеньор адмирал, что я все же не мусульманин.

— Ну что ж, Санчо, зато ты должен быть смелым и опытным моряком.

— Об этом, сеньор дон Колумб, пусть вам скажут другие. А когда налетит буря, вы сами увидите, что не ошиблись. И, если наши каравеллы доплывут до того места, где, как многие думают, земля кончается, у вас будет хороший случай убедиться, кто сможет стать на самый край и, не дрогнув, взглянуть вниз!

— Превосходно! — воскликнул Колумб. — Значит, на тебя и на Пепе я могу рассчитывать как на самых надежных товарищей.

С этими словами адмирал отошел от матросов с серьезным и достойным видом, который немало помогал ему поддерживать свой авторитет и внушал окружающим глубокое уважение. Луис последовал за ним, и через несколько минут они удалились в свою каюту.

— Дивлюсь я тебе, Санчо, — сказал Пепе, едва матросы остались на корме одни. — Как это ты не боишься так смело разговаривать с адмиралом, посланцем самой королевы! А вдруг он разгневается?

— Вот что значит иметь жену и ребенка! — насмешливо воскликнул Санчо. — Теперь тебе понятна разница между людьми, у которых есть предки и потомки, и теми, у кого нет ничего на свете, кроме собственного имени? А что до нашего сеньора дона адмирала, то он либо поистине великий человек — и тогда ему суждено открыть неведомые моря и земли, — либо просто изголодавшийся генуэзец, готовый плыть куда глаза глядят, лишь бы пить и есть досыта, быть в чести и спать вволю, пока мы тут надрываемся. Так всегда бывает: рысак налегке, а терпеливые мулы — под вьюком! Но в любом случае мне бояться нечего. Если он великий человек, что ему досужая болтовня какого-то матроса? А если просто плут, нечего ему чваниться перед настоящим кастильцем!

— С каких это пор ты сделался кастильцем? Тебя вроде нашли в корзине, корзину — у ворот корабельной верфи, верфь была в Могере, а Могер до сих пор подвластен Севилье! [48]

— Слушай, Пепе, разве королева Кастильская не наша государыня? И разве ее подданные — я говорю об истинно преданных подданных, таких, как мы с тобой, — недостойны считаться ее земляками? Никогда не унижай себя сам, Пепе, потому что всегда найдутся добрые люди, которые об этом позаботятся и без тебя. А что до генуэзца, то для Санчо он будет либо другом, либо врагом. В первом случае я буду только рад, а во втором — пусть его ищет свой Катай хоть до скончания века, ему его не видать, как своих ушей!

— Ладно, Санчо, если бы удача или неудача плавания зависела от твоего языка, быть бы тебе первым моряком на свете! Ты хоть кого заговоришь!

Закончив свою работу, оба матроса сошли с юта и присоединились к остальным.

Колумб рассчитал верно: его дружеские слова произвели на Санчо Мундо, как мы его будем отныне называть, самое благоприятное впечатление, а завоевать союзника с таким ловко подвешенным языком дело немалое. Порой один какой-нибудь поступок или один человек определяют успех всего предприятия. И вполне возможно, что открытие Нового Света до известной степени зависело от суждений людей еще менее приметных, чем наш Санчо Мундо.

Глава XV

Ты храпишь самозабвенно,

А бессонная измена

Бродит у дверей.

Если жить тебе охота,

Сбрось беспечную дремоту,

Пробудись скорей!

Ариэль

Ветер держался ровный, и все три каравеллы довольно быстро продвигались по направлению к Канарским островам.

Особенно удачным было воскресенье: за двадцать четыре часа эскадра Колумба прошла сто двадцать миль! И ветер по-прежнему оставался благоприятным.

Утром в понедельник 6 августа Колумб весело беседовал на полуюте с Луисом и еще несколькими спутниками, как вдруг он заметил, что на «Пинте» убрали паруса и торопливо, чтобы не сказать неумело, приводятся к ветру: такой маневр указывал, что случилось что-то неладное. Пользуясь преимуществом в ветре, «Санта-Мария» тотчас поспешила на помощь.

— Что там у вас, сеньор Мартин Алонсо? — закричал Колумб, как только каравеллы оказались достаточно близко одна от другой. — Почему вы так внезапно остановились?

— Видно, от судьбы не уйдешь, сеньор дон Христофор, — ответил капитан «Пинты». — Такая добрая каравелла, и вдруг руль сорвался с места! Надо его укрепить, прежде чем снова довериться ветру.

Суровые морщины прорезали лоб великого мореплавателя, брови его нахмурились. Приказав Мартину Алонсо немедля исправить повреждение, он принялся молча расхаживать по юту. Видно было, что Колумб сильно взволнован и что эта задержка ему весьма не по душе. Не решаясь его тревожить, все предпочли спуститься на палубу, оставив адмирала наедине с Луисом, которого считали доверенным лицом короля. Помолчав немного из уважения к Колумбу, Луис сказал:

— Надеюсь, сеньор, поломка незначительная и нас не остановит! Я знаю Мартина Алонсо, это бывалый и честный моряк. Он найдет способ как-нибудь добраться до Канарских островов, а там можно будет исправить и не такое повреждение.

— Конечно, Луис, будем надеяться на лучшее. Жаль, что море разгулялось и мы не можем помочь «Пинте», но Мартин Алонсо и в самом деле моряк опытный: положимся на его сообразительность. Но меня тревожит не это, хотя потерять управление в океане дело тоже нешуточное. Тут все много серьезнее! Вы знаете, что «Пинта» была реквизирована для нас по приказу королевы за какие-то провинности жителей Палоса, и, уж конечно, против воли ее владельцев? Так вот, хозяева «Пинты», Гомес Раскон и Кристоваль Кинтёро, находятся на своей каравелле. Для меня ясно: эта поломка не случайная. Они и раньше, еще в Палосе, делали все возможное, чтобы задержать наше отплытие, и, как видно, продолжают нам вредить даже в открытом океане.

— Клянусь верностью королеве, сеньор дон Христофор, поручите это дело мне, и я живо расправлюсь с изменниками! Позвольте мне сесть в шлюпку и отправиться на «Пинту»! Я только скажу этим господам Раскону и Кинтеро, что, если у них опять сорвет руль или случится еще что-нибудь подобное, первый будет повешен на рее его собственной каравеллы, а второй выброшен за борт, чтобы исследовать ее киль и всю подводную часть вместе с тем же рулем!

— Не сюит прибегать к таким крутым мерам без крайней необходимости, особенно когда мы не можем доказать их вину, — возразил Колумб. — Разумнее будет подыскать на Канарских островах другую каравеллу. Я уверен, что мы не избавимся от неприятностей, пока не отделаемся от обоих судовладельцев и их судна. Кроме того, сейчас спускать шлюпку опасно, иначе я бы сам отправился на «Пинту». Так что пока остается только положиться на Мартина Алонсо и его умение. Колумб ободрил издали экипаж «Пинты», и матросы принялись за дело. Часа через два повреждение было исправлено, и каравеллы на всех парусах вновь двинулись к Канарским островам.

Несмотря на остановку, в течение дня и ночи удалось пройти добрых девяносто миль. Но на следующее утро руль снова сорвало с места, и гак как на сей раз повреждение оказалось более серьезным, то, чтобы устранить его, потребовалось гораздо больше времени. Эти повторяющиеся поломки привели адмирала в негодование. Они ясно свидетельствовали о чьем-то злом умысле, и Колумб окончательно решил отделаться от «Пинты», если только на островах удастся подыскать другое подходящее судно. Из-за долгой задержки каравеллы прошли в тот день всего каких-нибудь шестьдесят миль, хотя попутный ветер не утихал. Утром все три каравеллы сблизились, чтобы капитаны и кормчие могли сравнить свои наблюдения и совместно определить местоположение эскадры.

Одним из достоинств Колумба было его умение точно определяться, несмотря на несовершенство приборов того времени. Правда, все мореплаватели уже более столетия пользовались компасом, однако о магнитном склонении [49] , знание которого в дальних плаваниях не менее важно, чем знание самого инструмента, никто не знал. Моряки тогда не осмеливались отходить далеко от берегов и не имели понятия об этом таинственном явлении природы, да и вообще, прокладывая путь, они больше полагались на солнце и звезды, чем на свои вычисления. Колумб был редчайшим исключением среди этих людей. Он досконально изучил все, что могла дать мореплавателю наука той эпохи, чтобы применить эти знания для достижения: великой цели, ради которой, казалось, он только и жил.

Как и следовало ожидать, точно определить местоположение каравелл сумел один адмирал, и кормчие вскоре убедились в его правоте, когда в предсказанное им время на горизонте в юго-западном направлении появились вершины Канарских островов, похожие на четко очерченные темные тучи, встающие над океаном. Но поскольку с моря да еще в ясную погоду горы видны на очень большом расстоянии, каравеллы достигли главного острова Гран-Канария только 8 августа, то есть почти через неделю после выхода из Палоса.

Суда вошли в порт и стали на якорь. Колумб немедленно принялся за поиски новой каравеллы, но, потерпев неудачу, отправился на остров Гомеру, полагая, что там скорее отыщет необходимое ему судно.

Пока «Санта-Мария» и «Нинья» находились на Гомере, Мартин Алонсо оставался на Гран-Канарии, так как «Пинта» нуждалась в ремонте. Но поиски Колумба оказались безрезультатными, и он тоже вскоре вернулся на Гран-Канарию. Здесь выяснилось, что, помимо всего прочего, «Пинта» была плохо проконопачена, видимо, тоже для того, чтобы сделать ее непригодной к плаванию. Все эти недоделки пришлось устранять сейчас. Наконец эскадра двинулась к Гомере, откуда Колумб намеревался пуститься в неведомый океан.

Тем временем среди матросов нарастало глухое недовольство, да и те, кто командовал ими, тоже начинали смотреть на будущее все более и более мрачно.

Во время плавания от Гран-Канарии к Гомере Колумб со своими постоянными собеседниками, среди которых был и Луис, стоял, как обычно, на юте, когда вдруг до него донесся разговор матросов, собравшихся внизу у грот-мачты. Была уже ночь, ветер затих, и голоса разносились гораздо дальше, чем полагали возбужденные спорщики.

— Говорю тебе, Пепе, наша судьба непрогляднее этой ночи! — яростно доказывал какой-то горластый матрос. — Посмотри на запад — что ты там видишь? Ничего! Никто и не слышал, чтобы за Азорскими островами была еще какая-нибудь земля. Материк окружен бесконечным океаном лишь с редкими островами, чтобы никто и не думал из любопытства соваться в недоступные людям просторы. Надо быть последним дураком, чтобы этого не понимать!

— Ладно, Пэро, говори что хочешь, — ответил Пепе, — но я знаю — и моя Моника думает так же, — что наш адмирал выполняет волю божью. А с божьей помощью мы совершим великое открытие и принесем язычникам истинную веру!

— Вечно ты со своей Моникой! Уж такая она ученая, умная да благоразумная, так мудро решает все за себя и за тебя, что быть бы ей не Моникой, а доньей Изабеллой! Впрочем, для тебя она и есть королева, весь Могер это знает. Дай ей волю, она всем городом будет вертеть, как вертит тобой! Не зря говорят…

— Не смей говорить ничего плохого о матери моего сына! — сердито прервал его Пепе. — Я еще могу снести твою глупую болтовню, пока ты ведешь речь обо мне, но, если ты заденешь Монику, берегись! Даром тебе это не пройдет!

— Уж больно ты смел на словах, дружище Пэро! — вмешался кто-то третий (Колумб и Луис тотчас узнали голос Санчо Мундо). — Особенно когда удалишься миль на сто от своей собственной дражайшей половины, которая сойдет за все девять десятых! Вольно же тебе высмеивать Пепе! Мы-то знаем, кто командует у тебя на борту: в своей семейной каюте ты кроток, как дельфин, попавший на крючок, а здесь хорохоришься. Но довольно болтать о бабах! Если хотите говорить, поговорим, как подобает морякам. Вместо того чтобы спрашивать Пепе — он еще слишком молод и мало видел, — спрашивайте лучше у меня, я готов ответить!

— А что скажешь ты об этой неведомой земле, которая будто бы лежит за океаном и которой никто никогда не видел да и не увидит?

— Скажу, что у тебя язык без костей: ты, Пэро, сам не знаешь, что мелешь. А еще скажу, что было время, когда Канарских островов тоже никто не видел, когда моряки вообще боялись отходить от берегов, когда португальцы даже не слышали о такой земле, как Гвинея, и уж, конечно, не знали, что у них там будут владения и рудники. А теперь я сам побывал в Гвинее, и благородный дон Христофор тоже — я его видел там собственными глазами!

— При чем здесь Гвинея и португальские рудники, когда мы говорим о путешествии на запад! Все знают, что есть такая страна Африка, и нет ничего удивительного, если португальские моряки доплыли до земли, о которой давно знали. Но кто поручится, что за океаном есть другие материки? Это все равно что говорить, будто есть другая земля на небесах!

— Хорошо сказано, Пэро! — поддержал матроса один из его единомышленников. — Придется Санчо пошевелить мозгами, чтобы на это ответить!

— Хорошо для болтливой бабы, которая не думает, о чем говорит, — холодно заметил Санчо. — А вот королева и наш адмирал рассудили по-другому! Слушай, Пэро, ты, видно, знаешь только одну дорожку — между Палосом и Могером, а потому считаешь, что от Севильи до Гранады и пути нет! В каждом деле бывает начало, и наше плавание, конечно, проложит дорогу в Катай. А плывем мы на запад, а не на восток потому, что, во-первых, так ближе, а во-вторых, — это единственный водный путь. Ответьте, друзья, может каравелла или любая другая посудина с любой оснасткой пройти под парусами через горы и долины целого материка?

— Нет, конечно, не может! — последовал единодушный ответ.

— В таком случае, взгляните утром на карту адмирала, когда он ее развернет у себя на юте! — с торжеством продолжал Санчо. — Вы там сами увидите, что земля тянется от полюса к полюсу по обеим сторонам Атлантического океана. Значит, плыть можно только на запад, куда мы и поплывем! Так что Пэро просто болтает невесть что!

— Верно, Санчо! — послышался еще один голос. — А ты, Пэро, лучше укороти свой язык!

Но язык Пэро было не так-то легко укоротить, и, возможно, он сумел бы ответить Санчо столь же язвительно и неопровержимо, если бы ему не помешал крик ужаса и смятения.

Ночь была довольно светлая, и с каравелл можно было ясно различить вершины гор на острове Тенерифе. Внезапно над самой высокой из них взметнулся гигантский столб пламени, которое то озаряло всю гору, то снова меркло, погружая окрестности в жуткую и таинственную мглу [50] , Многие матросы упали на колени, шепча молитвы, остальные торопливо крестились. Затем поднялся всеобщий ропот, и через несколько минут даже те, кто спал, были разбужены и высыпали на палубу, растерянные и ошеломленные небывалым зрелищем. Не зная, что думать, матросы решили обратиться к адмиралу и выбрали для переговоров Пэро.

Колумб со своими приближенными все время оставался на юте и, конечно, одним из первых заметил это редкое явление природы. Спутники его были людьми достаточно просвещенными и наблюдали за извержением вулкана без всякого страха, когда на мостик поднялся Пэро в сопровождении чуть ли не всей команды.

Заставив своих друзей замолчать, Пэро обратился к Колумбу.

— Сеньор адмирал! — заговорил он испуганно и в то же время дерзко. — Мы пришли обратить внимание вашей милости на вершину острова Тенерифе. Это дурное знамение! Оно предостерегает нас, чтобы мы не пускались в неведомые просторы Атлантики! Поистине пришло время вспомнить о слабости сил человеческих. Можно ли дальше испытывать терпение судьбы, когда даже горы извергают дым и пламя!

— Кто из вас плавал по Средиземному морю и побывал на острове Сицилия? — спокойно спросил Колумб.

— Я, сеньор дон адмирал! — поспешно ответил Санчо. — Мне, недостойному, выпала такая честь. Я видел Кипр, Александрию и даже Стамбул!

— Ну что ж, значит, ты видел и гору Этну, постоянно извергающую такое же пламя, хотя она расположена на цветущем острове, которому судьба явно покровительствует, а вовсе не гневается на него, как вы вообразили.

Затем Колумб принялся подробно объяснять матросам, что такое вулканы, ссылаясь на своих приближенных, с охотой подтверждавших каждое его слово. Он сказал, что это небольшое извержение — явление обычное, и если уж считать его за предзнаменование, то лишь за доброе: видно, сама природа решила осветить им путь в ночи!

После этого все, кто был на полуюте, спустились на палубу, чтобы своим примером и разумными речами предотвратить готовую вспыхнуть панику. В какой-то степени это удалось — во всяком случае, вулкан уже не пугал так матросов, — и главную роль здесь сыграли не офицеры, а Санчо и еще несколько моряков, уже повидавших подобные огнедышащие горы.

Вот с какими трудностями приходилось сталкиваться великому мореплавателю даже тогда, когда после долгих лет безуспешных ходатайств и просьб он получил наконец три жалкие каравеллы и приступил к выполнению своего грандиозного замысла, не имевшего себе равных во всей истории человечества.

Суда подошли к Гомере 2 сентября и простояли здесь несколько дней, устраняя последние неполадки и запасаясь всем необходимым, прежде чем окончательно покинуть пределы цивилизованного мира и пуститься навстречу неизвестности.

Прибытие эскадры Колумба производило большое впечатление на жителей островов, куда заходили каравеллы: в те времена судов было мало, и приход каждого из них становился настоящим событием. Колумбу всюду оказывали высокие почести, и не только потому, что он был представителем двух монархов, а главным образом из-за поразительного и таинственного плавания, в которое он отправлялся.

На всех близлежащих островах, включая Мадейру, Канарские и Азорские, было распространено мнение, будто где-то на западе находится материк. Островитяне твердо верили в его существование, в чем Колумб не преминул убедиться во время своего второго посещения Гомеры.

Пожалуй, самой интересной личностью на Гомере была донья Инеса Пераса, мать графа Гомеры. Она охотно принимала и своих соседей, и важных особ с других островов, являвшихся засвидетельствовать ей свое почтение. По случаю прибытия Колумба донья Инеса устроила пышный прием, на который пригласила не только адмирала, но и всех, кого он сам счел достойным этой чести. Мнимый Педро де Муньос, или Педро Гутьерес, — теперь Луиса называли то одним, то другим именем, — разумеется, оказался в их числе, да и остальных спутников Колумб подобрал с таким расчетом, чтобы они в изысканном обществе графини не ударили в грязь лицом.

— Я рада, дон Христофор, — обратилась Инеса Пераса к адмиралу, — что их высочества согласились наконец помочь вам в разгадке великой тайны, рада за нашу святую церковь, которая, судя по вашим словам, весьма заинтересована в успехе экспедиции, и за наших государей, и за всю Испанию… Но, если оставить в стороне высокие соображения, затронутые в нашей беседе, больше всего я радуюсь за дорогих мне обитателей наших Счастливых островов. Они убеждены, что на западе есть земля, и многие даже уверяют, будто не раз ее видели.

— Я уже слышал об этом, благородная сеньора, — ответил Колумб, — но, поскольку мы заговорили о том, что нас обоих интересует, я хотел бы сам поговорить с этими очевидцами.

— В таком случае, я попрошу одного достойного сеньора, чьи слова не вызывают сомнений, рассказать вам, что мы думаем по этому поводу и что мы, как нам кажется, видели. Прошу вас, сеньор Дама, поведайте адмиралу о неизвестной земле, которая раз в году чудесным образом появляется далеко в океане!

— Всегда рад исполнить любую вашу просьбу, донья Инеса, — отозвался один из гостей и приготовился начать свое повествование с охотой знатока всего таинственного и необычайного, который наконец получил возможность поговорить на любимую тему. — Прославленный адмирал, наверно, слышал об острове Сен-Брандан, что лежит лигах в восьмидесяти или ста к западу от острова Ферро. Его многие видели, но еще ни один мореплаватель не смог до него доплыть, по крайней мере на нашей памяти. [51]

— Да, я часто слышал об этом сказочном острове, сеньор, — ответил Колумб. — Но прошу меня извинить, я думаю, что такого острова, который моряки видели, но ни разу не могли достичь, просто нет на свете.

— Что вы, благородный адмирал! Вы ошибаетесь! Не говорите так! — перебил его сразу десяток громких голосов, среди которых можно было отчетливо различить голос самой доньи Инесы Перасы. — Его видели неоднократно, об этом все здесь знают! А доплыть до острова не мог ни один капитан, они сами так говорили!

— То, что мы видели, мы знаем, а то, что знаем, можем описать, — упрямо возразил Колумб. — Пусть мне скажут, на каком меридиане или на какой параллели расположен этот остров Сен-Брандан, или Сен-Барандон, и я берусь за неделю выяснить, существует он или нет.

— Я мало смыслю в меридианах и параллелях, дон Христофор, — ответил сеньор Дама, — но своим глазам я привык доверять. Я сам видел этот остров более или менее отчетливо в разные времена года и однажды в такой ясный день, что можно было различить даже его очертания и размеры. А как-то раз, помню, я видел этот остров на закате, когда солнце уходило за одну из его вершин.

— Такие слова, разумеется, заслуживают доверия, — с этим согласится любой мореплаватель. И все же, сеньор, я полагаю, что вы видели мираж, некую атмосферную иллюзию.

— Нет! Не может этого быть! Невозможно! — раздался прежний хор голосов. — Сотни людей каждый год видят остров Сен-Брандан, и каждый раз он так же внезапно и таинственно исчезает!

— Вот в этом и кроется ваша ошибка, благородные дамы и сеньоры! — воскликнул Колумб. — Вершину Тенерифе вы видите отсюда круглый год. Да и с корабля, даже если вы удалитесь от острова на сто миль в любую сторону, она будет по-прежнему видна, пока не скроется в тумане или облаках. Ибо земля есть твердь, она создана постоянной и не может исчезнуть, пока ее не поколеблет какое-нибудь страшное потрясение, нарушающее все законы природы.

— Возможно, вы правы, сеньор, без сомнения правы, но нет, правил без исключения! Вы же не станете отрицать, что в мире много загадочного и что веления судьбы часто непостижимы! для людей. Почему мавры так долго владели Испанией? Почему гроб господень до сих пор в руках у неверных? Или почему наши государи столько лет оставались глухи к самым убедительным вашим просьбам и предложениям пронести их знамена и святой крест до берегов Катая, куда вы только сейчас направляетесь? И кто знает, может быть, явления острова Сен-Брандан тоже ниспосланы провидением, чтобы побудить такого же отважного и благородного человека, как вы, когда-нибудь двинуться на его поиски?

Подобно большинству людей своего времени, Колумб верил в чудеса и полагал, что молитвы, обеты, паломничества и приношения храмам могут оказать влияние на исход любого предприятия: это суеверие было тогда очень широко распространено, особенно среди моряков. Но вместе с тем его ясный и смелый ум отвергал нелепые росказни невежественных людей. Он мог считать себя избранником судьбы, предназначенным свыше для осуществления великой цели, однако вообразить, будто призрачный остров появляется где-то на западе для того, чтобы увлечь за собой моряков и довести их до берегов Катая, — это уже было слишком!

— Я верю, что судьба избрала меня своим скромным орудием для открытия нового пути из Европы в Азию, — спокойно возразил мореплаватель, хотя глаза его, как всегда, горели огнем воодушевления, — но я далек от странной мысли, будто какой-то сказочный остров может мне указать этот путь! Такие чудеса несовместимы с высшей мудростью, да и мне самому приятнее думать, что к своему решению я пришел на основании знаний, доступных скромному кормчему и опытному в решении логических задач философу. Сначала я только раздумывал над этим вопросом, затем годы учения и углубленных размышлений просветили мой разум, а наука предоставила мне доказательства, которые окончательно убедили меня самого и помогли убедить других принять участие в этом предприятии.

— Скажите, сеньор адмирал, а ваши спутники тоже верят в доказательства науки? — спросила донья Инеса, бросив взгляд на Луиса де Бобадилья, чей мужественный облик и рыцарское обхождение покорили сердца прекрасных островитянок. — Взять хотя бы сеньора Гутьереса — он тоже постиг всю вашу ученую премудрость и сидел по ночам над книгами, мечтая о прославлении нашей церкви и открытии более короткого пути из Кастилии в Катай?

— Сеньор Гутьерес добровольно пустился с нами на поиски приключений, — ответил Колумб. — А что его к этому побудило, он может сам объяснить, если пожелает.

— В таком случае, спросим его самого. Сеньор! — обратилась донья Инеса к Луису. — Мои гости горят желанием узнать, что заставило отправиться в подобное плавание доблестного рыцаря, который наверняка мог отличиться в войне с маврами и снискать милость королевы Изабеллы!

— Война с маврами окончена, сеньора, — ответил Луис, — а донья Изабелла и ее придворные дамы охотнее дарят свои милости тем, кто достаточно смел, чтобы послужить на благо и во славу Кастилии вдали от королевского двора. Я мало разбираюсь в философии, и мне далеко до ученых отцов церкви, однако Катай влечет меня к себе, как яркая звезда на небе, и я готов поставить на карту душу и тело, лишь бы доплыть до его берегов!

Прелестные слушательницы встретили эти слова восторженными возгласами: когда ты молод, знатен и хорош собой, восхищение вызвать нетрудно. Никого не удивляло, что такой закаленный и опытный моряк, как Колумб, на склоне лет отважился рискнуть своей жизнью, пытаясь проникнуть в тайны Атлантического океана, но когда юноша, явно ничем не обиженный судьбой, ставит на карту все свое будущее ради сомнительного успеха столь необычного предприятия, — это в глазах окружающих становится свидетельством его отваги, упорства, решимости и прочих высоких качеств.

Луис был молод, а потому тщеславен; он искренне наслаждался восторгами своих хорошеньких слушательниц, как вдруг донья Инеса совсем некстати лишила его этой радости.

— Жаль, что не у всех юношей такие благородные побуждения! — сказала сеньора Пераса. — Мне писали из Севильи об одном наследнике древнейшего кастильского рода, который мог бы вести себя иначе хотя бы для того, чтобы не позорить свое славное имя. Говорят, он пристрастился к бродяжничеству, недостойному его высокого звания, и странствует по всему свету без цели, не заботясь о благе своей страны и государей, не говоря уж о своем собственном.

— Кто же этот легкомысленный юнец? — весело спросил Луис, слишком опьяненный своим успехом, чтобы предвидеть ответ. — Надо бы его вразумить, что со своим знатным именем он мог бы придумать что-нибудь поумнее!

— Имя его ни для кого не секрет: при дворе открыто говорят о его странном и недостойном поведении, которое вредит ему даже в любовных делах. Это небезызвестный нам всем дон Луис де Бобадилья граф де Льера!

Говорят, что тот, кто подслушивает, редко слышит о себе что-либо хорошее, и сейчас Луису довелось убедиться на собственном опыте в справедливости этой пословицы. Он почувствовал, как вся кровь прилила к его лицу, и с огромным трудом удержался от того, чтобы тут же не высказаться по этому поводу, присовокупив к своему мнению имена всех известных ему святых. К счастью, он успел овладеть собой. Проглотив слова, готовые сорваться у него с языка, Луис подозрительно огляделся, и горе было бы тому, на чьем лице мелькнула бы в эту минуту улыбка. Однако все мужчины собрались вокруг Колумба, горячо доказывая мореплавателю, что остров СенБрандан все-таки существует, а улыбки на женских лицах не давали повода для ссоры. К тому же одна из гостей доньи Инесы, побуждаемая сочувствием к влюбленным, столь свойственным юным сердцам, поспешила взять под защиту незнакомого юношу, и первые же слова хорошенького адвоката утешили нашего героя.

— Действительно, сеньора, — заговорила она нежным голоском, который мог бы утихомирить любую душевную бурю, — я тоже слышала, что дон Луис любит скитаться по чужим странам и отличается непостоянством в своих склонностях и вкусах. Но в то же время я слышала, что у него золотое сердце, щедрое и благородное, что он считается самым отважным рыцарем, а его возлюбленная — самой прекрасной из всех девушек Кастилии!

— Ну что тут поделаешь! — улыбаясь, воскликнула доньи Инеса. — Сколько бы ни проповедовали священники, сколько бы ни ворчали родители, юность и красота всегда будут ценить мужество, удаль и воинские подвиги много выше более скромных и незаметных добродетелей, которые так ревностно прославляют церковь и ее служителей! Что значат годы воздержания, недели поста и часы молитв по сравнению с отбитой атакой неверных или одной-двумя победами на турнире!

— Как знать, сеньора, — возразил Луис, наконец обретя дар речи, — может быть, и тот молодой рыцарь, о котором вы говорите, тоже постился, неделями и часами стоял на молитве! Если ему посчастливилось иметь добросовестного наставника, вряд ли он мог избежать того и другого, особенно покаянных молитв. Впрочем, видимо, он и в самом деле не стоит доброго слова, так что я не удивлюсь, если возлюбленная его отвергнет. Кстати, в вашем письме не называли ее имени?

— Называли. Это донья Мария де Лас Мерседес де Вальверде. Она в близком родстве с Гусманами и другими знатными семьями и, как говорят, красивейшая девушка в Испании.

— И это действительно так! — воскликнул Луис. — Она столь же прекрасна, как добродетельна, и столь же умна, как добра!

— Вот как? — удивилась донья Инеса. — Откуда вы знаете эту высокопоставленную особу? Вы так уверенно говорите о ее достоинствах и внешности…

— Я ее видел однажды, и этого довольно, чтобы судить о ее красоте, — поспешил ответить Луис. — А о ее совершенствах мне рассказывали. Но скажите, сеньора, может быть, вы знаете из того же письма, что сталось с ее незадачливым поклонником?

— Ходят слухи, будто он снова покинул Испанию, видимо чем-то сильно прогневив своих государей, потому что с тех пор королева даже имени его не упоминает. Куда он отправился, никто не знает. Наверное, опять бороздит моря где-нибудь на востоке в поисках приключений.

Затем разговор перешел на иные темы, а вскоре адмирал и его спутники откланялись, чтобы засветло вернуться на свои суда.

— Право, сеньор дон Христофор, люди часто сами не знают, чем они могут прославиться! — усмехнувшись, проговорил Луис, когда они вдвоем с Колумбом подходили к берегу. — Моряк я неважный, кормчий совсем никакой, а сколько шума поднялось вокруг моих морских подвигов! Если ваша милость после этого плавания прославится хотя бы так же, как прославился я, вы можете быть уверены, что потомство вас не скоро забудет!

— Что делать, Луис, этой доли никому не избежать, — ответил адмирал. — Стоит человеку возвыситься над другими, и люди тотчас начинают обсуждать каждый его шаг, каждое слово, — ничто не укроется от их всевидящих глаз и праздных языков!

— Хорошо, если бы только это, сеньор адмирал, но вы забыли еще и о людской зависти, злословии и клевете! Что тут особенного, если молодой человек посетил несколько отдаленных стран, чтобы набраться знаний и попытать там счастья? Однако этого оказалось достаточно, чтобы севильские сплетницы заполняли свои письма к сплетницам с Канарских островов всяческими пересудами о его проступках! Клянусь всеми святыми, будь я королевой Кастильской, я бы издал закон, запрещающий писать в письмах о том, что делают другие люди. А женщинам я бы вообще запретил писать.

— В таком случае, сеньор де Муньос, вы бы навсегда лишились удовольствия получать письма, написанные рукой самой прелестной девушки Кастилии! — рассмеялся Колумб.

— Я имел в виду письма от женщин к женщинам, дон Христофор, — поспешил поправиться Луис. — А что касается писем благородных девушек, способных вдохновить на подвиги влюбленных в них рыцарей, то такие письма очень даже нужны и полезны, и ни один святой не станет слушать еретика, который вздумал бы против этого возражать! Сеньор, мне кажется, путешествия принесли мне несомненную пользу хотя бы тем, что научили шире смотреть на вещи и избавили меня от предрассудков ограниченных провинциалов и горожан, и я только радуюсь, когда девушки пишут своим возлюбленным, родители — детям и даже жены — мужьям. Но что касается писем от сплетниц к сплетницам, то клянусь жизнью, сеньор адмирал, я их презираю и ненавижу, как сам сатана, наверно, ненавидит тех, кто несет святой крест язычникам!

— Да, разумеется, сатане наше предприятие не по нраву, — с улыбкой согласился Колумб, — потому что за нами последуют…

Но тут на глаза Колумбу попался матрос, который явно поджидал его, и адмирал спросил, прервав свою речь:

— Я вижу, ты хочешь мне что-то сказать? Тебя, кажется, зовут Санчо Мундо, если не ошибаюсь?

— Сеньор дон адмирал, у вас прекрасная память! — ответил матрос. — Да, меня зовут Санчо Мундо, а иногда просто Санчо с корабельной верфи. Я хочу кое-что шепнуть вам относительно нашего плавания, если вам угодно будет выслушать меня, благородный сеньор, но только так, чтобы вокруг не было любопытных ушей.

— Можешь говорить свободно: этот сеньор — мой секретарь, я ему вполне доверяю.

— Ну что ж! Ваша милость — прославленный кормчий и, конечно, знает не хуже меня, кто такой португальский король и чем в последние годы занимаются португальские мореплаватели. Поэтому я добавлю только одно: они открывают и захватывают все новые земли и в то же время изо всех сил стараются помешать в этом другим.

— Дон Жуан Португальский — просвещенный монарх, и тебе бы не мешало относиться с уважением к его титулу, приятель. Кроме того, он человек широких взглядов — недаром из его портов отправилось столько смелых экспедиций!

— Да уж, что отправилось, то отправилось и еще отправиться! — ответил Санчо, иронически поглядывая на адмирала; видно было, что он что-то знает, но не хочет говорить прямо. — Кто же сомневается, что он всегда готов снарядить экспедицию, если она выгодна! Да только…

— Слушай, Санчо, ты что-то узнал, и я тоже хочу это знать! Говори все и положись на меня — если твои сведения того заслуживают, ты в накладе не останешься!

— Если у вашей милости хватит терпения меня выслушать, я расскажу вам все полностью с начала и до конца, со всеми подробностями, ничего не упуская и не забывая, чтобы вы все поняли досконально, как только может душа пожелать или, скажем, как священник понимает нас на исповеди.

— Говори, мы не станем тебя перебивать, — приказал Колумб. — За честную услугу будет и щедрая плата.

— Хорошо, сеньор дон адмирал! Вы, наверно, слышали, что лет одиннадцать назад отправился я из Палоса в Сицилию на каравелле Пинсона, но только не Мартина Алонсо Пинсона, который командует «Пинтой», а другого Пинсона, родича его покойного отца, умевшего строить каравеллы не чета нашим. Да и что это за снаряжение в такой спешке, если толком рассудить, — такелаж гнилой, конопатка ни к черту, а уж паруса такие, что и говорить…

— Стой, дружище Санчо! — прервал его нетерпеливый Луис, который еще не остыл от досады на чересчур болтливую приятельницу доньи Инесы с ее письмами. — Говори покороче! Ты забываешь, что скоро ночь и что адмирала ждет < шлюпка!

— Как же можно забыть об этом, сеньор, — лукаво возразил Санчо, — если я вижу, что солнце уже потонуло в море, если я сам с этой шлюпки и улизнул с нее только для того, чтобы рассказать благородному адмиралу обо всем, что знаю?

— Прошу вас, сеньор Педро, не мешайте ему, — обратился к Луису Колумб. — Пусть рассказывает свою историю, как умеет. Мы ничего не выиграем, если будем его сбивать.

— Истинные слова, ваша милость, — выиграете не больше, чем если начнете подстегивать мула! Так вот, как я уже говорил, отправился я в Сицилию и познакомился на судне с одним матросом, неким Хосе Гордо. Родом он был португалец, однако испанские вина любил куда больше тягучих сиропов своей страны, а потому чаще плавал на испанских судах. Кто он в душе, испанец или португалец, я так и не мог узнать; знаю только что особенно ревностным христианином он не был никогда. г

— Будем надеяться, что с тех пор он исправился, — спокойно заметил Колумб. — Я уже понял, что то, о чем ты собираешься мне рассказать, ты узнал от этого Хосе. Однако на слова плохого христианина так же трудно полагаться, как на слова лжесвидетеля. А потому говори скорей, что он тебе сообщил, а мы посмотрим, можно ли ему верить.

— Ну, теперь тот, кто посмел сказать, будто ваша милость не доберется до Катая, будет просто еретиком! Как это в догадались? Я ведь ничего такого не говорил! Хосе в само деле только что прибыл на фелюге, которая стоит на якоре близ «Санта-Марии», и, узнав, что среди участников экспедиции есть некий Санчо Мундо, поспешил проведать своего старого приятеля.

— Все это настолько ясно, что ты мог бы об этом и не рассказывать, — заметил Колумб. — Но теперь, когда Хосе благополучно прибыл на борт нашей доброй каравеллы, мы, может быть, наконец узнаем, что он тебе сообщил? i

— Узнаете, сеньор, узнаете. И, чтобы не тратить лишних слов, скажу сразу, что речь шла о доне Жуане Португальском, о доне Фердинанде Арагонском, о донье Изабелле Кастильской, о вашей милости, сеньоре доне адмирале, о вас, сеньор Муньос, я обо мне самом!

— Что за престранная компания! — со смехом воскликнул Луис и, сунув в руку матроса реал, прибавил: — Может быть, это заставит тебя сократить свой рассказ и перейти прямо к делу!

— Еще одна монета сразу приблизила бы мой рассказ к развязке, сеньор! Если уж говорить правду, Хосе ждет вон за той изгородью. Он сказал, что его новости стоят доблы, и будет весьма огорчен, когда узнает, что я уже получил свою долю, а ему еще придется ждать.

— Вот, пусть это его успокоит, — проговорил Колумб вкладывая в руку хитрого матроса целую доблу; по тому, как держался Санчо, адмирал понял, что сведения его действительно важные. — Зови скорее своего Хосе, пусть он сам говорит, если ты не можешь ничего сказать!

Санчо исчез и через минуту появился со своим приятелем. Хосе получил свою доблу, тщательно взвесил ее на ладони, спрятал в карман и немедля приступил к рассказу. В отличие от краснобая Санчо, он сразу выложил все, что знал, и умолк, не прибавив ни одного лишнего слова.

Оказалось, что Хосе недавно был на острове Ферро, где видел три хорошо вооруженные каравеллы под португальским флагом. Суда крейсировали в виду Канарских островов с явным намерением перехватить кастильскую эскадру. В подтверждение своих слов Хосе сослался на двух-трех пассажиров, прибывших час назад на его фелюге.

Не теряя времени, Колумб и Луис разыскали этих людей, выслушали их и убедились, что Хосе сказал правду.

— Из всех наших неприятностей, Луис, эта, пожалуй, самая серьезная! — подвел итог адмирал. — Проклятые португальцы могут нас задержать или же последовать за нами и присвоить себе нашу славу и плоды наших усилий. Сколько раз я предлагал им этот великолепный дар, но тогда у них не хватило ума и решимости, а теперь они ловко хотят воспользоваться случаем!

— Для этого дон Жуан Португальский должен послать рыцарей похрабрее гранадских мавров, иначе у него ничего не выйдет! — ответил Луис с чисто испанским презрением к своим соседям. — Говорят, дон Жуан монарх просвещенный и смелый, однако и ему придется считаться с королевской экспедицией под флагом Кастилии, особенно здесь, близ наших собственных островов!

— Вряд ли мы сможем противостоять высланным против нас силам. Португальцам хорошо известно число и вооружение наших каравелл, и они, без сомнения, снарядили флот, который наверняка сможет добиться своей цели, какой бы она ни была. Увы, Луис, судьба неблагосклонна ко мне, хотя я и надеялся, что под конец жизни она вознаградит меня за все страдания! Сколько лет я предлагал португальцам совершить это плавание на тех же условиях, какие столь милостиво приняла донья Изабелла, но они холодно отворачивались от меня и даже больше — отвечали мне насмешками и презрением. И вот теперь, едва я приступил к выполнению тех планов, которые они так долго отвергали, португальцы хотят помешать мне силою и коварством!

— Благородный дон Христофор, мы скорее умрем, сражаясь, как подобает кастильцам, но не допустим подобного бесчестья!

— Нет, Луис, — возразил Колумб, — наша единственная надежда — на быстрый уход отсюда. Хорошо, что Мартин Алонсо оказался таким опытным и добросовестным моряком, — «Пинта» готова к отплытию, и завтра с восходом солнца мы сможем покинуть Гомеру. Сомневаюсь, чтобы у португальцев хватило смелости разыскивать нас в неведомых просторах пустынной Атлантики! На рассвете мы снимемся с якоря. Главное сейчас — уйти от Канарских островов незамеченными!

Приняв решение, Колумб вместе с Луисом поспешил к шлюпке, и через несколько минут они были уже на борту «Санта-Марии».

К тому времени лишь вершины гор на островах еще розовели в последних лучах заката, а вскоре и они растаяли, словно тени; только каравеллы покачивались, как три неясных темных пятна, на волнах вечнодышащего океана.

Глава XVI

Кто знал, что этот день в века

Войдет, что дети их восславят?

Что целых два материка

Они в наследство им оставят?

Брайнт

Самые различные чувства обуревали в ту ночь участников Колумбовой экспедиции.

Получив свою мзду, Санчо не стал стесняться и рассказал о том, что знал, каждому встречному и поперечному, так что не успел адмирал ступить на борт своего судна, как слух о замыслах португальцев облетел всю маленькую эскадру. Многие надеялись, что этот слух оправдается, и желали своим врагам удачи, полагая, что любая участь лучше той, которую им сулило это плавание. Но, видно, таков уж дух соперничества — большинство матросов все-таки ожидало отплытия с нетерпением, хотя бы для того, чтобы одурачить португальцев и доказать превосходство своей нации. Что же касается Колумба, то он пребывал в глубоком унынии. Казалось, жестокая судьба решила отнять у него кубок, который после долгих лет мучительных ожиданий он только-только поднес к губам! Всю ночь душевная тревога не давала ему сомкнуть глаз, и под утро он вышел на палубу первым.

Едва забрезжил рассвет, все были уже на ногах. Приготовления к отплытию закончились еще ночью, поэтому с первыми лучами солнца каравеллы снялись с якоря и вслед за «Пинтой», которая, как обычно, шла впереди, двинулись в открытое море. Ветер был такой слабый, что суда плохо слушались руля, однако дороги была каждая минута, и эскадра упорно продвигалась в западном направлении.

Вскоре вдали показалась какая-то каравелла с обвисшими парусами; она еле ползла им навстречу и лишь через много часов наконец приблизилась настолько, что Колумб смог ее окликнуть. Выяснилось, что каравелла идет с Ферро, самого крайнего из Канарских островов на юго-западе, поэтому она и подошла так близко к курсу, которого намеревалась держаться эскадра до выхода в неведомый открытый океан.

— Что слышно на Ферро? — спросил Колумб, пока чужая каравелла медленно проплывала мимо «Санта-Марии»; оба судна едва делали одну милю в час. — Есть там что-нибудь новое?

— Если бы я знал, что говорю с доном Христофором Колумбом, тем самым генуэзцем, которому наши государи доверили почетное и важное дело, я бы с охотой рассказал ему обо всем, что видел и слышал! — ответил кормчий встречной каравеллы.

— С вами говорит Христофор Колумб, адмирал их величеств и вице-король всех морей и земель, какие нам суждено открыть, он же генуэзец, как вы заметили, хотя по долгу и по велению сердца — кастилец и верный слуга королевы.

— В таком случае, благородный адмирал, хочу вам сказать: опасайтесь португальцев! Три их каравеллы поджидают вас близ Ферро, намереваясь помешать вашей экспедиции.

— Откуда вы это знаете, друг? Неужели португальцы осмелились выслать против нас свои каравеллы, чтобы силой остановить суда ее высочества Изабеллы Католической? Разве они не знают, что пана римский недавно присвоил нашим государям этот высокий титул за их заслуги в деле изгнания мавров с христианских земель?

— Сеньор, слух об этом дошел до всех островов, только португальцам на все плевать, когда они опасаются за свои барыши. Покидая Ферро, я говорил с матросами и твердо уверен, что португальцев ничто не остановит.

— Что же, они бряцают оружием или утверждают, будто имеют право воспрепятствовать нашему плаванию?

— Нам они ничего толком не говорили, зато весьма настойчиво расспрашивали, нет ли у нас на борту прославленного дона Христофора Колумба, вице-короля всех восточных земель. А что до оружия, то у них на всех каравеллах есть ломбарды [52] и множество солдат в шлемах и латах, — похоже, они сняли весь свой гарнизон с Азорских островов и теперь там португальцев осталось куда меньше!

— Эти каравеллы держатся близ берегов или в открытом море?

— Большей частью в открытом море, много западнее Ферро. Утром уходят от острова, а к вечеру возвращаются. Поверьте слову старого кормчего, дон Христофор, эти негодяи замышляют недоброе!

Последние слова Колумб понял с трудом, потому что судна разошлись и больше уже ничего нельзя было расслышать.

— Неужели честь Кастилии пала так низко, что собаки-португальцы осмелятся нанести оскорбление флагу нашей королевы? — воскликнул Луис. — Вы в самом деле так полагаете, дон Христофор?

— Я не боюсь насилия с их стороны, хотя они, конечно, могут нас задержать и ограбить, а для меня это сейчас немногим лучше смерти. Гораздо больше я опасаюсь, что под предлогом защиты интересов Жуана Португальского они последуют за нами до берегов Катая и нам придется потом оспаривать у них честь нашего открытия и делиться с ними славой. Надо во что бы то ни стало избежать встречи с ними, а потому мы пойдем прямо на запад, не приближаясь к острову Ферро, если только нас не принудят к этому крайние обстоятельства.

Однако, несмотря на страстное нетерпение адмирала и большинства его спутников, стихии словно сговорились задержать эскадру у Канарских островов. Ветер все слабел и наконец совсем утих. Пришлось подобрать обвисшие паруса, и три каравеллы лениво закачались на плавных волнах, то поднимаясь, то опускаясь, как три гигантских зверя, беспечно дремлющих под лучами жаркого солнца.

Многие матросы тайком молились и давали обеты всем святым, прося ниспослать им попутный ветер. На мгновение показалось, что провидение вняло их мольбам. Подул легкий ветерок, и на каравеллах тотчас распустили паруса в тщетной надежде двинуться дальше, но за надеждой, как это часто бывает, последовало разочарование. Наконец все смирились со своей судьбой: эскадра попала в полосу мертвого штиля. Лишь в сумерках снова поднялся слабый ветер, и несколько часов вода с журчанием струилась вдоль бортов, но скорость каравелл была так мала, что они почти не слушались руля. В полночь и это едва заметное продвижение прекратилось; суда только мерно покачивались на мертвой зыби, набегавшей откуда-то с запада из необозримой океанской дали, где свирепствовали буря и ветры.

Когда занялся рассвет, Колумб увидел, что они все еще находятся между Гомерой и островом Тенерифе, величественный пик которого отбрасывал на воду длинную заостренную тень, постепенно бледневшую к вершине и сливавшуюся с холодной лазурью океана. Опасаясь, как бы португальцы не выслали на розыски шлюпки или легкие весельные фелюги, Колумб предусмотрительно приказал убрать паруса, чтобы, по возможности, скрыть свое присутствие от вражеских глаз. Наступило уже 7 сентября; с тех пор как экспедиция покинула Испанию, прошло пять недель.

Опыт показывает, что при штиле в открытом море остается только запастись терпением. Колумб был достаточно бывалым мореплавателем, чтобы усвоить эту истину, поэтому, приказав из предосторожности убрать паруса, он вместе с капитанами и кормчими других каравелл занялся вычислениями, чтобы проложить самый выгодный и безопасный курс плавания. Немногочисленные инструменты, которыми пользовались моряки той эпохи, были вынесены наверх, осмотрены, сверены и оставлены у всех на виду: они должны были внушить матросам еще больше уважения к своим начальникам, а главное — веру в их знания.

Сам Колумб уже завоевал всеобщее признание как опытный мореплаватель, доказав на подходе к Канарским островам, что умеет определяться гораздо точнее остальных кормчих. И теперь, когда он начал сверять свои компасы и другие приборы, заменявшие в те времена секстан, матросы следили за каждым его движением, одни — с восхищением, другие — с тайной завистью. Некоторые выражали свое умение вслух, говоря, что Колумб может вести каравеллы куда угодно и всюду отыщет дорогу, но были и такие, кто исподтишка ко всему придирались, высказывая суеверный страх и подозрительность, столь свойственные невеждам.

Луис никогда не мог постичь всей премудрости мореплавания: учение для его дворянской головы было своего рода подвигом, который не соответствовал ни его вкусам, ни желаниям. Однако он был вовсе не глуп и обладал вполне достаточными для рыцаря своего времени познаниями, выделявшими его из числа молодых придворных. К счастью, он полностью доверял опыту Колумба и был лишен честолюбия, поэтому в лице юного графа адмирал имел самого исполнительного и преданного спутника.

Так прошел день 7 сентября. Наступила ночь, а маленькая эскадра, или «флот» Колумба, как его именовали на высокопарном языке той эпохи, по-прежнему беспомощно раскачивался все на том же месте между островами Гомерой и Тенерифе. Утро не принесло никаких изменений: ни одно дуновение не смягчало палящей жары, и море сверкало, как расплавленное серебро. Адмирал выслал на марс дозорных и, убедившись, что португальцев нигде не видно, почувствовал истинное облегчение: ему стало ясно, что его преследователи тоже застряли где-то западнее острова Ферро, застигнутые тем же штилем. Тем не менее адмирал часами оставался на полуюте, без устали осматривая горизонт.

— Клянусь всеми надеждами моряков! — провозгласил Луис, появляясь на юте после сладкой сьесты. [53] — Что ж это делается, сеньор дон Христофор? Похоже, все демоны объединились против нас! Третий день болтаемся на месте, а пик Тенерифе торчит перед глазами, как придорожный столб для дельфинов, чтобы они по нему определяли свою скорость! Тот, кто верит в приметы, может вообразить, что все святые сговорились помешать нашему плаванию, хотя, ей-богу, мы для них же стараемся!

— Мы с вами не можем верить в приметы, зная, что это только следствия законов природы, — спокойно и серьезно ответил адмирал. — Штиль скоро кончится. На востоке сгущается дымка, а это значит, что оттуда движется поток воздуха. Этот поток и повлечет наши каравеллы на запад. Эй, кормчий! — обратился он к своему помощнику, который в эту минуту вышел на палубу. — Прикажи отдать паруса и приготовься: с северо-востока идет попутный ветер!

Примерно через час предсказание Колумба сбылось, и все три каравеллы пошли вперед, разрезая носами водную гладь. Однако этот ветер, вернее — его подобие, оказался для нетерпеливых моряков еще мучительнее штиля: встречная мертвая зыбь становилась все сильнее, ветер был слабый, и каравеллы продвигались на запад с большим трудом.

Теперь Колумб уже не так опасался появления португальских судов: по его расчетам, они должны были находиться сейчас много южнее. Адмирал и братья Пинсоны, Мартин Алонсо и Висенте Яньес — капитаны «Пинты» и «Ниньи», — употребили все свое искусство и опыт, чтобы увеличить ход каравелл. Однако двигались они чрезвычайно медленно и с немалыми трудностями. При внезапных шквалах суда так резко зарывались носом, что это угрожало мачтам и парусам. А скорость между тем оставалась такой ничтожной, что понадобился острый глаз Колумба, чтобы заметить, как высокая конусообразная вершина пика на Тенерифе медленно, дюйм за дюймом, словно погружается в океан.

Между тем суеверные матросы снова начали роптать, и на сей раз громче обычного, Нашлись зачинщики, которые нашептывали остальным, что адмиралу не следовало бы пренебрегать столь явными и редкими знамениями природы и, пока не поздно, повернуть обратно. Однако громко высказывать недовольство не решались даже они: суровая непреклонность Колумба внушала команде «Санта-Марии» уважение, способное утихомирить самых непокорных, Что же касается моряков других каравелл, то они продолжали идти за своим адмиралом, слепо повинуясь воле старшего, как это бывает в подобных обстоятельствах.

Вечером, когда Колумб вычислил пройденное за день расстояние и вернулся в свою каюту, Луис заметил, что адмирал выглядит более озабоченным.

— Надеюсь, все идет как следует, дон Христофор? — весело спросил юноша. — Путешествие началось прекрасно, и мне кажется, что я уже вижу Катай на горизонте!

— Это вам только кажется, Луис, — ответил адмирал. — Вам просто хочется, чтобы все шло прекрасно, поэтому вы и видите все в розовом свете! А мне полагается смотреть правде в глаза, и, хотя я тоже вижу перед собой Катай — один только бог знает, как ясно я его вижу! — я вынужден считаться с с опасностями и препятствиями, способными преградить нам путь.

— Неужели эти препятствия оказались серьезнее, чем мы предполагали, сеньор?

— Будем надеяться на удачу… Но взгляните сюда, мой юный друг, — ответил Колумб, указывая на карту. — Вот здесь мы находились утром, и вот сколько мы прошли за весь трудный день до вечера, Эта коротенькая линия отмечает наше продви жение, а это — необъятный океан, и его нам еще предстоит пересечь, чтобы добраться до цели нашего плавания. По моим расчетам, несмотря на все наши усилия и на то, что именно сейчас скорость нужна нам как никогда — не только из-за португальцев, но и из-за наших собственных матросов! — за целый день мы прошли всего девять лиг. А что такое девять по сравнению с тысячью лиг, которые еще лежат впереди! Если так будет продолжаться, нам не хватит ни воды, ни продовольствия.

— Кто-кто, а вы-то найдете выход из положения, дон Христофор, я целиком полагаюсь на ваш опыт и знания!

— А я полагаюсь на бога, надеюсь, что он не оставит своих слуг в трудный час, — ответил Колумб и прилег, чтобы соснуть хоть несколько часов; положение эскадры его так беспокоило, что он даже не стал раздеваться.

С первыми проблесками рассвета адмирал и Луис вышли из каюты. Поднявшись на полуют, они преклонили колена, помолились, а затем стали с нетерпением ожидать, что принесет им занимающийся день. В их положении это нетерпение было вполне естественно.

Восход солнца на море описывали слишком часто, поэтому вряд ли стоит здесь повторяться. Скажем только, что Луис любовался красками восхода с восторгом влюбленного, различая в легких розовых облачках, которые обычно в сентябре предвещают в этих широтах ясную погоду, какие-то черты, напоминавшие ему выразительное лицо Мерседес. Более практичный адмирал смотрел в том направлении, где лежал остров Ферро, и ждал полного рассвета, чтобы убедиться, не произошли ли там за ночь непредвиденные изменения. Минута проходила за минутой, а мореплаватель все так же напряженно вглядывался вдаль. Наконец он подозвал к себе Луиса.

— Видите там, на юго-западе, неясную черную массу, выплывающую из темноты? — спросил он. — С каждым мгновением она обретает форму и становится все отчетливее, хотя до нее самое малое восемь — десять лиг. Это остров Ферро, и португальцы несомненно поджидают нас там, сгорая от нетерпения. Приблизиться к нам в такой штиль они не могут, и, пока нет ветра, мы в безопасности. Надо только убедиться, нет ли вражеских каравелл между нами и островом. Если их здесь не окажется, можно считать, что мы спасены Только не надо подходить ближе — мы должны, как вчера, сохранять свое преимущество в ветре Взгляните, Луис, нет ли в том направлении парусов.

— Ни одного, сеньор, — отозвался Луис. — А сейчас уже достаточно светло, так что белый парус я бы сразу заметил.

— Превосходно! — воскликнул Колумб и тотчас приказал наблюдателю на марсе осмотреть весь горизонт.

Ответ был благоприятный грозных португальских каравелл нигде не было видно

Однако с восходом солнца поднялся свежий ветер с юго-запада, так что остров Ферро и любые суда, которые могли возле него крейсировать, оказались на ветру от каравелл Колумба Тотчас были подняты все паруса, и адмирал приказал идти курсом на северо-запад, полагая, что португальцы, не понимавшие его замысла, будут подстерегать его к югу от острова

К тому времени зыбь, набегавшая с запада, поулеглась Каравеллы шли с весьма незначительной скоростью, но ровно ветер, видимо, не собирался утихать Часы тянулись медленно, однако, по мере того как солнце поднималось все выше, очертания острова Ферро становились все менее отчетливыми. Скоро остров казался уже туманным пятном, похожим на расплывчатое облако, а затем и оно растаяло И, когда адмирал со своими ближайшими помощниками поднялся на полуют, чтобы взглянуть на море, вдали едва виднелась только вершина острова, да и та прямо на глазах тонула в океане

Самый поверхностный наблюдатель и тот бы заметил, как по разному воспринимал это экипаж «Санта Марии». На корме все радовались и веселились, непосредственная опасность миновала, и даже самые заядлые скептики на какое-то время обрели надежду и не столь мрачно смотрели в неясное будущее Что касается кормчих, то они были заняты делом и ко всему относились со стоицизмом бывалых моряков Зато лица матросов были угрюмы и печальны, словно они собрались вокруг покойника Но решительно все словно зачарованные смотрели туда, где исчезали в пучине вершины острова Ферро

В это мгновение Колумб приблизился к Луису и вывел юношу из оцепенения, прикоснувшись рукой к его плечу.

— Неужели сеньор де Муньос поддался настроению команды? — с удивлением и легким упреком спросил адмирал — Ведь сейчас каждый, кто способен оценить значение нашего путешествия, должен только радоваться, что попутный ветер помог нам уйти от преследования вражеских каравелл! Почему же вы смотрите на этих матросов таким печальным, остановившимся взглядом? Может быть, вы вспомнили о нашем грустном отплытии? Или затосковали по своей очаровательной возлюбленной?

— Клянусь святым Яго, дон Христофор, на сей раз вы не угадали! Я ни в чем не раскаиваюсь и ни о чем не тоскую, как вы подумали, а просто мне жаль этих бедных парней, которые места себе не находят от страха.

— Да, невежество плохой советчик, сеньор Педро, особен» но сейчас, когда оно разжигает воображение моряков с жестокостью злого тирана. Они боятся худшего только потому, что у них недостает знаний, которые позволили бы им предвидеть лучшее. Страх всегда был верным союзником невежества, а вместе они сильнее надежды. Для темных людей все, что внове, вернее — все, что невозможно измерить привычной, знакомой меркой, кажется невозможным. Люди способны мыслить только доступными им понятиями. Вот почему эти матросы смотрят на исчезающий остров, как на последний клочок земли, связывающий их с жизнью. Но, право, их горе даже сильнее, чем я ожидал.

— Да, горе их глубоко, сеньор, и многие не могут его сдержать, — заметил Луис. — Я видел слезы на глазах у таких моряков, которые, наверно, в жизни не ощущали на своих щеках иной соленой влаги, кроме морской воды!

— Зато наши два приятеля, Санчо и Пепе, держатся молодцом, — возразил адмирал. — Правда, Пепе что-то задумывается, а вот Санчо, этот бродяга, ведет себя, как настоящий моряк, который только радуется, когда прибрежные утесы и мели остаются далеко за кормой. Для таких людей появление одного острова или исчезновение другого ровным счетом ничего не значит! Им привычен чистый горизонт, а на все остальное — гавани, острова — они взирают равнодушно, как на явления временные и скоропреходящие. Я знаю, что на Санчо можно положиться, хоть он и порядочный плут. Это один из самых надежных наших людей.

Крики, раздавшиеся внизу на палубе, отвлекли внимание адмирала; он привычно оглядел горизонт и сразу заметил, что на юге простирается только безбрежная океанская ширь: остров Ферро исчез из глаз. Лишь самые упрямые моряки все еще уверяли, будто видят его вершину даже после того, как остров окончательно скрылся за чертой горизонта. Но, когда и эти перестали что-либо видеть, горестные стоны и вопли вырвались наружу; многие рыдали, не стыдясь и не скрывая слез, другие в отчаянии заламывали руки, паника разрасталась, переходя в открытое возмущение, грозившее погубить экспедицию в самом ее начале.

Почувствовав это, Колумб приказал собрать команду на корме, около полуюта, чтобы видеть оттуда лица всех матросов, и обратился к ним с речью. Великий мореплаватель говорил искренне и убежденно, стараясь внушить своим спутникам глубокую веру в свои доводы и дать им понять, что он ничего от них не скрывает и ни о чем не умалчивает.

— Когда наши возлюбленные монархи дон Фердинанд и донья Изабелла облекли меня высоким званием адмирала и вице-короля неведомых морей и земель, к которым мы плывем, это был самый знаменательный и счастливый день в моей жизни, — начал Колумб. — А это мгновение, которые многим из вас кажется таким печальным, я считаю почти столь же радостным и благословенным. Для меня исчезновение острова Ферро означает прежде всего исчезновение португальцев, ибо теперь, в открытом море, вдали от известных им берегов, мы волею провидения стали недоступны нашим врагам и завистникам. До тех пор, пока мы будем уверены в себе и в нашей великой цели, нам нечего опасаться! И если у кого-нибудь из вас есть еще какие-то сомнения, пусть выскажет их прямо. Мы слишком убеждены в своей правоте, чтобы принуждать вас к молчанию, и готовы ответить на все вопросы.

— Раз такое дело, — сразу же заговорил Санчо, не упускавший возможности почесать язык, — то скажу вам прямо, сеньор дон адмирал: у этих честных парней на сердце кошки скребут по той причине, по какой вы так радуетесь. Если бы можно было все время оставаться в виду острова Ферро или какой-нибудь другой земли, они последовали бы за вами до самого Катая так же охотно и безропотно, как шлюпка за каравеллой при свежем ветре в ясную погоду. Но теперь, когда исчезла вдали земля, с оставшимися там женами и детьми, сердца матросов сжимаются от горя и слезы льются из глаз.

— Ну, а ты, Санчо, старый моряк, родившийся на море…

— Э, нет, ваша милость, прославленный дон адмирал, — прервал его Санчо с лукаво-простодушным видом, — родился я не на море, а только поблизости, там, где пахло морем. Правда, нашли меня у самых ворот корабельной верфи, но вряд ли какое-нибудь судно станет заходить в гавань, чтобы оставить на берегу столь малую толику своего груза!

— Ну хорошо, старый моряк, родившийся у моря, если тебе так больше нравится, неужели даже ты готов рыдать, как баба, только из-за того, что какой-то остров скрылся за горизонтом?

— Я полагаю, что капитан должен делиться своими замыслами с командой, когда не требуется сохранения тайны, а потому охотно отвечу на все вопросы, — начал Колумб. — Прошу слушать меня со вниманием, особенно тех, кто больше всего обеспокоен нашим теперешним положением и тем, что нас ждет впереди! Цель нашего плавания — Катай, страна, которая лежит на самом восточном краю Азии, где уже побывали многие европейские путешественники. Но в том-то и заключается отличие нашего плавания от всех других путешествий, что мы должны достичь этой страны не восточным путем, а западным! Но достичь этой цели могут лишь истинно храбрые, бывалые моряки, хорошо знакомые с океаном, — искусные кормчие и ловкие, исполнительные матросы. Ибо нам предстоит пересечь необозримое водное пространство, руководствуясь лишь звездами, ветрами, течениями да еще некоторыми расчетами. Я убежден, что земля круглая; следовательно, у Атлантического океана есть не только западный берег, но и восточный. Можно почти с полной уверенностью сказать, что это берег Индии, которая находится не более чем в двадцати пяти — тридцати днях успешного плавания от наших европейских берегов. Я сказал вам, куда мы плывем и когда дойдем до места назначения, — продолжал Колумб. — Теперь послушайте, какие выгоды сулят нам будущие открытия. По свидетельству венецианца Марко Поло и его спутников, людей честных и достойных доверия, королевство Катай не только самое обширное, но и самое богатое на свете. Там множество драгоценных камней, золота, серебра и прочих редких металлов. А о том, что получите вы, если нам удастся открыть такую страну, вы можете судить хотя бы по тому, какой чести удостоился я. Король и королева сделали меня адмиралом и вице-королем, предвидя удачное завершение нашего плавания, так что в случае успеха любой из вас будет отмечен и щедро вознагражден. Разумеется, каждый получит по заслугам: кто заслужит больше, тот и получит больше. Но добра там хватит на всех! Марко Поло и его товарищи прожили при дворе великого хана семнадцать лет; значит, их словам о неисчислимых богатствах и сокровищах той страны вполне можно верить. И, хотя они были обыкновенными купцами из Венеции и располагали только вьючными животными, каждый из них сумел щедро вознаградить себя за мужество и лишения. Одних привезенных ими драгоценных камней оказалось достаточно, чтобы обогатить их самих и вернуть прежний блеск их некогда уважаемым, но обнищавшим семьям, а это уже само по себе подтверждает правдивость их рассказа о путешествии в Катай. От них мы знаем, что у берегов Катая лежит множество островов, и можем рассчитывать встретить их раньше, чем доберемся до самого Азиатского материка. Природа там сказочно щедра, и все острова изобилуют пряностями, благовониями, драгоценными породами деревьев и прочими богатствами. Поистине трудно вообразить, какая награда ожидает нас впереди, в то время как поспешное и неоправданное возвращение навлечет на нас только презрение и насмешки. Мы идем к берегам Катая не как захватчики, а как добрые христиане и друзья, а потому можем ожидать самого дружеского приема. И несомненно, что одних подарков и приношений гостям-чужестранцам, прибывшим из столь отдаленной страны, как наша, к тому же по еще не разведанному пути, вполне хватит, чтобы сторицей вознаградить вас за все труды и тревоги!

Закончив свою речь, Колумб отступил на шаг и смешался со своими приближенными, находившимися на юте.

Слова адмирала на время успокоили команду. Матросы уже с меньшим сожалением провожали глазами облака над исчезнувшим вдали островом, пока и они не растаяли. Однако многие по-прежнему были печальны и продолжали сомневаться в удаче. В ту ночь одним снились сказочные богатства Востока, о которых говорил Колумб, другим — что черти увлекают их в неведомые страны, где им придется вечно блуждать в наказание за свои грехи, ибо совесть никогда не дремлет, особенно у тех, кто полон сомнений и тревог.

Незадолго до заката адмирал приказал всем трем каравеллам лечь в дрейф и вызвал обоих Пинсонов на борт «Санта-Марии». Когда они явились, Колумб изложил свои планы и соображения, особенно на тот случай, если им придется расстаться и плыть порознь.

— Поймите меня хорошенько, сеньоры! — сказал он в заключение. — Самая ваша основная и первейшая задача — идти за флагманским судном в любую погоду и при любых обстоятельствах до последней возможности! Но, если мы все-таки расстанемся, вам надлежит держать курс на запад по той же параллели, пока не отойдете от Канарских островов на семьсот лиг. После этого каждую ночь ложитесь в дрейф, потому что к тому времени вы можете уже подойти к азиатским островам и с этой минуты вам надо быть как можно осторожнее. Но все же идите дальше на запад, и мы увидимся с вами при дворе великого хана, если судьба не пошлет нам более ранней встречи. — Все это хорошо, сеньор адмирал, — отозвался Мартин Алонсо, поднимая глаза от карты, — однако лучше будет держаться вместе, особенно для нас, не привыкших к придворным обычаям. В случае чего мы уж вас подождем, чтобы вместе явиться ко двору такого могучего властителя, как великий хан.

— Вы, как всегда, осмотрительны, добрый Мартин Алонсо, и я этому рад. Конечно, будет лучше, если вы меня дождетесь, чтобы правитель Катая мог принять такого гостя, как вице-король, облеченного доверием двух царственных повелителей, раньше, нежели его подчиненного. Итак, решено: если кому-либо из вас доведется первым дойти до островов перед Катаем, пусть подождет остальных, прежде чем двинуться дальше к материку. Ну, а теперь расскажите, как вели себя ваши люди, когда скрылся из виду последний остров на нашем пути.

— Не слишком хорошо, сеньор, — ответил Мартин Алонсо. — Я уже опасался, что начнется бунт. У меня на «Пинте» есть такие матросы, что только страх перед гневом короля и королевы помешал им завладеть каравеллой и вернуться в Палое!

— Не спускайте с этих людей глаз, чтобы вовремя подавить беспорядки, — посоветовал Колумб. — А с добрыми, но колеблющимися матросами будьте добры и великодушны. Подстегивайте их всяческими обещаниями и будьте снисходительны, насколько это возможно. И бойтесь, чтобы ваш горячий нрав не лишил вас заслуженного уважения. А теперь, сеньоры, время уже позднее, садитесь на свои шлюпки — и по судам. Ветер попутный, жаль было бы его терять!

Когда Колумб остался наедине с Луисом в их маленькой каюте, он сел к столу и, подперев голову рукой, погрузился в глубокое раздумье.

— Вы давно знаете этого Мартина Алонсо, дон Луис? — наконец спросил мореплаватель.

— Давно, сеньор, — ответил Луис, угадывая направление мыслей Колумба. — Конечно, если считать по моим молодым годам: пожилому человеку может показаться, что я его знаю всего один день!

— От него зависит многое, — сказал адмирал. — Он показал себя мужественным, опытным и находчивым моряком; надеюсь, он окажется честным человеком.

— Он честный человек, дон Христофор, и с ним можно иметь дело, хотя он далеко не лучший из моряков. Мартину Алонсо плевать на рыцарские обеты и на святую церковь — он не для этого пустился в плавание. Но посулите ему хорошее вознаграждение, и он будет самым верным вашим спутником, пока ему не представится другая возможность обогатиться!

— В таком случае я только с вами могу поделиться своей тайной, — проговорил Колумб. — Взгляните сюда! Видите, я нанес на карту наш курс. С утра мы прошли девятнадцать лиг, да и то не совсем на запад, как полагалось. Если я буду говорить команде правду и если после долгих дней пути мы все еще не встретим земли, паника охватит всех, и тогда с матросами трудно будет совладать. Поэтому я решил отмечать каждый день меньшее число; например, сегодня — пятнадцать лиг, а настоящие цифры будем знать только вы да я. Благодаря такой маленькой уловке мы сможем спокойно пройти тысячи лиг, и пусть остальные думают, что позади осталось лиг семьсот — восемьсот!

— Никогда не думал, что даже мужество людей надо рассчитывать! — со смехом воскликнул Луис. — Но, клянусь святым Луисом, моим покровителем, я бы стал презирать рыцаря, которому для храбрости понадобилось бы считать лиги!

— Все неведомые опасности устрашают, — возразил Колумб, — Даль внушает страх невеждам, простор океана пугает даже мудрецов, юный мой друг. Я уж не говорю о таких вещах, от которых зависит жизнь, — о припасах и о воде!

Пожурив своего юного спутника за легкомыслие, адмирал сам застлал свою койку и, помолившись, лег спать.

Глава XVII

Сквозь розовый туман,

Когда пылает в небесах закат далекий,

Куда плывешь ты через океан,

О странник одинокий?

Брайнт

Колумб спал мало, но, как человек, умеющий управлять собой, сразу погружался в глубокий сон и по желанию просыпался, когда ему было нужно.

По ночам он обычно несколько раз выходил наблюдать за погодой и за ходом каравелл. Так и в эту ночь в первом часу адмирал проснулся и вышел из своей каюты. Казалось, все было в полном порядке. Кругом царила сонная тишина, какая обычно стоит на судах в спокойные часы полуночной вахты. Почти все матросы спали, кормчий дремал, и только рулевой и дозорные бодрствовали на своих местах. Ветер посвежел, каравелла ходко и неутомимо резала волны, с каждым мгновением удаляясь от острова Ферро и португальцев. Единственными звуками, нарушавшими тишину, были посвист ветра, плеск волн да временами скрип мачт, когда ветер сильнее надувал паруса и натягивал снасти, Ночь была темной, и Колумб некоторое время ничего не видел, но, когда его глаза приспособились к слабому свету, он сразу заметил, что судно не идет близко к ветру, как было приказано. Подойдя к рулю, адмирал обнаружил, что каравелла сильно уклоняется на северо-восток, словно хочет повернуть в сторону Испании.

— Ты кто, моряк или погонщик мулов на извилистой горной тропе? — сурово спросил он рулевого. — Как ты ведешь судно? Видно, у тебя душа осталась в Испании и ты воображаешь, будто такими дурацкими уловками ускоришь свое возвращение домой!

— Увы, сеньор адмирал, душой я на самом деле в Испании, — ответил рулевой. — А что я могу поделать? Ведь у меня в Могере осталось семеро детей без матери!

— Ты разве не знаешь, что я тоже отец и тоже оставил в Испании любимого сына? Он у меня один, и матери у него нет, как у твоих детей, — в чем же различие между нами?

— У вашего сына отец — адмирал, а у моих сирот — простой рулевой!

— А не все ли равно моему дону Диего, кем умрет его отец, адмиралом или простым рулевым, если уж нам суждено погибнуть? — возразил Колумб; он гордился оказанной ему высокой честью и всегда подчеркивал дворянскую приставку «дон», хотя это было и не совсем законно. — Неужели ты думаешь, что моему сыну легче потерять отца, чем твоим детям?

— Сеньор, король и королева возьмут его под свое покровительство, его будут почитать как вашего сына и опекать как наследника вице-короля, а кто позаботится о сиротах безвестного матроса?

— Пожалуй, ты прав, друг мой, и я тебя понимаю, — согласился Колумб, который обладал высоким чувством справедливости. — Но ты бы лучше помнил о том, что будущее твоих детей зависит от твоего мужества и упорства, вместо того чтобы думать о всяких несчастьях, которых может и не быть! Если мы потерпим неудачу, нам всем будет плохо, а если добьемся успеха, никто не останется в накладе. А теперь скажи, могу я тебе доверить руль или лучше послать за кем-нибудь другим, кто не собьется с курса?

— Уж лучше пошлите за другим, сеньор адмирал, — со вздохом ответил моряк. — Я не забуду вашего совета и постараюсь не тосковать по дому, но, пока мы так близко от Испании, пусть каравеллу ведет другой, так оно будет вернее!

— Ты знаешь матроса Санчо Мундо из палубной команды? — спросил Колумб.

— Кто же его не знает, сеньор! Это самый бывалый матрос. Во всяком случае в Могере он искуснее всех!

— Он в твоей вахте или спит с другими внизу?

— Санчо в нашей вахте, а вниз он и не спускается, потому что обычно спит прямо на палубе. Такому все тревоги и опасности нипочем! На сушу ему даже смотреть противно, так что вряд ли он обрадуется, даже если мы увидим те далекие страны, о которых вы говорили.

— Хорошо, пошли сюда Санчо, а я пока сам постою у руля.

Колумб привычной рукой взялся за руль и плавным движением развернул каравеллу так, что она пришла почти к ветру. Удары волн сразу же стали громче и чаще, каравелла сильнее накренилась на левый борт, и мачты заскрипели под натиском вновь наполнившихся парусов.

Санчо явился через несколько минут, позевывая и протирая глаза.

— Становись на руль! — приказал ему Колумб, как только матрос подошел к нему. — И держись строго этого курса! Тот, кто стоял на руле, оказался ненадежным человеком: он поворачивал каравеллу в сторону Испании. Надеюсь, ты такой глупости не сделаешь! Я считаю тебя верным и преданным спутником, друг мой Санчо, и думаю, на тебя можно положиться.

— Сеньор дон адмирал, я слуга королевы и ваш подчиненный, — отозвался Санчо, слегка перекладывая руль из стороны в сторону, чтобы почувствовать, как слушается судно руля: так опытный возница, прежде чем тронуться в путь, разбирает и пробует вожжи. — Я готов исполнить любой ваш приказ!

— Значит, у тебя нет этих дурных предчувствий, недостойных настоящего моряка?

— Во всяком случае, у меня их меньше, чем у священника на молитве или у старухи в церкви. Конечно, и у меня есть сомнения, потому что все мы не без слабостей, но океан меня никогда не страшил — только в плавании я и бываю счастлив, — а что до жены и детей, то раз у меня нет жены, то вряд ли сыщутся и дети!

— Какие же у тебя сомнения? — настаивал Колумб. — Откройся мне, друг, я постараюсь их рассеять.

— Я не сомневаюсь, сеньор, что мы доплывем до Катая или до любой другой страны, какую ваша милость захочет отыскать, и верю, что вы сумеете обвести великого хана вокруг пальца, а при нужде стянуть даже бриллианты с его тюрбана — он ведь неверный и, должно быть, носит тюрбан! Не сомневаюсь я и в богатствах, которые принесут наши открытия, ибо знаю, что вы, сеньор дон адмирал, достаточно искусны, чтобы привести каравеллы до края света, нагрузить их карбункулами, если не хватит алмазов, и вернуться в Испанию.

— Если ты так веришь моей опытности, в чем же твои сомнения? Что тебя тревожит?

— А сомневаюсь я в том, выпадет ли хоть какая-нибудь честь и хоть один драгоценный камешек на долю безвестного бедного моряка Санчо Мундо, у которого даже целых штанов нет и которому почести и деньги гораздо нужнее, чем думает наша добрая королева Изабелла и ее царственный супруг!

— Да, Санчо, теперь я вижу, что у всех людей есть недостатки, а твой недостаток — корыстолюбие. Если у каждого человека имеется цена, то ты о своей никогда не забудешь!

— Сразу видно, что сеньор адмирал недаром странствовал по морям, — ваша милость видит каждого человека насквозь! Я тоже всегда подозревал, что душа у меня корыстолюбивая, а потому охотно принимал всякие угодные ей подношения. Барыш и деньги — лучшее лекарство против корыстолюбия, а что до моей цены, то я изо всех сил старался набить себе цену, чтобы меня не принимали за ничтожного подхалима. Дайте мне побольше денег и всяких подарков, и я тотчас стану бескорыстнее отшельника в пустыне!

— Понимаю, — проговорил Колумб. — Тебя нельзя запугать, но можно купить. Ты, конечно, считаешь, что одна добла слишком малая плата тебе и твоему приятелю-португальцу. Хорошо, Санчо, я буду с тобой говорить твоим языком: вот тебе еще один золотой — это задаток за твою верность мне в продолжение всего плавания.

— Можете без стеснения располагать мной, сеньор дон адмирал, и со стеснением тоже, беда невелика! Отныне у вашей милости нет более бескорыстного друга на всех трех каравеллах. Я только надеюсь, что, когда начнут составлять список награжденных, имя Санчо Мундо займет в нем почетное место в соответствии с его преданностью. А теперь идите спокойно спать, сеньор адмирал: «Санта-Мария» будет держать курс прямо на Катай, насколько позволяет юго-западный ветер!

Колумб последовал совету матроса, однако еще два или три раза просыпался и выходил на палубу, чтобы проследить за погодой и за людьми. Пока у руля стоял Санчо, все шло хорошо, но едва он сменился и вместе со своей вахтой ушел вниз, другие рулевые начали вытворять то же самое, что и первый, отстраненный Колумбом.

Утром, когда Луис проснулся, адмирал уже сидел за столом, вычисляя пройденный путь. Встретив веселый взгляд юноши, Колумб серьезно и не без грусти сообщил ему:

— Мы шли хорошо, хотя и отклонились к северу дальше, чем хотелось бы. По моим расчетам, за ночь мы удалились от острова Ферро на тридцать лиг. Правда, для остальных я, как видите, записал только двадцать четыре. Ночью рулевые стояли на руле из рук вон плохо — это преступное небрежение, если не прямая измена. Они вели каравеллу так, что временами она шла почти параллельно берегам Европы. Пока я раздумывал, как обмануть наших матросов у себя в каюте, они старались обмануть меня на палубе. Весьма печально, дон Луис, прибегать к обману или обнаруживать обман в таком великом и святом деле, от исхода которого зависят счастье всего человечества и слава Испании!

— Даже святые отцы иной раз пускаются на обман, — беззаботно ответил Луис. — Если им это можно, то нам и подавно! Мне говорили, что половина их чудес на самом деле просто ловкость рук. Неверие и сомнения закоренелых грешников вроде нас с вами вполне оправдывают их маленькие фокусы, если они необходимы для спасения наших душ!

— Никакое чудо не откроет глаза невеждам, — возразил адмирал, — но отказаться от этого путешествия было бы преступлением! Слава богу, мой мальчик, теперь мы избавились от португальцев и идем прямо к цели! Отныне нам могут угрожать лишь стихии да наши собственные страхи. Я рад, что Пинсоны остались мне верны: их каравеллы все время держатся вплотную за «Санта-Марией», — так могут вести суда только люди, твердо верящие в нашу цель и в успех плавания.

Когда Луис оделся, они с Колумбом вышли из каюты. Солнце стояло уже высоко, и весь бескрайний океан сверкал под его лучами. Ветер крепчал, поэтому суда шли почти по намеченному курсу, а так как волнение было не сильное, то казалось, все благоприятствовало плаванию.

Тревога, вызванная исчезновением последнего острова, поулеглась, команда успокоилась, и только страх перед неведомым грядущим еще таился в душах, как огонь в недрах умолкнувшего, но не погасшего вулкана. Привычная гладь океана, свежий ветер, яркое солнце и отсутствие какой-либо опасности радовали моряков и воскрешали в них надежды. За этот день и следующую ночь каравеллы прошли по пустынным водам сто восемьдесят миль, и никто больше не горевал о далекой земле. Однако Колумб со свойственной ему осторожностью сообщил команде, что за сутки пройдено всего около ста пятидесяти миль.

Во вторник 10 сентября ветер стал еще более благоприятным. В этот день, впервые после отплытия с Канарских островов, каравеллы шли прямо на запад. Старый Свет остался у них за кормой, впереди простирался неведомый океан, и смелые искатели приключений плыли навстречу своей судьбе, подгоняемые юго-восточным ветром. Суда делали всего около пяти миль в час, но зато эта скорость была постоянной и шли они прямым курсом.

Покончив с обычными полуденными наблюдениями, Колумб только успел объявить своим нетерпеливым спутникам, что какое-то неизвестное течение постепенно сносит каравеллы к югу, как вдруг с марса раздался возглас:

— Кит! Кит!

Подобные встречи в открытом океане всегда служат развлечением, нарушающим монотонность плавания, поэтому многие полезли даже на мачты, чтобы полюбоваться морским чудовищем.

— Ты его видишь, Санчо? — спросил адмирал оказавшегося рядом с ним матроса. — Мне кажется, в этих водах китов быть не должно.

— Ваши глаза, сеньор дон адмирал, острее, чем у того болтуна на марсе, — ответил Санчо. — Я вижу только океан, волны да пену на гребнях и больше ничего!

— Хвост, вон его хвост! — закричали матросы, указывая на темный, раздвоенный конец, высунувшийся из воды. — Он ныряет! Головы не видно, только хвост!

— Увы! — досадливо воскликнул более опытный Санчо. — Что они смыслят, эти горе-моряки! Они приняли за хвост кита мачту какого-то несчастного судна, которое уже покоится на дне океана со всем своим грузом и командой!

— Ты прав, Санчо, — отозвался адмирал. — Теперь я и сам вижу верхушку мачты с реями. Это, несомненно, обломок кораблекрушения.

Новость сразу облетела каравеллу, и лица матросов омрачились, как бывает всегда при встрече со следами морской катастрофы. Лишь кормчие остались равнодушны и даже принялись обсуждать, не вытащить ли мачту из воды: в случае какой-нибудь поломки она могла бы пригодиться. Но волнение было слишком велико, а ветер такой, что жалко было терять время, и они отказались от своей затеи.

— А ведь это нам предостережение! — вдруг закричал один из недовольных матросов, когда «Санта-Мария» проплывала мимо верхушки мачты. — Само небо посылает нам знамение, чтобы мы не смели плыть туда, куда не заплывал ни один моряк!

— Знамение-то знамение, да только какое? — перебил его Санчо: полученная им от Колумба добла сделала его еще более красноречивым. — Видишь, на что похожа эта мачта? На крест!

Значит, это добрый знак — святой крест предвещает нам успех и удачу!

— Правильно, Санчо! — подхватил адмирал. — Крест возник перед нами посреди океана, благословляя нас, чтобы мы донесли свет веры до несчастных язычников Азии.

Верхушка мачты с верхней реей действительно весьма походила на крест, и счастливая выдумка Санчо имела успех. Через четверть часа этот последний обломок европейской цивилизации остался за кормой и начал постепенно удаляться, пока совсем не исчез среди волн.

После этого небольшого происшествия плавание протекало спокойно еще два дня и две ночи. Ветер все время оставался благоприятным, и каравеллы шли по компасу прямо на запад, хотя в действительности отклонялись немного к северу от запада, но этого мореплаватели той эпохи не знали. С утра 10 сентября до вечера 13-го было пройдено около девяносто лиг почти по прямой линии; в этот момент флот Колумба находился на меридиане или немного западнее меридиана Азорских островов — самой западной из открытых европейскими мореплавателями земель. Однако, начиная с того же 13 сентября, встречное юго-восточное течение начало сносить каравеллы еще южнее, к северной границе пассатных ветров. [54]

Вечером этого дня адмирал и Луис стояли на своем обычном посту на полуюте, когда Санчо передал вахту сменившему его рулевому. Однако, вместо того чтобы отправиться на бак к остальным матросам, он задержался на корме, неуверенно поглядывая на полуют. Убедившись, наконец, что там находятся только адмирал и его постоянный спутник, он начал подниматься к ним по лестнице, видимо, желая сообщить нечто важное.

— Ты хотел мне что-то сказать, Санчо? — спросил Колумб, дав матросу возможность оглядеться и увериться, что на узком мостике, кроме них, нет никого. — Говори смело, я тебя слушаю!

— Сеньор дон адмирал, ваша милость хорошо знает, что я не какая-нибудь пресноводная рыбешка, чтобы трястись от страха при виде акулы или кита или ужасаться тому, что корабль плывет на запад, а не на восток, и все же я должен сказать, что с этим плаванием не все чисто. Есть знамения и чудеса, которыми моряк не может пренебрегать, настолько они непривычны и зловещи.

— Я действительно не считаю тебя, Санчо, за труса, которого может испугать какая-нибудь птица или обломок мачты, поэтому говори, я хочу знать, что ты имеешь в виду. Говори прямо, без лишних проволочек! Если хочешь получить еще один золотой, я тебе его обещаю.

— Нет, сеньор, либо моя новость не стоит и одного мара-веди, либо она дороже всего золота на свете, так что пусть ваша милость не беспокоится о моем вознаграждении. Вы знаете, сеньор, что на вахте у руля мы, старые моряки, всегда о чем-то мечтаем — об улыбке и глазках какой-нибудь плутовки, о сладких плодах или сочном бараньем боке, а иногда раздумываем о собственных грехах.

— Слушай, парень, все это мне прекрасно известно, но не об этом же ты явился рассказывать адмиралу!

— Как знать, сеньор, адмиралы тоже бывают разные! Я знавал таких, кто понимал толк в баранине, особенно после долгого плавания, и в женских улыбках и глазках тоже, и, если они не слишком часто вспоминали о своих грехах, зато Грешили чаще некуда, отягощая свои и без того погрязшие в скверне души. Вот помню…

— Позвольте мне выбросить этого болтуна за борт, дон Христофор! — вскричал выведенный из терпения Луис и уже шагнул было вперед, чтобы привести в исполнение свою угрозу, но Колумб остановил его движением руки. — Пока его не выкупаешь, мы никогда не услышим ничего путного!

— Премного вам благодарен, граф де Льера! — с усмешкой проговорил Санчо. — Но, если вы так же ловко топите моряков, как вышибаете из седел христианских рыцарей на турнирах или мавров в бою, то я предпочитаю, чтобы меня искупал кто-нибудь другой!

— Как, ты меня знаешь, плут? — удивился Луис. — Наверно, ты меня видел в одном из моих прежних плаваний!

— И кошке дозволено смотреть на короля, сеньор граф! — возразил Санчо. — Но приберегите свои угрозы для других, я вашу тайну не выдам. Если мы доберемся до Катая, вам нечего будет стыдиться, что вы участвовали в таком плавании, а если нет, то вряд ли вообще уцелеет хоть один человек, чтобы поведать миру о том, как ваша светлость пошла на корм рыбам, или подохла с голоду, или еще каким-нибудь способом приобщилась к святым мученикам на лоне Авраамовом.

— Довольно пустых слов! — строго оборвал его Колумб. — Говори, что хотел сказать, или убирайся, да не вздумай болтать лишнего о графе де Льера!

— Сеньор, ваше слово для меня закон. Как вы знаете, дон Христофор, по ночам мы, старые моряки, всегда следим за нашей преданной и неизменной подругой — Полярной звездой. Так вот, час назад я заметил, что направление на нашу верную спутницу и направление стрелки компаса, по которому я вел каравеллу, разные!

— Ты не ошибся? — с живостью спросил Колумб; видно было, что эта новость его сильно заинтересовала и встревожила.

— Мог ли я ошибиться, если пятьдесят лет вижу эту звезду и вот уже сорок, как свел знакомство с компасом! Но вашей милости незачем полагаться на мнение какого-то неученого моряка: Полярная звезда по-прежнему на своем месте, а ваш собственный компас — у вас под рукой. Сравните их показания!

Колумб уже сам об этом подумал и, не дожидаясь, пока Санчо кончит говорить, вместе с Луисом нетерпеливо склонился над компасом. Сначала им показалось, что прибор неисправен или подвергается какому-то постороннему влиянию, но более тщательные наблюдения убедили Колумба в правоте Санчо. Мореплаватель был удивлен и раздосадован: наметанный глаз простого матроса раньше всех уловил это отклонение! Впрочем, обычай все время сравнивать показания компаса с положением Полярной звезды, которая считалась неподвижной и постоянной по отношению к наблюдателю, был настолько распространен, что любой опытный моряк, стоя ночью у руля, мог бы заметить такое непривычное явление.

Проверив свои компасы — у Колумба их было два, — адмирал окончательно удостоверился, что все четыре прибора показывают одинаковое отклонение от нормального почти на полрумба! Стрелки компасов, вместо того, чтобы указывать прямо на север, то есть на точку под Полярной звездой, отклонялись от нее на полрумба к западу. [55]

Это новое и совершенно необъяснимое нарушение неизменных законов природы, как их понимали в те времена, грозило сделать плавание тем более трудным и рискованным, что моряки одновременно теряли уверенность в своей путеводной звезде и в единственном своем приборе, который позволял им прокладывать курс в облачную погоду и беззвездные ночи. Поэтому первой мыслью адмирала было предотвратить панику, которую эта новость могла вызвать среди матросов, и без того склонных видеть во всем дурные приметы.

— Надеюсь, ты будешь молчать, Санчо! — сказал он моряку. — Вот тебе еще одна добла.

— Простите бедного матроса за дерзость, но эту доблу я не могу принять, сеньор адмирал! Тут дело нечисто, и, если это шутки чертей, которые хотят помешать нам добраться до язычников, я предпочитаю не брать греха на душу. Кто знает, какое оружие нам понадобится, когда мы схватимся врукопашную с самим сатаной!

— Но ты никому об этом не скажешь? — настаивал Колумб.

— Можете быть спокойны, сеньор дон адмирал: об этом деле я и слова не вымолвлю, пока вы мне сами не позволите!

— Ну хорошо, ступай! — проговорил Колумб.

Когда матрос ушел, Луис, который до сих пор молча прислушивался к разговору, весело сказал:

— Похоже, эти отклонения компаса вас не на шутку взволновали, дон Христофор! Я бы на вашем месте положился на провидение: ведь не для того же оно ведет нас в просторы Атлантики, чтобы покинуть в самое неподходящее время!

— Какой бы возвышенной ни была цель, людям приходится полагаться не на провидение, а на свои силы, а чтобы использовать их с толком, надо понимать законы природы. В этом явлении я вижу доказательство того, что нам еще предстоит сделать немало удивительных открытий и, может быть, даже разгадать тайну магнитной стрелки. Минеральные богатства Испании отличаются от минеральных богатств Франции, некоторые руды встречаются везде, однако недра каждой страны имеют свои особенности. Есть такие места, где в изобилии встречаются магнитные руды, и, может быть, сейчас мы проходим мимо какого-нибудь острова, который оказывает столь необъяснимое влияние на наши компасы.

— А разве такие острова уже известны? — удивился Луис.

— До сих пор не были известны, и я не уверен, чтобы какой-нибудь остров мог так отклонить магнитную стрелку. Впрочем, на свете нет ничего невозможного! Наберемся терпения и подождем: сначала надо убедиться, что это отклонение истинное и постоянное, а уж потом попытаемся его объяснить.

На этом разговор о странном явлении прекратился, но мысль о нем не давала адмиралу спать всю ночь. Он почти не спускал глаз с компаса, подвешенного к потолку его каюты; благодаря такому компасу капитаны судов могут следить за курсом корабля, когда рулевые об этом даже не помышляют. Утром Колумб встал чуть свет, когда Полярная звезда еще была отчетливо видна на небосклоне, и тщательно сравнил ее положение с показаниями всех компасов. Выяснилось, что предыдущие наблюдения были правильны и что за ночь магнитные стрелки отклонились еще более. По расчетам Колумба, каравеллы прошли за последние сутки почти сто миль и находились теперь милях в шестистах западнее острова Ферро, но об этом не подозревали даже кормчие.

Санчо молчал, остальные рулевые были не столь внимательны, и пока никто больше не заметил странного поведения компасов. Сделать это можно было только ночью, когда появлялась Полярная звезда, к тому же отклонение стрелки было еще так незначительно, что уловить его мог лишь зоркий глаз очень опытного моряка.

Таким образом, день и ночь 14 сентября прошли спокойно: команда ни о чем не подозревала и не волновалась, тем более, что ветер ослаб и каравеллы за это время прошли к западу всего миль шестьдесят. Несмотря на столь незначительное продвижение, Колумб с точностью искусного мореплавателя, тщательно сверив все компасы, убедился, что стрелки медленно, почти неприметно продолжают отклоняться на запад.

Глава XVIII

Пусть компас вдребезги разбит —

Звезда не выдаст, не слукавит;

Моряк с доверием глядит

На свет ее и к дому правит.

Так всем затерянным в ночи —

В пустыне, в дебрях, в море пенном —

Указывают путь лучи

Звезды Полярной, неизменной.

«Гимн Полярной звезде»

В субботу 15 сентября маленькая флотилия Колумба находилась в десяти днях пути от острова Гомеры. С тех пор как моряки в последний раз видели землю, прошло уже шесть дней. Всю неделю матросов одолевали горестные предчувствия, но постепенно они привыкли к пустынному океану и уже не выражали своего недовольства так открыто, как в первые дни. Чувства их словно заснули, убаюканные монотонностью плавания, однако по любому поводу все старые страхи готовы были пробудиться с новой силой. Ветер держался слабый, но благоприятный, работы на судах было немного, и никто не подозревал, что каравеллы проходят за сутки почти по сто миль. Колумб неустанно наблюдал за компасами и все время отмечал, как по мере продвижения на запад магнитные стрелки едва ощутимо, но постоянно отклоняются в том же направлении.

Адмирал и Луис настолько свыклись друг с другом, что одновременно ложились спать, одновременно вставали и весь день были неразлучны. Юноша знал слишком мало об угрожавших им опасностях, чтобы тревожиться, да и от природы был храбр, а потому не испытывал ничего, кроме живейшего интереса. Теперь он не меньше самого Колумба горел желанием добраться до Катая, уже не думая о том, принесет это счастье ему и Мерседес или нет. Вместе с адмиралом они без конца обсуждали каждую пройденную милю, делились друг с другом своими надеждами, и постепенно Луис начал вникать во все тонкости кораблевождения, от которых могли зависеть продолжительность и успех путешествия.

В тот субботний вечер Колумб и его мнимый секретарь, стоя на полуюте, как обычно разговаривали о приметах, погоде и событиях дня.

— Вчера вечером с «Ниньи» нам что-то сообщили, — заметил юноша. — Я сидел в каюте над судовым журналом и ничего не слышал; вы знаете, что там у них стряслось, дон Христофор?

— Ничего особенного, — отозвался Колумб. — Просто матросы заметили двух птиц, о которых говорят, будто они никогда не улетают далеко от берега. Возможно, где-то поблизости есть острова — ведь люди еще не проплывали таких больших расстояний, не встретив земли. Но мы не можем терять время на поиски: открытие группы мелких островов было бы слишком скудным вознаграждением, когда впереди нас ждет целый материк!

— А как обстоит дело с компасами? Стрелки по-прежнему отклоняются?

— По-прежнему, и даже еще значительнее. Больше всего я боюсь за матросов: как-то они себя поведут, когда узнают об этом непостижимом явлении!

— А нельзя ли их убедить, что такое отклонение стрелок на запад — добрый знак? Мол, само провидение указывает нам путь и побуждает продолжать плавание.

— Пожалуй, это мысль! — улыбаясь, заметил адмирал. — Но будь у них побольше смекалки и поменьше боязни, они бы спросили, почему провидение лишает нас возможности знать, куда мы плывем, если желает, чтобы мы плыли в определенном направлении!

Крик вахтенных прервал их беседу: ослепительная вспышка внезапно озарила океан и каравеллы, словно над ними зажглись сразу тысячи ламп. Огненный шар пересек небосвод и как будто канул в волны за чертой горизонта. За этой вспышкой наступила жуткая в своей неприглядности тьма. Это был всего лишь метеор, но такой огромной величины, какой немногим доводилось видеть хоть раз в жизни. Суеверные моряки, конечно, приняли его за очередное знамение — одни за доброе, другие за неблагоприятное для дальнейшего плавания.

— Клянусь святым Яго! — вскричал Луис, когда свет померк. — Похоже, наше путешествие привлекло внимание всех стихий и прочих высших сил, сеньор дон Христофор! Что бы ни значили эти знамения, они, во всяком случае, предвещают нечто необычайное.

— До чего же слаб человеческий разум! — воскликнул Колумб. — Стоит ему выйти за пределы знакомых, привычных понятий, и он уже начинает видеть чудесные знамения в самых обыкновенных переменах погоды, в блеске молний, в порывах ветра или в полете метеоров! Разве не ясно, что все эти явления подчиняются законам природы и чудесными их делает только наше воображение? Метеоры падают довольно часто, особенно в низких широтах, и нам они ничего не могут предвещать.

— Зато они могут смущать умы и внушать страх нашим матросам, сеньор адмирал, — возразил Луис. — Санчо уже говорил мне, что среди команды началось брожение. Люди только с виду спокойны, а на самом деле недовольство усиливается с каждым часом.

Несмотря на то, что адмирал еще раньше рассказывал матросам о метеорах, этот случай действительно произвел на команду сильное впечатление, и горячие споры о нем шли всю ночь. Впрочем, никто открыто не выражал своих чувств, хотя большинство про себя считало, что это предупреждение свыше, запрещающее проникать в сокрытые от глаз людских тайны, и лишь немногие приняли падение гигантского метеора за добрую примету.

Все это время каравеллы упорно двигались на запад. Ветер то усиливался, то ослабевал, и направление его тоже менялось, однако не настолько, чтобы нужно было убирать паруса или отклоняться от проложенного адмиралом курса. Все думали, что идут прямо на запад, но в действительности суда шли приблизительно на румб южнее, и течения незаметно относило их всё ближе к полосе пассатных ветров. За 15 и 16 сентября было пройдено еще двести миль, Колумб же из обычной предосторожности записал меньше, чтобы расстояние от берегов Европы не казалось таким устрашающим.

16 сентября было воскресенье. Как полагалось в те времена, на кораблях отслужили воскресную службу, которая умиротворила матросов. Погода для сентября стояла превосходная: легкий моросящий дождь освежил воздух и умерил жару, а когда он прошел, подул юго-восточный ветер, словно напоенный всеми ароматами далекой земли. Радость и надежда возродились во всех сердцах, а тут еще марсовые весело закричали, указывая на какие-то предметы слева по борту. Каравеллы слегка изменили курс и через несколько минут оказались среди скоплений морских водорослей, растянувшихся на многие мили. Матросы шумно приветствовали столь несомненный признак близости земли; те самые матросы, которые лишь недавно находились на грани отчаяния, сейчас радовались, как малые дети.

Водоросли и в самом деле имели такой вид, что могли возбудить надежду у самых опытных моряков. Хотя часть их уже поблекла, остальные были так свежи, словно совсем недавно оторвались от питавшего их дна или берега. В том, что земля близка, теперь не сомневались даже кормчие каравелл.

Среди водорослей плавало множество тунцов, и матросам с «Ниньи» посчастливилось загарпунить одного. Люди обнимались со слезами на глазах, и даже те, кто еще вчера смотрел на мир со злобой и раздражением, сегодня готовы были расцеловать всех подряд.

— Вы тоже разделяете их надежды, дон Христофор? — спросил Луис. — Неужели морская трава действительно означает, что Индия уже недалеко?

— Клянусь святым Франциском, — со смехом прервал Колумба беспечный Луис, — теперь я понимаю, почему эти однобокие создания поселились в таком месте! Интересно, как они смотрят на своих красоток! У Аристотеля или других древних мудрецов об этом ничего не сказано? А как они понимают справедливость? Неужели они, словно наши судьи, берут взятки сначала у одной стороны, а потом у другой?

— Аристотель говорит только об изобилии этих рыб среди океанских трав, и мы видим: он не ошибся. Те моряки из Кадиса подумали, что очутились поблизости от каких-то затонувших островов, и с первым же попутным ветром поспешили вернуться к родным берегам. Наверно, мы находимся на том же самом месте, где они побывали, однако здесь не может быть больших островов, разве что один какой-нибудь, вроде промежуточной вехи между Европой и Азией. Конечно, земля, откуда приплыли водоросли, не может быть далека, но меня эти приметы не интересуют, дон Луис: я ищу континенты, а не острова!

Теперь всем известно, что Колумб был прав, когда думал, что до материка еще далеко, и ошибался, полагая обнаружить вблизи тех мест какой-нибудь остров. Но как очутились посреди океана эти водоросли — то ли их принесло сюда течением, то ли бури оторвали от дна, — этого точно никто не знает, хотя последнее мнение более распространено. Дело в том, что в этом районе Атлантики много мелких мест, и, возможно, моряки из Кадиса были не так уж далеки от истины, как это кажется на первый взгляд, потому что отмели и банки весьма похожи на затонувшие или, вернее, образующиеся острова.

Никакой земли на горизонте не было видно. Каравеллы продвигались вперед со средней скоростью около пяти Миль в час, обходя стороной поля водорослей; временами они оказывались прямо под килем, но это почти не замедляло хода. Что касается адмирала, то он был настолько увлечен своим благородным замыслом и мечтами о великих географических открытиях, полон такой решимости довести свое дело до конца, что скорее боялся, чем надеялся встретить здесь какой-либо остров.

За сутки каравеллы прошли в западном направлении более ста миль и теперь находились почти на полпути от меридиана, отделяющего западную часть Атлантического океана от восточной, то есть гораздо ближе к Африке, чем к Америке, если вести отсчет по той параллели, которой они держались. Ветер сохранялся постоянный, океан был спокойным, как озеро, и все три судна шли в тесном строю, для чего на более быстроходной «Пинте» уменьшили парусность.

На следующий день после встречи с водорослями — это был понедельник 17 сентября или восьмой день плавания в открытом океане — во время послеполуденной вахты Мартин Алонсо Пинсон окликнул кормчего «Санта-Марии» и дал ему знать, что, когда солнце склонится к закату, он собирается проверить точность показаний своих компасов и сверить их с наблюдениями «Санта-Марии». После обеда Луис и Колумб спали глубоким сном, как вдруг кто-то начал трясти великого мореплавателя за плечо с такой силой и бесцеремонностью, на какую способны только матросы, да и то лишь когда будят своих товарищей. Адмиралу вообще бывало достаточно минуты чтобы очнуться от самых сладких сновидений, а тут и подавно: он сразу вскочил и мгновенно пришел в себя.

— Сеньор дон адмирал, сейчас не время спать! — сказал Санчо, ибо это был он. — Все кормчие уже заметили, что стрелка компаса показывает не на Полярную звезду!

— Хорошенькая новость! — воскликнул Колумб. — Ну, теперь держитесь, сейчас начнется такое, чего мы еще не видели с тех пор, как покинули Палое!

— Похоже на то, сеньор адмирал, — согласился Санчо. — Матросы верят в компас больше, чем священники в милосердие Христа. Пока они в добром настроении, но что будет через час, один бог знает!

Адмирал растолкал Луиса, и через пять минут оба уже стояли, как обычно, на юте.

Со своего высокого мостика Колумб хорошо видел все, что происходило на «Пинте», которая шла в нескольких сотнях ярдов от «Санта-Марии». Он сразу заметил, как Мартин Алонсо растерянно мечется от одного компаса к другому. Еще через несколько минут с «Пинты» попросили «Санта-Марию» лечь в дрейф, спустили шлюпку, и Мартин Алонсо с гребцами начал продираться через водоросли к адмиральскому судну. Почти одновременно к другому борту «Санта-Марии» подошла шлюпка с «Ниньи», где сидел Висенте Яньес, и оба Пинсона вместе поднялись на палубу. Они сразу же направились к адмиралу, а за ними последовали оба кормчих «Санта-Марии»: Санчо Руис и Барталоме Ролдан.

— Что означает такая поспешность, добрый Мартин Алонсо? — спокойно спросил Колумб. — Вы и ваш брат Висенте Яньес и эти честные кормчие мчитесь ко мне так, словно уже увидели Катай!

— Похоже, что мы никогда не увидим не только этой далекой земли, но вообще никаких берегов, до которых можно добраться по компасу! — ответил старший Пинсон, с трудом переводя дух. — Мы все четверо выверяли наши компасы, и оказалось, что все они без исключения отклонились от истинного севера почти на целый румб!

— Это было бы поистине удивительно! Но, может быть, вы сделали какую-нибудь ошибку во время наблюдений?

— Не может этого быть, сеньор адмирал, — поддержал своего брата Висенте Яньес. — Видно, даже магнитная стрелка нам изменила! Когда я сказал об этом своему старшему рулевому, он ответил, что еще ночью показания компаса не совпадали с Полярной звездой!

— И наши рулевые говорят то же самое! — добавил Руис. — А некоторые готовы поклясться, что эти чудеса начались с тех пор, как мы плывем по травяному морю.

— Все может быть, сеньор, — согласился Колумб с невозмутимым видом. — Но я здесь не вижу беды. Мы знаем: все небесные светила движутся — одни ровно, другие с отклонениями от общих правил. Возможно, даже солнце, которое обходит землю всего за двадцать четыре часа, незаметно отклоняется от своего извечного пути, но мы этого не замечаем, потому что оно от нас слишком далеко. Многим астрономам казалось, будто они уловили эти отклонения; иногда на солнце появляются пятна, а потом исчезают, словно прячутся за диском светила. И я думаю, со временем будет установлено, что и Полярная звезда на какое-то время слегка отклонилась от своего обычного пути, но, конечно, вскоре опять вернется на свое привычное место, и тогда никакого расхождения между нею и стрелками компасов уже не будет. Понаблюдайте ночью за Полярной звездой; я думаю, постоянство движения этих небесных тел подтвердит мое предположение. И, повторяю, ничего страшного в этом нет. Скорее надо радоваться, что мы сделали неоценимое открытие, которое принесет нам славу и явится новым вкладом в науку.

За неимением другого капитанам и кормчим пришлось удовлетвориться этим объяснением. Они еще долго оставались на полуюте, обсуждая непонятное явление. Обычно, когда люди чего-нибудь не понимают, они стараются себя уверить, что тревожиться нечего или, наоборот, что надо опасаться самого худшего; к счастью, в данном случае первое мнение победило.

Гораздо хуже обстояло дело с матросами: они тотчас узнали об отклонении магнитных стрелок, и всех охватило чувство, близкое к отчаянию. Но тут Санчо Мундо оказался на высоте.

Когда паника охватила команду и матросы уже собирались идти к адмиралу с требованием немедля повернуть обратно, он употребил все свое влияние и весь свой опыт, чтобы предотвратить бунт. Прежде всего этот верный спутник Колумба начал клясться и божиться без зазрения совести, будто собственными глазами раз двадцать видел, как стрелка компаса отклонялась от Полярной звезды, и ничего худого от этого с ним не случилось. Затем он предложил самому старому и опытному матросу убедиться, что отклонение составляет по компасу не более румба, а утром проверить, увеличилось оно или нет.

— Если стрелка будет отклоняться дальше к западу, — рассуждал Санчо, — это, братцы, верный знак, что Полярная звезда перемещается. Ведь компасы-то как стояли, так и стоят на своих местах от самого Палоса! Когда из двух вещей одна движется и мы собственными глазами видим ту, что неподвижна, легко догадаться, что другая сошла со своего места! Вот, смотри сюда, Мартин Мартинес! — обратился он к наиболее горластому из матросов. — К чему тратить слова, если можно все доказать на деле! Видишь вон те два мотка бечевки на брашпиле? Так вот, надо узнать, какой из них исчезнет, а какой останется. Я беру маленький моток, и ты сам видишь, что остался большой. Значит, на месте может остаться только большой моток, когда я убираю маленький. А кто не может понять даже такой простой и ясной вещи, тот не способен вести каравеллу ни по компасу, ни по звездам!

Мартин Мартинес при всей своей озлобленности в логике был не силен, а потому ничего не мог возразить на доводы и клятвенные уверения Санчо. Приятели от него отступились, и он, как всякий не очень умный смутьян, готовый на все, только когда чувствует за собой поддержку, сразу же остыл, едва остался в меньшинстве.

Санчо потрудился на славу. Ему удалось убедить большинство матросов, что разумнее не бунтовать раньше времени, а дождаться утра, а там будет видно, что покажут новые наблюдения!

— Молодец, Санчо! — похвалил его Колумб, когда моряк ночью прокрался в его каюту, чтобы рассказать о настроении команды. — Только зря ты клялся, будто много раз видел подобное явление. Сколько я ни плавал по свету, сколько ни производил наблюдений с самыми точными приборами, мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы стрелка компаса отклонялась от Полярной звезды! А если уж я не видел, то ты и подавно.

— Вы несправедливы ко мне, сеньор дон адмирал! Вы думаете, я вру? Такой обиды я не перенесу, разве только золотой сможет меня удержать…

— Отчего же ты так встревожился, когда впервые заметил отклонение компаса? — перебил его Колумб. — Я помню, ты тогда настолько перетрусил, что даже отказался от золота, а это с тобой не часто бывает!

— В первый раз я действительно встревожился, ваша милость, не стану от вас скрывать — вы же насквозь видите каждого и сами обо всем догадываетесь! А потому скажу лучше прямо: в ту ночь я уже не надеялся когда-либо снова увидеть Испанию или церковь Санта Клары Могерской, и мне было все равно, кто из нас адмирал, а кто простой рулевой!

— И ты еще будешь бахвалиться и говорить, что не струсил! Зачем же ты клялся своим приятелям, что видел такие отклонения стрелки, да к тому же еще раз двадцать?

— Ваша милость, теперь вы сами видите, что можно быть весьма достойным адмиралом и вице-королем, можно знать все про далекий Катай и ничего не смыслить в самых простых вещах! Ведь я же, дон Христофор, говорил своим товарищам, что видел это раньше, то бишь до этой ночи, и готов был сгореть заживо, как мученик на костре, если соврал. Всем нам, грешникам, когда-нибудь придется гореть вечным огнем, но пока еще не время, и я надеюсь, ваша милость подтвердит истинность моей клятвы!

— На это ты, Санчо, зря надеешься: я сам никогда не давал ложных клятв и не стану их подтверждать!

— В таком случае, я призываю в свидетели дона Луиса де Бобадилья, он же Педро де Муньос, — невозмутимо заявил Санчо. — Потому что, когда на человека возводят напраслину, он имеет право защищаться. Пусть ваша милость соизволит вспомнить, что впервые я заметил, как гуляют стрелки, и сообщил об этом в ночь на четверг тринадцатого числа, а сейчас у нас что? Понедельник семнадцатого сентября! Клянусь, что за последние четыре дня я наблюдал это явление, как вы его называете, по крайней мере раз двадцать, если уж держаться ближе к истине! Святая Мария! Да я только этим и занимался, особенно первые часы!

— Ну довольно, довольно, Санчо! Я вижу, совесть у тебя имеет свои широты и долготы, которыми ты и пользуешься. Что и говорить, изворачиваться ты мастер. А теперь, раз уж ты знаешь причину отклонения компаса, постарайся ободрить своих друзей да и сам не падай духом.

— Я не спрашиваю вашу милость, почему движется Полярная звезда, — заметил Санчо. — Только мне пришло в голову, что, может быть, мы намного ближе к Катаю, чем думали, и какой-нибудь злой дух старается сбить нас с пути?

— Ступай-ка лучше спать, хитрец, и подумай о собственных грехах, а отыскивать причины таинственных явлений предоставь людям более сведущим. Вот тебе твоя добла, и держи язык за зубами!

Наутро матросы всех трех каравелл с нетерпением ожидали результатов новых наблюдений. Ветер держался хоть и не сильный, но попутный, течение начало поворачивать на запад, и за последние сутки каравеллы прошли более ста пятидесяти миль, что сделало отклонение компасных стрелок более заметным, подтвердив тем самым предложения Колумба. А так как невежественные люди охотнее всего верят тому, что имеет видимость истины, сомнения до поры до времени улеглись, и все решили, что передвигается Полярная звезда, а стрелки компасов по-прежнему указывают правильное направление.

Трудно сказать, верил ли в это сам Колумб. Известно, что он не стеснялся прибегать к обману, когда считал его безобидным и необходимым для поддержания мужества своих спутников, но у нас нет доказательств, что и в данном случае он пустился на хитрость. Даже в те времена, когда магнитное склонение еще не было известно, ни один ученый не думал, будто стрелка компаса обращена именно к Полярной звезде; это считалось случайным совпадением, а потому можно предположить, что адмирал, у которого было несколько вполне исправных компасов, мог поверить в перемещение звезды, возложив окончательное решение этой загадки на будущие поколения. На этот счет существует два мнения: одни утверждают, что прославленный мореплаватель верил в свою теорию, другие это отрицают. Но последние не слишком убедительно ссылаются на то, что такой человек, как Колумб, якобы не мог совершить столь грубую ошибку, хотя в те времена подобные явления были науке совершенно неизвестны. Впрочем, возможно, что адмирал не был вполне убежден в своей правоте, а только старался подыскать непонятному явлению правдоподобное объяснение. Ибо в тот век, когда географические и астрономические знания были еще слабы, этот необыкновенный мореход выдвинул немало смелых и точных предположений, истинность которых впоследствии подтвердилась, что свидетельствует о проницательности и трезвости его ума.

К счастью, когда рассвело, матросы смогли убедиться не только в том, что отклонение магнитных стрелок увеличилось, но в том, что вокруг каравелл по-прежнему простирается море водорослей. Были и другие обнадеживающие признаки, которые указывали на очевидную близость земли.

Ветер теперь дул в ту же сторону, куда шло течение, океан был гладок, как зеркало, и каравеллы могли спокойно двигаться на самом близком расстоянии друг от друга.

— Сеньор адмирал! — окликнул Колумба с «Пинты» старший Пинсон. — Эти водоросли похожи на те, что обычно растут на отмелях. Я думаю, где-то неподалеку должно быть устье какой-то большой реки!

— Все может быть, — отозвался адмирал. — Но, чтобы в этом убедиться, надо попробовать воду на вкус. Эй, Пепе, — приказал он, — зачерпни-ка ведро воды за бортом!

Пепе немного замешкался, выжидая, пока «Санта-Мария» подойдет к более густым зарослям, и в эту минуту острый глаз Колумба заметил краба, который взобрался на одну из особенно свежих по виду водорослей. Адмирал тотчас приказал рулевому свернуть чуть в сторону, и Пепе подхватил краба ведром.

— Смотрите, какая драгоценная добыча, добрый Мартин Алонсо! — крикнул Колумб, держа краба двумя пальцами, чтобы Пинсон мог его разглядеть. — Эти животные, как известно, никогда не уходят от берега далее чем на восемьдесят лиг! А вон там видите, сеньор, белую тропическую птицу? Говорят, они не могут ночевать на воде! Но особенно меня радует, что все эти добрые приметы и признаки появляются с запада, непостижимого, неведомого запада!

Радостными криками встретили на каравеллах эти признаки близости земли. Забыв о недавних страхах, матросы преисполнились такой уверенности, что готовы были видеть благоприятные приметы в самых обыкновенных явлениях. На всех судах зачерпнули забортной воды, и каждый хотел попробовать ее сам. И такова была сила самовнушения, что все единодушно объявили, будто эта вода гораздо менее солона, чем обычная, морская. Даже Колумб при всей его рассудительности, осторожности и хладнокровии забыл на мгновение о своих высоких замыслах и поддался общему настроению. Он поверил, что где-то неподалеку находится обширный остров, расположенный на полпути от Европы к Азии. Обнаружить его было бы тоже немалой честью, хотя она и не могла сравниться с тем, что ожидало их впереди.

— Действительно, друг мой Мартин Алонсо, — сказал он, — у этой воды не такой вкус, какой бывает в открытом море, вдали от большой земли.

— Мне тоже так кажется, сеньор адмирал! — отозвался старший Пинсон. — А вот и еще одна примета: на «Ниньи» загарпунили второго тунца и сейчас втаскивают на борт!

Ликующие возгласы сопровождали появление каждой такой приметы. Уступая горячим просьбам команды, адмирал приказал поставить все паруса и идти полным ходом, чтобы честь открытия досталась тому, кто первым увидит неведомый остров. Впрочем, гонка продолжалась недолго: «Пинта» легко ушла вперед, а «Санта-Мария» и «Нинья» гораздо медленнее двигались за ней, с почта одинаковой скоростью. Весь этот долгий день на каравеллах царили радость и веселье. Такие счастливые дни выпадают редко на долю тех, кто плывет посреди Атлантического океана, где всюду, куда ни глянь, виден все тот же горизонт, замыкающий все ту же неизменную водную ширь, а в центре этого гигантского круга движется крохотная точка — одинокое судно.

Глава XIX

Наполнив парус, прочь от берегов

Попутный ветер гнал корабль, играя.

И вскоре среди пенистых валов

Сокрылись скалы, словно чаек стая.

И, может быть, о родине вздыхая,

Он о своем решенье пожалел.

Но затаилась в сердце боль немая

Кругом рыдали, свой кляня удел.

Лишь он пред мощью волн склониться не хотел.

Байрон. «Странствия Чайльд-Гарольда»

С наступлением сумерек на «Пинте» убавили паруса, чтобы остальные каравеллы могли ее догнать. Все взоры были обращены на запад, где матросы еще надеялись увидеть долгожданный остров. Однако небо постепенно темнело, скоро ночь опустилась на океан, а никаких признаков земли так и не было замечено. По-прежнему дул ровный юго-восточный ветер и волнение было не больше, чем в устье широкой реки. Стрелки компасов едва приметно продолжали отклоняться к западу от Полярной звезды; теперь уже никто не сомневался, что этот небесный маяк сошел со своего места.

Все это время каравеллы сносило на юг, и они шли курсом на запад один румб южнее, хотя Колумб думал, что движется прямо на запад. Именно это обстоятельство помешало мореплавателю сразу достичь побережья штата Джорджия или Каролины, потому что если бы он прошел мимо Бермудских островов, его подхватил бы Гольфстрим и неизбежно отнес далеко на север, к континенту.

Ночь на 18 сентября прошла как обычно, и к полудню, когда, по традиции, оканчиваются морские сутки, между эскадрой Колумба и Старым Светом пролег еще один значительный отрезок бесконечного пути через океан.

Водоросли исчезли, а вместе с ними и стаи тунцов, которые действительно кормятся на отмелях и держатся в тех местах потому, что здесь океанское дно расположено на много тысяч футов ближе к поверхности, чем в других районах Атлантики. Каравеллы в полдень, как обычно, начали сближаться, чтобы кормчие могли сравнить результаты своих наблюдений. Быстроходной «Пинте» снова пришлось лечь в дрейф, дожидаясь остальных судов. Пока «Санта-Мария» к ней подходила, Мартин Алонсо стоял, держа шляпу в руке, и ждал, когда адмиральское судно приблизится настолько, чтобы можно было говорить.

— Сеньор дон Христофор! — радостно окликнул он Колумба, пока на «Пинте» выбирали шкоты [56] , приноровливаясь к ходу «Санта-Марии». — Благоприятных примет становится все больше, земля должна быть где-то поблизости! Мы видели впереди целые стаи птиц, да и тучи на севере кажутся такими тяжелыми, словно клубятся над каким-нибудь островом или даже материком!

— Все это, конечно, добрые признаки, достойный Мартин Алонсо, — отозвался адмирал. — Однако хочу вам напомнить, что на этой долготе я не рассчитывал встретить ничего, кроме группы маленьких цветущих островов, ибо до Азии еще много дней пути. К вечеру очертания этих облаков еще больше начнут походить на далекие горы, и, наверно, мы будем их видеть со всех сторон. Но главная наша цель — Катай, и, когда впереди нас ждет такое великое открытие, мы не можем сворачивать с пути ради каких-то островов!

— Разрешите мне на «Пинте» уйти вперед, доблестный адмирал, чтобы мы первыми увидели берега Азии. Я не сомневаюсь — к утру они предстанут перед нами!

— Плывите с богом, достойный капитан, если вы в этом так уверены, но я вас предупредил, что азиатских берегов вы так скоро не увидите. Однако, если вам посчастливится найти хотя бы остров в этих отдаленных и неисследованных водах, даже такое открытие сделает честь Кастилии. Тот, кто первый увидит землю, получит награду! И вам и всем остальным я даю разрешение открыть хоть сотни островов и даже материков!

Все посмеялись этой шутке, потому что, когда у людей легко на сердце, любое доброе слово их веселит, а затем «Пинта» устремилась вперед. Лишь к вечеру она опять легла в дрейф, дожидаясь остальных, и казалась издали черным пятном на фоне великолепного закатного неба. На горизонте на севере собирались густые тучи, которые легко можно было принять за вершины крутых гор со скрытыми между ними долинами и мысами, неясными из-за большого расстояния.

На следующий день, впервые с тех пор, как каравеллы попали в полосу пассатов, ветер сделался слабым и переменчивым, небо покрылось тучами и начал накрапывать дождь. Суда сблизились, от одного к другому засновали шлюпки, завязался общий разговор.

— Я пришел к вам, сеньор адмирал, — объявил старший Пинсон, едва ступив на борт «Санта-Марии», — по единодушной просьбе моей команды. Разрешите нам повернуть на север: там несомненно должна быть какая-нибудь земля — остров или материк! Такое открытие увенчает наше предприятие, прославит наших государей и воздаст должное вашей прозорливости.

— Похвальное желание, добрый Мартин Алонсо, и высказано оно в подобающих выражениях, — ответил Колумб. — Однако согласиться с вами я не могу. Весьма маловероятно, что мы найдем в северном направлении что-либо стоящее, зато от главной своей цели отклонимся наверняка. Катай и царство великого хана находятся на западе, и мы отправились в это плавание не для того, чтобы открыть еще одну группу островов, подобных Канарским или Азорским, а для того, чтобы обойти вокруг земли и проложить путь истинной вере в исконные пределы язычества! I

— Сеньор Муньос, неужели вы не поддержите нашу просьбу? — воззвал Мартин Алонсо к Луису. — Адмирал к вам благоволит и, может быть, ради вас окажет нам эту маленькую милость!

— По правде говоря, добрый Мартин Алонсо, я так жажду обратить великого хана в нашу веру, что ни за что не соглашусь свернуть ни направо, ни налево, пока не достигну этой великой цели, — насмешливо ответил дон Луис, выказывая скорее безразличие дворянина к простому капитану, нежели почтение скромного секретаря к первому после адмирала человеку в экспедиции. — Я давно заметил, что сатане бывает нелегко совратить того, кто идет прямой дорогой, зато со всеми, кто ищет окольных путей, он справляется без труда и уже набил ими ад до отказа!

— Неужели нам придется оставить всякую надежду, сеньор адмирал? — настаивал Мартин Алонсо. — Неужели мы пренебрежем всеми этими благоприятными приметами, даже не попытавшись открыть новую землю?

— Я не вижу иного выхода, мой достойный друг. Дождь как будто указывает на близость земли, это затишье — тоже, а вон еще один, самый достоверный вестник — видите? Похоже, он собирается отдохнуть на вашей «Пинте»!

Пинсон и все остальные, кто был поблизости, оглянулись и увидели огромного белого пеликана, который тяжело летел над самой водой по направлению к «Пинте». Однако величавая птица, крылья которой достигали в размахе десяти футов, презрительно миновала небольшое судно и опустилась на мачту адмиральской каравеллы.

— Если это еще и не признак близости земли, — серьезно заметил Колумб, — то самый верный знак милости судьбы. Она ободряет нас и призывает идти, не сворачивая, к великой цели! Никогда еще, Мартин Алонсо, я не видел птиц этой породы далее чем на расстоянии одного дня плавания от берегов.

— Я тоже, доблестный адмирал, и я с вами согласен: эта птица сулит нам удачу! Но, может быть, она указывает, что нам следует свернуть на север, что удача ждет нас именно в том направлении?

— Нет, это явное знамение, что нам следует продолжать плавание на запад, — возразил адмирал. — На обратном пути мы сможем более обстоятельно и не спеша обследовать эту часть океана, но, пока мы не доплывем до Индии, наша задача останется невыполненной, а до Индии еще не одна сотня лиг. Воспользуемся лучше затишьем, чтобы собрать всех кормчих и посмотреть, как они определяют свое положение на карте!

Вскоре все кормчие собрались на адмиральской каравелле, и каждый, согласно своим расчетам, воткнул булавку в грубую карту Атлантического океана, составленную адмиралом, — грубую в смысле точности, зато с виду очень красивую. Кормчие Висенте Яньеса с «Ниньи» воткнули свои булавки дальше всех, отмерив от Гомеры четыреста сорок морских лиг. Мартин Алонсо поместил свою «Пинту» лиг на двадцать восточнее. Когда подошла очередь Колумба, он воткнул свою булавку еще на двадцать лиг к востоку по сравнению с Мартином Алонсо. Условившись о том, что следует говорить матросам, капитаны и кормчие вернулись на свои каравеллы.

Видимо, Колумб действительно верил, что проходил в это время между островами, и его биограф Лас-Касас утверждает, будто мореплаватель в своем предположении не ошибался. Но, если в этой части океана и были когда-то острова, они давно уже исчезли — такое явление возможно, хотя и не слишком вероятно. Говорят, даже в нашем столетии в этом районе еще видели буруны, и, может быть, здесь существуют обширные отмели. Но, с другой стороны, Колумб сам делал промеры глубины до двухсот морских саженей [57] и не достал дна.

Большое скопление водорослей в этом районе было отмечено давно, еще первыми мореплавателями; скорее всего, их приносит сюда течение. Что касается птиц, то они прилетают сюда в поисках пищи, которую легче найти там, где изобилуют водоросли, а следовательно, и рыба. Кроме того, водоплавающие птицы могут отдыхать на воде. Летят они со скоростью до тридцати, а некоторые — до пятидесяти миль в час, и, если такая птица достаточно сильна, она может пересечь весь Атлантический океан всего за четверо суток.

Несмотря на благоприятные приметы, матросы вскоре снова пали духом. Санчо, все время доносивший тайком адмиралу о настроениях команды, сообщил ему, что люди ропщут больше обычного и что после недавних радужных надежд и восторгов наступила реакция, близкая к отчаянию. Об этом Колумб узнал на закате 20 сентября, то есть на одиннадцатый день после того, как земля скрылась из виду.

— Люди жалуются, что море уж больно гладкое, — говорил Санчо, занимаясь для виду какой-то работой на юте, где адмирал производил свои вычисления. — Они говорят, что здесь дуют только восточные ветры, а штиль означает, будто мы дошли до такого места, где вовсе не бывает ветров, и что восточный ветер пригнал нас сюда в наказание за нечестивое любопытство.

— Постарайся их ободрить, Санчо, — отвечал Колумб. — Напомни этим бедным парням, что штиль бывает на всех морях. А что касается восточного ветра, то в низких широтах он почти круглый год дует со стороны Африки, следуя за солнцем, — разве это не ясно? Надеюсь, у тебя самого нет этих глупых страхов?

— Я стараюсь не поддаваться, сеньор адмирал. Впереди меня никто не ждет с попреками, а позади никого не осталось, чтобы меня оплакивать, так что мне все равно! Но я был бы не прочь еще послушать о богатствах той далекой земли, ибо при мысли о золоте и драгоценных камнях я становлюсь столь ревностным католиком, что перестаю тосковать по Могере и жирной баранине с добрым вином!

— Поди прочь, болтун! Твою жадность никакое золото не удовлетворит! Впрочем, возьми еще одну доблу и воображай, на нее глядя, что это монета великого хана. Будь уверен, у такого правителя золота предостаточно, хотя он, возможно, и не захочет с ним расстаться.

Санчо ловко поймал монету и спустился с полуюта, оставив Колумба наедине с Луисом.

— Сегодня — восторги, завтра — отчаяние и ропот. Пора положить этому конец! — раздраженно воскликнул граф. — Я бы живо успокоил этих бездельников рукоятью меча, а если понадобится — и острием!

— Нельзя, мой юный друг. По крайней мере, сейчас, пока у нас нет достаточного повода для таких суровых мер. Не думайте только, что я долгие годы добивался осуществления своего замысла и прошел столько сотен лиг через океан, чтобы сейчас так легко отказаться от великой цели! Но не все люди созданы по одному подобию, и крестьянину труднее усвоить то, что доступно гранду. В свое время мне пришлось положить столько трудов, чтобы внушить самые очевидные истины ученым и знатным сеньорам, что я готов быть снисходительным к невежеству простых матросов. Попробуйте представить, в каком ужасе были бы все мудрецы Саламанки, если бы мне пришлось с ними спорить здесь, посреди Атлантического океана, где еще не бывал ни один человек и где только с помощью логики и науки можно отыскать верный путь!

— Насчет мудрецов вы правы, сеньор адмирал, но я не думаю, чтобы рыцари, даже не согласные с вами, потеряли здесь голову от страха. Чего нам бояться? Конечно, кругом океан и до ближайшего берега не одна сотня лиг, но ведь мы в безопасности! Клянусь святым Педро, в одной схватке с маврами я видел больше убитых, чем их поместилось бы на всех наших трех каравеллах, и столько крови, что по ней можно было бы плыть на всех парусах, как по озеру!

— Конечно, опасности, угрожающие морякам, не столь кровавы, как нападение мавров, дон Луис, но от этого они не менее страшны. Откуда мы возьмем воду, чтобы смочить пересохшие губы, когда наши запасы иссякнут? Откуда мы добудем хлеб и пищу? Нет ничего ужаснее смерти от голода и жажды посреди безбрежного океана, когда агония длится день за днем и нет никакой надежды даже на пристойное погребение. Вот что сейчас на душе у матросов, поэтому прибегать к крайним средствам можно только в крайних обстоятельствах.

— Мне кажется, дон Христофор, их душами мы успеем заняться, когда осушим последний бочонок воды и съедим последний сухарь. А пока я прошу позволения обработать головы этих каналий снаружи, оставив в покое то, что внутри, хотя вряд ли там может быть что-либо доброе!

Колумб слишком хорошо знал горячий нрав юного графа, чтобы придавать значение его словам, а потому даже не ответил ему. Некоторое время они стояли молча, прислонившись к бизань-мачте, смотрели прямо перед собой и раздумывали о том, что их ждет впереди.

Уже стемнело, фигуры вахтенных внизу на палубе казались смутными тенями, и лица невозможно было различить. Матросы собрались в кучу и, судя по взволнованным, приглушенным голосам, опять заговорили про штиль и прочие подстерегающие их опасности. Силуэты «Пинты» и «Ниньи» четко вырисовывались на фоне усыпанного яркими звездами неба; паруса обвисли складками, а черные корпуса каравелл казались совершенно недвижимыми, словно они стояли на якорях в затоне какой-нибудь реки. Ночь была теплой и тихой; глубокое спокойствие дремлющего океана и поскрипывание мачту напоминавшее по временам о судах, затерянных в необъятных пустынных просторах, придавали ей возвышенную торжественность.

— Луис, вы не слышите — словно что-то трепещет там, на реях? — осторожно спросил Колумб. — Либо слух меня обманывает, либо это шелест крыльев. Но шелест такой легкий, что если это и птицы, то, вероятно, очень маленькие!

— Вы не ошиблись, дон Христофор, — отозвался Луис. — Какие-то пичужки устроились на верхних реях, и размером они не более самых маленьких певчих птах, какие бывают у нас…

— Тш-ш-ш! — прервал его адмирал. — Слышите? Какие веселые, звонкие голоса! Можно подумать, что мы с вами в апельсиновых рощах Севильи! Вот новое доказательство обширности и единства нашего мира. Земля должна быть недалеко, иначе такие слабые и нежные создания не смогли бы сюда прилететь.

Вскоре птичек заметили на палубе, и их радостный щебет успокоил простых матросов вернее самых точных математических расчетов, основанных на последних достижениях науки.

— Говорил я тебе, что земля близко? — воскликнул Санчо, с торжеством обращаясь к своему постоянному противнику, Мартину Мартинесу. — А вот и доказательство, которого не увидит разве что слепой! Слышишь, как заливаются эти лесные пташки? Разве усталые птицы могут так петь? Кажется, будто эти маленькие пернатые разбойники слетелись на сладкую винную ягоду или на спелый виноград где-нибудь у нас в Испании, и пируют, и веселятся вовсю!

— Санчо верно говорит! — поддержали его матросы. — И в воздухе пахнет землей! И море такое, словно мы в заливе! Слава нашему королю и милостивой королеве, донье Изабелле!

С этой минуты на каравеллах снова воцарились надежда и радость. Даже адмирал, глядя на крошечных и с виду таких слабых птичек, подумал, что земля близка.

Позднейшие исследования показали, что, несмотря на столь веские соображения, Колумб в данном случае ошибался. Люди часто недооценивают силу маленьких существ или, наоборот, переоценивают мудрость их инстинкта. В действительности же маленьким легким птичкам в океане, особенно в южных широтах, почти ничего не угрожает, в отличие от крупных, если только те не из породы водоплавающих. Скопления водорослей всегда служат местом отдыха, а то и кормежки для множества мелких птиц. Лесные птицы, конечно, не улетают так далеко в океан, но иногда ураганные ветры и бури уносят за сотни миль от берегов даже могучих филинов. Кроме того, инстинкт частенько подводит животных: киты нередко застревают на мелководье и птицы залетают гораздо дальше, чем позволяют их силы.

Но, каковы бы ни были причины появления пернатых обитателей рощ на мачтах «Санта-Марии» матросы успокоились и развеселились. Ни один самый блестящий оркестр не смог бы доставить знатокам музыки такую глубокую и полную радость, какую испытывали простые моряки, прислушиваясь к щебету маленьких певцов. А когда они уснули, благодарные люди старались ничем не тревожить их покой.

С восходом солнца пичужки защебетали еще веселее, а потом разом снялись с матч и полетели на юго-запад.

В тот день с утра был полный штиль, затем подул ветер, но такой слабый, что каравеллы с трудом продвигались через сплошные скопления водорослей, придававших океану сходство с заливным лугом. Появилось встречное западное течение, а к вечеру Санчо пробрался к адмиралу с новым тревожным известием.

— Матросы вбили себе в голову еще одну дурь, сеньор адмирал! — докладывал он. — Да такую чудную, что сразу видно — они больше верят в чудеса, чем в самого бога! Мартин Мартинес, философ непревзойденный, когда хочет нагнать на себя и на других людей страх, теперь ходит и трезвонит, будто на дне этого моря полным-полно затонувших островов, будто водорослей, которых, по правде говоря, и так хоть отбавляй, дальше начнет попадаться еще больше, пока каравеллы совсем не застрянут в них и уж тогда не смогут двинуться ни назад, ни вперед!

— И люди этим глупостям верят? — спросил Колумб.

— Верят, сеньор дон адмирал, потому что гораздо легче найти таких, кто готов уверовать в любую нелепицу, чем хотя бы одного, кто верит только в истину. К тому же матросы удручены: последние дни нам не везет. Они думают, что это козни нечистого, который, надо полагать, не желает, чтобы ваша милость насаждала христианскую веру во владениях великого хана, а потому преграждает нам путь в Катай. Безветрие тревожит моряков, и даже про бедных птичек они говорят, будто их послал сам дьявол, чтобы завести нас туда, откуда мы уже не выберемся. Некоторые говорят, что скоро мы сядем на мель, да так и останемся навсегда посреди океана!

— Ступай и прикажи готовиться к промерам глубины. Я докажу им, что они ошибаются. И пусть все соберутся на палубе, чтобы каждый сам убедился в своей глупости!

— Ну, видите, друзья? — спросил Колумб. — До мелей, которых вы так опасаетесь, более двухсот саженей, линя не хватило; значит, море здесь еще глубже! А вон — глядите! Видите кита? Он только что выбросил фонтан воды! Вы же знаете, что эти животные появляются только вблизи больших островов или материков!

Колумб не выдумывал — в те времена действительно так полагали. Появление кита пришлось весьма кстати: матросы охотно поверили адмиралу, сославшемуся на знакомую им примету.

Теперь-то мы знаем, что киты заходят в эту часть океана, потому что здесь, среди водорослей, они могут сытно кормиться; недаром лучшим местом для китобойного промысла до последнего времени считалась так называемая ложнобразильская отмель, расположенная почти посредине Атлантики. Короче говоря, все эти связанные с привычками птиц и животных приметы, в которых свято верили не только простыв участники великого плавания, но и сам Колумб, на самом деле означали очень мало! Но что было спрашивать с мореплавателей той эпохи, только-только начинавших удаляться от берегов и совершенно не знакомых с тайнами открытого океана!

Несмотря на мимолетные вспышки радости и надежды, моряков продолжали томить сомнения и страх. Те, кто возмущался с первых дней плавания, теперь пользовались малейшей возможностью, чтобы разжечь всеобщее недовольство. Поэтому утром в субботу 22 сентября, когда солнце снова взошло над неподвижными, застывшими водами, многие матросы собрались на палубе и решили еще раз потребовать от адмирала, чтобы он повернул каравеллы назад, на восток.

— Сотни лиг мы шли попутным ветром, не зная дороги! — кричали они. — А теперь зашли в такое место, где ветра совсем не бывает! Здесь мы навеки застрянем среди морской травы или сядем на какой-нибудь затонувший остров и все погибнем от голода и жажды!

Такого рода рассуждения были весьма характерны для той эпохи, когда даже самым образованным людям приходилось с огромным трудом продираться сквозь заросли дремучего невежества, суеверий и предрассудков. Во что только люди не верили! В бога и чудеса, в дьявола и его козни, и любое явление объясняли вмешательством добрых сил — если дела шли хорошо, или пакостями нечистого — если их преследовали неудачи.

Но, к счастью для экспедиции, как раз в это время с юго-запада подул свежий ветерок, позволивший каравеллам двинуться вперед сквозь скопления водорослей, которые внушали ужас матросам. Прежде всего надо было выбраться на чистую воду, поэтому флотилия свернула в первый же достаточно широкий просвет между нескончаемыми полями морских трав, и, лишь когда они остались позади, суда легли на желаемый курс, насколько это позволял ветер.

Колумб считал, что они идут на запад-северо-запад, хотя в действительности сейчас каравеллы держались ближе к тому курсу, которым он хотел идти, когда вел их по компасу, и с которого сбился из-за отклонения магнитной стрелки. Одно это обстоятельство уже доказывает, что Колумб верил в свою теорию смещения Полярной звезды, ибо вряд ли он вел бы свои каравеллы в течение многих дней при попутном ветре курсом на запад полтора румба к югу, если бы знал, куда идет. Но он именно так и сделал и продолжал вести свою флотилию по компасу, не доверяя Полярной звезде, хотя самым сильным его желанием было плыть прямо на запад. Теперь же ветер заставил его взять на полрумба севернее и двигаться в направлении, близком к западному, однако сам Колумб и все его спутники думали, что отклонились от желаемого курса к северу почти на два румба.

Впрочем, что значили все эти изменения по сравнению с той властью, которую адмирал вновь обрел над своими людьми, когда ветер переменился и каравеллы вышли наконец из моря плавучих трав! Во-первых, матросы убедились, что и здесь ветер меняет направление, а во вторых — что, несмотря на водоросли, океан остается вполне проходимым для судов. Поэтому, хотя ветер был вполне благоприятным для возвращения к Канарским островам, об этом никто больше даже не заикался. Но все мы таковы: из кожи лезем вон, чтобы добиться недостижимого, и с пренебрежением отворачиваемся от того, что само дается в руки. Словом, настроение команды было так же непостоянно и переменчиво, как ветер.

Так миновала суббота, и на закате каравеллы снова очутились среди густых водорослей. С рассветом следующего дня ветер заставил их отклониться по компасу на северо-запад, хотя в действительности они шли курсом на северо-запад от полутора до полрумба западнее. Снова прилетали многочисленные птицы, в том числе одна горлица, а на водорослях матросы то и дело замечали крабов. Но все эти приметы столько раз обманывали мореплавателей, что уже не вызывали никакой радости.

— Сеньор! — обратился к Колумбу Мартин Мартинес, когда адмирал спустился на палубу, чтобы ободрить матросов. — Мы уже не знаем, что и думать! Целыми днями ветер дул в одном направлении, словно гнал нас навстречу гибели, а потом оставил нас посреди такого моря, какого моряки «Санта-Ма-рии» никогда не видывали! Страшно было смотреть, так оно походило на заливной луг, чуть прикрытый водой, — не хватало только стада коров с пастухом!

— Но ведь это не луга, а скопления морских водорослей, которые свидетельствуют об изобилии и богатстве здешних вод, — ответил адмирал. — А что до восточного ветра, то это дело обычное в южных широтах — с ним знаком каждый, кто плавал вдоль Африки до Гвинеи. Ни то ни другое не должно беспокоить храбрых моряков. Да и мелей здесь нет — все видели, что лот даже не достиг дна. Надеюсь, ты, Пепе, не боишься таких пустяков? — обратился Колумб к знакомому матросу. — Наверно, душой ты уже в Катае, при дворе великого хана!

— Сеньор адмирал, я поклялся Монике и клянусь вам быть верным и честным матросом. И все же, сеньор, не нравится мне это слишком спокойное море. Ни одной волны! Такой неподвижной глади не бывает у берегов Испании! А что, если эти мертвые стоячие воды опоясывают край земли, чтобы дерзкие люди не смели заглядывать за ее пределы?

— Хоть намерения у тебя и добрые, однако рассуждаешь ты неверно, — проговорил Колумб. — Человек для того и создан, чтобы стать хозяином всей земли, у которой нет никакого края или пределов, потому что она имеет форму сферы или шара и нет у нее ни начала, ни конца!

— Мало ли что Мартин Мартинес болтает о ветре, затишье и морской траве! — вмешался Санчо, никогда не испытывавший недостатка в примерах или доказательствах. — Просто удивительно, где он только проплавал столько лет, если до сих пор не видел таких обыкновенных вещей! Мне они так же привычны, как помои на улицах Могера, и, если бы не Мартин со своими подпевалами, я бы вовсе не обратил на них внимания. Когда я плавал на «Санта-Каталине» в далекую Ирландию, мы попали в такое же травянистое море и шли по нему более половины лиги до самого берега. И ветер там дул четыре недели с запада, а потом четыре недели с востока, и местные жители говорили, что после этого поднимется на столько же недель южный ветер, затем северный, и так все время, но относительно северного и южного ветра я не могу поклясться, потому что в тех водах мы пробыли меньше восьми недель.

— А ты когда-нибудь слышал о бесконечных отмелях, где гибнут каравеллы? — спросил обозленный Мартин Мартинес, который сам врал без зазрения совести, но не любил, когда это делали другие. — Разве эти травы не говорят тебе, что мы приближаемся к такому страшному месту? Да и сами они порой так густы, что, того и гляди, опутают киль и остановят корабль! — Довольно болтать! — оборвал его Колумб. — Мы уже встречали такие водоросли и прошли через них; пройдем и через эти. Морскую траву приносят течения, и я уверен, стоит нам пересечь этот меридиан, мы снова выйдем на чистую воду.

— Но это затишье, сеньор! Эта мертвая гладь! — загомонили остальные матросы. — На море страшно глядеть! Мы еще никогда не видали таких неподвижных, стоячих вод!

— И это вы называете неподвижной, стоячей водой?! — воскликнул адмирал. — Смотрите, сама природа возмутилась и решила вразумить вас, доказав, что все ваши страхи не имеют никакого основания!

В то же мгновение длинная пологая зыбь приподняла нос «Санта-Марии», мачты со скрипом накренились, весь корпус каравеллы тяжело поднялся и соскользнул с широкого вала, прокатившегося вдоль ее бортов. Однако в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения. Матросы изумленно переглянулись, затем их удивление сменилось страхом. За первым валом последовал второй, еще более высокий, затем третий; волны накатывались все чаще, и скоро весь океан покрылся гладкими водяными холмами, на гребнях которых лишь кое-где закипала пена. Через полчаса волнение достигло предела. Как говорят моряки, каравеллы заболтало: они беспомощно то проваливались в промежутки между валами, то с трудом взбирались на водяную гору.

Опасаясь, как бы это явление не встревожило матросов еще больше, и желая окончательно рассеять их прежние страхи, Колумб приказал собрать команду на корме под капитанским мостиком и обратился ко всем с короткой речью.

— Видите, друзья, — сказал он, — все ваши разговоры о неподвижной, стоячей воде оказались пустой болтовней: сама всемогущая природа доказала вам, что это были напрасные опасения. Я мог бы воспользоваться вашим невежеством и сказать, что такое внезапное волнение — чудо, ниспосланное свыше, дабы наказать вас за недовольство и неразумную трусость. Но перед нами слишком большая цель, и я не хочу прибегать к недостойным уловкам, выдавая природное явление за гнев божий. Затишье, спокойный океан и эти водоросли, которые вас так пугают, объясняются близостью обширной земли. Это еще не материк — он должен находиться дальше и западнее, — а какой-нибудь остров или групна островов, достаточно крупных, чтобы оказывать влияние на все окружающие их моря. А это волнение, вероятно, поднято бурей, разгулявшейся где-то далеко в океане. Ветер, который сюда даже не долетает, разогнал там огромные валы, и до нас через неизмеримые пространства докатываются лишь слабые отзвуки страшного шторма. Может быть, сама судьба, которой мы доверились, послала нам этот знак, чтобы успокоить вас и ободрить, и за это я ей признателен. Но само по себе такое явление природы вполне объяснимо и не сулит нам ни зла, ни добра. Ступайте же и забудьте все свои страхи! Помните: Испания осталась далеко позади, и теперь до Катая гораздо ближе, чем до родных берегов. С каждым часом сокращается расстояние до нашей цели, и все меньше времени нам осталось ждать. Каждый, кто до конца сохранит мне верность, не пожалеет об этом! Но, если кто-нибудь вздумает роптать и смущать других нелепыми выдумками, пусть поостережется: я прибегну ко всей полноте власти, предоставленной мне королем и королевой для защиты их интересов!

Мы с особым удовольствием приводим эту речь великого мореплавателя, которая неопровержимо доказывает, что он и не подумал принять внезапное возмущение океана за какое-то чудо, как полагали некоторые историки и биографы, а счел его счастливым совпадением, когда сама природа помогла ему преодолеть страхи команды. И действительно, трудно поверить, чтобы такой опытный мореход, как Колумб, не знал причин столь обычного в океане явления, которое можно часто наблюдать даже вблизи берегов.

Глава XX

Как сладостна молитвы благодать

В пустыне вод, в последний час заката,

Когда вокруг одна морская гладь!

Не потому ль шепчу слова, когда-то

Знакомые, что ныне далеко

Земля, где забывал их так легко?

Вот, кажется, нет к прошлому возврата!

Но стражду, вновь и вновь надежды свои,

Я в этот час среди пурпурных волн.

«Лесное святилище»

Здесь нелишне будет сделать небольшое отступление, чтобы читатель мог ясно представить, как далеко углубились мореплаватели в неведомые просторы Атлантики и что они сами думали о своем местонахождении.

Как уже известно, со времени отплытия с Гомеры Колумб вел два счисления: одно для себя, как можно более точное, насколько позволяли несовершенные мореходные инструменты тех дней, а другое — для команды, намеренно преуменьшая пройденное расстояние, чтобы не вызвать паники среди матросов. Поскольку Колумб считал, что выполняет высшее предначертание судьбы, этот обман казался ему вполне дозволительным и нисколько не тревожил его совесть — в тот богобоязненный век подобная «ложь во спасение» считалась в порядке вещей и сами священники ради укрепления веры прибегали к уловкам, еще менее благовидным!

Продолжительный штиль и слабый встречный ветер последние дни мешали продвижению каравелл, так что к понедельнику 24 сентября, то есть на пятнадцатый день после того, как моряки потеряли из виду остров Ферро, они, несмотря на птиц, рыб, безветрие, спокойное море и прочие благоприятные приметы, все еще были далеко от цели: продвигаясь на запад с небольшим отклонением к югу, в то утро они находились примерно на половине пути от Старого Света к Новому, где-то между тридцать первым и тридцать вторым градусом северной широты. То обстоятельство, что каравеллы оказались много севернее Канарских островов, хотя Колумб вел их прямо на запад или чуть южнее, объясняется, видимо, слишком слабыми ветрами, а может быть, и течением, сносившим суда к северу. Покончив с этим коротким отступлением, вернемся к нашим путешественникам.

Влияние пассатов за последние сутки снова сделалось ощутимым, хотя и не в такой сильной степени. После «чудесного волнения», как его назвали впоследствии, каравеллы шли по компасу прямо на запад. В этот день опять прилетали разные птицы и среди них — один пеликан. За сутки суда прошли всего пятьдесят миль, но и это расстояние в записях для команды Колумб, как всегда, приуменьшил.

С утра 25 сентября снова был штиль, но после полудня задул устойчивый сильный ветер с юго-востока. Большую часть времени каравеллы лениво покачивались неподалеку друг от друга, оставляя чуть заметный след за кормой, и в среднем делали около мили в час.

«Пинта» держалась рядом с «Санта-Марией», офицеры и матросы обеих каравелл громко обменивались друг с другом своими соображениями. Колумб долго прислушивался к разговорам, стараясь уловить в осторожных высказываниях истинное настроение людей, и внимательно вглядывался в их лица. Наконец ему пришло в голову, что сейчас самое подходящее время приободрить матросов и кормчих.

— Что вы скажете о карте, которую я послал вам третьего дня, добрый Мартин Алонсо? — спросил адмирал у капитана «Пинты». — Вы убедились, что мы уже приближаемся к Индии и наши испытания скоро кончатся?

При первых же звуках его голоса все смолкли на полуслове.

— Карта замечательная, сеньор дон Христофор, и нарисована отменно, — отозвался старший Пинсон. — Она делает честь тому, кто ее срисовал и увеличил, не говоря уж о том, кто ее составил! Это наверняка был какой-нибудь весьма ученый человек, объединивший в своем труде опыт всех великих мореплавателей.

— А что говорит ученый тосканец о богатствах тех стран? — спросил Мартин Алонсо.

Услышав этот вопрос, матросы обеих каравелл сразу навострили уши.

— Вот что пишет достойный Паоло — это его подлинные слова: «Страна сия изобильна и благодатна и заслуживает самого пристального внимания из-за своих великих богатств, необычайного количества золота, серебра и драгоценных камней, которые там можно добыть». Кроме того, он пишет, что город Кинсай [58] имеет тридцать пять лиг в окружности, и добавляет, что это название обозначает «Небесный город».

— В таком случае, — пробормотал вездесущий Санчо, но так тихо, что его мог слышать только стоявший рядом с ним Пепе, — незачем тащить туда святой крест, потому что он предназначается для людей, а не для небожителей.

— Я вижу на карте два больших острова, Сеньор адмирал, — продолжал Мартин Алонсо, не отрывая глаз от карты. — Один называется Антилья, а другой — Сипанго, о котором ваша милость часто изволит упоминать.

— Совершенно верно, добрый Мартин Алонсо, и вы можете видеть, как тщательно они изображены, чтобы опытный мореплаватель мог сразу их распознать. Эти острова находятся в двухстах двадцати пяти лигах друг от друга.

— По расчетам, сделанным у нас на «Пинте», мы уже должны быть недалеко от Сипанго, сеньор адмирал!

— По расчетам, может быть, так и выходит, но я сомневаюсь в их точности. Сипанго лежит в нескольких днях плавания от берегов Азии и не может находиться очень далеко отсюда, однако встречные течения могли нас отнести в сторону, и я не думаю, чтобы этот остров находился так близко, как полагаете вы, добрый Мартин Алонсо, и ваши товарищи. Верните мне карту, я отмечу на ней наше положение, чтобы все знали, сколько мы прошли и сколько еще осталось.

Мартин Алонсо тщательно свернул карту в трубку, привязал к ней небольшой груз и лаг-линь и ловко перебросил на палубу «Санта-Марии», как матросы бросают лот: каравеллы шли так близко друг от друга, что сделать это для него не составило ни малейшего труда. Затем на «Пинте» подняли еще несколько парусов, и она начала медленно уходить вперед — при слабом ветре ее преимущество в ходе становилось особенно очевидным.

Колумб приказал развернуть карту на столе и пригласил всех, кто был неподалеку, чтобы они могли сами увидеть то место, где, по его предположениям, находились каравеллы. Великий мореплаватель вел счисление пути с наивозможной точностью и без труда отметил на карте широту и долготу, разумеется, преуменьшив пройденное расстояние. А так как даже эта точка оказалась недалеко от островов, которые, как тогда думали, лежат к востоку от Азиатского материка, карта убедила команду лучше всяких научных доказательств, ибо люди вообще более склонны доверять своим глазам, нежели разуму. До сих пор матросы все время спрашивали, откуда известно, где расположен этот остров Сипанго, но, увидев его собственными глазами на пергаменте, безоговорочно уверовали. что остров лежит именно в том месте, где он изображен. Вычислениям Колумба верили слепо, потому что они намного превосходили точностью расчеты всех кормчих, и никто не усомнился, что и на сей раз он правильно показал местонахождение каравелл. И снова крайнее отчаяние и недовольство сменились бурной радостью и самыми светлыми надеждами, которым, увы, опять не суждено было сбыться.

Всегда искренний во всех своих заблуждениях, Колумб был убежден в своей правоте и сейчас, но он сознательно преуменьшал число пройденных лиг. Подобно всем космографам того века, он считал окружность земли гораздо меньшей, чем она есть на самом деле, как показали последние вычисления, и совершенно не принимал в расчет Тихий океан, о котором ничего не знал. Достаточно вспомнить, на основании каких фактов строили ученые-географы свои гипотезы, чтобы понять, насколько неизбежной была ошибка Колумба.

Было известно, что Азиатский материк омывается с востока океаном, и считалось, что тот же самый огромный океан омывает Европу с запада. Исходя из того, что земля круглая, географы считали, будто между этими двумя материками лежит только океан с группами отдельных островов. В действительности же весь Старый Свет, от восточных до западных пределов, занимает менее половины истинной окружности земного шара, но для науки конца XV столетия с ее скудными и робкими знаниями такое предположение было слишком дерзким, точнее — непосильным.

Таким образом, все географы невольно сближали восточные и западные оконечности Евро-Азиатского континента, уменьшая почти вдвое истинную окружность земли. Но для того времени даже мысль о том, что земля шарообразна, была сама по себе достаточно смелой! Правда, высказал ее еще в древности Птолемей [59] , а может быть, эта теория была известна и еще раньше, но именно сама древность его системы мироздания по прошествии веков обратилась против нее в глазах невежд, не получивших наглядного подтверждения ее справедливости.

По расчетам Колумба получалось, что остров Сипанго, то есть Япония, лежит чуть ли не на 140° долготы восточнее того места, где он находился на самом деле, а так как на широте Японии, то есть на 35° северной широты, каждый градус долготы составляет около пятидесяти шести географических миль, если, конечно, считать землю идеально круглой, то выходило, что Колумб передвинул Японию к востоку от ее истинного места, или, иными словами говоря, приблизил ее к себе более чем на две тысячи морских лиг.

Все это оставалось тайной не только для рядовых участников экспедиции, но и для самого великого мореплавателя. Действительность превосходила самые смелые его предположения. Впрочем, такого рода ошибки нисколько не умаляют славы великих открытий, ибо они свидетельствуют лишь о том, что даже и с ограниченными познаниями люди в конечном счете все же одерживают победу!

Пока Колумб занимался картой, матросы с напряженным вниманием следили за каждым его движением и вглядывались в суровое лицо адмирала, словно хотели по его выражению или по глазам прочесть свою судьбу. Офицеры и кормчие «Санта-Марии» обступили Колумба, несколько старых матросов тоже решили подойти поближе, чтобы услышать его объяснения.

Среди последних был и Санчо, которого считали самым опытным моряком во всей эскадре да и, пожалуй, наиболее смышленым в делах, не требующих школьных познаний. Колумб ласково обратился к ним и заговорил проще, стараясь объяснить смысл своих повседневных наблюдений и вычислений, за которыми они обычно следили с недоумением, не понимая, зачем они нужны, затем показал по карте найденное расстояние и то, что еще оставалось пройти.

Другие, менее опытные, но не менее любопытные матросы тем временем взобрались на реи и воображали, будто слышат и понимают объяснения адмирала: один вид карты подстегивал их фантазию, точно так же как стремление поскорей увидеть долгожданную Индию не раз потом обманывало их зоркие глаза.

Чем образованнее люди, тем легче они усваивают отвлеченные понятия, подчиняя чувства разуму. Но, пока мысль не восторжествовала окончательно, все мы склонны больше доверять наглядным доказательствам. Слово, сказанное редко, звучит столь же убедительно, как слово написанное; упрек или похвала влетает в одно ухо и вылетает из другого, но та же самая фраза, когда она прочитана глазами, может изменить наше представление о добре и зле. Матросы, которые еще вчера не могли понять рассуждений Колумба, сегодня полагали, что постигли все, мельком увидев карту, и поверили, что обозначенные на ней земли и острова находятся именно там, где они так искусно вычерчены.

После этого наглядного урока на «Санта-Марии» воцарилось самое благодушное настроение. Зная, что Санчо всегда поддерживал адмирала, матросы обступили его, надеясь услышать дополнительные подробности об изображенных на карте странах.

— Как думаешь, Санчо, этот остров Сипанго и впрямь такой большой, как на адмиральской карте? — спросил один из тех, кто особенно легко переходил от отчаяния к противоположной крайности. — Расположен он превосходно, не хуже, чем Мадейра или Ферро.

— Так оно и есть! — уверенно ответил Санчо. — Достаточно взглянуть на его берега, чтобы это понять. Ты заметил, какие там бухты, мысы, заливы? И нарисовано все так подробно, словно эти наши знакомые берега! Да уж, эти генуэзцы отменные мореплаватели! Наш благородный адмирал сеньор Колумб не поплыл бы в такую даль, если бы не знал заранее, на каком рейде станет на якорь!

Столь веский довод убедил и утешил даже наиболее безнадежных тугодумов. После того как матросы увидели на карте в этой части океана земли и острова, уже никто не сомневался в благополучном исходе плавания.

— Земля! Земля! Обещанная награда за мной, сеньор адмирал! Земля! Земля!

— Где, где земля, добрый Мартин Алонсо? — спросил Колумб с таким волнением, что даже голос его задрожал. — В какой стороне вы заметили долгожданный берег?

— Там, на юго-западе! — ответил Мартин Алонсо, показывая рукой направление. — Видите очертания высоких гор? Они еще неясны, но даже пана римский не стал бы требовать иных доказательств!

Все взоры обратились на юго-запад, и так велика была жажда увидеть землю, вестницу удачи, что они поверили и увидели ее. Там, на горизонте, громоздилась расплывчатая темная масса с зазубренными краями, более отчетливыми, чем обычно бывает у туч, но в то же время настолько неясная, что лишь очень зоркий глаз мог бы различить ее в быстро наступавшей темноте. Именно такой земля часто предстает перед моряками в сумерках, но в этот час многие вообще не способны ее заметить.

Зная, что Колумб прекрасно знаком со всеми явлениями, происходящими на море, матросы «Санта-Марии», бросив взгляд в указанном направлении, повернулись к адмиралу и затаили дыхание — что-то он скажет? Но лицо его говорило яснее слов: оно сияло от восторга и умиления!

Матросы бросились на реи, чтобы убедиться в своей удаче; все согласились, что еле различимая масса на горизонте может быть только землей, и бурное ликование первых мгновений сменилось спокойной уверенностью. Солнце закатилось чуть севернее неясных гор, и тьма сразу окутала океан.

До сих пор, насколько позволял ветер, Колумб шел, как ему казалось, прямо на запад, но к началу первой ночной вахты, уступая общему желанию, приказал взять курс по компасу на юго-запад, хотя в действительности каравеллы повернули на юго-юго-запад плюс полрумба к западу. Ветер усилился, и, так как адмирал думал, что земля находится от них лигах в двадцати пяти, все твердо надеялись утром увидеть ее совсем близко. Сам Колумб поддерживал в окружающих эту надежду, хоть и отклонился от курса против своей воли: он полагал, что материк может находиться только на западе, вернее, в том направлении, которое он принимал за западное, но относительно островов такой уверенности у него не было.

В ту ночь мало кто спал спокойно: сказочные сокровища Востока дразнили воображение даже самых рассудительных матросов, а некоторые просто бредили золотом и чудесами неведомой страны. То и дело кто-нибудь вскакивал со своей подвесной койки и вскарабкивался на мачту, пытаясь разглядеть желанный остров, который фантазия моряков уже наделяла определенными очертаниями, но тщетно: кругом была непроницаемая тьма.

За ночь каравеллы прошли тем же курсом семнадцать из двадцати пяти лиг, отделявших мореплавателей, согласно расчетам Колумба, от неведомой земли. Рассвет едва забрезжил, когда команда всех трех судов была уже на палубе и с нетерпением ожидала начала дня, который должен был их вознаградить за все опасности и страхи долгого, утомительного плавания.

— Смотрите, на востоке уже светает! — радостно закричал с юта Луис. — Сеньор адмирал, теперь мы можем назвать вас самым прославленным человеком!

— Не спешите, юный мой друг, — возразил Колумб. — Где бы ни была большая земля, далеко или близко, она лежит на западе, и мы дойдем до западных берегов этого океана. Да, вы правы, сеньор Гутьерес, заря занимается, скоро и солнце взойдет.

— Что б ему хоть разок взойти с запада! — воскликнул Луис. — Тогда бы мы увидели наши владения во всем великолепии и блеске его лучей, озаряющих сейчас только пройденный нами путь!

— На это не надейтесь, друг мой Педро, — с улыбкой ответил Колумб. — От начала времен солнце совершает свой повседневный путь вокруг земли с востока на запад, и так будет до скончания веков. В этом мы можем доверяться своим глазам, хотя во всем остальном чувства нас частенько обманывают.

Так рассуждал Колумб, повторяя ошибку, обычную для людей своего времени. Как правило, суждения его отличались трезвостью, а прозорливый ум позволял предвидеть многое из того, что было недоступно даже избранным, но в те дни знаменитая астрономическая система Птоломея, эта странная смесь истин и заблуждений, считалась неопровержимой. Коперник [60] был тогда еще юношей и смог возвести догадки Пифагора — в общих чертах справедливые, но ошибочные в определении причин и следствий — в стройную научную систему лишь много лет спустя после открытия Америки. И, как бы в доказательство того, как опасен и тернист путь науки, Коперника за все его старания открыть человечеству истину церковь предала проклятью, тяготевшему над ним вплоть до недавних дней. Одного этого примера достаточно, чтобы представить, какие трудности приходилось преодолевать великому мореплавателю на пути к его славной цели!

Между тем продолжало светать, и скоро солнце озарило небо и океан. Все взоры были устремлены на запад, однако радужные надежды постепенно померкли, и наконец перед мореплавателями предстала страшная истина: земли нигде не было видно! За ночь каравеллы прошли значительное расстояние, и теперь все понимали, что благодаря какому-то обману зрения они приняли за землю плотные массы туч, скопившиеся над горизонтом. Все повернулись к Колумбу; у него сердце сжалось от горечи разочарования, однако внешне он сохранял суровое спокойствие, которое нелегко было возмутить.

— Обманчивые зрелища на море далеко не редкость, сеньоры, — проговорил адмирал, обращаясь к тем, кто стоял поблизости, но достаточно громко, чтобы его могла слышать вся команда. — Однако ни одно еще не было таким правдоподобным! Все, кто бывал в океане, знакомы с подобными явлениями; они ничего не предвещают, потому что это просто игра природы.

— Но мы так надеялись, дон Христофор, что теперь нам нелегко справиться с чувством разочарования, — заметил один из приближенных Колумба. — Может быть, эти тучи все-таки означают, что Катай уже близок?

— Возможно, эти тучи не случайно приняли облик земли, чтобы поддержать в нас уверенность и показать, что в конце концов мы будем вознаграждены за все и увидим настоящую землю, — ответил адмирал. — Но тем не менее я объясняю такой обман зрения самыми естественными причинами, ибо мы, моряки, встречались с этим не раз.

— Я тоже склонен так думать, сеньор адмирал, — ответил один из кормчих, и разговор оборвался.

Однако на матросов этот случай произвел тягостное впечатление: они больше всех жаждали увидеть землю и тяжелее всех переживали разочарование. Недавняя бодрость и радость опять уступили место горестной безысходности. Колумб снова повел каравеллы по компасу на запад, а в действительности на запад-юго-запад и еще полтора румба к западу, затем, уступая пылким просьбам окружающих, снова пошел на юго-запад по компасу, пока все окончательно не убедились в том, что предыдущим вечером они приняли за остров скопление туч. Лишь когда не осталось ни малейшей надежды, каравеллы легли на свой обычный курс. За сутки прошли тридцать одну лигу, команде же сообщили, что пройдено только двадцать четыре.

Следующие дни не принесли никаких существенных изменений. Ветер держался благоприятный, хотя часто стихал настолько, что каравеллы за сутки с трудом продвигались на пятьдесят английских миль. Океан был спокоен, водорослей попадалось все меньше. 29 сентября, на четвертый день после того, как Пинсон увидел «землю», была замечена птица из породы фрегатов, которые, по общему мнению, никогда не улетают далеко от берегов, и матросы на время воспрянули духом. Прилетели также два пеликана. Воздух был таким теплым и благоуханным, что даже Колумб заметил:

— Не хватает только соловьев, и была бы настоящая андалузская ночь!

Разные птицы прилетали и улетали, оживляя в сердцах моряков надежды, за которыми следовало разочарование. Иногда птиц бывало очень много, и даже не верилось, что они просто кормятся в просторах океана. Отклонение компасной стрелки от Полярной звезды снова привлекло внимание адмирала и кормчих, но теперь все единодушно объясняли это смещением небесного светила.

Наконец наступило 1 октября, и кормчие адмиральской каравеллы приступили к самым тщательным расчетам, чтобы как можно точнее определить пройденное расстояние. До сих пор они, как и все остальные, верили ложным записям Колумба, поэтому теперь пришли в ужас и явились на полуют к адмиралу в полной растерянности.

— Мы прошли от острова Ферро не менее пятисот семидесяти восьми лиг, сеньор адмирал! — воскликнул первый кормчий. — Какое страшное расстояние! А мы все дальше уходим в неведомый океан…

— Ты прав, честный Бартоломе, — спокойно проговорил Колумб. — Но, чем дальше мы пройдем, тем больше нам будет чести! К тому же твои расчеты неточны: по моему счислению пути, которого я ни от кого не скрываю, выходит пятьсот восемьдесят четыре лиги — на целых шесть лиг больше, чем у тебя! Но ведь, в сущности, это не больше, чем расстояние от Лиссабона до Гвинеи. Неужели мы с вами хуже моряков дона Жуана Португальского?

— Ах, сеньор адмирал, у португальцев на всем пути лежат острова, да и африканский берег под боком, а мы идем нехоженой дорогой навстречу неизвестным опасностям и, может быть, с каждым часом приближаемся к краю земли, — кто знает на самом деле, круглая она или нет!

— Полно, полно, Бартоломе! Ты говоришь сейчас, как лодочник с речного перевоза, которого ветром вынесло в устье и который воображает, будто такой страшной опасности ему не пережить лишь потому, что вода кругом не пресная, а соленая. Не бойся, покажи матросам свои расчеты, да смотри, чтоб никто не заподозрил тебя в трусости, а то потом люди тебя засмеют, когда мы будем отдыхать в тени садов Катая!

Когда кормчие с тяжелым сердцем медленно спустились с полуюта, Луис холодно заметил:

— Он трясся от страха! А ваши шесть лиг напугали его еще больше. Пятьсот семьдесят восемь лиг — есть от чего прийти в ужас, но пятьсот восемьдесят четыре — это уже свыше его сил!

— А что бы он сказал, если бы узнал правду, о которой не подозреваете даже вы, мой друг!

— Надеюсь, вы ее скрываете от меня не потому, что сомневаетесь в моей храбрости, дон Христофор?

— Нет, не потому, граф де Льера, — ответил Колумб. — Просто есть такие страшные вещи, которые трудно доверить даже самому себе. Вы имеете хоть какое-нибудь представление о пройденном нами пути?

— Ни малейшего, клянусь святым Яго! С меня довольно и того, что донья Мерседес, увы, далеко, а лигой больше или меньше — это уже дела не меняет. Если вы не ошиблись и земля действительно круглая, то рано или поздно мы вернемся в Испанию, следуя за солнцем — только это меня и утешает.

— Однако вы должны представлять себе, сколько мы прошли от острова Ферро: вы ведь знаете, что в записях для команды я каждый день уменьшал расстояние. — По совести говоря, дон Христофор, мы с арифметикой всегда не ладили. Даже ради спасения собственной жизни я не смог бы назвать точную цифру своих доходов, хотя, в общем, как-нибудь, наверно, сообразил бы, что к чему. Однако, если говорить серьезно, я думаю, мы прошли не пятьсот восемьдесят четыре лиги, а все шестьсот десять или шестьсот двадцать.

— Прибавьте еще сто лиг, и вы будете недалеки от истины. Сейчас мы находимся на расстоянии семиста семи лиг от острова Ферро и быстро приближаемся к меридиану, на котором лежит Сипанго. Еще дней восемь — десять доблестных усилий, и я начну всерьез высматривать впереди азиатские берега!

— Значит, плавание продлится меньше, чем я думал, — беззаботно заметил Луис. — Но потом, когда оно кончится, один из ваших спутников будет не прочь отправиться в новое путешествие, хоть вокруг света!

Глава XXI

Скажи, что там над морем встало?

Не это ль Саламина скалы?

Байрон

Прошло уже двадцать три дня с тех пор, как дерзкие мореплаватели потеряли из виду землю. Все это время, за исключением одного-двух дней штиля и весьма незначительных задержек из-за ветра, каравеллы упорно двигались на запад с отклонением к югу от четверти румба до румба с четвертью, хотя об этом никто даже не подозревал.

Надежда так часто обманывала моряков, что в конце концов они погрузились в уныние, из которого их изредка выводили крики: «Земля! Земля! » — когда на горизонте опять скоплялись обманчивые облака. Напряжение достигло такого предела, что в любую минуту можно было ожидать чего угодно, и только спокойный океан, благоуханный ветерок да ясное небо спасали людей от приступов отчаяния.

Санчо, как всегда, без устали разглагольствовал в кругу матросов, сражаясь с невежеством и глупостью наиболее недовольных; то же самое, хотя и бессознательно, делал Луис в своей среде, заражая всех собственной уверенностью и веселостью; Колумб был спокоен, суров и сдержан. Он верил в свою теорию и сохранял решимость во что бы то ни стало достичь желаемой цели.

Ветер оставался ровным. 2 октября каравеллы прошли по неведомому и таинственному океану еще сто с лишним миль. Водоросли теперь плыли тоже на запад, подчиняясь изменившемуся течению, которое до этого большую часть времени было встречным и затрудняло ход судов. 3 октября оказалось еще более удачным: за сутки было пройдено целых сорок семь лиг.

Адмирал уже начал подумывать, что пошел мимо островов, обозначенных у него на карте, однако сохранял неизменную стойкость человека, вдохновленного великим замыслом, и упорно вел флотилию на запад, прямо к берегам Индии.

4 октября стало самым благоприятным для мореплавателей днем с начала плавания: не отклоняясь от курса, каравеллы прошли сто восемьдесят девять миль — больше, чем за любой другой день! Для людей, которые с тоской считали каждый час и каждую пройденную лигу, это было ужасающим расстоянием, а потому Колумб всем, кроме Луиса, сказал, что пройдено только сто тридцать восемь миль.

Пятница 5 октября началась еще удачнее. Так как не было волн, каравеллы скользили по ровной поверхности океана, не испытывая ни килевой, ни бортовой качки, со скоростью до восьми миль в час — быстрее они еще никогда не ходили — и прошли бы за эти сутки гораздо больше, если бы к ночи не упал ветер. Несмотря даже на это, за кормой осталось еще пятьдесят семь миль, которые в исчислении пути для команды были сокращены до сорока пяти.

Следующий день не принес изменений. Казалось, сама судьба торопила мореплавателей навстречу достижению великой цели, к которой Колумб так долго стремился и которую так горячо отстаивал долгие годы.

Когда уже стемнело, «Пинта» приблизилась к «Санта-Марии» настолько, чтобы можно было разговаривать, не прибегая к рупору.

— Сеньор дон Христофор, вы на своем обычном посту? — взволнованно спросил Пинсон, словно ему не терпелось сообщить нечто чрезвычайно важное. — Я вижу людей на полуюте, но не различаю, здесь ли его милость адмирал!

— Вам, что-нибудь нужно, добрый Мартин Алонсо? — отозвался Колумб. — Я здесь высматриваю берега Сипанго или Катая, смотря по тому, куда сначала нас приведет судьба!

— Я вижу столько оснований изменить наш курс и отклониться несколько к югу, благородный адмирал, что не могу больше молчать! Большая часть открытий за последние годы сделана в южных широтах, и нам тоже надо идти южнее.

— А что вы выиграли, когда однажды уже отклонились к югу? Просто южный климат вам больше по душе, мой достойный друг, а по мне и этот хорош — сущий рай, только земли не хватает! Острова, конечно, могут быть и на юге и на севере, но материк должен находиться на западе и только на западе! Для чего же отказываться от верного выигрыша ради маловероятного, от Сипанго или Катая ради какого-нибудь милого островка, разумеется, изобилующего пряностями, но ничем не прославленного? Разве может такая находка сравниться со всем великолепием Азии? Какое же это открытие или завоевание?

— И все-таки, сеньор, я хотел бы убедить вас отклониться к югу!

— Полно, Мартин Алонсо, забудьте ваши сомнения! Сердце и разум повелевают мне идти на запад. Выслушайте мой приказ и сообщите на «Нинью» брату, чтобы он тоже знал. Если ночь разлучит нас, каждое судно должно неукоснительно следовать на запад, стараясь соединиться с остальными. В одиночку блуждать по этому неведомому океану не только бесполезно, но и опасно.

Пинсон был явно недоволен, однако ему пришлось подчиниться. После короткого, но горячего спора с адмиралом капитан «Пинты» отвернулся в сторону и направился к «Нинье», чтобы передать приказ Колумба брату.

— Мартин Алонсо становится ненадежен, — заметил Колумб, обращаясь к Луису. — Он отважный и очень искусный моряк, но ему недостает упорства. Придется взять его в руки, а то подобные порывы заведут его бог весть куда. А я вот не могу думать ни о чем другом. Катай, Катай — единственная моя цель!

После полуночи ветер подул сильнее прежнего, и часа два каравеллы мчались по океанской глади с предельной для них скоростью — около девяти английских миль в час. Последнее время почти все спали не раздеваясь, а в эту ночь Колумб лег прямо на полуюте, на свернутом старом парусе. Луис тоже устроился рядом с ним, и с первыми проблесками рассвета оба уже были на ногах. Все словно чувствовали, что земля близка и что каждый час может завершиться небывалым открытием. Король и королева обещали пожизненную пенсию в девять тысяч мараведи тому, кто первым увидит землю, и все жадно вглядывались вдаль, надеясь заслужить эту награду.

Когда небо над океаном начало бледнеть и темнота отступила к западному горизонту, где, казалось, вот-вот должна была появиться земля, на каравеллах поставили все паруса, чтобы каждая команда могла бороться за честь первой увидеть азиатский берег. В этом соревновании шансы каравелл были примерно одинаковы: у каждой имелись свои преимущества и свои недостатки. При легком ветре и спокойном океане самой быстроходной считалась «Нинья», но в то же время она была самым маленьким судном. «Пинта» по величине занимала среднее положение и при свежем ветре легко обгоняла своих подруг. Зато у «Санта-Марии» были самые высокие мачты и, следовательно, самый широкий обзор горизонта.

— У всех прекрасное настроение, сеньор дон Христофор! — проговорил Луис; стоя на полуюте рядом с адмиралом, он смотрел, как разгорается заря. — И, если дело только в зорких глазах, сегодня мы сможем увидеть землю! Путь, пройденный за последние сутки, дает все основания на это надеяться. Земля должна появиться во что бы то ни стало, даже если придется ее достать со дна океана!

— А вон Пепе, примерный муж Моники, уже взобрался на самую верхнюю рею и не спускает глаз с запада, мечтая заслужить награду! — с улыбкой заметил Колумб. — Что ж, десять тысяч мараведи ежегодно — неплохой подарок опечаленной жене и сыну!

— Мартин Алонсо тоже не зевает! Видите, сеньор, как «Пинта» рвется вперед? Только Висенте Яньес его обогнал и, кажется, решил самолично спасти душу великого хана, не считаясь с правами старшего брата!

— Сеньор! Сеньоры! — завопил вдруг сверху Санчо, устроившийся на рее с таким же комфортом, как изнеженная дама на оттоманке. — Фелюга подает сигналы!

— В самом деле! — воскликнул Колумб. — Висенте Яньес поднял флаг королевы… А вот и пушечный выстрел! Это, должно быть, нечто очень важное…

Такие сигналы были предусмотрены на случай, если какое-либо судно раньше других заметит землю, и все окончательно уверились, что экспедиция наконец достигла цели. Однако в памяти были еще свежи горькие разочарования последних дней, поэтому моряки молчали, ожидая новых подтверждений, и лишь в душе молились всем святым, чтобы хоть на этот раз надежда их не обманула. Распустив все паруса, каравеллы помчались еще быстрее, словно птицы, утомленные долгим перелетом и собравшие последние силы при виде долгожданного места отдыха, когда инстинкт заставляет их до предела напрягать усталые крылья.

Однако час проходил за часом, а земли не было и в помине. Горизонт на западе с утра заволокло тяжелыми темными тучами, которые действительно могли обмануть самый изощренный глаз. Но, когда время перевалило за полдень и суда прошли к западу еще пятьдесят миль, всем стало ясно, что утренний радостный сигнал объяснялся очередным миражем. Новое разочарование было горше прежних, и на судах поднялся недвусмысленный, уже открытый ропот, Разнесся слух, что какая-то злая сила заманивает моряков в бесконечные просторы, чтобы покинуть их там на погибель и смерть.

Говорят, именно в такой момент Колумбу пришлось заключить со своими спутниками соглашение, по которому он обязывался отказаться от своей цели, если она не будет достигнута в течение определенного числа дней. Однако подобная слабость приписывается великому мореплавателю совершенно неосновательно! Колумб никогда не терял влияния и власти над командой, даже в самые критические минуты, и с неизменным упорством и твердостью стремился вперед: к неведомому краю света он вел суда так же уверенно, как к устью знакомой испанской реки. Лишь осторожность и понимание обстоятельств заставили его позднее изменить курс: упрямством он не отличался, гордость его не пострадала, и потому свое решение он принял вполне добровольно.

— Мы теперь находимся почти в тысяче лиг от острова Ферро, Луис, — сказал Колумб, когда они к вечеру остались на полуюте одни. — Теперь действительно можно каждый день ожидать появления Азиатского материка. До сих пор я не надеялся встретить ничего, кроме каких-нибудь островов, да и на это особенно не рассчитывал, вопреки пылким надеждам Мартина Алонсо и его кормчих. Но сегодня целые стаи птиц словно звали нас за собой, и летели они несомненно к земле! Поэтому я тоже возьму южнее, хотя и не так круто, как желал бы Пинсон, — ведь главной моей целью останется Катай.

Колумб отдал приказ, две другие каравеллы приблизились к «Санта-Марии», и адмирал дал их капитанам указание двигаться на запад-юго-запад. К этому его побудило появление множества птиц, летевших в том же направлении. Колумб решил идти таким курсом два дня.

Утром земли тоже не было замечено, однако ветер держался слабый, суда прошли новым курсом всего пять лиг, а потому матросы особенно не тревожились. Несмотря на страхи и сомнения, все наслаждались мягким, свежим воздухом, таким благоуханным, что дышать им было одно удовольствие! Снова начали в изобилии попадаться водоросли; некоторые были так свежи, словно их оторвало от скал всего день или два назад. То и дело пролетали явно береговые птицы — одну из них удалось даже поймать, — а на воде были замечены целая стая уток и один пеликан. Так прошло 8 октября. Моряки совсем приободрились, хотя за сутки удалось пройти всего сорок миль. Следующий день мало чем отличался от предыдущего, если не считать изменения ветра, который заставил адмирала несколько часов идти на запад румб к северу. Это его огорчило, потому что он намеревался двигаться прямо на запад или в крайнем случае на запад румб к югу, зато отчасти успокоило матросов, уже начинавших опасаться, что ветры здесь дуют только в одном направлении. Изменись ветер прежде, он только заставил бы Колумба лечь на тот курс, которым адмирал и хотел идти, но к тому времени каравеллы достигли широты и долготы, где склонение магнитной стрелки равно нулю и компас показывает правильное направление. За ночь пассат снова набрал силу, и с рассвета 10 октября каравеллы опять двинулись на запад-юго-запад по компасу, что на сей раз было истинным курсом.

Так обстояли дела к восходу солнца 10 октября 1492 года. Ветер усилился, и весь день каравеллы шли со скоростью от пяти до девяти узлов. Признаков близости земли было так много, что с каждой вновь пройденной лигой надежды моряков все возрастали. Люди не сводили глаз с западной части горизонта, и каждый мечтал первым провозгласить радостную весть. Крики «земля, земля! » раздавались настолько часто, что Колумб вынужден был объявить: тот, кто еще раз закричит без основания, лишится обещанной государями награды, даже если потом действительно ее заслужит. После этого все стали осторожнее и уже не открывали рты, несмотря на снедавший их азарт и нетерпение.

За последний день каравеллы прошли больше, чем за два предыдущих, и на закате матросы с особым вниманием осматривали западный горизонт. Время для наблюдений было самое благоприятное: лучи заходящего солнца косо скользили по водной поверхности, и на ней сейчас все было особенно хорошо видно.

— Смотри-ка, Санчо, видишь холмик на горизонте? — спросил Пепе своего приятеля, сидевшего подле него на рее, откуда оба следили за верхним краем солнечного диска, уже погружавшегося в воду и сверкавшего, как раскаленная звезда. — Что это, земля или облака, которые нас так часто обманывали последние дни?

— Ни то, ни другое, Пепе, — отозвался более опытный и спокойный матрос. — Это просто волна рябит на краю океана. Разве ты когда-нибудь видел, чтобы море на горизонте казалось совершенно ровным, даже в самую тихую погоду? Нет, не видел, и это так же верно, как то, что сегодня нам не видать земли! Океан на западе пуст, словно мы стоим на острове Ферро и только еще собираемся пробороздить широкое поле Атлантики. Наш мудрый адмирал, может быть, и прав, но до сих пор он свою правоту доказывал только умными речами!

— Как, Санчо, неужели и ты против дона Христофора? Неужели ты тоже станешь говорить, что он сумасшедший и ведет нас всех на погибель, чтобы хоть умереть адмиралом, раз вице-короля из него не вышло!

— Я не могу быть против человека, чье золото за меня! — возразил Санчо. — Это значило бы, Пепе, поссориться с самым лучшим другом, какой только может быть у богача и бедняка, — то бишь со своими собственными деньгами! Дон Христофор, конечно, весьма учен и одно сумел объяснить мне, к полному моему удовольствию: хотя никто из нас еще не видел ни единой драгоценности из Катая и ни единого волоска из бороды великого хана, я твердо верю, что земля наша круглая! Если бы она была плоской, как удержалось бы на ее краях столько воды? Все моря наверняка стекли бы куда-нибудь вниз. Ты сам-то это понимаешь, Пепе?

— Понимаю. Все это весьма разумно и убедительно. Моя Моника говорит, что генуэзец — святой человек!

— Слушай, Пепе, твоя Моника, конечно, весьма умная женщина, иначе бы она не вышла за тебя, хотя за ней увивались еще дюжина парней. Я тоже как-то начал присматриваться к одной бабенке и даже сказал, что женюсь на ней, если она будет величать меня святым, но она почему-то не захотела и начала обзывать меня совсем иными словами. Но, если сеньор Колумб в самом деле святой, это ему нисколько не вредит, наоборот — он заслуживает еще большего уважения, потому что я до сих пор не слыхал, чтобы кто-нибудь из святых или даже сама богородица могли провести корабль хотя бы от Кадиса до Барселоны!

— Как ты можешь так непочтительно говорить о святых и богородице, Санчо? Ведь они знают все и…

— Все, кроме морского дела! — прервал его Санчо. — Наша святая Мария Рабидская не отличит востока от запада, а не то что юго-востока полтора румба к югу от северо-запада полтора румба к северу! Я сам ее об этом спрашивал и могу тебе сказать, что в таких вещах она смыслит не больше, чем твоя Моника в том, как герцогине Медине Сидонии следует встречать своего супруга герцога, когда он возвращается после соколиной охоты!

— Осмелюсь заметить, герцогиня на месте Моники тоже не знала бы, что делать, если бы ей пришлось встречать меня после этого великого плавания! Пусть я никогда не охотился с соколом, но ведь и герцог никогда не плыл тридцать два дня подряд все время на запад от острова Ферро, не встречая нигде земли!

— Ты прав, Пепе, однако ты еще не вернулся в Палое! — заметил Санчо. — Но что там стряслось внизу? Орут, галдят, словно уже открыли Катай или увидели самого великого хана в блеске карбункулов на алмазном троне, хотя я поклясться готов, что причина тут иная!

— Скорее наоборот: они потому и волнуются, что ничего этого еще не видели, — возразил Пепе. — Ты разве не слышишь брань и угрозы этих смутьянов?

— Клянусь святым Яго, будь я дон Христофор, я бы вычел из жалованья всех этих подлецов по добле и отдал эти денежки верным и смирным матросам вроде нас с тобой, Пепе, которые готовы скорее подохнуть с голоду, чем вернуться ни с чем, так и не повидав Азии!

— Правильно, Санчо, я бы тоже так сделал… Но давай-ка спустимся! Пусть его милость адмирал видит, что у него среди команды тоже есть друзья!

Санчо согласился, и через минуту оба матроса были уже на палубе. Здесь действительно пахло бунтом: матросы были еще более озлоблены, чем в день отплытия из Испании. Долгие дни ясной погоды и благоприятных ветров возродили надежды на скорое окончание путешествия, и вдруг они оказались тщетными! Почти вся команда требовала немедленного возвращения, боясь, что это плавание приведет их к гибели.

Жаркие споры и яростные крики слышались со всех сторон. Даже некоторые рулевые и кормчие склонялись к тому, что упорствовать бесполезно, а может быть, и опасно, как думали их подчиненные. Когда Санчо и Пепе смешались с толпой, матросы уже сговорились идти всем вместе к адмиралу и заявить ему напрямик, что дальше они не поплывут, — пусть поворачивает каравеллы назад! Для объяснений с Колумбом были выбраны двое: кормчий Педро Алонсо Ниньо и старый матрос, по имени Хуан Мартин. В эту решительную минуту адмирал и Луис как раз спустились с полуюты, чтобы уйти к себе, и толна окружила их со всех сторон. Десятки голосов кричали одновременно:

— Сеньор!.. Дон Христофор!.. Ваша милость!.. Сеньор адмирал!

Колумб остановился и взглянул на матросов такими суровыми и спокойными глазами, что у Ниньо душа ушла в пятки, а многие сразу умолкли.

— Что вам нужно? — резко спросил адмирал. — Говорите, я слушаю!

— Мы боимся за свою жизнь, сеньор, — начал Хуан Мартин, полагая, что с такого маленького человека, как он, много не спросится. — Мы даже не о себе заботимся, а о том, кто прокормит наших жен и детишек! Все устали от бесцельного плавания, и многие думают, что если мы тотчас не повернем назад, то погибнем от голода и жажды! — Что за нелепая, вздорная мысль! А знаете ли вы, сколько отсюда до острова Ферро? Ну, говори ты, Ниньо! Я вижу, ты тоже с ними заодно, хотя и колеблешься!

— Сеньор, мы все так думаем, — возразил кормчий. — Плыть дальше по этому пустынному, неведомому океану — значит искушать судьбу и стремиться к собственной погибели! Столь обширное водное пространство для того, видно, и окружает населенные земли, чтоб никто не пытался проникнуть в недозволенные пониманию людей тайны. Разве не говорили нам священники и даже ваш личный друг, настоятель монастыря святой Марии Рабидской, что первый наш долг — преклоняться перед непостижимой мудростью и верить, не пытаясь уразуметь то, что нам недоступно?

— Что ж, я могу ответить тебе, честный Ниньо, твоими собственными словами, — грозно проговорил Колумб. — Я тоже приказываю тебе повиноваться тому, чья мудрость для тебя непостижима, и покорно следовать за тем, чьи действия ты не способен уразуметь! Ступай прочь со своими матросами, чтоб больше я этого не слышал!

— Нет, сеньор, мы не уйдем! — закричало сразу несколько голосов. — Мы не хотим погибать! Мы и так слишком долго плыли сюда и молчали, а теперь, наверно, уже не сможем вернуться! Поворачивайте каравеллы к Испании! Поворачивайте сейчас, а не то мы никогда не увидим родных краев!

— Да что это, бунт? — вскричал Колумб. — Кто смеет так дерзко говорить со своим адмиралом?

— Все, все, сеньор! — ответило хором множество голосов. — Приходится быть дерзким, когда грозит смерть! Будешь молчать — погибнешь!

— Санчо, и ты тоже с этими смутьянами? Неужели и в тебе тоска по дому и бабьи страхи сильнее жажды бессмертной славы и всех земных богатств и чудес Катая?

— Коли это так, поставьте меня драить палубу и никогда не допускайте до руля, как труса, недостойного смотреть на Полярную звезду! Ведите каравеллы хоть прямо во дворец великого хана курсом на его трон, и Санчо не бросит вахты, пока будет руль под моей рукой! Он родился на корабельной верфи, и ему, естественно, хочется знать, куда может доплыть корабль.

— А ты, Пепе? Неужели ты забыл свой долг, что тоже осмелишься обратиться со столь мятежными речами к своему адмиралу и вице-королю твоей государыни доньи Изабеллы?

— Вице-королю чего? — раздался из толпы голос, помешавший Пепе ответить. — Вице-королю полей морской травы с тунцами, китами и пеликанами вместо подданных? Хватит, сеньор

Колумб! Мы не позволим какому-то генуэзцу так обращаться с кастильцами! Надоели нам ваши крабьи пастбища и острова, которые оказываются облаками!

— Домой!.. В Испанию!.. Домой!.. В Палое! В Палое! — подхватили остальные.

Санчо и Пепе отделились от толпы и стали рядом с Колумбом, между тем как матросы продолжали кричать:

— Плыть дальше на запад — значит искушать бога! Мы хотим вернуться, пока не поздно! Домой! Домой!

— С кем вы говорите, наглецы? — вскричал Луис, невольно хватаясь за пояс, где обычно висел его меч. — Что за бесстыдство! Прочь, трусливые твари, а не то я…

— Спокойней, друг мой Педро! — остановил его адмирал, который даже не дрогнул перед этой бурей ярости и отчаяния. — Предоставьте это дело мне. Слушайте, что я скажу, несчастные бунтовщики! — обратился он к матросам. — Вот мой решительный и окончательный ответ на все подобные требования: назад мы не пойдем! Эта экспедиция снаряжена вашим королем и вашей королевой, чтобы открыть новый путь в Индию через Атлантический океан, и мы должны его открыть во что бы то ни стало! Поэтому мы будем плыть на запад, пока земля не преградит нам путь. Так я решил, и так будет, пока я жив! А вы запомните: всякое неповиновение воле государей, всякое ослушание или неуважение к их представителям не останется безнаказанным. И, если я услышу еще хоть слово недовольства, виновного постигнет суровая кара! Навлекая на себя гнев наших государей, вы рискуете жизнью гораздо больше, чем в любую бурю на океане, а я уж позабочусь, чтобы каждый получил по заслугам, — в этом даю вам слово!.. Подумайте сами, — продолжал Колумб, — что даст вам трусливое бегство и что ожидает вас, если мы смело пойдем вперед! В первом случае вам грозит гнев наших государей, расплата за бунт и неповиновение или, вернее всего, мучительная смерть от голода и жажды, потому что, если вы вздумаете восстать против своих капитанов и повернете вспять, вам не хватит припасов и вы все равно не увидите Испании. Возвращаться уже слишком поздно! Путь на восток займет вдвое больше времени, чем все наше плавание, а бочонки с водой на каравеллах уже пустеют. Нам нужна земля, и только земля, которая находится здесь, поблизости, и может нас спасти!.. А теперь подумайте о другой возможности, — снова заговорил Колумб после некоторой паузы. — Впереди вас ждет Катай со всем его великолепием, диковинами и сокровищами. Это чудесная страна, населенная кроткими, справедливыми и гостеприимными людьми. А по возвращении из Катая даже последнего матроса, оставшегося верным своему капитану и достигшего великой цели, ждут милости наших государей, почет и уважение.

— Сеньор! — выкрикнул кто-то из толпы. — Мы будет повиноваться вам еще три дня. Но, если за эти дни земля не покажется, вы повернете в Испанию?

— Никогда! — твердо ответил Колумб. — Я обязался доплыть до Индии, и я доплыву до Индии, хотя бы для этого понадобился еще целый месяц! Ступайте же на свои места или ложитесь спать, и чтоб я больше не слышал подобных речей!

В облике адмирала было столько достоинства, его гневный голос был так уверен и тверд, что никто не отважился ему ответить. Матросы молча разошлись, затаив недовольство. Если бы «Санта-Мария» была единственным судном экспедиции, возможно, дело дошло бы до бунта, но никто не знал, как к этому отнесутся команды «Пинты» и «Ниньи». Мартин Алонсо Пинсон пользовался у своего экипажа не меньшим уважением, чем Колумб на «Санта-Марии», поэтому даже самые дерзкие смутьяны не решались пока на открытое возмущение и выражали свою озлобленность только глухим ропотом. Но втайне они готовились к решительным действиям и ожидали только возможности сговориться с командами других каравелл.

— Кажется, дело серьезное! — заметил Луис, едва они с адмиралом очутились в своей маленькой каюте. — Клянусь святым Луисом, я бы поохладил пыл этих бродяг, если бы сеньор адмирал разрешил мне выкинуть за борт двух-трех самых отпетых мерзавцев…

— … которые давно уже говорят, что неплохо бы оказать такую же честь вам и мне! — добавил Колумб. — Санчо все время сообщает мне о настроениях команды, и об этом заговоре я знаю вот уже несколько дней. Постараемся действовать мирными средствами, насколько будет возможно, сеньор Гутьерес или де Муньос, так и не знаю, какое имя вам больше нравится! Но, если уж придется прибегнуть к силе, вы убедитесь, что Христофор Колумб управляется с мечом не хуже, чем с мореходными инструментами!

— Скажите, сеньор адмирал, до земли действительно еще далеко? Я это спрашиваю из чистого любопытства, а не потому что боюсь. Даже если каравелла окажется на краю земли и начнет падать в бездну, я и то не закричу от страха, поверьте!

— Верю, мой юный друг! — ответил Колумб, крепко пожимая руку Луису. — Иначе вы не были бы здесь! По моим расчетам, мы ушли от Ферро на тысячу с лишним лиг. Примерно на таком расстоянии и должен находиться Катай от Европы; во всяком случае, многочисленные острова близ азиатского побережья уже должны были нам встретиться. В счислении" для команды обозначено чуть больше восьмисот лиг, но последнее время нам помогали попутные течения, и я полагаю, что сейчас мы находимся уже в тысяче ста лигах от Канарских островов, если не дальше. Да и до Азорских островов вряд ли будет ближе: расположены они западнее, зато на более высокой широте.

— Значит, вы в самом деле полагаете, сеньор, что мы можем увидеть землю в ближайшие дни?

— Я в этом уверен, Луис, так уверен, что спокойно согласился бы на условия этих дерзких смутьянов, если бы не унизительность такой уступки. Птолемей разделил землю на двадцать четыре части, по пятнадцать градусов каждая, и я полагаю, что на долю Атлантического океана приходится не более пяти-шести таких частей. Значит, от Европы до берегов Азии самое большое тысяча триста лиг, а из них по крайней мере тысячу сто мы уже прошли.

— Значит, даже завтрашний день может оказаться великим днем, сеньор адмирал? В таком случае — спать! Надеюсь увидеть во сне самую прекрасную в мире страну Катай, а на берегу — самую прекрасную девушку Испании… да что там Испании — всей Европы!

Колумб и Луис уснули. Утром по косым взглядам матросов они поняли, что мятеж только затаился и недовольство бурлит, как лава в непотухшем вулкане, когда малейшая причина может вызвать роковое извержение. К счастью, появилось столько новых и неопровержимых признаков близости земли, что они отвлекли внимание даже самых озлобленных и недовольных.

Ветер был свежий и по-прежнему благоприятный, зато океан впервые после отплытия от острова Ферро наконец разгулялся, и каравеллы запрыгали на волнах, веселя матросов, которых давно уже угнетало неестественное, слишком продолжительное спокойствие этих вод. Едва Колумб вышел на палубу, радостный крик заставил всех поднять глаза к верхушке мачты, где Пепе занимался каким-то делом. Он взволновано жестикулировал, показывая рукой на воду. Бросившись к борту каравеллы, матросы увидели то, что привлекло его внимание, и тоже весело закричали: когда судно поднималось на волну, поблизости можно было разглядеть ярко-зеленую охапку камыша, видимо только недавно унесенного от берегов.

— Вот это поистине добрая примета! — сказал Колумб. — Камыш — не водоросли, он не может расти под водой, ему нужны земля и солнечный свет.

Этого маленького события было достаточно, чтобы поту шить или хотя бы заглушить недовольство команды. Надежда снова завладела моряками, и все, кто мог, полезли на реи, чтобы оттуда наблюдать за горизонтом.

Быстрый ход каравелл тоже доставлял матросам немалую радость: «Пинта» и «Нинья», словно играя, то отставали, то обгоняли адмиральское судно, рыская по сторонам. Через несколько часов начали встречаться совсем свежие водоросли, а затем Санчо доверительно сообщил адмиралу, что заметил рыбу, которая водится вблизи прибрежных скал. Еще час спустя к «Санта-Марии» под всеми парусами устремилась «Нинья». Капитан ее стоял на носу, явно желая поскорее поделиться какой-то новостью.

— Что скажете, достойный Висенте Яньес? — окликнул его Колумб. — Похоже, у вас добрые вести!

— Я тоже думаю, что они добрые, сеньор адмирал! — ответил младший Пинсон. — Мы сейчас видели совсем недавно сломанную ветку шиповника, и даже с ягодами! Такая примета не может обмануть!

— Конечно, шиповник на дне океана не растет! На запад, друзья, на запад! Счастлив будет тот, кто первым увидит сказочную Индию!

Трудно описать восторг и торжество матросов! Добродушные шутки и смех звучали повсюду, где еще вчера слышались горестные вопли и угрозы. Время летело незаметно, и уже никто не думал об Испании: все мысли, все чаяния команды были обращены на запад, к еще невидимой, но близкой и манящей земле.

— Вскоре радостные крики послышались и с «Пинты», которая шла по ветру далеко впереди «Санта-Марии». Там подобрали паруса, мгновенно спустили шлюпку, но через некоторое время подняли обратно. Когда адмиральская каравелла поравнялась с «Пинтой», Колумб, сдерживая волнение, спросил своим обычным спокойным тоном:

— Что случилось, Мартин Алонсо? Я вижу, у вас на борту ликование! Да и сами вы…

— Есть от чего, сеньор адмирал! Мои люди заметили на воде тростник, из которого, по словам путешественников, на востоке делают сахар: такой тростник часто привозят в Испанию. Но это пустяк по сравнению с другими признаками близости суши: мы видели ствол дерева, ветви и еще кое-что… Судьбе было угодно, чтобы все это плавало рядом, вот мы и решили спустить шлюпку и что-нибудь подобрать.

— Приведитесь к ветру, добрый Мартин Алонсо, и пришлите мне вашу добычу — я хочу ее сам оценить! — приказал Колумб.

Пинсон повиновался. «Санта-Мария» тоже легла в дрейф, и вскоре шлюпка с «Пинты» пристала к ней. Подпрыгнув, Мартин Алонсо уцепился за верхний край борта и мигом очутился на палубе. Гребцы перебросили ему выловленные из воды сокровища, и он с волнением начал раскладывать их перед адмиралом.

— Видите, благородный сеньор, — заговорил он, еле переводя дух, — вот доска из дерева какой-то неведомой породы — смотрите, как тщательно она выстругана! А вот кусок сахарного тростника, а это — ветка, которая могла вырасти только на суше! Но самое главное — трость, украшенная искусной резьбой! Ведь эта трость и обломки доски — изделия человека!

— Да, да, вы правы, — согласился адмирал, рассмотрев все по очереди.

— Все эти приметы земли, наверно, были в одной лодке, а потому и очутились в воде поблизости друг от друга, — продолжал Мартин Алонсо, желая подкрепить вещественные доказательства подходящим объяснением. — Наверное, лодка перевернулась. Утопленники тоже должны быть где-то поблизости.

— Будем надеяться, что это не так, Мартин Алонсо! — отозвался адмирал. — Не стоит думать о таких печальных вещах Тысячи случайностей могли собрать все это в одном месте, пока какая-нибудь буря снова не разбросает все в разные стороны. Но, как бы то ни было, приметы неопровержимо доказывают, что земля не только близка, но и обитаема.

Неописуемая радость царила на всех каравеллах. До сих пор моряки видели только птиц, рыб да водоросли — признаки обманчивые и неверные, — зато теперь в их руках было такое доказательство близости земли, да еще населенной, что против него трудно было возразить. К тому же ягоды шиповника еще сохранили свою свежесть. Все обратили внимание на то, что доска была из дерева неизвестной породы, а резьба на трости, если только это была трость, украшенная совершенно незнакомым в Европе рисунком.

Выловленные предметы переходили из рук в руки, пока их не осмотрела вся команда «Санта-Марии». Последние сомнения в справедливости предсказаний Колумба рассеялись. Пинсон вернулся на «Пинту», каравеллы снова поставили все паруса и так шли курсом на запад-юго-запад до самого вечера.

Но, когда солнце в тридцать четвертый раз со дня отплытия от Гомеры начало погружаться в пустынные воды, тревожный холодок снова закрался в сердца малодушных. Более сотки глаз пристально вглядывались в ослепительный западный край океана, однако там, несмотря на безоблачную, ясную погоду, не было видно ничего, кроме золотисто-багряного закатного неба да обычной волнистой линии неспокойных вод.

К ночи ветер посвежел. Колумб, как всегда в этот час, подозвал остальные два судна к «Санта-Марии» и отдал новые распоряжения. Последние два-три дня они фактически шли со значительным отклонением на юг; Колумб не считал это самым правильным, полагая, что кратчайшее расстояние от материка до материка дает курс, проложенный через океан вдоль одной параллели. Поэтому сейчас, верный своему убеждению, он приказал идти по компасу точно на запад. С наступлением темноты каравеллы легли на заданный курс и со скоростью до девяти узлов поплыли вслед за исчезнувшим солнцем, словно стремясь проникнуть в тайны его ночного убежища и совершить то великое открытие, которое могло бы вознаградить моряков за все их усилия.

Сразу после перемены курса на судах пропели обычную вечернюю молитву, которую в этих южных широтах частенько откладывали до того времени, когда уже нужно ложиться спать. Но в эту ночь никто не хотел расходиться, и Колумб ободрял матросов, напоминая об обещанной награде и о том, что они могут увидеть землю с часу на час.

Слова адмирала не пропали даром: вся команда рассыпалась по каравелле, каждый избрал себе удобное место для наблюдений и приготовился бодрствовать, надеясь, что именно ему улыбнется счастье. Ожидание всегда требует сосредоточенности, напряженные чувства жаждут тишины, поэтому на судне воцарилось полное молчание. Колумб не уходил с полуюта, а Луис, которого все это мало интересовало, растянулся на старом парусе, мечтая о Мерседес и представляя себе тот радостный миг, когда он ее снова увидит после успешного, славного плавания.

Мертвая тишина на корабле придавала особую торжественность этой решающей ночи. Впереди на расстоянии одной мили скользила «Нинья», распустив все паруса, а еще на пол-лиги дальше можно было смутно различить силуэт «Пинты», которая, как всегда при свежем ветре, обогнала своих подруг. Санчо сам проверил каждый брас [61] и шкот, и никогда еще «Санта-Мария» не шла так хорошо, как этой ночью. Казалось, все три каравеллы заразились нетерпением моряков и старались изо всех сил!

— Временами снасти вдруг начинали гудеть от ветра, и матросы вздрагивали, словно до них доносились странные голоса таинственного нового мира. Всякий раз, когда крупные волны ударяли о борт корабля, люди напряженно вглядывались в темноту, с трепетом ожидая, что оттуда вот-вот полезут на палубу неведомые обитатели западных морей.

Сам Колумб то и дело тяжко вздыхал и смотрел на запад, словно пытался сверхчеловеческим усилием проникнуть взором сквозь ночную тьму. Вдруг он разом подался вперед, вглядываясь в какую-то точку над фальшбортом судна. Луис все это видел, лежа на своем парусе, а в следующее мгновение услышал прерывающийся от волнения мужественный голос адмирала:

— Педро Гутьерес… сеньор де Муньос… Луис — уж не знаю как вас еще назвать, — проснитесь!

Луис был уже на ногах.

— Идите сюда, сын мой! — продолжал Колумб. — Скажите, не обманывает ли меня зрение? Взгляните вон туда, чуть в сторону, — вы не видите там ничего не обычного?

— Я сейчас видел свет, огонек, неясный и мерцающий, как от свечи. Кажется, он даже двигался, словно кто-то нес свечу в руках или плыл с ней по волнам.

— Глаза не обманули вас! Но вы понимаете, что этот свет горел не на наших судах, потому что обе каравеллы находятся от нас впереди по носу?

— Так что же означает этот свет, дон Христофор?

— Землю! Огонь горел либо на далеком берегу и потому казался таким тусклым, либо на чужом судне, идущем вдоль берегов Индии! Внизу спит Родриго Санчес из Сеговии, ревизор [62] нашей эскадры, разбудите его, пусть поспешит сюда!

Луис повиновался, и вскоре флотский ревизор уже стоял на полуюте подле адмирала. Прошло полчаса, но свет не загорался, затем он вспыхнул, словно далекий факел, мигнул раза два и окончательно погас. Об этом событии вскоре узнали все, но ни на кого оно не произвело такого большого впечатления, как на Колумба.

— Это земля, — уверенно сказал он, обращаясь к окружающим. — Через несколько часов мы ее увидим. Можете радоваться и ликовать, ибо такие признаки не обманывают. В океане не бывает подобных огней, значит, и этот горел на берегу. По моим расчетам, он загорелся именно там, где и должна была оказаться суша, если земля шарообразна.

При всем своем уважении к адмиралу матросы не чувствовали полной уверенности в успехе, однако надежда увидеть с наступлением дня землю охватила всех. Больше Колумб не произнес ни слова, и на каравелле опять воцарилось молчание.

Через несколько минут все взоры в нетерпеливом ожидании были вновь прикованы к западному горизонту. Каравеллы неслись вперед на всех парусах, пока внезапная вспышка не прорезала ночную тьму; затем со стороны «Пинты» докатился гул пушечного выстрела, приглушенный ветром и расстоянием.

— Мартин Алонсо заговорил! — воскликнул адмирал. — И я уверен, что на сей раз не напрасно! Эй, кто там наверху на марсе? Кто хочет первым увидеть чудеса Индии?

— Я, сеньор дон адмирал! — откликнулся Санчо. — Я здесь с самой вечерней молитвы!

— Видишь ты что-нибудь на западе? Смотри зорко, ибо речь идет о великом открытии!

— Ничего не вижу, сеньор! Вижу только, что на «Пинте» убавляют паруса. А вот и «Нинья» нагнала ее и делает то же самое!

— Слава богу, это добрый знак! — воскликнул Колумб. — Я не ошибся: Мартин Алонсо подал сигнал не напрасно! Когда догоним их, уберите все паруса, добрый Бартоломе!

На борту «Санта-Марии» все пришло в движение. Еще с полчаса она шла полным ходом, пока не поравнялась с двумя другими каравеллами, которые лежали в дрейфе на разных галсах [63] , как два скакуна, остывающие после горячей и долгой скачки.

— Идите сюда, Луис! — позвал Колумб. — Наслаждайтесь зрелищем, какого еще не видывал ни один испанский дворянин!

Ночь была не очень темная, южное небо сверкало мириадами ярких звезд, и казалось, даже сам океан излучал какое-то смутное, неверное сияние. При таком освещении можно было различить выступающие над водой очертания предметов на много миль вокруг. Когда Луис взглянул налево по носу, куда указывал адмирал, он отчетливо увидел в нескольких лигах южнее флотилии контур высокой горы. Склоны ее, постепенно понижаясь, сливались с темнотой на грани неба и океана, зато центральная часть вырисовывалась так отчетливо, как может выглядеть ночью в океане только земля.

— Смотрите, Индия перед вами! — воскликнул Колумб. — Великая задача решена! Конечно, это всего лишь остров, но за ним близок и материк.

Глава XXII

Пройдешь, судьбой храним отныне,

По воздуху, иль по воде,

Иль чрез пески любой пустыни, —

И не заблудишься нигде.

Брайнт

Следующие два-три часа были заполнены самым трепетным и напряженным ожиданием. Каравеллы, убрав почти все паруса, держались на близком, но безопасном расстоянии от еще погруженных во мрак берегов, напоминая эскадру, которая лениво лавирует на знакомом рейде, ни о чем не заботясь и никуда не спеша. Когда каравеллы случайно оказывались рядом, матросы обменивались чистосердечными поздравлениями, однако никакие шумные восторги не нарушали величия этой ночи. Торжество мореплавателей было слишком глубоким, чтобы выражать его громкими криками радости.

Колумб хранил молчание. То, что он испытывал, было трудно высказать словами; сердце его сжималось от восторга и благодарности. Он верил, что находится у восточных берегов Азии, к которым проложил западный путь через океан, и ожидал с восходом солнца увидеть перед собой все великолепие и роскошь неизвестной далекой страны, столь красочно описанной Марко Поло и другими путешественниками. Наверняка он знал только одно: какой-нибудь из близлежащих островов должен быть обитаем, а все остальное тонуло в хаосе самых нелепых и причудливых предположений. Правда, ветер доносил до каравелл ароматы земли, и теперь уже два чувства — зрение и обоняние — свидетельствовали о том, что мореплаватели достигли цели.

Но вот долгожданный рассвет приблизился, и небо на востоке начало бледнеть, предвещая восход. По мере того как светлела синева небес и океана, очертания острова становились все отчетливее, яснее; скоро уже можно было разглядеть прибрежные скалы, отдельные группы деревьев, прогалины между ними, пока наконец весь остров не предстал перед моряками в голубовато-серой утренней дымке. Затем первый солнечный луч позолотил его вершины, углубил между ними тени, и тогда стало очевидно, что открытая ими земля представляет собой небольшой, но привлекательный остров, почти сплошь покрытый густыми зарослями.

Берег был низменный, однако довольно удобный, а людям, которые вообще не надеялись больше увидеть землю, он показался сущим раем! Вид матери-земли всегда веселит моряков после долгого плавания, когда вокруг только волны да небо и не на чем остановить глаз, а тем, кто в отчаянии уже отрешился от встречи с нею, земля кажется трижды прекрасной и благословенной, ибо она возвращает им жизнь.

Исходя из местоположения острова, Колумб заключил, что ночью они миновали еще один остров, тот самый, где был замечен огонь. Зная курс, которым шли каравеллы Колумба, сейчас можно почти с полной уверенностью сказать, что он не ошибся.

Едва взошло солнце, из леса начали появляться островитяне. С удивлением смотрели они на невиданные чудища, принимая каравеллы за какие-то божества. Вскоре маленькая эскадра стала на якорь, и Колумб сошел на берег, чтобы вступить во владение островом от имени короля Арагонского и королевы Кастильской.

Совершилось это со всей торжественностью, доступной морякам. Первым ступил на землю адмирал в ярко-красном мундире, с королевским штандартом в руках; за ним Мартин Алонсо и Висенте Яньес несли знамена с изображением символа экспедиции — креста между буквами «Ф» и «И», инициалами Фердинанда и Изабеллы.

Когда церемония закончилась, Колумб возблагодарил небо за удачу, а затем хотел приступить к осмотру, чтобы определить значение своего открытия, но это ему не удалось. Его обступили со всех сторон, засыпали поздравлениями и восторженными похвалами, которые так не вязались с недавним злобным ропотом, упреками и недоверием. Сцена эта часто приводится как образец людского непостоянства: лишь недавно Колумба считали бесстыдным, алчным авантюристом, а теперь стали смотреть на него чуть ли не как на бога. Однако эти льстивые речи произвели на адмирала не больше впечатления, чем вчерашние угрозы. Он отвечал на них с обычным достоинством и суровым спокойствием, и только очень внимательный наблюдатель мог подметить огонек торжества в его взгляде и легкий румянец волнения на щеках.

— Эти честные парни, — проговорил Колумб, когда они с Луисом выбрались наконец из толпы, — слишком легко переходят из одной крайности в другую, от безысходного отчаяния — к безудержным восторгам. Вчера они собирались выбросить меня за борт, а сегодня готовы оказывать мне высокие почести. Вы заметили, что именно те матросы, которые доставляли нам больше всего хлопот, сейчас восхваляют меня громче всех?

— Такова уж природа человека, сеньор, — ответил Луис. — Трусы всегда мечутся между паникой и восторгами. Этим канальям кажется, будто они прославляют вас, а на самом деле они просто помешались от радости, что им удалось избежать каких-то ими же выдуманных опасностей. Вот наши приятели Пепе и Санчо ведут себя совсем по-другому: один собирает цветы, а другой наблюдает за ним с такой снисходительностью, словно в эту минуту высчитывает широту и долготу местонахождения сокровищ великого хана!

Колумб улыбнулся. Вместе с Луисом они пошли к двум морякам, которые предпочитали держаться поодаль от остальных. Санчо стоял, засунув руки в карманы своей куртки, и следил за всем происходящим с философским спокойствием. — Ну, как дела, Санчо с корабельной верфи? У тебя такой вид, словно ты не в Азии, а где-нибудь в Андалузии или в Могере!

— Сеньор адмирал, земля повсюду одинакова! Эта не первый остров, который я вижу, и эти голые дикари — не первые люди, которые обходятся без красных мундиров!

— Но неужели ты не радуешься успеху и не испытываешь благодарности судьбе за столь великое открытие? Подумай, друг мой, ведь мы достигли азиатских пределов, хотя и пришли сюда западным путем!

— Что шли мы только на запад, в этом и я могу поклясться, потому что сам простоял на руле немалую часть пути. Но неужто мы забрели так далеко, что находимся уже по другую сторону земли и стоим сейчас вниз головой, если глядеть на нас из Испании, сеньор дон адмирал? Что-то не верится!

— Конечно, нет! Владения великого хана не могут находиться прямо под Испанией, как ты думаешь, но все-таки они на другой стороне земли.

— Так что же удерживает монеты этой страны на месте, сеньор? Вдруг они посыплются снизу вверх, в облака, и мы останемся ни с чем после всех наших трудов?

— Не беспокойся, Санчо! — рассмеялся Колумб. — Твои доблы удерживает та же сила, которая не позволяет каравеллам и самому океану оторваться от земли и рухнуть на небеса. Это закон природы, мой друг, а природа своих законов не отменяет.

— Ничего не понимаю, — признался Санчо, утирая пот со лба. — Если мы не под самой Испанией, значит, где-то сбоку и стоим сейчас на этом острове, как мухи на стене. Так почему же я не падаю носом вниз и держусь на ногах так же твердо, как в Могере, и даже тверже, клянусь святой Кларой, потому что здесь не сыщешь доброго крепкого хереса, от которого даже на суше штормит… Говорю вам, сеньор адмирал, все это для меня мавританская грамота, и, видно, мне ее не уразуметь!

— Ты, Санчо, не мавр, хотя и не знаешь своих родителей, так что за мавританскую грамоту и не берись, — усмехаясь, сказал Колумб и обратился ко второму моряку: — А ты, Пепе, что ты нашел в этих цветах? Неужели они тебе интересней всех прочих чудес?

— Сеньор, я собираю их для Моники, — отозвался молодой матрос, — у женщин душа нежная; моя Моника обрадуется, когда увидит, какими цветами украшена эта заморская земля.

— И ты думаешь, твоя любовь поможет этим цветам сохранить их свежесть, пока наши добрые каравеллы еще раз пересекут Атлантику? Чудак же ты, Пепе! — со смехом воскликнул Луис.

— Как знать, сеньор Гутьерес! Любящее сердце — хорошая теплица. И если у вас в Кастилии есть девушка, которая вам дороже всех, советую вам вспомнить о ее красоте и собрать эти редкостные цветы, чтобы она могла хоть одним из них украсить свою прическу!

Тем временем туземцы немного осмелели и, казалось, не прочь были приблизиться к чужестранцам, поэтому Колумб пошел к ним навстречу, а Луис остался возле Пепе, который продолжал любовно собирать тропические растения; поглядев на него, и наш юный герой занялся тем же самым. Адмирал не успел еще вступить в первые свои переговоры с обитателями Нового Света, как у Луиса уже был готов великолепный букет: эти цветы так подошли бы к блестящим черным локонам Мерседес!

Дальнейшие события достаточно хорошо известны всем просвещенным читателям, и мы не будем их подробно пересказывать.

Первый открытый в то знаменательное путешествие остров Колумб назвал «Сан-Сальвадор». Как это ни странно, до сих пор идут споры относительно того, что это был за остров и как он теперь называется [64] .

На Сан-Сальвадоре испанцы задержались ненадолго. Подгоняемые любопытством и руководствуясь отчасти правдивыми, а отчасти фантастическими или просто плохо понятными рассказами туземцев, они двинулись дальше и, посетив по дороге еще несколько островов, 28 октября достигли Кубы.

Сначала Колумб принял этот обширный остров за материк и в течение месяца крейсировал вдоль его берегов. Каравеллы пошли на северо-запад, затем повернули обратно и двинулись в юго-восточном направлении. Вскоре картины пышной незнакомой природы утратили для моряков свою новизну, и у многих проснулись неутоленная алчность и тщеславие. Те, кто лишь недавно клялись адмиралу в верности, когда открытие земли блестяще подтвердило истинность его теорий и их собственную неправоту, теперь снова начали выходить из повиновения.

Первой жертвой своих низменных побуждений пал Мартин Алонсо Пинсон. Видя, что юный граф де Льера его чуждается и смотрит на него свысока, он озлобился. В своем кругу Мартина Алонсо считали человеком, достойным всяческого уважения, и теперь он смертельно завидовал Колумбу, полагая, что и мог бы совершить то же самое и тогда вся слава великого открытия досталась бы ему одному. Споры между ним и адмиралом возникали и раньше, а сейчас каждый день приносил какой-нибудь новый повод для разногласий, и отношения между ними становились все холоднее.

Мы не собираемся подробно описывать, как мореплаватели шли от острова к острову, заходя то в бухты, то в устья рек. Скажем только, что они скоро поняли все значение своею открытия и продолжали знакомиться с новыми землями, руководствуясь неясными указаниями туземцев, которых они к тому же плохо понимали. Морякам казалось, что те рассказывают о золотых рудниках, но пока они всюду находили только благодатную природу, ласкающие глаз пейзажи и умиротворяющий мягкий климат. Островитяне вели здесь самое простое, почти первобытное существование.

Испанцы были убеждены, что находятся в Индии, а потому; каждое слово или жест наивных туземцев принимали за намек на сказочные богатства Азии. Все считали, что уже достигли, если не самих владений великого хана, то, во всяком случае, смежных с ними земель. Теперь, когда каждый день приносил новые открытия и обещал еще больше назавтра, почти никто не думал об Испании, разве что вспоминая о том, какие почести ожидают их там за столь успешную и блестящую экспедицию. Даже Луис и тот реже думал о красоте Мерседес: новизна и великолепие неведомой страны постепенно вытеснили ее образ из его памяти. Правда, здесь не было никаких богатств, кроме плодородной почвы и пышной растительности, а это не могло удовлетворить корыстолюбие моряков, но никто не знал, какие чудеса принесет им завтрашний день, и все продолжали сохранять надежду. Наконец два человека были отправлены: на разведку в глубь острова, и Колумб решил воспользоваться вынужденной стоянкой, чтобы заняться ремонтом судов. В условленный день, когда посланные должны были вернуться, Луис вышел их встречать с отрядом вооруженных матросов, среди которых находился и Санчо.

Встреча произошла на расстоянии короткого дневного перехода от бухты, где стояли каравеллы. Разведчиков сопровождало несколько островитян, смотревших на испанцев с напряженным любопытством, словно ожидая, что эти «божества» вот-вот вознесутся на небо. На месте встречи решено было сделать привал, а тем временем Санчо, на суше такой же отважный, как и на море, отправился прогуляться в ближайшее селение.

Ему удалось расположить к себе туземцев, насколько это было возможно для человека с его внешностью. Санчо оказали примерно такой же прием, какой оказывают в деревне важному гостю из города: островитяне были еще слишком неопытны и добродушны, наряд заслонял от них человека, и они не смогли бы даже короля отличить от шута.

Некоторое время Санчо разыгрывал из себя знатную особу, как вдруг заметил, что гостеприимные островитяне, видимо, хотят ему преподнести какой-то особенно ценный подарок. Один из них подошел к моряку, держа в руках темно-коричневые сухие листья неведомого растения, и протянул их Санчо с таким любезным видом, с каким турок мог бы предложить гостю восточные сладости или американец — свои бисквиты. Санчо, конечно, предпочел бы такому подарку хоть пару добл, которых не видел с того дня, когда его в последний раз одарил адмирал, но тем не менее готов был принять и это. Островитяне обступили его, почтительно и восторженно повторяя одно слово: «Тобакко! Тобакко!» Затем тот, кто держал листья в руках, торжественно повторил это слово и принялся быстро скручивать листья в своего рода грубые сигары, которые и назывались на местном языке «тобакко». Скрутив несколько штук, островитянин почтительно подал их Санчо. Матрос принял подарок, снисходительно покачал головой и, повторив как мог точнее незнакомое слово, положил «тобакко» в карман.

Это вызвало всеобщее недоумение. Туземцы посовещались, потом один из них сунул «тобакко» одним концом себе в рот, к другому поднес горящий уголек и начал с наслаждением, которое явно разделяли и окружающие, пускать клубы легкого ароматного дыма. Санчо решил последовать его примеру, но с ним случилось то, что бывает со всеми курильщиками-новичками: он вернулся к своим, качаясь, как пьяный, бледный, словно накурился опиума, и с такой нестерпимой тошнотой, какой он не испытывал с детства, когда впервые в жизни очутился за отмелью Сальтес, в бушующем океане.

Этот маленький эпизод можно считать началом знакомства Старого Света с хорошо известным теперь американским растением, которое испанцы по ошибке назвали табаком, хотя туземцы называли так лишь сигары, свернутые из его сушеных листьев. Таким образом, Санчо с корабельной верфи стал первым курильщиком табака среди европейцев. Впрочем, вскоре с ним начали соперничать великие мира сего, и с их легкой руки этот обычай получил в наше время повсеместное распространение.

Когда Луис и все остальные вернулись на каравеллы, ремонт был уже закончен, и Колумб двинулся дальше вдоль северного побережья Кубы. Но тут свирепые пассаты преградили ему путь на восток, и он вынужден был свернуть в один из заливов, названный им Пуэрто-дель-Принсипе, чтобы выждать более благоприятного ветра. «Пинта» в это время шла далеко впереди; ей подали сигнал, а так как уже смеркалось, зажгли на мачтах огни, чтобы Мартин Алонсо мог присоединиться к остальным. Наступила ночь. Утром, когда Колумб вышел на палубу, он заметил слева по борту «Нинью», но «Пинты» нигде не было.

— Кто-нибудь видел «Пинту»? — взволнованно спросил адмирал у Санчо, стоявшего у руля.

— Я видел, сеньор, каравеллу, которая стремилась скрыться из виду! Пока мы лежали здесь в дрейфе, ожидая ее, Мартин Алонсо ушел в восточном направлении.

Колумб понял, что человек, в свое время оказавший ему неоценимую помощь, теперь покинул его, еще раз показав своим поступком, как непрочна дружба, когда на пути ее встают корысть и себялюбие. Среди моряков давно уже ходили слухи о золотых рудниках, неясные рассказы туземцев еще больше разжигали их алчность, и адмирал не сомневался, что его непокорный спутник решил воспользоваться превосходством в скорости своей каравеллы, чтобы первым достичь Эльдорадо.

Ветер держался неблагоприятный, и «Санта-Мария» с «Ниньей» вынуждены были ожидать в заливе перемены ветра. Этот раскол в эскадре Колумба произошел 21 ноября, когда она все еще находилась у северного побережья Кубы.

Вплоть до 6 декабря адмирал продолжал исследовать прекрасный остров и лишь затем пересек Наветренный пролив, как его тогда назвали, и подошел к берегам Гаити. До этого времени испанцы старались, по возможности, завязать самые дружеские отношения с островитянами, подчиняясь мудрым и предусмотрительным указаниям адмирала. Правда, они силой захватили несколько местных жителей, чтобы привезти их в Испанию в подарок Изабелле, но это было вполне в духе времени: моряки полагали, что королеве все дозволено, а пленникам будет в Испании только лучше!

Гористый, обрывистый, но вместе с тем необычайно живописный остров Гаити пришелся морякам гораздо больше по душе, чем соседняя Куба. Жители его тоже показались им более красивыми и цивилизованными, а главное — более кроткими и добродушными, что особенно понравилось адмиралу. У них испанцы впервые увидели значительное количество золотых украшений и вскоре завязали с гаитянами довольно оживленную торговлю, выменивая благородный металл за всякие побрякушки, среди которых островитян больше всего привлекали бубенчики для соколиной охоты.

Так, знакомясь с островом и торгуя, мореплаватели медленно продвигались вдоль северного берега Гаити до 20 декабря, пока не достигли мыса, вблизи которого, по словам туземцев, находилась резиденция великого касика [65] — повелителя большей части побережья.

Испанцы называли этого великого касика Гуаканагари. Судя по неясным рассказам гаитян, это был всеми почитаемый правитель, которому многие другие касики платили дань.

Два дня каравеллы простояли в Голубой бухте, и вот 22 декабря к ним приблизилась большая пирога. Адмиралу сообщили, что это явился посланник великого касика с дарами от своего повелителя. Он просит провести каравеллы на лигу-две дальше на восток, чтобы они могли стать на якорь перед городом, где живет его господин. Однако ветер не позволял тотчас исполнить эту просьбу; посланнику был передан соответствующий любезный ответ, и он уже собрался в обратный путь.

Пока шли переговоры, Луис успел подружиться с молодым гаитянином, по имени Маттинао, из свиты посланника. Нашему герою наскучило безделье; побуждаемый жаждой приключений, он давно уже хотел проникнуть в глубь острова и теперь начал просить Колумба отпустить его вместе с туземцами на пироге. Сначала адмирал отказал ему наотрез: высокое звание графа де Льера налагало на Колумба особую ответственность, и он опасался предательства или какого-нибудь несчастного случая. Но в конце концов Луис настоял на своем, и адмирал отпустил его, посоветовав быть как можно осторожнее и несколько раз напомнив, что если с юным графом случится беда, вся вина падет на адмирала. На всякий случай Колумб приказал Санчо сопровождать и охранять Луиса: раз уже рыцарь отправился на поиски приключений, у него должен быть оруженосец!

До сих пор в руках туземцев моряки видели луки да стрелы с тупыми наконечниками, а потому Луис не стал облачаться в кольчугу. Он взял только легкий щит и верный меч, ярость которого испытал на себе не один мавританский шлем. От аркебузы Луис отказался, заявив, что это оружие недостойно рыцаря, а кроме того, совершенно не нужно, так как островитяне пока ведут себя крайне миролюбиво и не заслуживают обидных подозрений. Однако Санчо оказался менее щепетильным и прихватил с собой аркебузу. Не желая привлекать к графу де Льера внимание, а также чтобы избежать разговора, будто он делает ему особые поблажки в нарушение своих собственных строгих приказов, адмирал потребовал, чтобы Луис и Санчо отправились на берег и сели в пирогу лишь за мысом, где их не будет видно, тогда их отсутствие пройдет незамеченным. Подобные предосторожности и таинственность, окружавшая юного графа в продолжение всего плавания, и явились причиной того, что события, о которых пойдет дальше речь, не были занесены в судовой журнал Колумба, а потому ускользнули от внимания историков, почерпнувших из этого документа немало ценных сведений.

Глава XXIII

Ожившим вдруг цветком,

Что соткан из лучей и из эфира,

Ты предстаешь в цветенье золотом,

В пьянящем аромате мирры.

Сутермейстер

Несмотря на свою природную решительность и равнодушие к опасностям, доходившее почти до безрассудства, Луис почувствовал себя, скажем, не совсем уверенно, когда очутился с одним только Санчо в окружении гаитян. Однако ничего подозрительного не происходило, и скоро он с помощью жестов и нескольких известных ему туземных слов вступил в разговор со своим новым другом Маттинао, обращаясь иногда по-испански и к Санчо, всегда готовому поболтать.

Вместо того чтобы следовать за шлюпкой «Санта-Марии», на которой возвращался посланник великого касика, пирога пошла дальше на восток. По договоренности с адмиралом Луис должен был появиться при дворе Гуаканагари лишь после прихода каравелл, чтобы присоединиться к своим товарищам незаметно, не привлекая к себе внимания.

Наш герой не был бы истинным влюбленным, если бы его не восхитило удивительное зрелище, открывшееся его глазам, когда пирога приблизилась к берегу. Резкий и живописным пейзаж, похожий на средиземноморский, был смягчен влиянием южных широт, которое придавало мысам и скалам волшебное очарование, как солнечная улыбка — женской красоте. То и дело Луис вскрикивал от восторга, и Санчо вторил ему, хотя чувства свои выражал несколько иначе, словно просто считал своим долгом аккомпанировать поэтическим излияниям юного графа.

— Я полагаю, сеньор граф, — наконец заметил матрос, когда бухта, куда должны были войти каравеллы, осталась далеко позади, — я твердо надеюсь, сеньор граф, что ваше сиятельство знает, куда нас везут эти голые кабальеро! Похоже, у них есть какой-то порт на уме, а может, уже на виду: смотрите, как они работают веслами!

— Что-то ты слишком серьезен, друг мой Санчо! Ты чего-нибудь опасаешься? — спросил Луис.

— Если я опасаюсь, дон Луис, то лишь за наследника рода Бобадилья: случись с ним что-нибудь, не сносить мне головы! А мне самому чего бояться? Не все ли мне равно, жениться на принцессе с острова Сипанго, стать приемным сыном великого хана или остаться Санчо с корабельной верфи, простым матросом из Могера? Да ежели мне предложат на выбор — носить куртку и грызть чеснок или ходить голым, зато досыта есть сладкие плоды, — я выберу второе! А вот вы, сеньор граф, вряд ли захотите променять свой замок Льера на дворец здешнего великого касика.

— Ты прав, Санчо. Любой титул зависит от страны, где он дан: кастильский дворянин не станет завидовать гаитянскому касику!

— Особенно после того, как сеньор дон адмирал во всеуслышание объявил, что отныне и навсегда этот государь стал подданным нашей милостивой королевы! — насмешливо подхватил Санчо, подмигивая Луису. — Эти добрые люди даже не подозревают, какую честь мы готовимся им оказать, и меньше всех — его величество касик Гуаканагари!

— Молчи, Санчо, и держи свои соображения при себе! — оборвал его Луис. — Смотри-ка лучше: наши приятели повернули пирогу к устью реки и, похоже, собираются причаливать.

Действительно, туземцы свернули в устье небольшой речушки, но причаливать не стали, а двинулись вверх по течению. Речка эта была неглубока и неширока, однако для легких посудин островитян большего и не требовалось. Она начиналась где-то далеко в горах, занимавших центральную часть острова, и сбегала к океану по веселой живописной долине. Пока пирога скользила между берегами, покрытыми пышной растительностью, Луис обнаружил десятки райских уголков, где бы с удовольствием поселился, разумеется, вместе с Мерседес. И, разумеется, он представлял ее среди всей этой буйной природы одетую в бархат и кружева, как это было в моде у знатных дам.

Еще когда пирога только вошла в устье речки, Санчо показал Луису глазами на целую стайку легких лодок, которые, пользуясь попутным восточным ветром, спускались навстречу им под маленькими парусами. Таких лодок они уже немало встретили по дороге; и все они направлялись к Голубой бухте, чтобы посмотреть на удивительных чужестранцев. Гребцы пироги заметили встречных: судя по тому, как туземцы пересмеивались и перекликались с ними, они спешили туда же.

При самом входе в устье Маттинао достал из складок своего легкого одеяния тонкий обруч из чистого золота и надел его на голову, как корону. Луис понял, что молодой гаитянин был одним из тех касиков, которые платили дань Гуаканагари и вместе со всеми гребцами привстал, чтобы приветствовать Маттинао. По-видимому, владения Маттинао начинались от устья речки и ему уже не нужно было скрывать свое звание. Он перестал грести, сразу обрел величественный вид и попытался завязать с Луисом разговор, насколько позволяли скудные возможности обоих собеседников. Много раз повторял слово «озэма». Судя по тому, как он его произносил, Луис подумал, что это, наверно, имя самой любимой жены Маттинао. Испанцы уже знали, что у касиков могло быть по нескольку жен, в то время как их подданным строжайше запрещалось иметь более одной. Пирога довольно долго поднималась вверх по течению пока не достигла одной из тех тропических долин, где природа казалось, сосредоточила все свои красоты, чтобы показать какой прекрасной и приветливой может быть земля В то же время вековое присутствие человека смягчило дикость первобытного пейзажа и придало ему особое очарование. Подобно тем кто ее населял, долина обладала естественной красотой, еще не испорченной людскими ухищрениями. Даже хижины селения затерявшегося в ее зелени, были по-своему изящны хотя и предельно просты, как вкусы и потребности их обитателей Кругом цвели яркие цветы, и ветви деревьев склонялись под тяжестью ароматных и сочных плодов.

Жители селения встретили Маттинао с большим почетом хотя, по правде говоря, их сейчас больше занимали чужестранцы. Кроткие и простодушные туземцы обступили Санчо и Луиса со всех сторон и глазели на них с нескрываемым удивлением. Впрочем, гаитяне более высокого звания, видимо, не принимали испанцев за богов.

Неизвестно почему, то ли благодаря своему легкому характеру, то ли умению подладиться под наивные вкусы туземцев Санчо вскоре сделался любимцем толпы, а граф де Льера был целиком предоставлен касику и другим знатным людям племени. Поэтому обоих испанцев сразу же разлучили: Санчо увлекли на «ои поллои», своего рода площадь в центре селения а Луиса Маттинао пригласил к себе.

В жилище касика между Маттинао и двумя вождями его приближенными, завязался оживленный разговор, в котором то и дело повторялось имя Озэмы. Затем Маттинао куда-то отослал слугу, и оба вождя вскоре тоже ушли, оставив Луиса наедине с молодым гаитянином. Касик снял с головы золотой обруч, накинул на полуобнаженное тело нечто вроде плаща из хлопчатобумажной ткани и, сделав Луису знак следовать за ним, вышел из дому. Луис повиновался, хотя и не понимал ничего. Он закинул щит за спину, поправил пояс, чтобы меч не путался под ногами, и пошел за Маттинао так же доверчиво, как за старым знакомым по улицам Севильи.

Касик вел его по тропинке вдоль ручья, который бежал им навстречу, устремляясь к реке. Тропинка змеилась среди диких зарослей, где то и дело попадались деревья, отягощенные сочными плодами. Так они прошли около полумили. Внезапно перед ними возникла группа хижин, возведенных на живописной террасе или уступе холма, откуда можно было различить внизу довольно большое селение, а вдали — синеву океана. Луис сразу догадался, что это уединенное убежище предназначено для представительниц прекрасного пола; видимо, здесь находился своего рода сераль для жен молодого касика. Гостя ввели в центральную хижину и предложили вкусные освежающие напитки из местных плодов.

За месяц, проведенный на островах, ни туземцы, ни испанцы не могли, конечно, усвоить язык друг друга. Моряки выучили только самые ходовые слова, и Луис, пожалуй, преуспел в этом больше других. Однако он чаще ошибался, чем угадывал истинный смысл того, что ему говорили, а сам врал безбожно, даже тогда, когда был совершенно уверен в правильности своей речи. Но язык дружбы понятен без слов, и за все это время в душе у Луиса не шевельнулось и тени подозрения.

Маттинао отослал служанку в соседнюю хижину и, когда Луис отдохнул, пригласил его следовать за собой таким благородным жестом, какой сделал бы честь придворному церемониймейстеру самой доньи Изабеллы. Они пересекли террасу и приблизились к самому крупному строению, явно состоявшему из нескольких комнат, потому что, войдя в него, очутились сначала в своего рода приемной. Здесь они на мгновение задержались. Касик сказал несколько слов выбежавшей навстречу служанке, затем отдернул занавес, искусно сплетенный из водорослей, и ввел гостя во внутреннее помещение. Какая-то молодая женщина ожидала их; Луис понял, что это и есть Озэма, потому что касик еще на пороге тихо и нежно произнес ее имя. Юный граф поклонился гаитянке так же низко и почтительно, как если бы перед ним стояла знатная испанская дама, затем выпрямился, поднял на нее глаза и возглас изумления и восторга вырвался из его груди: — Мерседес!!!

Маттинао как мог повторил за ним это имя, очевидно принимая его за слово, которым испанцы выражают восхищение или одобрение. Молодая гаитянка, так поразившая Луиса, сначала испуганно отступила на шаг, потом вспыхнула, рассмеялась и тоже начала повторять низким и нежным музыкальным голосом: «Мерседес, мерседес, мерседес», — находя в этих звуках невинное удовольствие. Но через минуту она умолка и замерла, прижав руки к груди и не спуская с Луиса удивленных глаз.

Здесь, пожалуй, время объяснить, почему в столь неожиданный момент с языка Луиса сорвалось имя его возлюбленной. Для этого мы попытаемся описать Озэму, ибо так действительно звали красавицу индианку.

Все отчеты о Вест-Индии сходятся в одном: авторы единогласно говорят о превосходном сложении туземцев и об их природной грации, которая так восхитила испанцев. Цвет кожи у островитян тоже приятный, особенно у гаитян: они едва ли темнее загорелых испанских крестьян или моряков, а у тех, кто не подвергается постоянному воздействию палящего южного солнца и большую часть времени проводит в тени рощ или своих жилищ, он не менее красив, чем у большинства европейцев, ведущий такой же образ жизни. Именно такой золотистый цвет кожи был у Озэмы, которая приходилась касику не женой, а родной сестрой.

Согласно законам Гаити, власть касика переходила по наследству по женской линии, то есть после дяди касиком становился сын его сестры, а так как у Маттинао не было других братьев или сестер, его наследником должен был стать сын Озэмы. Поэтому, а также благодаря своему происхождению из королевского рода, если только этот титул можно применить, говоря о столь примитивном обществе, Озэма росла беззаботно, окруженная вниманием всего племени и по возможности избавленная от всех тягот, тревог и невзгод, неизбежно связанных с полудиким образом жизни, который, впрочем, как отмечали испанцы, совершенно не влиял на характер добродушных островитян; последнее, видимо, объяснялось удивительным плодородием почвы, благодатным мягким климатом и целебным морским воздухом.

Одним, словом, к восемнадцати годам Озэма обладала всеми преимуществами, какие ей могли дать ничем не стесненная свобода и вся эта атмосфера земного рая, где ее природная красота расцвела, как прекрасный цветок.

Гаитяне иногда носили кое-какие одежды, но не стеснялись ходить и нагишом. Однако все более или менее уважаемые представители племени появлялись на людях только в одеяниях, правда, весьма легких и служивших скорее украшением или знаком их достоинства, чем настоящей одеждой. Озэма не явилась исключением из этого общего правила.

Вокруг ее гибкой талии был обернут кусок яркой бумажной ткани, едва доходивший ей до колен, а на плечах лежала белоснежная накидка, завязанная на груди и спускавшаяся сзади почти до талии, — простая, ручного тканья, но столь тонкая и легкая, что могла бы устыдить любого современного фабриканта.

Обута она была в красивые затейливые сандалии, сквозь ремни которых виднелась Такая ножка, что впору позавидовать и королеве. На шее у Озэмы висело ожерелье из мелких, но блестящих раковин с подвеской в виде широкого диска довольно грубой работы, зато из чистого золота. Золотые браслеты украшали ее тонкие запястья, и два широких золотых обруча охватывали щиколотки, столь же безупречные, как у самой Венеры — богини красоты.

На Гаити красивые волосы считались таким же признаком благородного происхождения, как в Европе — маленькая ножка. В роду Озэмы власть вот уже несколько столетий передавалась только по женской линии, — может быть, поэтому ее волнистые, густые волосы были мягки и блестящи, как шелк, и черны как смоль. Сплошным потоком струились они по ее плечам, ниспадая поверх белой накидки почти до пояса, и легкий ветерок, залетая в комнату, чуть колыхал эти невесомые пряди.

Однако поразили Луиса не красота Озэмы и не грация, а необычайное сходство ее с юной испанкой, чей образ жил в его сердце. Только это сходство и заставило его в неудержимом порыве произнести имя своей возлюбленной.

Конечно, если бы поставить двух девушек рядом, между ними легко можно было бы найти различие, особенно в выражении лица — задумчивого и одухотворенного у Мерседес и удивленного, растерянного и восхищенного у Озэмы, — но общее сходство все равно было таким разительным, что любому бросилось бы в глаза. И многие, может быть, предпочли бы благовоспитанной, знатной кастильянке индейскую девушку с ее искренностью, невинной простотой и тем особым очарованием, каким обладают пылкие и простодушные дети юга.

Так как завязать разговор было невозможно, хозяевам и гостю оставалось только выражать свои дружеские чувства улыбками и жестами. Покидая каравеллу, Луис на всякий случай запасся мелкими подарками и, думая, что ему предстоит встреча с женами касика, захватил с собой кое-какие безделушки, рассчитанные на неприхотливый вкус. Но, едва увидев Озэму, Луис почувствовал, что все эти мелочи недостойны ее красоты. По счастью, на нем была захваченная когда-то в бою мавританская чалма из легкой, как дымка, ткани; он из чистого каприза накрутил ее себе на голову, полагая, что такой убор произведет впечатление на простодушных туземцев. Удивляться подобным причудам не приходится: моряки всех стран до сих пор щеголяют в самых удивительных нарядах, особенно на чужом берегу, когда можно ни с кем не считаться. Вспомнив о чалме, которую он снял при входе и все еще держал в руках, восхищенный красотой Озэмы и пораженный ее небывалым сходством с Мерседес, Луис развернул дорогую ткань и набросил ее, как мантию, на плечи гаитянки.

Неискушенная красавица приняла подарок с искренним восхищением и горячей признательностью. Она бросила прозрачную ткань на пол и залюбовалась ею, благодарно повторяя «Мерседес, мерседес! ». Конечно, в восторге ее было немало ребяческого, однако при всем этом радость ее носила печать достоинства, свойственного благородным людям во всех частях света. Луису поведение юной гаитянки показалось наивным и очаровательным. Он представил себе, как приняла бы донья Мерседес де Вальверде какую-нибудь драгоценность из милостивых рук доньи Изабеллы, и подумал, что детская радость Озэмы, пожалуй, проиграла бы в сравнении с благородным смирением и сдержанным удовольствием, какое выразила бы при виде подарка Мерседес.

Пока подобные мысли проносились в голове нашего героя, юная гаитянка без тени смущения сбросила свою просторную накидку и закуталась в прозрачную ткань чалмы. Затем она гибким движением сняла с себя ожерелье с золотым диском, сделала несколько шагов вперед и, чуть отвернув смеющееся лицо, протянула этот дар Луису, сопроводив его взглядом, более красноречивым, чем любые слова. Луис принял подарок с благодарностью, не преминув, по кастильскому обычаю, поцеловать хорошенькую ручку.

Касик, с довольным лицом наблюдавший за обоими, сделал гостю знак следовать за собою и повел его в другое строение, весьма сходное с первым. Здесь дон Луис был представлен нескольким молодым и красивым женщинам, вокруг которых резвились ребятишки; он понял, что это жены и дети Маттинао. С помощью жестов и немногих знакомых ему слов Луису удалось наконец выяснить, кем в действительности приходилась касику Озэма. Не без удовольствия узнал он, что она сестра Маттинао, к тому же еще незамужняя, чему Луис особенно обрадовался, ибо испытывал какую-то беспричинную ревность, вызванную, видимо, сходством Озэмы с Мерседес.

Весь вечер и три следующих дня Луис провел в обществе своего друга касика в его излюбленной резиденции, укрытой от посторонних глаз. Разумеется, наш герой был в центре всеобщего внимания: гостеприимный хозяин, а особенно хозяйки проявляли к нему гораздо больше интереса, чем он к ним. Они позволяли себе тысячи маленьких вольностей, трогали его волосы, одежду, оружие и, уж конечно, сравнивали его белую кожу с более смуглой кожей Маттинао. Озэма держалась скромнее и сдержаннее всех: она только наблюдала за происходящим, и лишь выражение лица выдавало ее чувства.

Луис часами лежал на благоухающей циновке неподалеку от прелестной гаитянки и пристально вглядывался в ее черты, находя в них все больше сходства с чертами своей возлюбленной, пока ему не начинало казаться, что это не Озэма, а сама Мерседес.

Попутно юный граф старался побольше разузнать об острове. В первый же день выяснилось, что Озэма, видимо, благодаря своему происхождению и природному уму, понимает Луиса лучше всех жен Маттинао и даже лучше самого касика. Впрочем, это нашему герою, очарованному красотой гаитянки, могло и показаться. Но, как бы там ни было, он чаще всего задавал вопросы именно ей, и уже к концу дня восприимчивая и внимательная девушка начала его на самом деле понимать. Так за один день Луис достиг гораздо большего в общении с островитянами, чем все остальные испанцы за целых два месяца. Озэма схватывала испанские слова налету, тотчас запоминала и повторяла их со странным мягким акцентом, от которого они становились только благозвучнее.

Адмирал не раз указывал ему, как важно для испанцев узнать, где находятся золотые рудники, и Луис об этом не забывал. Ему удалось растолковать Озэме, что его интересует, но ответы ее были не столь ясны, как он бы того желал. И все же юный граф льстил себя надеждой, что не потратил времени даром и сможет рассказать Колумбу кое-что интересное.

На другой день пребывания Луиса в селении его пригласили посмотреть на игры и пляски индейцев. Их описывали достаточно часто, и незачем еще раз повторяться; скажем только, что в этих танцах и состязаниях, носивших самый мирный характер, юная гаитянская принцесса выделялась среди всех своей ловкостью, грацией и красотой каждого отточенного движения. Луису тоже предложили попытать счастья, и он охотно согласился. Обладая недюжинной силой и подвижностью, он отобрал пальму первенства у своего друга Маттинао. Впрочем, молодой касик нисколько не был огорчен, а его сестра хохотала и радостно хлопала в ладоши, когда гость оказывался проворнее или сильнее своего хозяина. Жены Маттинао даже пытались ее тихонько пристыдить, но Озэма на все упреки отвечала обезоруживающей улыбкой. В эти минуты Луис искренне любовался ею, и не без оснований: щеки ее пылали, глаза сверкали, как драгоценный гагат [66] , а зубы казались выточенными из слоновой кости.

Мы сказали, что глаза Озэмы в отличие от синих задумчивых и вдохновенных очей Мерседес были черны как гагат, но они обладали такой же выразительностью, особенно когда гаитянка смотрела на Луиса. Не раз во время этих состязаний в силе и ловкости юноша улавливал во взгляде Озэмы откровенный восторг, весьма сходный с тем глубоким восхищением, которое он читал в глазах Мерседес, когда побеждал на турнирах. В такие мгновения сходство между двумя девушками поражало его еще больше, и он думал, что, если бы не различие в одежде, это были бы настоящие двойники!

Пусть только читатель не думает, что наш герой начал забывать свою прежнюю любовь. Совсем нет! Мерседес слишком прочно владела его сердцем, да и сам Луис, несмотря на все его недостатки, был слишком верным и преданным рыцарем, чтобы помышлять об измене своей даме. Но возлюбленная его была далеко, и Луису трудно было оставаться равнодушным к наивному поклонению юной индианки.

Если бы Луис уловил хоть один кокетливый взгляд или заподозрил, что у Озэмы есть какой-то тайный расчет, он сразу бы насторожился и вмиг избавился от чар. Но все происходило как раз наоборот: девушка была так естественна, чиста и простодушна, восхищалась им с такой искренностью и простотой, что ее было невозможно заподозрить во лжи! Одним словом, невольно поддавшись очарованию гаитянки, которая в тех же условиях могла бы вскружить голову людям куда более сдержанным, чопорным и холодным, чем наш пылкий герой, Луис доказал, что он всего лишь человек, не более. Когда вокруг так много нового, время летит незаметно. Луис сам удивился, заметив, что живет в этом селении несколько дней, большую часть которых он провел в серале Маттинао, хотя это и не совсем точное определение для уединенного убежища семьи касика. Зато Санчо с корабельной верфи считал каждый день и не терял времени даром.

Он тоже, как и Луис, ходил героем в своем более скромном кругу простых людей и тоже не забывал про золото. И, хотя матрос не знал ни слова по-гаитянски и не научил ни одному испанскому слову никого из туземцев, дела его шли куда успешнее, чем у юного графа. Он и так превосходно ладил с хохочущими темнокожими нимфами, не отходившими от него ни на шаг! Санчо одаривал их звонкими соколиными бубенчиками, а взамен довольствовался любым украшением из драгоценного металла. Все, что напоминало золото, он принимал без разбору!

Само собой разумеется, этот обмен совершался честным путем и только на добровольных началах — в полном соответствии с излюбленными принципами сторонников свободного предпринимательства, утверждающих, будто торговля — это обмен эквивалентными ценностями, хотя каждому известно, что ценность вещи зависит от целого ряда зачастую противоречивых обстоятельств. Но Санчо смотрел на торговлю точно так же, как эти новомодные мыслители, и однажды, когда они с Луисом направлялись к Маттинао, высказал по дороге свое мнение по столь существенному для него вопросу.

— Я вижу, твоя любовь к золоту верна и неизменна! — со смехом воскликнул Луис, когда старый моряк, остановившись на минутку, показал ему свой запас золотого песка, всяких дисков и блях. — Из того, что у тебя в мешке, можно смело начеканить штук двадцать полновесных добл с изображением короля и нашей королевы!

— Вдвое больше, сеньор, вдвое больше, и все это за каких-нибудь семнадцать соколиных бубенчиков, которым цена — горсть мараведи! Ей-богу, это самая честная и святая торговля, достойная только истинных христиан! Эти дикари заботятся о золоте не больше, чем ваша милость о погребении дохлого мавра, и за такое пренебрежение я готов содрать с них еще больше! Пусть себе думают, что эти украшения и желтый песок ничего не стоят, — я охотно расстанусь еще с двадцатью бубенчиками, хоть они у меня и последние! Пусть меняются, пока у меня и у них еще есть что менять, — в накладе я не останусь!

— Разве это честно, Санчо, отнимать у бедных индейцев золото в обмен на дешевые медные погремушки? — попробовал устыдить его Луис. — Вспомни, ведь ты кастилец, и отныне давай хотя бы два соколиных бубенчика за то, за что раньше давал один!

— Я никогда не забываю, откуда я родом, сеньор, и помню, что могерская корабельная верфь, по счастью, находится в старой доброй Испании! Но разве ценность вещи не определяется ценой, которую за нее дают на рынке? Спросите любого нашего купца, и он вам ответит, что это так же ясно, как солнце в небе! Когда венецианцы приходят на остров Кандию [67] , они скупают фиги, виноград и греческое вино за гроши, зато за товары с запада дерут сколько могут. Э, да что там говорить! Все имеет свою цену!

— И тебе не стыдно пользоваться невежеством своих ближних? — спросил Луис, относившийся к торгашам с презрением дворянина. — Ведь это все равно, что обмануть слабоумного или ребенка!

— Упаси господь и мой покровитель святой Андрей, чтоб я совершил что-либо постыдное! — возмутился Санчо. — На Гаити соколиные бубенчики стоят дороже золота, сеньор! Я это знаю и тем не менее готов расстаться со своим драгоценным товаром ради презренного металла. Вы видите, я не скуп, а напротив — великодушен: ведь мы на Гаити и каждый может вам подтвердить, что здесь я торгую себе в убыток — золота много, а где я возьму другие бубенчики? Конечно, если после стольких лишений и испытаний я еще раз благополучно пересеку океан и довезу это золото до Испании, оно, может быть, вознаградит меня за все опасности и труды и даст мне возможность зажить прилично. Но я ведь рискую жизнью! И от души надеюсь, что наша милостивая донья Изабелла не допустит, чтобы ее новые кроткие подданные когда-либо занялись столь опасным и хлопотливым делом, как торговля!

— С чего это ты вдруг так забеспокоился о бедных островитянах, что даже готов рисковать своей жизнью? — смеясь, спросил Луис.

— Просто боюсь, как бы они не расстроили эту торговлю, сеньор, которая должна оставаться как можно свободнее и проще, — с плутоватой ухмылкой ответил матрос. — Сейчас мы, испанцы, приходим на Гаити и меняем один соколиный бубенчик на доблу золотом, — просто и ясно! А если эти дикари сумеют доплыть до Испании, там они получат за эту же доблу сто бубенчиков — поди-ка их сосчитай! О нет, нет, лучше оставить все, как есть. И пусть жарится в аду вдвое дольше тот, кто вздумает нарушить эту честную, свободную, простую и выгодную для всех цивилизованных людей торговлю!

Так Санчо разглагольствовал о свободной торговле, когда со стороны селения внезапно донесся крик ужаса, возвещавший о какой-то смертельной опасности. Как раз в это время испанцы проходили через рощу, расположенную на полпути между селением и уединенным домом Маттинао. Оба вполне доверяли своим новым друзьям, а потому сейчас оказались совершенно безоружными, если не считать рук да ног. Луис полчаса тому назад оставил свой щит и меч у Озэмы, которая забавлялась ими, изображая из себя амазонку, а Санчо, решив, что аркебуза для прогулок слишком тяжела, спрятал ее в отведенной ему хижине, где расположился со всеми удобствами.

— Неужто измена, сеньор? — воскликнул Санчо. — Неужели эти черномазые узнали настоящую цену соколиным бубенчикам и собираются взыскать с меня убытки?

— Маттинао и его племя не предадут нас, готов поручиться жизнью! — возразил Луис. — Нет, тут что-то другое… Слышишь, Санчо? Кажется, они кричат «Каонабо»!

— Так это еще хуже, сеньор! Это имя вождя карибов [68], который наводит ужас на все здешние племена!

— Беги, Санчо, постарайся добыть свою аркебузу, а потом спеши наверх, к хижинам женщин! Надо любой ценой защитить Озэму и семью нашего доброго друга!

Луис и Санчо расстались, не теряя ни минуты: матрос побежал в селение, где царила страшная суматоха, а наш герой медленно и неохотно пошел к жилищу семьи касика, то и дели оглядываясь, словно ему не терпелось ринуться в гущу боя. Он горько сетовал, что нет с ним ни его боевого коня, ни копья, ни доспехов, потому что рыцарь в полном вооружении мог бы обратить в бегство хоть тысячу таких врагов, какие ему сейчас угрожали. Если Луис не раз прорывался один сквозь ряды мавров-пехотинцев, то позднее испанцы легко рассеивали сотни индейских воинов, принимавших всадника на коне за одно двухголовое, двурукое, шестиногое чудовище!

Между тем страшная весть достигла жилища Маттинао раньше нашего героя. Когда Луис вошел в дом, он увидел Озэму, окруженную по крайней мере пятьюдесятью женщинами, часть из которых прибежала снизу, из селения. Все они со страхом и волнением повторяли имя Каонабо и о чем-то горячо просили Озэму, державшуюся спокойнее остальных. Жены Маттинао тоже присоединились к этим просьбам, и скоро Луис из отдельных слов и жестов понял, что они уговаривают Озэму бежать, если она не хочет попасть в руки карибского вождя. Луису даже показалось — и на сей раз не без основания, — будто женщины утверждают, что карибы только для того и напали на селение, чтобы захватить прекрасную сестру их касика. Такое предположение могло лишь укрепить решимость Луиса спасти Озэму во что бы то ни стало.

Завидев Луиса, Озэма бросилась к нему и, всплеснув руками, произнесла имя Каонабо таким испуганным и жалобным голосом, что могла бы растрогать и камень. Она смотрела на молодого испанца с надеждой и доверием, словно отдавалась под его покровительство. Луис это понял. Через мгновение щит был у него на локте, а меч в руке. Затем, чтобы успокоить принцессу, он сделал вид, что прикрывает ее щитом и взмахнул мечом, словно отражая врага. Как только женщины поняли значение его жестов, все сразу разбежались и попрятались вместе с детьми. В таких необычайных обстоятельствах Луис и Озэма впервые со дня их встречи остались наедине.

Однако медлить было нельзя: враг мог подкрасться к дому незамеченным. Нарастающие вопли и крики снаружи предупреждали, что опасность близится с каждой минутой.

Луис быстро свернул чалму и сунул ее в руки Озэмы, чтобы она могла хоть как-нибудь защититься от вражеских стрел. Затем он сделал ей знак следовать за ним, но тут, вне себя от волнения и страха, девушка уронила голову ему на грудь и залилась слезами. Луис не знал, что делать. По счастью, Озэма быстро справилась с собой; улыбаясь сквозь слезы, она судорожно сжала руку Луиса и вновь стала неустрашимой индианкой. Через минуту они выбежали из дома.

Луис сразу заметил, что они покинули дом вовремя. Вся семья Маттинао попряталась, а внизу из зарослей уже показался довольно многочисленный отряд врагов: они приближались молча, стремительно, намереваясь захватить свою добычу врасплох. Луис почувствовал, как Озэма, дрожа, уцепилась за его руку.

— Каонабо, нет, нет, нет! — жалобно бормотала она. Юная гаитянская принцесса запомнила это испанское слово, и Луис понял, что она хочет им выразить свое отвращение к карибскому вождю. Теперь он твердо решил или спасти Озэму, или умереть, так как почувствовал, что она не хочет стать женой кариба из-за него. При всем своем благородстве Луис не лишен был человеческих слабостей и считал себя неотразимым. Лишь перед Мерседес Луис де Бобадилья терял свою самонадеянность.

Опытный воин, привыкший к схваткам чуть ли не с детства, Луис быстро огляделся, отыскивая наиболее удобную позицию для обороны, где его меч мог бы поработать на славу. К счастью, такое место оказалось поблизости, всего в ста шагах от дома, и они с Озэмой перебежали туда.

Терраса, где стояли хижины, примыкала к скалистому обрыву и в этом месте как бы вдавалась в него довольно острым углом, ограниченным с двух сторон отвесными склонами горы. Над ним нависал утес, так что можно было не опасаться сброшенных сверху камней, а перед входом в эту сужающуюся щель громоздились огромные глыбы, за которыми легко было укрыться от стрел. В то же время у основания каменного треугольника в единственном переходе между скалами оставалось достаточно широкое, поросшее травой пространство, где умелый боец сумел бы показать свою доблесть. Эту природную крепость враги могли атаковать только в лоб, и Луис сразу почувствовал себя почти неуязвимым. А гаитянка вообще позабыла страх: беспокойство за Луиса, а также любопытство заставляли ее то и дело выглядывать из-за выступа скалы, так что ее голова все время была на виду.

Едва Луис успел отдышаться, как более дюжины индейцев выстроились против него в ряд на расстоянии примерно пятидесяти шагов. Они были вооружены луками, дротиками и боевыми палицами. Юный кастилец мог защищаться лишь мечом да щитом. Конечно, на близком расстоянии стрелы индейцев были смертельны, особенно для обнаженных островитян, но сейчас между противниками было добрых пятьдесят ярдов, и Луис особенно не тревожился, уповая на щит и в крайнем случае — на свою плотную бархатную куртку. К тому же он не хотел прятаться в камнях, зная, что для его меча необходимо свободное пространство, а меч был его единственнным оружием.

К счастью для нашего героя, самого Каонабо не было в числе нападающих: он в это время преследовал группу женщин, полагая, что среди них находится Озэма. Грозный вождь карибов несомненно приказал бы обрушить на испанца все боевые силы, и против отчаянного натиска врагов Луиса не спасли бы ни его мужество, ни воинское искусство. Но вместо этого индейцы рассыпались перед убежищем нашего героя с луками в руках. Один из них, видимо, самый искусный стрелок, прицелился и выстрелил. Луис, словно играя, подставил щит, и стрела, скользнув в сторону, воткнулась в землю. Вторую стрелу юноша отбил мечом, не считая даже нужным поднимать щит ради подобной безделицы При виде такого хладнокровия его противники дружно завопили, то ли от ярости, то ли от восторга, — Луис не мог разобрать.

Теперь нападающие решили стрелять залпами, как впоследствии учил своих артиллеристов Наполеон. Все, у кого были луки, — человек шесть — восемь, — разом натянули их, и стрелы забарабанили о щит Луиса; большую часть он отбил, но две слегка зацепили его, — впрочем, из царапин даже не показалось крови. Индейцы снова натянули луки, но в этот миг гаитянка, опасаясь за жизнь нашего героя, выскочила из-за камней и самоотверженно заслонила его своим телом, умоляюще сложив руки на груди.

При виде ее среди индейцев послышались крики: «Озэма! Озэма! » — и все опустили оружие. Как может легко догадаться каждый, кто знаком с историей этих островов, они были нe карибы, а те же мягкосердечные гаитяне, но только попавшие в шайку карибского вождя.

Напрасно пытался Луис заставить преданную девушку укрыться среди камней. Она думала, что его жизнь в опасности, и никакие слова, даже если бы он вполне владел ее языком, не могли бы убедить Озэму оставить его одного. Сообразив, что индейцы явно не хотят убивать принцессу и собираются захватить их обоих живыми, Луис вынужден был вместе с девушкой укрыться среди скал.

Едва они отступили, к нападающим присоединился воин свирепого вида. Остальные принялись шумно объяснять ему, что произошло.

— Каонабо? — спросил у Озэмы Луис, указывая на вновь прибывшего.

Девушка отрицательно покачала головой, с тревогой вглядываясь в лицо незнакомого воина и в то же время с подкупающей доверчивостью опираясь на руку Луиса.

— Нет, нет, нет! — решительно проговорила она. — Нет, Каонабо, нет, нет!

Из первой части ее ответа Луис понял, что этот свирепый воин не Каонабо, а из второй — что Озэма ни за что не хочет быть женой карибского вождя.

Нападающие совещались недолго. Шесть воинов с дротиками и боевыми палицами разом устремились к обломкам скалы, за которыми прятались Луис и Озэма. Когда враги были уже в двадцати шагах, юноша легко выбежал вперед, чтобы встретить их на открытом месте. Два дротика впились в его щит; он обрубил их древки одним ударом острого, отличной закалки меча. Вторым взмахом Луис отсек уже занесенную над ним руку с палицей; рука так и упала на землю, все еще сжимая оружие. Еще один стремительный взмах, и острие меча располосовало кожу на груди двух остолбеневших от ужаса копейщиков; будь они хоть на ладонь поближе, удар был бы смертельным.

Быстрота, точность удара и хладнокровие Луиса вызвали у нападающих благоговейный ужас. Они никогда не видели рыцарского меча и вообще не знали металлического оружия, да еще такого, которое одним взмахом отсекает руки! Это казалось им каким-то чудом. Даже свирепый кариб в страхе бросился бежать, и Луис уже начал надеяться на победу.

Это был первый случай, когда испанцу пришлось вступить в бой с кроткими обитателями открытых Колумбом островов, хотя историки обычно ссылаются на более позднее происшествие, которое считают началом вооруженной борьбы. Но дон Луис всегда старался держаться в тени, а потому поверхностные изыскания этих историков не смогли обнаружить следы его участия в экспедиции и тем более — в этой схватке. Именно в тот день гаитяне впервые познакомились с оружием европейцев и, конечно, были напуганы и потрясены.

В это мгновение громкие крики нападающих и появление нового отряда, возглавляемого высоким надменным вождем, возвестили, что на подмогу к индейцам прибыл сам Каонабо. Воинственному касику тотчас доложили обо всем. Доблесть испанца, видимо, восхитила его; он приказал воинам отойти подальше, положил на землю свою палицу и бесстрашно пошел к Луису, делая дружелюбные жесты.

Противники сошлись, с уважением поглядывая друг на друга. Кариб произнес короткую, горячую речь, из которой Луис разобрал только имя прекрасной индианки. Но тут сама Озэма вышла из-за камней, желая что-то сказать, и ее необузданный поклонник обратился к ней со страстными, но, видимо, не очень убедительными словами. Он то и дело прижимал руку к сердцу, голос его стал мягким и умоляющим. Озэма ответила быстро и резко, как человек, уже принявший решение. Лицо пылкой девушки раскраснелось, и, словно для того, чтобы наш герой мог ее понять, она закончила свою речь по-испански:

— Каонабо — нет, нет, нет! Луис! Луис!

Лицо карибского вождя потемнело и стало грозным, как небо во время тропического урагана. Страшный вопль вырвался из его груди, когда он понял, что им пренебрегли ради какого-то чужестранца, — не понять это было мудрено! Сделав угрожающий жест, он отступил к своим воинам и приказал готовиться к нападению.

На этот раз атаке предшествовал целый град стрел, и Луис вынужден был укрыться за скалу, потому что только так он мог спасти жизнь Озэмы: самоотверженная девушка упорно становилась перед ним, надеясь заслонить его своим телом.

Каонабо набросился с упреком на свирепого карибского воина, который отступил после первой схватки, и стрелы еще свистели в воздухе, когда тот ринулся с палицей на Луиса, желая восстановить свою честь. Луис встретил его непоколебимо, как утес. Столкновение было жестоким. Удар, подобный удару молота, переломил бы руку любому менее опытному бойцу, но Луис успел повернуть щит, и палица, скользнув по нему, с размаху врезалась в землю. Юноша понимал, что сейчас все зависит от впечатления, которое произведет его ответный удар. Меч словно молния сверкнул на солнце, и так остер был клинок и так сильна карающая рука, что голова кариба слетела с плеч и упала рядом с его палицей, хотя тело еще какое-то мгновение держалось на ногах и лишь затем рухнуло наземь.

Человек двадцать индейцев бежали следом за карибом, однако при виде такого страшного зрелища все словно оцепенели. Лишь Каонабо, удивленный, но не устрашенный, продолжал реветь, как разъяренный бык. Вновь собрал он своих Дрогнувших воинов и сам повел их в атаку, когда вдруг раз дался громкий выстрел аркебузы и свист ее смертоносных пуль. Еще один гаитянин рухнул, словно подкошенный. Этому уже не могла противостоять никакая храбрость дикарей: им показалось, что сама смерть разит их с небес! Через две минуты поблизости не было ни Каонабо, ни его воинов. А когда все они в ужасе скатились с холма и скрылись в зарослях, из-за куста спокойно вышел Санчо со своей аркебузой, которую он на всякий случай снова зарядил.

Медлить было нельзя. Никого из племени Маттинао не было видно; все разбежались и куда-то попрятались. Верный своему намерению спасти Озэму любой ценой, Луис повел гаитянку и Санчо к реке, надеясь, что им удастся бежать на пироге.

Когда они проходили через селение, Луис, с удивлением заметил, что все хижины целы и ничто не разграблено Санчо тоже недоумевал. Тогда Луис обратился к девушке.

— Каонабо — нет, нет, нет! Озэма! Озэма! — ответила гаитянка, которая лучше всех знала причину внезапного нападения.

На берегу лежало несколько пирог. Через пять минут беглецы уже были в одной из них и плыли вниз по реке. Течение помогало им; часа два спустя они достигли океана. Ровный восточный ветер позволил Санчо поставить некое подобие паруса, и за час до заката пирога пристала к мысу, за которым должны были стоять в заливе каравеллы. Луис помнил о приказании Колумба скрыть от всех свою отлучку и высадился здесь, чтобы другие не обращались потом к адмиралу с просьбами о такой же милости.

Глава XXIV

Все эти годы помню день за днем,

Минуты ужаса, которых нет страшней.

И вещи странные, но лишь сейчас узрел

Такое, что ни с чем сравнить не в силах!

Шекспир. «Макбет»

На месте стоянки флотилии нашего героя ожидало зрелище еще более страшное и неожиданное, чем гром аркебузы для невежественных островитян.

Адмиральская каравелла «Санта-Мария», которая всего четыре дня гордо покачивалась на волнах в славном убранстве всех своих парусов, сейчас лежала искалеченная на прибрежном песке, со сломанными мачтами, пробитыми бортами и всеми прочими ужасными следами кораблекрушения. Правда, «Нинья» стояла невредимой на якоре неподалеку, но взглянув на маленькое одинокое судно, Луис почувствовал, как сердце его сжалось: ведь это была, в сущности, простая фелюга, возведенная в ранг каравеллы только на время путешествия!

Весь берег был завален досками, бревнами и разными грузами, и моряки вместе с подданными Гуаканагари, сооружающие нечто вроде крепости. Луис понял, что в планах экспедиции произошли большие перемены. Оставив Озэму в доме одного из туземцев, оба искателя приключений поспешили присоединиться к своим товарищам, чтобы узнать от них, что тут произошло.

Колумб встретил своего юного друга приветливо, хотя и был глубоко удручен. О том, как погибла «Санта-Мария», рассказывалось не раз, и мы не будем здесь повторяться. Луис узнал, что адмирал решил оставить часть команды в крепости, потому что «Нинья» была слишком мала, чтобы захватить всех, а с остальными спешно возвратиться в Испанию.

Гуаканагари проявлял к испанцам самое искреннее сочувствие и всячески старался им помочь. Люди его племени были заняты спасением обломков кораблекрушения, и никому не было дела до такой обычной вещи, как попытка карибского вождя похитить красавицу индианку. Впрочем, событие это произошло совсем недавно, и слух о нем мог еще не дойти до побережья.

Неделя после возвращения Луиса была заполнена горячей, напряженной работой. «Санта-Мария» погибла утром в день рождества, то есть 25 декабря 1492 года, а 4 января 1493 года «Нинья» была уже готова двинуться в обратный путь. За всю неделю Луис видел Озэму лишь однажды: он нашел ее опечаленной, молчаливой и похожей на сорванный цветок, который горестно поник, хотя и сохраняет еще свою красоту.

3 января, накануне отплытия, Луис прохаживался неподалеку от только что достроенной крепости, когда Санчо сказал ему, что Озэма хочет с ним говорить. К своему удивлению, наш герой застал юную гаитянку в обществе ее брата. И, хотя говорить им было по-прежнему нелегко из-за незнания языка, они прекрасно поняли друг друга. Озэма успокоилась и повеселела, улыбка снова расцвела на ее лице, а звонкий смех даже стал еще заразительнее, и Луис подумал, что она никогда еще не была так хороша.

Незатейливый наряд Озэмы был сегодня еще ярче, и ее гибкая фигурка казалась еще стройнее, щеки пылали, сверкающие глаза излучали радостный свет, а походка и все движения индианки были так легки, словно она едва касалась земли. Вскоре Луис узнал секрет этой внезапной перемены.

Встретившись и обменявшись рассказами о том, как им удалось спастись, брат и сестра начали раздумывать, что делать дальше. Воинственный и мстительный нрав Каонабо был им хорошо известен. Избавить от его домогательств Озэму могло только бегство.

Вряд ли стоит объяснять, почему молодой касик решил отослать сестру вместе с чужестранцами на их далекую родину: чувства Озэмы уже не составляют для читателя тайны. Гаитянка узнала, что Колумб намеревается привезти в Испанию несколько туземцев и что три женщины, из которых одна занимала примерно такое же положение, как Озэма, согласились их сопровождать. Эта женщина была женой вождя и приходилась Озэме родственницей. Казалось, все благоприятствовало замыслам юной гаитянки. Туземцы совершенно не представляли себе путь через океан и считали плавание в Испанию чем-то вроде прогулки с одного острова на другой, а потому ни брат, ни сестра не видели в этом путешествии ничего опасного.

Решение Маттинао отправить свою сестру вместе с испанцами застигло Луиса врасплох. Он был обрадован и польщен такой преданностью Озэмы, но в то же время обеспокоен. Возможно, были мгновения, когда он уже начинал сомневаться в самом себе, однако образ Мерседес возникал в его памяти, и он отгонял от себя соблазн, как недостойный истинного рыцаря. Поэтому, поразмыслив, он решил, что план Озэмы все-таки выполним, и после часового разговора с братом и сестрой пошел к адмиралу, чтобы посоветоваться с ним об этом деле.

Колумб находился в крепости. Он выслушал Луиса внимательно и с большим интересом. Несколько раз юноша опускал глаза под пристальным взглядом мореплавателя, но, в общем, справился со своей задачей благополучно.

— Вы говорите, Луис, она сестра касика? — задумчиво проговорил адмирал. — Незамужняя сестра касика, не так ли?

— Именно так, дон Христофор! — отозвался юноша. — Настоящая принцесса по красоте и происхождению! Если донья Изабелла ее увидит, она получит самое лестное представление о жителях открытых вами земель…

— Что ж, чем редкостнее образец туземной красоты, тем лучше, Луис, — согласился Колумб. — Наши государи будут довольны и по достоинству оценят сделанные нами открытия, как вы сами сказали. Особых затруднений у нас не будет. Правда, «Нинья» невелика, но мы оставляем здесь большую часть людей. Я предоставляю главную каюту женщинам, так что нам с вами несколько недель придется потерпеть. Приведите девушку и позаботьтесь, чтобы она ни в чем не терпела недостатка.

Этот разговор решил дело. На следующий день рано утром Озэма взошла на каравеллу со своими скромными богатствами индейской принцессы, среди которых была заботливо уложена мавританская чалма. Родственница Озэмы взяла с собою служанку, рассчитывая, что та будет ухаживать в пути за ними обеими. Луис со своей стороны сделал все от него зависящее, чтобы женщины чувствовали себя как можно удобнее и свободнее.

Озэма простилась с братом трогательно и нежно; видимо, семейные узы были еще очень крепки среди простодушных и кротких островитян. Но разлука предполагалась недолгой, а кроме того, Озэма еще и еще раз повторяла брату, что презирает карибского вождя Каонабо и никогда не согласится стать его женой. Решение ее было непреклонно, а потому ей оставалось либо скрываться где-нибудь на острове, либо отправиться в Испанию. Последнее казалось гораздо почетнее и надежнее, и это утешало брата и сестру.

Первоначально Колумб намеревался пройти гораздо дальше и, прежде чем вернуться в Европу, продолжить поиски новых земель. Однако гибель «Санта-Марии» и бегство «Пинты» заставили его поспешить с возвращением. Он опасался, как бы еще какой-нибудь непредвиденный случай не погубил его последнее судно, а вместе с ним — результаты его экспедиции. Поэтому 4 января 1493 года он двинулся в обратный путь на восток, сперва — вдоль берегов Гаити.

К счастью, 6 января впереди показалась «Пинта», идущая по ветру им навстречу: Мартин Алонсо Пинсон возвращался. Он выполнил то, чего хотел, то есть добыл у туземцев значительное количество золота, однако никаких золотых рудников, ради которых, как полагают, он и отделился от эскадры, ему обнаружить не удалось.

Подробности его встречи с Колумбом не столь уж существенны для нашего повествования. Адмирал принял мятежного капитана холодно, спокойно выслушал его объяснения и приказал готовить «Пинту» к обратному плаванию. Выбрав подходящую бухту, где можно было запастись дровами, водой и другими припасами, каравеллы стали на якоря, а когда все необходимое было на борту, двинулись дальше на восток вместе, по прежнему держась у северного побережья Гаити, или Эспаньолы, то есть «Маленькой Испании» [69] , как назвал этот остров Колумб.

Только 16 января мореплаватели окончательно распростились с приветливым островом и повернули на северо-восток, в открытый океан. Но едва земля скрылась из виду, как попутный ветер упал и на смену ему пришли встречные пассаты Впрочем, океан был довольно спокоен, и к 10 февраля, лавируя, отклоняясь от прямого курса и делая все от него зависящее, адмирал наконец сумел вывести каравеллы из полосы пассатных ветров и подняться до широты порта их отправления — Палоса.

В отличие от первой части путешествия, теперь уже «Пинта" все время задерживала „Нинью“: у нее треснула бизань-мачта, и она не могла нести все паруса, не говоря уж о том, что при легком ветре и спокойном океане „Нинья“ всегда ходила быстрее своей более грузной спутницы.

На обратном пути морякам попадалось почти все то же, что они уже видели, только теперь стаи тунцов не возбуждали у них напрасных надежд, а скопления водорослей — страхов. Каравеллы медленно, но успешно преодолевали море плавучих трав. Ветер все время менялся, но, в общем, первые две недели был, к счастью, благоприятным. Затем положение начало осложняться. Кормчие, не привыкшие к столь долгому плаванию в открытом океане вдали от знакомых берегов, запутались в своих вычислениях, что давало все больше поводов для жарких споров относительно курса и местонахождения каравелл.

Однажды, когда адмирал и Луис остались одни, Колумб, усмехаясь, спросил:

— Вы слышали, как сегодня наш Висенте Яньес пререкался со своим братцем Мартином Алонсо и кормчими? Они никак не могут столковаться, сколько еще нам осталось плыть до Испании! Ветер все время меняется и совсем сбил с толку бравых моряков: они воображают, что находятся где угодно, только не там, где мы сейчас на самом деле!

— Все зависит от вас, сеньор, — возразил Луис, — и не только наша жизнь, но и судьбы наших великих открытий!

— Вы правы, дон Луис. Все наши кормчие — Висенте Яньес, Санчо Руис, Педро Алонсо Ниньо и Бартоломе Рол-дан, не говоря уж о славных мореходах с «Пинты» с их мудрыми вычислениями, полагают, что каравеллы уже недалеко от Мадейры, а на самом деле до Испании на полтораста лиг дальше. Эти добрые люди больше руководствуются своими желаниями, нежели знанием океана и небесных сил!

— Так где же, по-вашему, мы находимся, дон Христофор? — спросил Луис. — От меня-то вы не станете скрывать истину!

— Мы сейчас южнее острова Флорес, юный мой граф, на добрых двенадцать градусов западнее Канарских островов, примерно на той же широте, что Нафа Африканская [70] . Но пусть их заблуждаются, пока наши права на сделанные открытия не будут утверждены! Каждый из них воображает, будто сумел бы совершить то же самое, что и я, а на самом деле ни один из них даже теперь, когда мы уже прошли однажды этот путь через океан, не сможет найти дорогу домой! Луис согласился с адмиралом и умолк: «Нинья» была так мала, что говорить на ней о подобных вещах было рискованно.

До этого дня, несмотря на изменчивость ветров, погода стояла хорошая. Правда, налетало несколько шквалов, без которых на море не обходится, но они были непродолжительны и не очень жестоки. Все это весьма утешало Колумба. Теперь, когда он осуществил великую цель своей жизни, адмирал больше всего боялся, как бы тайна его открытия не была утрачена для людей. Но погода уже начинала меняться, и как раз тогда, когда великий мореплаватель воспрянул духом, на него обрушилось самое страшное и жестокое испытание.

По мере продвижения на север становилось все холоднее. Ночь на 11 февраля выдалась удачная: с заката до восхода каравеллы прошли более ста миль. Утром было замечено множество птиц, из чего Колумб заключил, что каравеллы находятся недалеко от Азорских островов, в то время как кормчие вообразили будто приближаются к Мадейре.

На следующий день ветер стал более благоприятным, но усилился и развел крутую волну. Почти никому из команды «Ниньи» еще не приходилось плавать по такому бурному морю, однако маленькое суденышко держалось превосходно. К счастью, при его снаряжении было предусмотрено все, чтобы сделать «Нинью» как можно надежнее на случай возможной бури. Единственным ее недостатком была излишняя легкость: в трюме не осталось никаких припасов, да и бочки с пресной водой почти опустели, а потому ее осадка [71] была меньше, чем полагалось.

Каравелла была настолько мала, что это обстоятельство, второстепенное для больших судов, для нее приобретало решающее значение, так как от него зависела остойчивость [72] , а следовательно, способность противостоять внезапным шквалам. Читатель поймет нас лучше, если мы скажем, что сильный порыв ветра на большом судне может только сломать мачты, но не положит его, как говорится, на борт, в то время как: маленькое судно, если его остойчивость не соответствует площади парусов, от такого порыва просто перевернется. Кормчие «Ниньи» знали об этом ее недостатке, который все усугублялся по мере уменьшения запаса пресной воды, однако надеялись в скором времени доплыть до какого-нибудь порта и ничего не предпринимали.

Таково было положение дел к вечеру 12 февраля 1493 года. Колумб следил за заходом солнца, как обычно стоя на юте. Луис был рядом с адмиралом, и оба в сосредоточенном молчании наблюдали за небом и океаном.

Никогда еще наш герой не видел столь грозного зрелища: даже Колумб признался, что такие зловещие закаты бывают на море не часто.

Заход солнца в океане, когда угрюмые тучи клубятся на горизонте, предвещая шторм, невозможно сравнить с самой сильной грозой на земле. В нем есть какая-то величавая торжественность. Одиночество корабля, затерянного среди угрюмых валов, еще более усиливает это чувство: кажется, вся ярость стихий должна обрушиться именно на него, потому что вокруг, насколько хватает глаз, не видно иной жертвы. Все словно объединяется, чтобы подавить и запугать человека, — ветер, небо, океан становятся голосами одного чудовищного хора. А когда это зрелище овеяно дыханием февраля, оно еще безысходнее и мрачнее.

— Закат не предвещает ничего хорошего, дон Луис, — заметил Колумб, когда померкли рваные края штормовых туч, озаренных последними лучами солнца. — Такого угрожающего неба я еще не видывал.

— Когда плывешь с вами, сеньор, можно и на бога надеяться, — отозвался Луис. — Он не подведет, если у него такой искусный слуга! Но вы полагаете, дон Христофор, что ночь и в самом деле будет страшная?

— Я знаю, а не полагаю. Такие приметы я уже видел, хоть и не столь зловещие. Если бы груз каравелл был легче, у меня было бы спокойнее на душе.

— Вы удивляете меня, сеньор адмирал! Кормчие, наоборот, жалуются, что наше судно слишком облегчено!

— Да, если говорить о содержимом трюма. Но я имею в виду груз наших открытий, Луис. Печально было бы потерять его среди этих пустынных вод! Вы заметили, как быстро стемнело и какая непроглядная ночь окружила нас? Скоро «Нинья» станет единственным нашим миром: даже «Пинта» уже едва различима, как неясная черная тень среди пены валов. Мне кажется, она скорее предупреждает нас о грядущем одиночестве, чем ободряет свою спутницу и подругу!

— Я никогда еще не видел, чтобы вас пугала буря, сеньор адмирал! — воскликнул Луис. — Да, со мной это бывает не часто, юный сеньор, но сейчас у меня на душе тайна нашего открытия… Смотрите! Вы заметили это новое предупреждение стихий?

В это время адмирал стоял лицом к Испании, тогда как его юный собеседник не сводил глаз с уже померкших и от этого еще более жутких туч на западе. Он не видел, что привлекло внимание Колумба, а потому живо обернулся и спросил, что случилось. Адмирал объяснил: несмотря на зимнее время, горизонт на северо-востоке внезапно озарила вспышка молнии. Не успел он договорить и показать, где это произошло, как еще две молнии одна за другой разорвали темноту.

— Сеньор Висенте! — крикнул Колумб, наклоняясь вперед, чтобы лучше различить смутные фигуры моряков, собравшихся внизу на полупалубе. — Скажите, здесь ли Висенте Яньес?

— Я здесь, дон Христофор, и я видел молнии, — отозвался капитан «Ниньи». — Они предвещают сильный ветер.

— Не ветер, а бурю, достойный Висенте, и она придет либо оттуда, где сверкали молнии, либо с противоположной стороны. Все ли надежно на каравелле?

— Я не знаю, что еще можно сделать, сеньор адмирал. Мы несем самые малые паруса, все на борту закреплено и что возможно убрано вниз. Санчо Руис следит за брезентом, чтобы не набралось слишком много воды.

— Следите также за нашим огнем на мачте, чтобы «Пинта» не потеряла нас в темноте! — посоветовал Колумб. — Пусть никто не спит, Висенте! Поставьте на руле самых надежных людей.

— Сеньор, мы выбрали самых лучших. Сейчас у руля Санчо Мундо и молодой Пепе из Могера. Другие, не менее опытные, сменят их, как только кончится вахта.

— Хорошо, добрый Висенте. Сегодня нам с вами не придется сомкнуть глаз.

Опасения Колумба оправдались. Примерно час спустя после вспышек молний, столь необычных в это время года, с юго-запада налетел ветер, попутный, но такой яростный, что, несмотря на страстное желание всех как можно скорее дойти до места назначения, адмирал приказал убрать последний парус, Почти всю ночь ураган гнал обе каравеллы с оголенными мачтами на северо-восток. Именно обе, потому что Мартин Алонсо при всей своей уверенности и бесстрашии, сейчас, когда великая задача была решена, больше не думал только о себе и вел «Пинту» как можно ближе к «Нинье». Поэтому время от времени ее видели с «Ниньи», когда она, кренясь, то исчезала между гигантскими валами, то вновь появлялась, гордо взлетая на пенные гребни. Каравеллы шли почти рядом и тянулись Друг к другу, как два человека в минуту смертельной опасности.

Так миновала ночь на 13 февраля. При свете дня океан предстал перед моряками во всем своем грозном величии, хотя им и казалось, что ветер как будто немного ослаб Впрочем, скорее всего это им показалось, потому что опасность не так страшит человека, когда он ее видит в глаза. Тем не менее на обеих каравеллах поставили небольшие паруса, и они понеслись к берегам Испании в клочьях пены и тучах брызг, словно гонцы с небывалой вестью. Днем ярость ветра заметно утихла, но к ночи буря забушевала с новой силой и жестокие встречные шквалы заставили мореплавателей убрать паруса, которые они решились было поставить. И это было еще не самое страшное. Вскоре каравеллы попали в такой район океана, где свирепствовал настоящий хаос волн, вызванных столкновением двух штормов. Оба судна отважно пробивались вперед в этой адской свистопляске, но уже начали изнемогать в неравной борьбе, и те, кто это понимал, с тревогой улавливали всё новые признаки опасности.

Еще вечером Колумб заметил, что «Пинта» начинает крениться слишком сильно; ее бизань-мачта трещала под напором бури, хотя на ней не осталось ни клочка парусов. Без колебаний он приказал «Нинье» приблизиться к выбивавшейся из сил подруге: остаться в такую бурю одной для каждой из каравелл было почти равносильно гибели.

Так встретили измученные моряки ночь на 14 февраля. То, что прошлой ночью было только угрозой, теперь стало ужасной действительностью. Даже Колумб сказал, что не видел судна, которое уцелело бы после столь яростной бури, и поделился с Луисом своей тревогой. На людях он держался уверенно и даже весело, но наедине с нашим героем не таясь признавался, что готов к самому худшему. И в то же время великий мореплаватель был, как всегда, спокоен и тверд. Ни одной малодушной жалобы не сорвалось с его уст, хотя сердце его обливалось кровью при мысли о том, что буря может погубить все плоды их трудов и никто не узнает о великом открытии.

Горькие чувства владели адмиралом в первые часы той ужасной ночи, когда он сидел без сна в своей тесной каюте и напряженно ждал, что принесет ему следующая минута — избавление или гибель. Рев волн почти заглушал завывание бури, раздиравшей в клочья взбаламученные воды Атлантического океана. Временами каравелла глубоко проваливалась между двумя гигантскими валами, где ветра совсем не чувствовалось, даже обрывок паруса на мачте переставал полоскать, но затем, подобно измученному человеку, последним усилием одолевающему крутой подъем, она снова карабкалась на вершину водяной горы, и там на нее обрушивался такой бешеный вихрь, что, казалось, вот-вот он подхватит легкое суденышко и унесет, как сорванный с дерева лист.

Даже Луис при всем его бесстрашии понял, что приближается решительный миг, и, утратив свою обычную жизнерадостность, погрузился в мрачное раздумье. Если бы перед ним появился отряд в тысячу мавров, он не стал бы помышлять об отступлении, а приготовился бы к отпору, но против ярости стихий он чувствовал себя безоружным. В такие минуты даже храбрейшие из храбрых понимают, что в схватке с всемогущими силами природы им не помогут ни решимость, ни отвага. Оставалось только положиться на судьбу и ждать.

— Ужасная ночь, сеньор, — спокойно заметил Луис, ничем не выдавая своих истинных чувств. — Такой свирепой бури я не видел еще ни разу в жизни.

Колумб тяжело вздохнул, отнял ладони от лица и оглянулся вокруг, словно стараясь отыскать какую-то нужную вещь.

— Граф де Льера, нам необходимо исполнить еще один долг, — торжественно проговорил он. — В ящике стола у вас под рукой лежит пергамент, а вот — письменный прибор. Мы должны сообщить людям о том, что открыли, пока есть время, Кто знает, сколько нам еще остается жить!

Луис не дрогнул и не побледнел от этих страшных слов, лицо его стало суровым и спокойным. Выдвинув ящик, он достал два куска пергамента и разложил их на столе. Адмирал взял перо, второе протянул своему юному спутнику, и оба начали писать, пользуясь каждой возможностью, какую предоставляло прыгающее по огромным волнам суденышко. Написав фразу, Колумб диктовал ее Луису, и тот слово в слово переписывал ее на свой пергамент. Адмирал писал об открытии Эспаньолы, о местоположении других островов и коротко сообщал обо всем, что они там видели. Документ был адресован Фердинанду и Изабелле.

Когда все было готово, адмирал тщательно завернул оригинал в провощенную парусину, и Луис сделал то же самое со своей копией. Затем они взяли два больших восковых круга, вырезали в них отверстия и, сунув туда свитки, залепили отверстия тем же воском. После этого Колумб послал за корабельным плотником и приказал ему забить каждый восковой круг в отдельный пустой бочонок. Вслед за этим адмирал и Луис с бочонками в руках вышли на полупалубу.

Ночь была так страшна, что никто на «Нинье» не спал: почти весь экипаж собрался вокруг грот-мачты, где не так свирепствовали волны, грозившие смыть за борт каждого, кто хоть на миг выпустит из рук штормовые леера [73] . Но и здесь людей то и дело с головой окатывали потоки соленой воды, временами захлестывавшие даже корму.

Завидев адмирала, все столпились вокруг него, чтобы услышать, что он скажет и что намеревается предпринять. Но сказать своим спутникам правду Колумб не мог: это значило бы лишить их последней надежды. Поэтому, намекнув, что ему необходимо исполнить какой-то религиозный обет, адмирал собственными руками выбросил свой бочонок за борт в бушующий океан. Бочонок Луиса остался на юте, откуда он должен был всплыть, если каравелла пойдет ко дну.

С тех пор как Колумб доверил океану отчет о своем открытии, прошло три с половиной столетия, но до сих пор этот бочонок не найден. Плавучесть его была такова, что он мог держаться на воде годами. Покрытый ракушками и водорослями, он, может быть, до сих пор странствует по морям, храня свою великую тайну. Может быть, его не раз выбрасывало на песок побережий, а затем снова уносило набежавшей волной, и, наверно, моряки различных судов не раз провожали его равнодушным взглядом — мало ли бочек попадается в океане! Если бы его нашел и вскрыл достаточно просвещенный человек, мы, очевидно, смогли бы получить об этом великом путешествии немало ценных сведений, которые ныне утрачены.

Исполнив свой долг, адмирал огляделся по сторонам. Тьма была настолько непроглядной, что только благодаря тусклому отсвету волн можно было понять, где начинается океан и где кончается каравелла.

Тем, кто плавал в море лишь на больших кораблях, трудно себе представить положение «Ниньи». Это суденышко, размерами едва превосходившее крупную фелюгу, отошло от берегов Испании под латинскими парусами, столь обычными для небольших парусников Средиземного моря, и только на Канарских островах сменило парусное вооружение [74] . В тихом заливе или на реке «Нинья» возвышалась над водой не более чем на пять футов, а в ту ночь ей приходилось бороться с бурей в открытом море, и не просто в море, а в той части Атлантического океана, где бушуют самые страшные волны и свирепствуют самые яростные ветры. Бедная «Нинья» походила сейчас не на судно, а скорей на дельфина, который то скрывается под водой, то вновь выныривает, чтобы подышать. Временами казалось, что она уже не вырвется из океанской пучины. Столкновение волн, идущих с разных направлений, нарушало их обычную равномерность, и вокруг каравеллы со всех сторон поднимались огромные водяные горы.

Ради вящей образности и обычные волны часто сравнивают с водяными горами, поэтому нелишне будет добавить — что, когда «Нинья» оказывалась между двумя гигантскими валами, они вздымались выше верхушек ее мачт и устремлялись на нее с такой скоростью, что каждый раз грозили низвергнуться прямо на палубу чудовищным водопадом. А так как палубы у «Ниньи», строго говоря, не имелось, каждый такой вал таил в себе смертельную угрозу. Опасность действительно была очень велика, ибо одной большой волны было бы достаточно, чтобы наполнить маленькую каравеллу до краев и отправить вместе со всем ее содержимым на дно. Гребни волн и так все время перехлестывали через борта или с грохотом разбивались о корпус «Ниньи», обдавая ее брызгами и пеной. К счастью, хорошая плавучесть каравеллы позволяла ей каждый раз оправляться от таких ударов, но в эти опасные мгновения жизнь матросов целиком зависела от прочности тонкого брезента, закрывающего трюм. Если бы он прорвался, две-три следующие волны залили бы трюм, а это означало гибель судна.

Адмирал приказал Винсенте Яньесу поставить глухо зарифленный фок, надеясь выбраться из толчеи волн на более тихое место. Сообразуясь с общим направлением волн — если вообще можно найти какое-то направление в клокочущем котле, — «Нинья» до сумерек прошла, вернее — проковыляла, пять или шесть лиг, но ничего от этого не выиграла. К полуночи поверхность океана представляла собой все тот же невообразимый хаос.

Висенте Яньес доложил адмиралу, что «Нинья» не может больше нести паруса.

— Когда мы взлетаем на гребень, — сказал он, — шквал так рвет мачту, что, того и гляди, разломит судно, а когда ныряем вниз, это еще опаснее. «Нинье» трудно идти под парусами, сеньор адмирал, да и рискованно!

— Видел ли кто-нибудь огонь Мартина Алонсо за последний час? — спросил Колумб, с тревогой глядя в ту сторону, где должна была находиться «Пинта». — Почему вы спустили с мачты фонарь, Висенте Яньес?

— Он сразу гаснет от такого урагана. Время от времени мы зажигаем его, и каждый раз мой брат отвечает на сигнал.

— Зажгите сейчас. В такие минуты близость друзей всегда поднимает дух, даже если друзья так же беспомощны, как мы сами.

На мачту подняли фонарь, и после нескольких минут мучительного ожидания вдали был замечен ответный огонек, едва различимый сквозь завесу бури. Фонарь теперь поднимали через короткие промежутки, но с каждым разом ответный сигнал вспыхивал все дальше и дальше, пока окончательно не затерялся в ревущей мгле.

— Должно быть, мачта «Пинты» совсем не может нести паруса в такой шторм, — забеспокоился Висенте Яньес. — Наверно, брат решил, что им нельзя идти так близко к ветру, как нам, и увалился больше под ветер.

— Хорошо, пусть уберут фок, — приказал Колумб. — Нашему легкому судну тоже не вынести ярости таких шквалов.

Висенте Яньес вызвал своих лучших матросов и сам пошел присмотреть за исполнением приказа; одновременно руль был повернут так, чтобы каравелла привелась к ветру. Убрать парус было сравнительно несложно — его рея находилась всего в нескольких футах над палубой, — однако сейчас для этого дела требовались люди с крепкими нервами и уверенной рукой. На мачту полезли Санчо и Пепе и справились с этой задачей как истинные моряки.

Теперь каравелла оказалась полностью во власти волн — ветер почти не оказывал на нее влияния, потому что маленькое суденышко с низкими бортами целиком скрывалось от него меж гигантских валов. Если бы движение волн было равномерным, они бы захлестнули судно с кормы, но сама хаотичность волнения избавляла «Нинью» от этой опасности.

Ярость бури достигла предела. Были минуты, когда каравелла мчалась сквозь бушующую мглу, увлекаемая непреодолимой силой, и поворачивалась навстречу волнам то одним, то другим бортом, словно стремясь подставить себя под удар нависших над нею гребней. Лишь бдительность рулевых в такие мгновения спасала «Нинью» от неминуемой гибели. Санчо пускал в ход все свое искусство и силу, стараясь держать судно носом к волнам, и пот катился по его лицу, как будто он вновь очутился под лучами жаркого тропического солнца.

Между тем тревога среди команды нарастала, и наконец матросы сообщили адмиралу, что хотят принести обеты разным святым, чтобы те вызволили их из беды.

Для этого обряда на корме собрались все, кроме рулевых, и приготовились тянуть жребий, кому из них давать обет.

— Все в руках божьих, друзья! — сказал Колумб. — Тут в шляпе, которую держит сеньор де Муньос, столько же горошин, сколько нас всех. Одна из горошин помечена крестом. Кто ее вытянет, пусть обещает совершить паломничество к святой Марии Гвадалупской с пятифунтовой свечой в руках. Я среди вас самый большой грешник, а кроме того, ваш адмирал, поэтому я и буду тянуть жребий первым.

С этими словами Колумб опустил руку в шляпу, достал горошину, и при свете фонаря все увидели на ней маленький крестик.

— Хорошо, сеньор, — сказал один из кормчих, — обет принят. Но теперь бросьте горошину обратно, и пусть кто-нибудь другой совершит паломничество потруднее — к нашей богородице Лореттской: такое паломничество стоит двух других!

В минуты опасности у простых моряков всегда пробуждаются религиозные чувства, а потому это предложение было встречено одобрительно. Адмирал не стал возражать, и на сей раз меченая горошина оказалась у некоего Педро Вилья, матроса весьма посредственного и далеко не набожного.

— Придется тащиться в эдакую даль! [75] — сразу начал роптать будущий пилигрим. — Такая прогулочка станет недешево. Поистратишься!

— Об этом не думай, Педро, — успокоил его Колумб. — Расходы я беру на себя… А ночь-то становится все страшнее — слышите, Бартоломе Ролдан?

— Слышу, сеньор адмирал! Не по душе мне этот выбор, хотя жребий как будто предназначается свыше. Ну какой из Педро паломник! Лучше уж отслужить торжественную мессу в нашей церкви Санта Клары Могерской да ночь простоять на молитве — поможет куда лучше всех этих прогулок!

Матросы из Могера дружно поддержали своего земляка и решили тянуть жребий в третий раз. Снова горошина с крестом досталась адмиралу; однако буря не утихала, и каравеллу швыряло все сильнее, грозя перевернуть.

— У нас слишком облегчен трюм! — крикнул Колумб. — Слушайте, Висенте Яньес! Попытаемся наполнить пустые бочки забортной водой. Дело трудное, но рискнуть стоит. Пусть их осторожно спустят под брезент и установят вдоль киля. Да пошлите туда людей посмекалистее, чтобы вода вместо бочек не оказалась в трюме!

Понадобилось несколько часов напряженной работы, чтобы выполнить этот приказ. Особенно трудно пришлось тем, кто наполнял бочки: кругом бушевали разъяренные волны, каравеллу то и дело захлестывало, но попробуйте при таком волнении влить хоть каплю воды туда, куда вам нужно!

В конце концов упорство и терпение победили. Еще не начало светать, когда множество пустых бочек было уже наполнено морской водой и спущено в трюм, что сразу увеличило остойчивость каравеллы.

Под утро хлынул проливной дождь. Ветер сменился с южного на западный, однако почти не утратил своей силы. Несмотря на это, Колумб приказал снова поставить фок, и «Нинья» понеслась через бушующее море на восток.

Когда совсем рассвело, погода немного улучшилась. «Пииты» нигде не было видно; на «Нинье» почти все были уверены, что она пошла ко дну. Облака чуть-чуть разошлись, и странный призрачный свет залил все еще грозный, рычащий океан, покрытый хлопьями белой пены. Но волны постепенно становились все ровнее, и вскоре матросы были избавлены от необходимости держаться за леера из опасения, что их внезапно смоет за борт. К фоку прибавили еще несколько парусов. Как только скорость каравеллы увеличилась, она стала еще остойчивее, начала лучше слушаться руля и наконец смогла лечь на нужный курс.

Глава XXV

Когда земля исчезла в отдаленье,

Их океан безмерный поглотил

И сбили с курса бури и теченья;

Невесть куда, по милости ветрил,

Летел корабль, и шторм вздымал его

До туч! Но я не видел ничего.

«Видение упорства»

Таково было положение утром 15 февраля. Вскоре после восхода солнца с марса раздался радостный крик: «Земля! ». Следует упомянуть, что земля была замечена прямо по носу — так точно адмирал проложил курс и так уверенно определил свое положение на карте. Но что это была за земля? Кормчие и матросы терялись в догадках. Одни утверждали, что это Европа, другие думали, что Мадейра, и только Колумб уверенно заявил, что перед ними Азорские острова.

С каждым часом расстояние между долгожданным берегом и каравеллой все уменьшалось, когда вдруг ветер изменился и подул прямо от острова. Весь долгий и трудный день маленькое судно боролось со штормом, стараясь пробиться к желанной гавани, но крупные волны и встречный ветер делали продвижение мучительным и почти невозможным. К вечеру, когда солнце скрылось в тяжелых зимних облаках, остров все еще оставался на ветре, и добраться до него до наступления темноты нечего было и думать. Часы проходили за часами, а «Нинья» и во тьме продолжала стремиться туда, где была замечена земля. Все это время Колумб не покидал своего поста: ему казалось, что судьба его открытий висит на волоске. Дон Луис был спокойнее, однако, по мере того как решающий для всей экспедиции час приближался, его тоже начали одолевать сомнения.

Когда взошло солнце, все бросились осматривать горизонт, но, ко всеобщему разочарованию, земли нигде не было видно. Кое-кто решил, что это вообще был обман зрения, и лишь адмирал уверенно сказал, что они в темноте прошли мимо острова, и, приказав изменить курс, повернул на юг. Не прошло и двух часов, как земля снова показалась, на сей раз далеко за кормой, где никто не ожидал ее увидеть. Каравелла еще раз изменила курс и пошла к острову, борясь с волнами и сильным ветром. Снова наступила ночь, и земля опять потонула во мраке.

В положенный час весь экипаж «Ниньи» собрался на палубе, чтобы пропеть вечернюю молитву. В это время под ветром неожиданно был замечен огонь, видимо, на том самом острове, к которому шла каравелла. Такое предположение укрепило уверенность адмирала, что они находятся среди группы островов и что, держась по ветру, к утру смогут добраться до какой-нибудь гавани. Однако утро не оправдало его ожиданий, и Колумб уже готовился провести еще одну ночь, то есть ночь на 17 февраля, в мучительной неизвестности, когда возглас: «Земля прямо по носу! » — заставил всех встрепенуться и приободриться.

«Нинья» смело пошла вперед, к полуночи приблизилась к берегу и попыталась стать на якорь. Однако море было так бурно и ветер так силен, что якорный канат оборвался, и каравеллу отнесло обратно в море. Снова поставили паруса, и попытки продвинуться против ветра возобновились. Лишь на рассвете «Нинье» удалось еще раз приблизиться к берегу и стать на якорь у северной оконечности острова. Измученные и обессиленные моряки узнали, что Колумб, как всегда, оказался прав: они достигли Санта-Марии, одного из Азорских островов.

Здесь не место излагать все злоключения, выпавшие на долю мореплавателей, пока «Нинья» стояла в этом порту. Скажем только, что португальцы пытались захватить каравеллу: они причинили адмиралу последние неприятности перед отплытием из Старого Света и встретили его первыми кознями по возвращении из Нового. Когда все происки португальцев ни к чему не привели, они захватили лучших моряков из экипажа «Ниньи». Сначала адмирал вышел в море почти без команды, но в конце концов все уладилось, и 24 февраля он отплыл в Испанию со всеми своими людьми.

Первые несколько дней судьба, казалось, благоприятствовала смелым мореходам: ветер был попутный и море спокойное. С утра 24-го и до вечера 26-го каравелла уже прошла по направлению к Палосу почти сто лиг, когда погода опять испортилась: ветер усилился, и море стало бурным. Вскоре забушевал шторм. Хорошо еще, что порывы его гнали каравеллу на восток с небольшим сносом к северу, позволяя понемногу про. двигаться вперед. Буря не утихала, однако зная, что она несет их к берегам Европы, адмирал не жаловался, а, наоборот ободрял своих спутников, поддерживая в них надежду на скорое завершение плавания.

Так проходили день за днем. В субботу 2 марта они, по расчетам Колумба, находились уже милях в ста от берегов Португалии, потому что постоянные южные ветры должны были оттеснить их на север.

Ночь обещала быть спокойной. Каравелла быстро бежала вперед по огромным волнам, катившимся с юга. Ветер дул в борт и вскоре настолько окреп, что пришлось зарифить часть парусов. «Нинья» была великолепным судном, в этом все убедились. Благодаря более тяжелому грузу, взятому на острове Санта-Мария, сейчас она держалась куда увереннее, чем во время недавнего шторма, когда в трюме было всего несколько бочек с водой.

К концу первой вахты, проходя мимо рулевого, адмирал узнал Санчо Мундо.

— С тех пор как начался шторм, ты не отходишь от руля, — приветливо обратился к нему Колумб. — Это не малая честь — провести корабль сквозь столь жестокие бури!

— Я тоже так думаю, сеньор адмирал, и, надеюсь, две доблы, которые пожалует мне ваше королевское высочество, будут вполне соответствовать по весу тяжести моей службы.

— Разве тебе мало одной чести, друг мой Санчо? — спросил дон Луис, всей душой привязавшийся к старому моряку, который его спас.

— Честь и почести, сеньор, слишком скудная пища для желудка бедняка. Одна добла для таких, как я, дороже двух герцогских титулов, потому что добла поможет мне завоевать уважение, а герцогский титул сделает из меня посмешище. Нет уж, ваше высочество, лучше набейте мне карманы золотом, а почести оставьте тем, кто до них охоч! Когда человеку приходится пробиваться в жизни, дайте ему, с чего начать, или, другими словами, заложите прочную основу, а уж тогда он может стать хоть рыцарем ордена святого Яго, если государю будет угодно внести его имя в их список.

— При всех твоих достоинствах, Санчо, для рыцаря ты не в меру болтлив, — строго заметил адмирал. — Следи за курсом! И не думай о доблах до окончания плавания!

— Премного благодарен, сеньор адмирал! А в доказательство того, что мои глаза не дремлют, когда работает язык, я прошу ваше высочество, а заодно и кормчих взглянуть вон на те облака, что собираются на юго-западе, и подумать о том, что они нам сулят.

— Клянусь, он прав, дон Христофор! — воскликнул Бартоломе Ролдан, стоявший неподалеку. — Облака самые зловещие, они похожи на те, что приносят с собой белый африканский шквал.

— Следи за ними, следи, бога ради, добрый Бартоломе! — поспешно приказал Колумб. — Поистине, мы слишком уверовали в свое счастье и перестали наблюдать за небом. Какая преступная небрежность! Вызовите Висенте Яньеса и всех людей наверх: они могут понадобиться.

Колумб быстро поднялся на ют, откуда было удобнее наблюдать за облаками и океаном. Буря надвигалась стремительно и от этого казалась особенно грозной. Все вокруг затянуло белым, похожим на дым туманом, и не успел адмирал оглядеться, как с грохотом налетел первый шквал — словно табун лошадей промчался по деревянному гулкому мосту. Океан взревел, и буря обрушилась на маленькое суденышко, как стая разъяренных демонов, решивших во что бы то ни стало не допустить возвращения «Ниньи» со столь славными известиями.

Когда налетел первый шквал, послышался гром, как от орудийного залпа: это был треск парусов «Ниньи», сорванных ветром. Каравелла легла на борт так, что едва не коснулась реями волн; на мгновение у всех захватило дух, а самые опытные моряки уже решили, что судно перевернется. Так бы оно и случилось, если бы на мачтах уцелел хоть один парус. Но Санчо успел вовремя повернуть судно по ветру, поэтому «Нинья» выпрямилась и чуть ли не по воздуху понеслась вперед, гонимая бурей.

Однако это было только начало. Разыгравшийся шторм намного превосходил по силе тот, от которого они недавно едва спаслись. В первые часы ужас и отчаяние парализовали команду: никто ничего не делал и даже не пытался бороться. Корабль мчался по ветру — крайнее средство, к которому прибегают в таких случаях моряки. Последние клочья парусов были сорваны с реи: буря избавила людей от необходимости крепить их. В этом безвыходном положении отчаявшиеся моряки снова обратились к молитвам, и снова адмиралу пришлось Дать обет, что он совершит паломничество к могиле еще одного святого. Кроме того, вся команда пообещала по возвращении в Испанию провести первую субботу в посте на хлебе и воде. С утра 24-го и до вечера 26-го каравелла уже прошла по направлению к Палосу почти сто лиг, когда погода опять испортилась: ветер усилился, и море стало бурным. Вскоре забушевал шторм. Хорошо еще, что порывы его гнали каравеллу на восток с небольшим сносом к северу, позволяя понемногу продвигаться вперед. Буря не утихала, однако зная, что она несет их к берегам Европы, адмирал не жаловался, а, наоборот, ободрял своих спутников, поддерживая в них надежду на скорое завершение плавания.

Так проходили день за днем. В субботу 2 марта они, по расчетам Колумба, находились уже милях в ста от берегов Португалии, потому что постоянные южные ветры должны были оттеснить их на север.

Ночь обещала быть спокойной. Каравелла быстро бежала вперед по огромным волнам, катившимся с юга. Ветер дул в борт и вскоре настолько окреп, что пришлось зарифить часть парусов. «Нинья» была великолепным судном, в этом все убедились. Благодаря более тяжелому грузу, взятому на острове Санта-Мария, сейчас она держалась куда увереннее, чем во время недавнего шторма, когда в трюме было всего несколько бочек с водой.

К концу первой вахты, проходя мимо рулевого, адмирал узнал Санчо Мундо.

— С тех пор как начался шторм, ты не отходишь от руля, — приветливо обратился к нему Колумб. — Это не малая честь — провести корабль сквозь столь жестокие бури!

— Я тоже так думаю, сеньор адмирал, и, надеюсь, две доблы, которые пожалует мне ваше королевское высочество. будут вполне соответствовать по весу тяжести моей службы.

— Разве тебе мало одной чести, друг мой Санчо? — спросил дон Луис, всей душой привязавшийся к старому моряку, который его спас.

— Честь и почести, сеньор, слишком скудная пища для желудка бедняка. Одна добла для таких, как я, дороже двух герцогских титулов, потому что добла поможет мне завоевать уважение, а герцогский титул сделает из меня посмешище. Нет уж, ваше высочество, лучше набейте мне карманы золотом, а почести оставьте тем, кто до них охоч! Когда человеку приходится пробиваться в жизни, дайте ему, с чего начать, или, другими словами, заложите прочную основу, а уж тогда он может стать хоть рыцарем ордена святого Яго, если государю будет угодно внести его имя в их список.

— При всех твоих достоинствах, Санчо, для рыцаря ты не в меру болтлив, — строго заметил адмирал. — Следи за курсом! И не думай о доблах до окончания плавания!

— Премного благодарен, сеньор адмирал! А в доказательство того, что мои глаза не дремлют, когда работает язык, я прошу ваше высочество, а заодно и кормчих взглянуть вон на те облака, что собираются на юго-западе, и подумать о том, что они нам сулят.

— Клянусь, он прав, дон Христофор! — воскликнул Бартоломе Ролдан, стоявший неподалеку. — Облака самые зловещие, они похожи на те, что приносят с собой белый африканский шквал.

— Следи за ними, следи, бога ради, добрый Бартоломе! — поспешно приказал Колумб. — Поистине, мы слишком уверовали в свое счастье и перестали наблюдать за небом. Какая преступная небрежность! Вызовите Висенте Яньеса и всех людей наверх: они могут понадобиться.

Колумб быстро поднялся на ют, откуда было удобнее наблюдать за облаками и океаном. Буря надвигалась стремительно и от этого казалась особенно грозной. Все вокруг затянуло белым, похожим на дым туманом, и не успел адмирал оглядеться, как с грохотом налетел первый шквал — словно табун лошадей промчался по деревянному гулкому мосту. Океан взревел, и буря обрушилась на маленькое суденышко, как стая разъяренных демонов, решивших во что бы то ни стало не допустить возвращения «Ниньи» со столь славными известиями.

Когда налетел первый шквал, послышался гром, как от орудийного залпа: это был треск парусов «Ниньи», сорванных ветром. Каравелла легла на борт так, что едва не коснулась реями волн; на мгновение у всех захватило дух, а самые опытные моряки уже решили, что судно перевернется. Так бы оно и случилось, если бы на мачтах уцелел хоть один парус. Но Санчо успел вовремя повернуть судно по ветру, поэтому «Нинья» выпрямилась и чуть ли не по воздуху понеслась вперед, гонимая бурей.

Однако это было только начало. Разыгравшийся шторм намного превосходил по силе тот, от которого они недавно едва спаслись. В первые часы ужас и отчаяние парализовали команду: никто ничего не делал и даже не пытался бороться. Корабль мчался по ветру — крайнее средство, к которому прибегают в таких случаях моряки. Последние клочья парусов были сорваны с реи: буря избавила людей от необходимости крепить их. В этом безвыходном положении отчаявшиеся моряки снова обратились к молитвам, и снова адмиралу пришлось Дать обет, что он совершит паломничество к могиле еще одного святого. Кроме того, вся команда пообещала по возвращении в Испанию провести первую субботу в посте на хлебе и воде. — Просто удивительно, дон Христофор, как часто выпадает вам эта доля! — заметил Луис, когда они с адмиралом остались одни на корме. — Уже трижды провидение избирало вас своим орудием для принесения покаяний и обетов! Видно, такая уж ваша великая судьба!

— Скажите лучше, что такое уж мне наказание за великие грехи! — отозвался Колумб.

— Вы полагаете, нам грозит опасность?

— Да, и самая страшная с тех пор, как мы отплыли изПалоса. Нас несет к земле, до нее осталось не более тридцати лиг, а шторм, как вы сами видите, все крепчает. Хорошо еще, что ночь уже на исходе: может быть, с рассветом мы что-нибудь сумеем предпринять.

Рассвет пришел, как всегда, в положенный час, ибо какие штормы ни бушуют на морях и океанах, земля неуклонно совершает свой суточный кругооборот. Однако утро не принесло изменений: небо и океан соперничали в неистовстве. Подгоняемая свирепыми шквалами, «Нинья» мчалась среди хаоса волн, с каждым мгновением приближаясь к земле.

Вскоре после полудня появились первые признаки близости материка; теперь уже никто не сомневался, что каравеллу гонит к берегам Европы. Но пока вокруг ничего не было видно, кроме бушующего океана и черных туч, сквозь которые пробивался странный призрачный свет, какой бывает во время грозы. Солнце заходило, так и не выглянув из-за туч, и место его захода можно было определить только по компасу. И снова ночь опустилась на бешеное зимнее море, где маленькая каравелла казалась покинутой всеми, без света дня и без надежды на спасение. В довершение всех бед волны становились все выше, и тонны воды ежеминутно обрушивались на палубу маленького судна, ломая решетки люков и срывая с них ненадежное прикрытие из просмоленной парусины.

— Это самая страшная ночь из всех пережитых нами, сын мой Луис, — проговорил Колумб примерно через час после заката, когда вокруг уже царила непроглядная тьма. — Если мы и ее переживем, можно считать, что нас хранит сам господь!

— Однако вы спокойны, сеньор, так спокойны, словно в душе и не сомневаетесь в счастливом исходе.

— Моряк, который не умеет управлять своими нервами и голосом даже в минуты крайней опасности, напрасно стал моряком.

— Если мы погибнем, сеньор, наша тайна останется в руках португальцев! — воскликнул дон Луис. — Ведь, кроме нас, ее знают только они, потому что на возвращение Мартина Алонсо вряд ли можно надеяться.

— Да, и это меня печалит. Я сделал все, чтобы наши государи сохранили свои права на новые владения. А в остальном положимся на волю божью.

Едва успел Колумб договорить, как послышался тревожный крик: «Земля! » Сколько раз это слово вызывало взрывы восторга, но теперь оно таило в себе новую опасность. Хотя ночь была темная, временами мгла на одну-две мили вокруг корабля словно редела, и можно было достаточно ясно различить впереди очертания береговой линии.

Колумб и дон Луис, чтобы лучше разглядеть берег, поспешили на нос каравеллы, несмотря на то что при таком шторме даже этот простой переход грозил смертью. Земля была так близко, что все на борту более или менее отчетливо слышали рев и грохот прибоя. Без всякого сомнения, это была Португалия, но приставать к берегу, не зная своего точного местоположения и не видя гавани, означало верную гибель. Оставалась единственная возможность: повернуть каравеллу в открытое море и постараться продержаться там до рассвета. Колумб отдал приказ, и Висенте Яньес тотчас приступил к его исполнению, насколько это было в его силах.

Ветер заходил в корму с правого борта, и каравелла шла на восток со сносом румба на два к северу; теперь нужно было повернуть ее так, чтобы она легла курсом на север, с таким же сносом на запад. Судя по изгибу береговой линии, такой маневр позволил бы судну продержаться несколько часов в безопасном расстоянии от скал. Но осуществить этот маневр без парусов было невозможно, и Колумб приказал поставить фок. Первый удар ветра в развернутую парусину потряс все судно, словно шквал хотел вырвать фок-мачту из гнезда. Затем наступила мертвая тишина, корпус «Ниньи» так накренился, что сам сделался как бы парусом. Воспользовавшись благоприятным моментом, Санчо и его помощник закрепили шкоты паруса. Когда маленькая каравелла выпрямилась и ветер наполнил парус, судно потряс новый удар, словно коня, остановленного на полном скаку. Но теперь «Нинья» медленно поворачивала в открытое море и вскоре уже неслась среди бушующих волн, грозивших поглотить ее в любое мгновение.

Дон Луис стоял, привалившись к косяку отведенной для женщин каюты, когда рядом вдруг послышался нежный голос:

— Луис! Ах, Луис, Гаити лучше… Маттинао лучше! Здесь плохо, Луис, плохо!

Это была Озэма, которая поднялась со своей койки, чтобы взглянуть на ревущий океан. В начале плавания, при спокойной погоде, Луис часто виделся с туземцами, и у него устано вились с ними прекрасные отношения. Хотя Озэма и не могла до конца освоиться со своим новым положением, Луиса она всегда встречала с искренней радостью. Ее успехи в испанском языке изумляли даже ее учителя. Впрочем, он тоже преуспел: чтобы лучше обучать Озему, Луис выучил почти столько же слов ее родного языка, сколько она — испанских. Так они обычно и беседовали, прибегая по мере надобности то к одному, то к другому языку. Поэтому в дальнейшем мы будем давать просто перевод их разговоров.

— Бедняжка Озэма! — проговорил Луис, ласково поддерживая девушку, чтобы жестокая качка не сбила ее с ног. — Конечно, тебе жалко Гаити, мирного покоя родных лесов.

— Там Каонабо, Луис!

— Да, правда, девочка, но даже Каонабо не так страшен как ярость разбушевавшихся стихий.

— Нет, нет, нет! Каонабо очень плохой! Обидел Озэму. Нет Каонабо, нет Гаити!

— Ты почти обезумела от страха перед этим вождем карибов. Слушай, Озэма, у тебя тоже есть бог, как и у нас, христиан, и ты должна ему верить, как верим мы: только он сейчас может тебя защитить.

— Что это — защитить?

— Позаботиться о тебе. Чтобы никто тебя не обижал. Позаботиться о твоей жизни и счастье.

— Луис защитит Озэму. Так он обещал Маттинао, так обещал Озэме, так обещал сердцу.

— Милая девушка, так я и сделаю, насколько это будет в моих силах. Но как я могу защитить тебя от бури?

— Что сделал Луис с Каонабо? Прогнал его, убил индейцев, заставил всех бежать!

— Это было нетрудно для испанского рыцаря с добрым мечом и щитом, но перед бурей я бессилен. Нам остается только одна надежда — на бога.

— Испанцы сильнее, у них сильный бог.

— Есть только один бог, Озэма. Помнишь, ты обещала поклоняться только ему и принять крещение, когда мы вернемся в Испанию!

— Бог? Хорошо. Озэма обещала, Озэма сделает. Она уже любит бога Луиса.

— Ты видела крест, Озэма, и ты обещала целовать его и молиться ему.

— Где крест? Не вижу креста. Где он? На небесах или здесь? Покажи Озэме крест, покажи сейчас крест Луиса, который Луис любит.

Юноша всегда носил на груди прощальный подарок Мер седее. Он достал маленький крестик, усыпанный драгоценными камнями, в страстном порыве прижал его к своим губам, а затем протянул индианке.

— Смотри, — сказал он, — это крест. Испанцы чтят его и молятся на него.

Девушка поняла почти все. Дон Луис помог ей надеть цепочку на шею, и вскоре крестик покоился на ее груди. Чтобы уберечь гаитянок от холода, а также из соображений приличия, адмирал приказал сшить им свободные платья из бумажной ткани. В складках такого платья, которое совершенно скрывало ее чудесную фигуру, Озэма и спрятала драгоценный крестик, нежно прижимая его к сердцу. Ведь это был подарок Луиса! Что же касается юного испанца, то он хотел дать ей символ веры лишь на время грозной опасности.

Озэма никак не могла освоиться с непривычной одеждой. Когда молодой человек помогал ей надеть крестик, судно вдруг резко накренилось и, чтобы удержать девушку от падения, он обхватил ее за талию. То ли подчиняясь движениям каравеллы, которая ныряла так, что даже матросы не могли держаться на ногах, то ли по доброте душевной, но Озэма не оттолкнула его и не рассердилась за такую вольность — единственную, которую Луис допустил за все время! С детской доверчивостью склонилась она в объятия того, с кем хотела провести всю жизнь. Положив голову ему на грудь, Озэма не отрывала глаз от лица юного графа.

— Озэма, неужели эта страшная буря тебя не пугает? Я так боялся за тебя, а ты как будто совсем не тревожишься!

— Озэма счастлива. Не хочет Гаити, не хочет Маттинао, ничего не хочет. Теперь Озэма счастлива.

— Милая, чистая душа! Пусть никогда ты не узнаешь горя!

— Крест — «мерседес», Луис — «мерседес»! Луис, Озэма, крест — навсегда!

В это мгновение «Нинья» опять нырнула, и резкий толчок заставил Луиса разжать объятия, иначе он вместе с Озэмой покатился бы к подветренному борту, где стоял Колумб, стараясь хоть немного укрыться от ярости шторма. Когда юноша поднял голову, он увидел, что Озэмы уже нет и что дверь каюты закрыта.

— Как там наши подопечные, Луис, очень напуганы? — спокойно спросил Колумб; несмотря на то, что все его мысли были поглощены бедственным положением каравеллы, ничто не укрылось от его глаз. — Правда, они не из трусливых, но в такой шторм даже амазонка может испугаться!

— Они не боятся, сеньор, но я думаю, это потому, что они ничего не понимают. Цивилизованный человек стоит настолько выше этих туземцев, что все они, мужчины и женщины, свято верят в нас и ничего не опасаются. Я только что дал Озэме крест и сказал, чтобы она возложила на него свои надежды.

— Вы правы. Кажется, нам только это и остается!.. Эй, Санчо, когда затихает, держи нос каравеллы как можно ближе к ветру! Каждый дюйм от берега — лишний шаг к спасению! Последовал обычный ответ рулевого, и разговор оборвался. Ярость волн, захлестывавших «Нинью», которая буквально чудом держалась на поверхности океана, требовала полной сосредоточенности всего экипажа.

Так прошла ночь. Когда рассвело, зрелище зимнего шторма оказалось еще страшнее. В тот день солнце так и не выглянуло, туман висел низко и был так густ, что, казалось, само небо опустилось над океаном, покрытым сплошной пеленой белой пены. Вскоре справа по борту был замечен высокий и близкий берег; более опытные моряки сразу узнали скалы Лиссабона. Убедившись, что это действительно так, адмирал приказал повернуть к берегу и идти к устью реки Тахо. До него было недалеко, каких-нибудь миль двадцать, однако необходимость двигаться в бурю по ветру ставила судно в такое положение, что перед ним бледнели все пережитые опасности. Даже враждебное отношение португальцев было забыто или, во всяком случае, отошло на второй план; оставался единственный выбор — гавань или кораблекрушение. Теперь куда больше значил каждый выигранный дюйм!

Сам Висенте Яньес стал к рулю, чтобы следить за ходом судна внимательным и опытным глазом. В такую бурю можно было поставить только самый нижний парус, да и тот пришлось глухо зарифить.

Маленькая каравелла мчалась вперед, подгоняемая штормом. Она то погружалась в бездну, где не было видно ни земли, ни горизонта — лишь грозные стены гигантских валов да тучи над головами, — то словно из безмолвной темной пещеры вылетала навстречу реву и свисту обезумевших стихий. Это были самые опасные мгновения. Когда легкая скорлупка «Ниньи» поднималась на гребень волны, бешеный ветер пытался сбросить ее вниз, и казалось, что следующий вал обязательно накроет каравеллу. Лишь бдительный глаз Висенте Яньеса и твердая рука Санчо каждый раз помогали судну ускользнуть от рокового удара. Однако волны все же перекатывались иногда через палубу с грохотом водопада, так что всей команде пришлось укрыться на корме.

— Теперь все зависит от парусов, — вздохнув, проговорил Колумб. — Если они выдержат, пока мы идем прямо по ветру, мы спасены; когда повернем, будет легче. Но мне кажется, что ветер сейчас слабее, чем ночью.

— Похоже на то, сеньор! Кажется, мы уже подходим к тому месту, которое вы указали.

— Держи вон на тот скалистый мыс. Если нам его удастся обогнуть, мы в безопасности. Если нет, то все найдем здесь могилу.

— Каравелла идет послушно, и я не теряю надежды.

Час спустя земля была уже так близко, что можно было различить людей, суетившихся на берегу.

Бывают мгновения, когда моряки как бы находятся между жизнью и смертью и одинаково ясно видят и то и другое: с одной стороны — крушение и гибель, с другой — желанную безопасность. По мере того как судно постепенно продвигалось все ближе и ближе к берегу, грохот прибоя становился все слышнее. Зрелище валов, разбивавшихся о скалы, внушало ужас. Временами можно было видеть, как целые фонтаны брызг и пены взлетали над камнями и уносились ветром далеко в глубь суши

Лиссабон расположен лицом к лицу с Атлантическим океаном: его не защищают ни острова, ни отмели, да и вообще португальское побережье, пожалуй, самое открытое во всей Европе. Особенно страшны здесь юго-западные штормы, когда волны, разгулявшись на океанских просторах, обрушиваются на берег с ужасающей силой. Но этот шторм был необычен даже для Атлантики. В такое время года океан вообще редко бывает спокоен, а сейчас не успев утихнуть после одной бури, он вновь начинал бурлить под порывами нового шторма, и беспорядочное волнение создавало большую опасность для судов, особенно таких маленьких, как «Нинья».

— Кажется, дело идет на лад, дон Христофор! — воскликнул Луис, когда каравелла приблизилась к мысу на пушечный выстрел. — Еще десять минут такого хода, и мы его обогнем!

— Вы правы, сын мой, — спокойно ответил адмирал. — Но, если нас, не дай боже, выкинет вон на те скалы, от «Ниньи» через пять минут не останется и двух досок… Одерживай, одерживай, добрый Висенте, еще немного, а потом спускайся! Только бы выдержал парус, и мы его обогнем, Луис! Взгляните на берег, и вы увидите, как мы продвигаемся.

— Вижу, сеньор. Но мы идем так близко от мыса, что просто страшно!

— Не бойтесь: самый рискованный курс зачастую самый безопасный. Здесь у берега глубоко, а осадка у нас небольшая.

Все смолкли, затаив дыхание. Каравелла мчалась к мысу с устрашающей скоростью. Полоса клокочущей у скал воды и белой пены приближалась с каждым мгновением. Почти коснувшись ее бортом, «Нинья» птицей пронеслась мимо и через пять минут уже шла к устью Тахо, открывшемуся прямо по курсу. Теперь можно было убрать грот. Все страхи остались позади, моряки знали, что впереди их ждет надежная гавань.

Так завершилось это величайшее в истории плавание. Правда, потом пришлось совершить переход из устья Тахо до Палоса, но расстояние это было ничтожно по сравнению с пройденным, и каравелла пробежала его без всяких происшествий. Колумб осуществил свой необъятный замысел, и его успех перестал быть тайной. Как его встретили в Португалии и о том, что произошло в Лиссабоне, говорить не стоит — все это достаточно известно [76] . 4 марта он стал на якорь в устье Тахо, а 13-го отплыл, держа курс на Палое. Утром 14-го числа «Нинья» обогнула мыс Сан-Висенте и повернула на восток при легком северном ветре. А 15 марта вскоре после восхода солнца каравелла миновала отмель Сальтес и вошла в родной порт, завершив тем самым беспримерное плавание, продолжавшееся двести двадцать четыре дня.

Глава XXVI

Однажды вечерком в кругу подруг

Она выслушивала свеженькую сплетню,

Как вдруг в дверях раздался громкий стук,

И в дом ввалился бравый парень с плетью,

С индийским удивительным платком

На бычьей шее, в шапке пирожком,

В матросской куртке с золотым шитьем,

На каждом башмаке большая пряжка

Начищенным сверкала серебром

— Ну что за парень! Обмерла бедняжка…

Микль. «Жена моряка» [77]

Несмотря на величие замысла, лежавшего в основе описанного нами путешествия, несмотря на то, что осуществление его требовало огромного упорства и самоотверженности, а успех сулил ни с чем не сравнимые выгоды, в свое время подвиг Колумба не привлек особого внимания, пока не стали известны его результаты. Всех гораздо больше волновали повседневные мелочи и заботы о собственном благополучии. Дело в том, что всего за месяц до соглашения с Колумбом Фердинанд и Изабелла подписали достопамятный эдикт об изгнании евреев [78] , и это выселение огромной части испанских граждан было само по себе столь значительным событием, что оно заставило всех забыть о сомнительной экспедиции, опиравшейся на какие-то гадательные расчеты пусть даже и выдающегося мореплавателя.

Последний день июля был крайним сроком, когда преследуемые за свою веру евреи должны были отправиться в изгнание. Этот крайний срок почти день в день совпал с выходом эскадры Колумба из Палоса, и неудивительно, что всеобщее внимание сосредоточилось на более значительном событии, которое можно было назвать народным бедствием. Выселение евреев походило на их исход из Египта. Все дороги были переполнены толпами несчастных, многие брели, сами не зная куда.

Король и королева покинули Гранаду еще в мае, два месяца пробыли в Кастилии и к началу августа переехали в Арагон; они уже были там, когда эскадра Колумба вышла в море. В Арагонском королевстве супруги задержались до конца лета для завершения важных государственных дел.

В октябре королевская чета посетила мятежную Каталонию, и двор всю зиму провел в Барселоне. Здесь их задержали непредвиденные обстоятельства. 7 декабря на жизнь Фердинанда было совершено покушение: убийца нанес ему опасную, хотя и не смертельную рану в шею. В течение нескольких недель, когда жизнь короля находилась под угрозой, Изабелла не отходила от его постели, ухаживая за Фердинандом как любящая и преданная жена. В те дни она думала только о своем супруге, не помышляя ни об экспедиции, ни о возможном расширении своих владений. Затем началось длительное расследование дела о покушении. Как водится, был заподозрен заговор, хотя история доказывает, что по большей части в таких случаях не бывает ни заговоров, ни сообщников и что все эти посягательства на жизнь государей чаще всего объясняются фанатизмом отдельных лиц.

Изабелла терзалась угрызениями совести при мысли о страданиях, на которые она обрекла евреев в своем религиозном рвении, но затем ее отвлекли заботы о муже. Фердинанд поправлялся медленно. Его болезнь и постоянные государственные дела заставили даже королеву на время забыть об экспедиции Колумба. Что же касается недоверчивого Фердинанда, то он давно уже распростился с золотом, потраченным на эту затею, как с деньгами, выброшенными на ветер.

В положенный срок пришла благоуханная южная весна, и к концу марта плодородная Каталония зазеленела.

Вот уже несколько недель, как Фердинанд снова принялся за государственные дела. Избавившись от опасений за здоровье супруга, Изабелла тоже вернулась к своим привычным заботам и обязанностям милосердной государыни. Последние события отвратили ее от придворной пышности и суеты. Изабелла всегда стремилась к тихой семейной жизни, к которой имела природное расположение, однако теперь королеве приходилось проводить со своими детьми и приближенными даже больше времени, чем ей бы хотелось. Ближайшей ее подругой по-прежнему оставалась маркиза де Мойя, поэтому и Мерседес тоже часто видела королеву или играла с ее детьми.

В тот вечер в конце марта во дворце был устроен малый прием. Радуясь возможности избежать всей этой суеты, Изабелла удалилась в свои покои, где для дружеской беседы собралось ее маленькое общество. Было уже близко к полуночи; король, по обыкновению, работал рядом в своем кабинете. Кроме членов королевской семьи, доньи Беатрисы и ее прелестной воспитанницы, у королевы находились архиепископ Гранады, а также Луис де Сантанхель и дон Алонсо де Кинтанилья — последних двух пригласил архиепископ, чтобы в присутствии Изабеллы обсудить один вопрос, касающийся церковных финансов. Но с делами было уже покончено, и королева милостиво беседовала с членами своего маленького кружка.

— Есть ли какие-нибудь новые известия об этих несчастных заблудших евреях, сеньор архиепископ? — спросила Изабелла, чье доброе сердце все еще заставляло ее сожалеть о жестокости, на которую она решилась во славу церкви, уступив настояниям своего исповедника. — Пусть помогут им наши молитвы, если соображения политики и долга потребовали их изгнания! [79]

— Сеньора, — ответил Эрнандо де Талавера, — они наверняка служат сейчас маммоне где-нибудь среди турок или мавров, как делали это раньше в Испании. Ваше высочество не должно заботиться об этих потомках врагов господа нашего. Если они и страдают сейчас, то несомненно страдают справедливо — за смертные грехи своих отцов! Спросите лучше у сеньоров Сантанхель и Кинтанильи о судьбе их любимца генуэзца Колумба. Когда, наконец, он вернется и приведет к нам за бороду великого хана?

— Мы ничего не знаем о нем с тех пор, как он покинул Канарские острова, — коротко ответил Сантанхель.

— Канарские острова? — воскликнула королева, несколько удивленная. — Разве оттуда были получены какие-нибудь вести?

— Только устные, сеньора. Насколько я знаю, писем в Испанию еще не приходило. Однако в Португалии ходят слухи, что адмирал заходил на Гомеру и на Гран-Канарию, где у него, видимо, возникли какие-то затруднения, а оттуда вскоре направился прямо на запад. С тех пор ни об одной из его каравелл нет никаких известий.

— Но уже из этого видно, сеньор архиепископ, — прибавил Кинтанилья, — что мелкие затруднения не остановят мореплавателей и не заставят их вернуться.

— Еще бы! После того как генуэзский авантюрист получил от вашего высочества звание адмирала, он не будет спешить с ним расстаться! — рассмеялся прелат, которого не слишком смущало благосклонное отношение королевы к Колумбу. — Кто же станет отказываться от высокого звания, власти и почестей, когда есть возможность их сохранить? Ведь для этого достаточно держаться подальше от того, кто тебе их дал!

— Вы несправедливы к генуэзцу, святой отец, и судите о нем слишком строго, — заметила королева. — По правде говоря, я еще не слыхала о том, что Колумб заходил на Канарские острова, но я рада, что он благополучно до них добрался. Моряки говорят, что нынешняя зима была на редкость суровой, не правда ли, сеньор Сантанхель?

— Да, ваше высочество, очень! Я слышал, как здесь, в Барселоне, моряки клялись, что такой еще не бывало на их памяти. И, если Колумба постигнет неудача, я думаю, это послужит ему оправданием. Впрочем, он, наверно, уже далеко от всех здешних бурь и штормов.

— Только не он! — воскликнул архиепископ. — Вот увидите, он просто отсиживается в какой-нибудь безопасной африканской гавани. И нам еще придется из-за него объясняться с доном Жуаном Португальским!

— А вот и король, — прервала его Изабелла. — Спросим его мнения! Он уже давно не упоминал имени Колумба. Вы еще помните нашего генуэзского адмирала, дон Фердинанд?

— Прежде чем отвечать на вопрос о событиях, столь отдаленных, позвольте спросить, что происходит здесь сейчас? — с улыбкой проговорил король. — Давно ли ваше высочество собирает придворных и дает приемы после полуночи? — Какой же это прием, сеньор? Здесь только наши дети, Беатриса со своей воспитанницей, наш добрый архиепископ и эти двое ваших преданнейших слуг!

— Согласен, но вы забыли о своей приемной и о тех, кто там ждет вашего соизволения войти.

— Сейчас там никого не может быть! Вы, наверное, шутите, ваше высочество?

— В таком случае, ваш собственный паж дон Диего де Бальестерос сказал мне неправду. Не желая вас беспокоить в столь поздний час, он явился ко мне и доложил, что какой-то человек странного вида и поведения проник во дворец и требует свидания с королевой, невзирая на неподходящее время. Человек этот ведет себя так необычно, что я приказал его впустить и сам пришел, чтобы присутствовать при вашем разговоре. Паж говорит, будто этот человек клянется, что все часы в сутках одинаковы и что ночь так же, как и день, создана на потребу людям!

— Дорогой дон Фердинанд, может быть, здесь кроется измена?

— Не бойтесь, Изабелла, убийцы не так уж смелы, а, кроме того, шпаги этих сеньоров послужат нам надежной защитой. Но чу! Я слышу шаги. Сохраняйте спокойствие, неизвестно, чем еще это кончится!

Дверь открылась, и перед королевской четой предстал, Санчо Мундо. Его причудливое одеяние рассмешило и удивило присутствующих. Придворные смотрели на него с изумлением, которое все возрастало, ибо бравый моряк нацепил на себя все украшения, привезенные им из так называемой Индии, в том числе и два золотых обруча. Одна Мерседес сразу догадалась, что это за человек. Она невольно вскочила, всплеснула руками и не удержалась от негромкого возгласа. Это не укрылось от внимания королевы, которая теперь тоже все поняла. Она встала и, уже ничего не опасаясь, проговорила:

— Я Изабелла, твоя королева! А ты посланец генуэзца Колумба, не так ли?

Санчо стоило больших трудов проникнуть во дворец и добиться приема, но теперь, когда все было в порядке, он взялся за дело с обычным своим хладнокровием. Прежде всего он упал на колени, как его научил Колумб. Мы уже говорили, что на Кубе и на Гаити Санчо настолько пристрастился к табаку, что мог считаться первым европейцем, который научился у туземцев жевать это ароматное растение. Привычка эта за ним так и осталась, поэтому даже сейчас, прежде чем ответить на вопрос королевы, он, не меняя положения, сунул кусочек табачного листа в рот. Затем, как следует отряхнувшись, потому что на нем был самый лучший его наряд, моряк приготовился отвечать.

— Сеньора, донья, ваше высочество, — с чувством заговорил он. — Любой узнал бы вас с первого взгляда! Я Санчо Мундо с корабельной верфи, один из самых верных слуг и моряков вашего светлейшего высочества, уроженец и житель Могера!

— Я спрашиваю, тебя послал Колумб?

— Да, сеньора. Премного благодарен вашей королевской милости, что вы сами это сказали. Дон Христофор послал меня из Лиссабона через всю страну, полагая, что подлые португальцы скорее пропустят простого моряка вроде меня, чем какого-нибудь вашего курьера в высоких сапогах. Дорога прескверная, и на всем пути от конюшен Лиссабона до Барселонского дворца не нашлось ни одного приличного мула, на котором мог бы спокойно ехать уважающий себя христианин.

— Значит, у тебя есть письмо? — спросила королева. — Впрочем, что же еще может быть у такого человека, как ты!

— А вот тут ваше светлейшее высочество донья королева ошибается! Было еще кое-что, да только от моих добл, которые я взял в дорогу, не осталось и половины. Ей-ей, должно быть, харчевники принимали меня за герцога, судя по тому, как они меня обдирали!

— Дайте ему золота, добрый Алонсо, — проговорила королева. — Видно, он из тех, кто любит получать вознаграждение заранее!

Санчо спокойно пересчитал монеты, высыпанные ему в руку, и, когда их оказалось много больше, чем он надеялся, пришел к заключению, что дальше тянуть нет смысла.

— Отвечай, парень! — прикрикнул на него король. — Да не вздумай хитрить!

Резкий тон Фердинанда сразу подействовал на Санчо, хотя по правде говоря, ласковые слова и красота Изабеллы произвели даже на его грубую душу гораздо большее впечатление.

— Если ваше высочество изволит сказать, что ему угодно услышать, я отвечу с полной охотой.

— Где сейчас Колумб? — спросила королева.

— Последний раз я видел его в Лиссабоне. Но сейчас он наверняка уже в Палосе или где-нибудь неподалеку.

— В каких странах он побывал?

— В Сипанго, царстве великого хана, в сорока днях плавания от Гомеры. Страна эта прекрасная, полная всяких чудес… — Ты не смеешь, не можешь меня обманывать! Неужели мы должны верить тебе на слово?

— Если бы вы, ваше высочество, получше знали Санчо Мундо, вы бы не стали сомневаться. Я говорю вам, сеньора, и всем этим благородным рыцарям и дамам только чистую правду. Дон Христофор Колумб открыл эту страну по ту сторону земли, которая, как мы теперь знаем, кругла, словно шар, и которую мы обогнули. Он также открыл, что Полярная звезда бродит по небу, как кумушка, разносящая сплетни, а кроме того, он овладел островами величиной с Испании, где полным-полно золота и где наша святая церковь может обращать туземцев в истинную веру до скончания времен.

— Довольно, Санчо, дай мне письмо! Колумб не мог тебя прислать только с устным донесением!

Моряк не спеша развернул несколько тряпиц и бумажек, затем, по-прежнему стоя на коленях, протянул королеве послание Колумба, так что ей пришлось сделать несколько шагов вперед и самой взять письмо из его рук. Все это было настолько необычно и странно, новости, принесенные Санчо, казались такими невероятными, что никто не произнес ни слова: королева была единственным действующим лицом в этой сцене. Что касается Санчо, которому это важное поручение было доверено в надежде, что он с его ловкостью не попадет в тюрьму и не привлечет внимания разбойников, то бравый моряк, успешно справившись со своей задачей, спокойно откинулся на пятки — Колумб настрого приказал ему не вставать с колен, пока не будет дозволено, — и, вытащив полученные им золотые, снова принялся их не торопясь пересчитывать. Внимание всех присутствующих было обращено на королеву, поэтому на Санчо никто не смотрел.

Изабелла развернула письмо и начала жадно пробегать глазами строку за строкой. Послание Колумба, как обычно, было подробным и длинным, и, чтобы его прочесть, понадобилось немало времени. Пока она читала, никто не шевельнулся; все глаза были устремлены на лицо королевы. Сначала оно вспыхнуло от удовольствия, затем на нем отразились недоверие, изумление, радость и, наконец, молитвенный экстаз. Когда письмо было дочитано, Изабелла возвела глаза к небу, воздела руки и воскликнула:

— Не нам, а тебе, о господи, принадлежит вся слава этого чудесного открытия, все плоды великого свидетельства твоего милосердия и всемогущества!

Изабелла упала в кресло и залилась слезами. При этих словах своей царственной супруги с уст Фердинанда сорвалось негромкое восклицание. Он осторожно взял письмо из ее ослабевшей руки и принялся читать его медленно и с большим вниманием. Мало кто наблюдал хладнокровного короля Арагонского в таком волнении, как в эти минуты! Удивление на его суровом лице скоро сменилось нетерпением, пожалуй, далее выражением алчности, а когда он кончил читать, оно озарилось огнем ликования и торжества.

— Добрый Луис де Сантанхель, и вы, мой честный Алонсо де Кинтанилья! — воскликнул он. — Для вас это приятные вести. И даже вы, святой отец, им обрадуетесь, ибо они сулят церкви славные приобретения. Хотя вы не благоволили к генуэзцу, Колумб превзошел все наши ожидания! Он действительно открыл Индию, увеличил наши владения и расширил нашу власть до необозримых пределов!

Такая вспышка радости никак не вязалась с обычным обликом дона Фердинанда, и он сам это сознавал. Поэтому, чтобы не привлекать к себе внимания, он подошел к Изабелле, взял ее под руку и повел в свой кабинет. Выходя из комнаты, король жестом пригласил трех сановников последовать за ними для совета.

После их ухода в комнате остались, не считая Санчо, только инфанты, маркиза де Мойя и Мерседес; впрочем, королевские дочери почти сразу же удалились в свои покои. Бравый моряк по-прежнему стоял на коленях, вернее, сидел на пятках, и был настолько поглощен размышлениями о своей судьбе и своих богатствах, что почти не замечал происходящего.

— Ты можешь встать, друг мой, — обратилась к нему донья Беатриса. — Их высочества уже удалились.

Услышав это, Санчо с охотой изменил свою смиренную позу, тщательно отряхнул пыль с колен и огляделся вокруг с таким видом, словно осматривал горизонт на море.

— Судя по твоим речам и по тому, что Колумб доверил тебе свое послание, ты из его экипажа, не так ли, друг мой? — спросила маркиза.

— Можете быть в этом уверены, светлейшая сеньора! Чуть ли не все время я стоял у руля, всего в десяти шагах от места, которое так полюбилось адмиралу и сеньору Педро де Муньосу, что они покидали его, только чтобы поспать, да И то не всегда.

— Значит, сеньор Муньос тоже был с вами? — продолжала маркиза, сделав своей воспитаннице знак, чтобы та потерпела.

— Да, сеньора, а кроме него, был еще сеньор Педро Гутьерес и еще некий дон… как, бишь, его там звали… и все они втроем занимали не больше места, чем один обыкновенный человек. Простите, милостивая и прекрасная сеньора, говорят, где-то здесь, при дворе нашей доброй королевы, должна быть донья Беатриса де Кабрера маркиза де Мойя. Вы о ней не слыхали?

— Это я и есть, — отозвалась маркиза. — И у тебя ко мне должно быть письмо от этого сеньора де Муньоса, о котором ты говорил.

— Господи, теперь я не удивлюсь, что у знатных господ красивые дамы, а у бедных моряков такие жены, что им никто не позавидует! Стоит мне открыть рот, как вы уже наперед знаете все, что я хочу сказать. Слишком я глуп по сравнению с вами! Ей ей, самому дону Христофору, если он все-таки доберется до Барселоны, понадобится здесь вся его премудрость, чтобы не попасть впросак!

— Расскажи нам о Педро де Муньосе, раз уж он направил тебя ко мне.

— В таком случае, сеньора, я лучше расскажу вам о вашем храбром племяннике графе де Льера, которого на каравелле называли также Педро де Муньос, а еще — Педро Гутьерес, полагая, что первое имя ложное, хотя и второе было ничем не лучше.

— Значит, ты знал, кто такой мой племянник! — удивилась маркиза. — И многие были посвящены в его тайну?

— Конечно, сеньора! Во-первых — он сам, во-вторых — доя Христофор, в-третьих — я, в-четвертых — Алонсо Пинсон, если только он еще жив, в чем я весьма сомневаюсь. Кроме того, об этом знаете вы, и эта прекрасная сеньорита тоже, видимо, кое о чем догадывается.

— Достаточно! Я вижу, об этом знают немногие, хотя и не понимаю, почему он доверился простому матросу вроде тебя. Расскажи мне о моем племяннике. Он тоже прислал письмо? Если так, давай его скорее сюда!

— Сеньора, мой отъезд застиг дона Луиса врасплох, и он не успел ничего написать. Адмирал поручил его заботам принцев и принцесс, которых мы привезли с Эспаньолы, так что граф был занят по горло и не смог нацарапать даже записки, хотя желал бы отправить столь уважаемой тетушке, как вы, послание на десяти листах!

— Принцы и принцессы? Кого же ты награждаешь столь громкими титулами, друг мой?

— Я говорю о тех высоких особах, которых мы доставили в Испанию, чтобы они засвидетельствовали свое уважение нашим государям. С мелкой рыбешкой мы не стали связываться, сеньора, и захватили только самых благородных принцев и самых прекрасных принцесс, какие нашлись там, на востоке.

— Ты действительно хочешь сказать, что с адмиралом прибыли особы столь высокого звания?

— Ну, конечно, сеньора! Одна из них такой редкостной красоты, что, пожалуй, затмит прекраснейших дам Кастилии. Это любимица и лучший друг дона Луиса

— О ком ты говоришь? — строго спросила донья Беатриса, пытаясь добиться прямого ответа. — Откуда она и как зовут эту принцессу?

— Зовут ее донья Озэма, а родом она с Гаити. Брат ее Маттинао — касик, или король, части той страны, сеньора Озэма — наследница трона, как его ближайшая родственница. Дон Луис и ваш скромный слуга были в гостях при дворе…

— Послушай, парень, что это за небылицы! Неужели граф де Льера не нашел себе другого товарища, чтобы отправиться ко двору?

— Думайте, что хотите, сеньора, но только это так же истинно, как то, что я сейчас нахожусь при дворе дона Фердинанда и доньи Изабеллы. Должно быть, вы знаете, светлейшая маркиза, что юный граф в свое время любил рыскать по свету с нами, моряками, и в одно из таких плаваний он повстречал некого Санчо Мундо из Могера. Я узнал его, но свято хранил тайну, и мы стали друзьями. Когда дон Луис отправился ко двору дона Маттинао, местного касика, что означает на восточном языке «его высочество», адмирал позвал Санчо, и Санчо отправился вместе с доном Луисом. И когда король Каонабо из горной страны напал на наших хозяев, чтобы похитить принцессу, донью Озэму, потому что принцесса отказывалась стать его женой, то графу де Льера и его другу Санчо, Мундо с корабельной верфи ничего не осталось делать, как сразиться с целой армией и обратить ее в бегство, одержав тем самым такую победу, какой далее наш король и государь дон Фердинанд не одерживал над маврами!

— А затем вы сами похитили принцессу! — насмешливо подхватила маркиза. — Друг мой Санчо с корабельной верфи, как ты сам себя называешь, басня твоя занимательна, но малоправдоподобна. И будь на то моя воля, честнейший Санчо, я бы приказала тебя хорошенько выпороть за такие шутки! Ты этого вполне заслужил!

— Он говорит то, что ему приказано, — робко заметила Мерседес тихим голосом. — Боюсь, сеньора, что в его словах больше правды, чем это кажется!

— Вам нечего бояться, прекрасная сеньорита! — воскликнул Санчо, на которого угроза маркизы не произвела никакого впечатления. — Потому что сражение это было на самом Деле, и победа тоже была одержана, и оба героя вышли из боя невредимыми. Светлейшая сеньора, от вас, как от тетки моего самого лучшего друга, я готов снести все, что угодно, — я хочу сказать: любые слова! Но подумайте о том, что гаитяне ничего не знали об аркебузе, с помощью которого мы разгромили Каонабо, и о том, что дон Луис одним своим добрым копьем рассеивал толпы мавров!

— Ну да, конечно, когда он сидел на коне в стальных доспехах, — по-прежнему насмешливо отозвалась маркиза, — тогда он мог сразить даже Алонсо де Охеду! А там?

— Вы действительно привезли с собой эту принцессу? — спросила Мерседес.

— Клянусь святой мессой и всеми святыми, какие значатся в календаре, светлейшая сеньора и сеньорита! И принцесса эта куда пригожее дочерей нашей доброй королевы, если это те самые девицы, что сейчас вышли отсюда.

— Прочь с глаз моих, плут! — воскликнула возмущенная донья Беатриса. — Ничего не хочу больше слышать! Удивляюсь, как мог мой племянник доверить такому пустомеле хоть какое-то поручение. Ступай и постарайся до утра научиться скромности, иначе даже сам адмирал не спасет твою спину от палок! Пойдем, Мерседес, время позднее, нам пора на покой.

Санчо остался один. Через минуту за ним пришел паж и отвел в комнату, предназначенную ему для ночлега. Старый моряк поворчал про себя, вспоминая обещания тетки дона Луиса, еще раз пересчитал свои доблы и уже совсем собрался лечь спать, когда тот же паж пригласил его для новой Сеседы.

В сущности, для Санчо было все равно, что день, что ночь, и он не стал возражать, особенно когда узнал, что его хочет видеть прелестная сеньорита, чье благородное лицо поразило даже его.

Мерседес ждала своего неотесанного гостя в маленькой приемной, куда удалилась, попрощавшись перед сном с маркизой. Когда моряк вошел, лицо ее пылало, глаза сверкали, и, будь Санчо хоть немного проницательнее, он бы понял, что прекрасная сеньорита до крайности встревожена и взволнована.

— Санчо! — обратилась к нему Мерседес, когда они остались одни. — Ты проделал долгий и трудный путь, и я прошу тебя принять это золото как слабое доказательство того, с каким вниманием я выслушала принесенные тобой вести.

— Сеньорита! — воскликнул Санчо, стараясь не смотреть на доблы, опущенные в его руку. — Надеюсь, вы не считаете меня корыстолюбцем! Доверие адмирала и возможность говорить с такими благородными дамами уже вознаградили меня сверх всякой меры!

— И все же деньги могут тебе понадобиться. От подарка дамы отказываться нельзя.

— В таком случае, я его приму, донья сеньорита, даже если бы этих добл было вдвое больше!

С этими словами Санчо решительно сунул монеты в тот же карман, где уже лежали золотые, выданные ему по приказу королевы. Мерседес очутилась в положении человека, который может узнать слишком много и боится воспользоваться своей властью; иными словами — сейчас она могла разрешить все свои сомнения, но именно это ее и пугало.

— Санчо, — заговорила наконец Мерседес, — ты совершил с сеньором Колумбом славное и необычайное путешествие и видел много такого, о чем мы, никогда не покидавшие Испании, и не догадываемся. Неужели все, что ты рассказывал об этих принцах и принцессах, правда?

— Чистейшая правда, сеньорита, какой не напишут историки. Когда сам побываешь в сражении или в каком-нибудь славном плавании, а потом услышишь, что об этом написано, только тогда и поймешь разницу между истиной и историей. Вот, скажем, отправился я…

— Оставь все прочие путешествия, добрый Санчо, расскажи мне только об этом! Действительно есть такие принц Маттинао и его сестра принцесса Озэма? Они в самом деле прибыли вместе с доном Христофором и доном Луисом в Испанию?

— Я этого не говорил, прекрасная сеньорита. Дон Маттинао остался управлять своим народом. Только его красавица сестра последовала за доном Христофором и доном Луисом в Палое.

— Последовала? Откуда же у адмирала и у графа де Льера такое влияние на царственных дам, что те вдруг сами бросили свою родину и «последовали» за ними в чужую страну?

— Конечно, сеньорита, для Кастилии, Португалии или даже для Франции все это может показаться удивительным. Но Гаити еще не христианское королевство, и принцесса там не выше знатной кастильской дамы, а если судить по нарядам, то, пожалуй, и ниже. Однако принцесса везде остается принцессой, а красавица — красавицей. Донья Озэма чудо как хороша! Она уже начала болтать на чистейшем кастильском наречии, словно воспитывалась где-нибудь в Бургосе или в Толедо. Да и не диво с таким учителем, как дон Луис! Она от него переняла немало: ведь он жил у нее во дворце, и никто им, можно сказать, не мешал, пока этот чертов дон Каонабо не явился за принцессой со своими приспешниками!

— Скажи, Санчо, эта принцесса христианка? — Господи, прости вашу невинную душу, донья сеньорита откуда ей быть христианкой? Она лишь вступила на пу спасения, да и то я думаю так потому, что видел у нее крест, правда совсем маленький, зато золотой, как и полагается: ведь его подарил ей такой богатый и благородный человек, как граф де Льера!

— Крест? — переспросила Мерседес, сдерживая дыхание и делая нечеловеческие усилия, чтобы Санчо не заметил ее волнения. — Значит, дону Луису удалось уговорить ее принять крест?

— Еще бы не удалось, сеньорита: крестик-то с драгоценными камнями! До этого дон Луис сам носил его на шее.

— А ты знаешь, что это за камни? Может быть, бирюза в золотой оправе?

— За золото я ручаюсь, а в драгоценных камнях я никогда толком не разбирался. Знаю только, что они голубее, чем небо Гаити. Донья Озэма называет его крест «мерседес». Должно быть, она полагает, что он спасет ее некрещеную душу.

— Неужели об этом крестике знают все до последнего матроса, раз даже такие люди, как ты, могут о нем судить и рядить?

— Простите, сеньорита, но на борту каравеллы, да еще в бурю, мне совсем иная цена, чем на суше, здесь, в Барселоне! Мы отправились в Сипанго, чтобы водрузить там святой крест и обратить туземцев в христианство, так что кому же судить о крестах, как не нам? А если говорить о донье Озэме, то она относилась ко мне с особым уважением, потому что я сражался за нее и спас ее от Каонабо. Вот она и показала мне этот крест, когда мы стали на якорь в устье Тахо, вернее, когда адмирал приказал мне доставить его письмо королеве. Донья Озэма целовала свой крестик, прижимала его к груди и говорила, что он «мерседес».

— Все это очень странно, Санчо! Что же, у этой принцессы есть свита, приличная ее званию и положению?

— Что вы, сеньорита! Вы забываете, что «Нинья» совсем маленькое суденышко, о чем говорит и ее название [80] . Куда бы мы поместили всех придворных сеньоров и дам? Да в них и не было нужды. Дон Христофор и дон Луис достаточно благородны, чтобы на время пути заменить свиту любой принцессе. А когда Озэма прибудет сюда, наша милостивая королева, наверно, сама позаботится обо всем, что ей необходимо. К тому же гаитянские дамы куда проще наших знатных испанок. Половина из них считает, что в жарком климате одежда вообще ни к чему!

Мерседес не верила своим ушам. Оскорбленная, она уже хотела отослать моряка прочь, однако любопытство и желание все выяснить до конца оказались сильнее.

— Итак, дон Луис де Бобадилья всегда находился рядом с адмиралом? — продолжала она расспрашивать. — Всегда был готов поддержать его и всегда был первым в минуты опасности?

— Сеньорита, вы расписываете графа так, словно сами были с ним с первого до последнего дня! Если бы вы только видели, как он расправлялся с воинами Каонабо, как не давал никому подступиться, защищая донью Озэму своим мечом, вы бы заплакали от восхищения, не пожалев ваших прекрасных глаз!

— Защищая донью Озэму своим мечом… Никого не подпускал… Значит, она была за его спиной?

— Да, сеньорита, за его спиной в расщелине скалы. Вы повторяете все слово в слово, точно в книгу глядите! Так оно и было, только донья Озэма не стала прятаться за скалой. Когда стрелы посыпались дождем, она бросилась вперед и заслонила графа, и враги опустили своп луки, боясь поразить ту, из-за которой сражались. Она спасла жизнь своему защитнику!

— Спасла его жизнь! Жизнь Луиса! Индейская принцесса спасла дона Луиса де Бобадилья!

— Вот именно. Благороднейшая девушка, да простится мне, что я запросто говорю о знатной особе. С тех пор граф не раз вспоминал об этом дне. Стрелы взвились, словно туча, и он уже боялся, что ему придется либо расстаться с жизнью, либо махнуть рукой на рыцарскую честь и удрать, если бы не мужество и решительность доньи Озэмы. Она добрая душа, поверьте мне, сеньорита! Вы сами полюбите ее, как сестру, когда увидите ее и узнаете.

— Санчо, ты говорил, что граф де Льера поручил тебе рассказать о нем своей тетке, — прервала его Мерседес, заливаясь румянцем, как утренняя заря. — А больше ни к кому он не давал тебе поручения?

— Нет, сеньорита!

— Ты уверен, Санчо? Подумай хорошенько! Может быть, он упоминал какое-нибудь женское имя?

— Кажется, нет, но клясться я бы не стал. Помнится, то ли он, то ли старый Диего, наш рулевой, говорили о некой Кларе, которая держит остерию здесь, в Барселоне: у нее, мол, всегда отменное вино! Только, пожалуй, это был скорее старый Диего, а не граф, потому что Диего только о вине и думает, а граф вряд ли знаком с этой Кларой.

— Можешь идти, Санчо, — проговорила Медседес слабым голосом. — Мы еще потолкуем завтра.

Санчо охотно откланялся и с удовольствием улегся спать, даже не подозревая, какое зло он причинил своей болтовней, в которой правда перемешалась с выдумками и преувеличениями.

Глава XXVII

Наш Мак-Гомер весьма учено

Вам растолкует по Бюффону

И в прозе и в стихах.

Что и шотландцы, как ни странно,

По сути дела — обезьяны,

Живущие в горах.

Лорд Джон Тауншед

Слух о возвращении Колумба и о его великих открытиях мгновенно распространился по всей Европе. Вскоре его путешествие стало считаться величайшим событием века. Еще много лет, пока Бальбоа не открыл Тихий океан [81] , все были уверены, что Колумб, идя на запад, доплыл именно до Индии и таким образом на опыте доказал, что земля круглая. Подробности его плавания, чудеса тех стран, где он побывал, их благодатная почва, мягкий климат, золото и разные диковинки, привезенные адмиралом в доказательство достигнутого им успеха, — все это служило темой для бесконечных разговоров, которые, казалось, никогда не иссякнут.

Много столетий испанцы стремились изгнать мавров с Пиренейского полуострова, но, когда наконец после долгой борьбы им это удалось, даже столь долгожданная победа не смогла затмить блеск небывалых открытий Колумба. Верующие радовались, мечтая о новых завоеваниях святой церкви, корыстолюбцы грезили о золотых россыпях, политики высчитывали, насколько возросла мощь Испании, ученые приветствовали торжество разума над невежеством и предрассудками, которое должно было еще больше ускорить развитие наук, а враги Испании удивлялись и выжидали, изнывая от зависти.

Послание Колумба возбудило жгучее любопытство и вызвало ликование, продолжавшееся несколько дней. К адмиралу был отправлен гонец с просьбой как можно скорее прибыть ко двору и с обещаниями всяческих наград. Имя Колум6а было у всех на устах, каждый истинный испанец гордился им и прославлял его. Сразу же был отдан приказ о подготовке новой экспедиции. Все только и говорили, что об открытиях и об их последствиях. Так пролетел месяц.

Наконец адмирал прибыл в Барселону в сопровождении большей части индейцев, вывезенных с открытых им островов. Ему была оказана высочайшая честь: Фердинанд и Изабелла приняли Колумба при всем народе, поднялись со своих тронов при его приближении и настояли, чтобы он сел в их присутствии, что разрешалось только особам королевской крови.

Затем адмирал дал отчет о своем плавании, показал привезенные с собою диковинки и поделился соображениями о будущих выгодах, какие принесут его открытия. Когда он закончил свою речь, все присутствующие упали на колени, дворцовый хор пропел благодарственную молитву и даже суровый Фердинанд прослезился от радости, благодаря небеса за столь неожиданный и великий подарок.

Долгое время Колумб пребывал на вершине славы. И, когда пришло время отправиться во второе путешествие «на восток», как тогда говорили, он отплыл, окруженный всеобщим уважением и почетом.

За несколько дней до прибытия адмирала ко двору в Барселоне неожиданно объявился дон Луис де Бобадилья. В другое время приезд молодого графа вызвал бы среди придворных толки и пересуды, но теперь все были настолько увлечены великими открытиями Колумба, что почти никто не обратил на юношу внимания. Однако присутствие его было все же замечено, и многие, пожимая плечами, с улыбкой, шепотком передавали друг другу, что он сошел с каравеллы, прибывшей из Леванта. Какое-то время придворные остряки даже подшучивали, опять же вполголоса, что граф де Льера тоже совершил путешествие «на восток»! Но все это как будто совсем не трогало нашего героя. Вскоре он вернулся к своим обязанностям при дворе и зажил как ни в чем не бывало.

В день торжественного приема Колумба Луис де Бобадилья тоже был в зале, облаченный в роскошные одежды, и никто даже из самых знатных дворян Испании не мог с ним соперничать в красоте и благородстве осанки. Было замечено, что Изабелла благосклонно улыбнулась Луису во время церемониального шествия, однако более рассудительные наблюдатели только покачивали головой. Любимица королевы маркиза де Мойя даже в столь радостный день была сурова и холодна, и причиной тому было, видимо, недостойное поведение се ветреного племянника. Лишь один человек смотрел на дона Луиса с нескрываемым восторгом: это был Санчо Мундо, который остался в Барселоне, чтобы принять участие в торжестве Колумба, и даже получил за свои заслуги разрешение присутствовать на приеме. Его пристрастие к табаку, неведомому растению, от которого он получал явное удовольствие, привлекало к нему всеобщее внимание. Чуть ли не двадцать придворных едва не отравились, пытаясь ему подражать! А после приема с ним приключился случай, который так характерен для духа эпохи, что о нем стоит рассказать подробно.

Церемония окончилась, и Санчо вместе с толпой уже выбирался из зала, когда его остановил человек лет сорока, хорошо одетый, с приличными манерами и спросил, не согласится ли Санчо принять участие в одном из скромных обедов в честь адмирала и его друзей. Санчо, для которого все эти празднества и почести были в новинку, разумеется, благосклонно согласился и вскоре оказался в одной из дворцовых комнат, где ради него собралось человек двадцать молодых дворян: в тот день в Барселоне каждый почитал за счастье, если ему удавалось заполучить хоть самого незаметного из спутников Колумба!

Едва Санчо вошел, как юные отпрыски знатных кастильских семейств обступили его со всех сторон, осыпая моряка похвалами и поздравлениями и нетерпеливо расспрашивая его спутника, которого называли то доном Педро, то сеньором Пьетро Мартире. Вряд ли стоит уточнять, что это был прославившийся впоследствии историк Пьетро Мартире, или Педро Мартир, итальянец по происхождению, которому Изабелла доверила воспитание и обучение придворной молодежи. Стремясь удовлетворить вполне понятное любопытство своих родовитых воспитанников и зная, что сам Колумб недостижим, он выбрал Санчо, руководствуясь известным принципом: за неимением лучшего обходятся тем, что есть под рукой.

— Поздравьте меня, сеньоры! — воскликнул Мартир, когда наконец получил возможность говорить. — Мой успех превзошел все наши надежды! Сам генуэзец и ближайшие его сподвижники сегодня в гостях у таких великих особ, что не нам с ними равняться. Но вот перед вами достойнейший рулевой Колумба и, несомненно, второй по значению человек на борту каравеллы; он согласился оказать нам честь и разделить с нами скромную трапезу. Я извлек его из толпы любопытных и даже не успел еще узнать его имя. Надеюсь, он сам себя назовет!

Санчо никогда не мог пожаловаться на недостаток находчивости, и у него вполне хватало природного ума, чтобы не остаться в дураках и не прослыть невеждой, хотя читатель уже знает, что до ученого мужа или глубокомысленного философа ему было весьма далеко. Поэтому сейчас он принял соответственно достойный вид и, уже поднаторев после тысячи расспросов, на которые ему пришлось отвечать за последний месяц, приготовился к роли человека, побывавшего в Индии.

— Меня зовут Санчо Мундо, сеньоры, — отрекомендовался бравый рулевой. — Иногда меня называют просто Санчо с корабельной верфи, но я бы хотел, чтобы меня звали Санчо Индейский, если только его милость дон Христофор не будет возражать, потому что он имеет на это больше прав, чем я.

Все хором запротестовали, утверждая, что он тоже имеет на этот титул полное право. И тут же все присутствующие начали наперебой представляться Санчо с корабельной верфи, называя самые громкие в Кастилии имена. Хотя у испанцев и не принят этот американский обычай, но в данном случае возможность покрасоваться и похвастаться титулами была слишком соблазнительна!

После этой церемонии, когда юные отпрыски родов Мендосы, Гусмана, де Серда, де Толедо и прочих удостоились чести познакомиться с простым моряком, вся компания перешла в залу, где стол ломился от явств, приготовленных искуснейшими поварами Барселоны. И, хотя любознательность молодежи часто брала верх над благовоспитанностью, ни один вопрос не мог отвлечь Санчо от занятия, к которому он питал почти религиозное благоговение, то есть от еды. А когда ему стали слишком докучать, он положил на стол вилку и нож и торжественно заявил:

— Сеньоры! Я считаю пищу даром божьим и полагаю, что грешно так много говорить, когда поставленные перед нами явства требуют, чтобы мы своими челюстями воздали хвалу тому, кто о нас позаботился. Я знаю, что дон Христофор держится того же мнения и все его спутники подражают своему любимому и славному адмиралу. Когда я закончу, тогда и поговорим, сеньоры идальго, и тогда — да поможет бог глупцам и невеждам!

После такой речи оставалось только ждать, пока Санчо насытится. Наконец он слегка отодвинулся от стола и заговорил, обращаясь к Педро Мартиру:

— Я, сеньор, конечно, человек не ученый, но то, что я видел, я видел, а то, что моряк знает, он знает не хуже доктора из Саламанки! Поэтому спрашивайте меня, бога ради, о чем хотите, однако знайте, что я буду отвечать как человек хоть и бедный, но честный.

Педро Мартир был человек ученый и хотел выведать у Санчо как можно больше, полагая, что сейчас важнее всего получить сведения, как говорится, из первых рук. Посему он и принялся задавать вопросы так же просто и прямо, как Санчо согласился на них отвечать.

— Хорошо, сеньор, — начал ученый муж. — Нам хотелось бы узнать очень многое. Прежде всего скажите, какое из чудес поразило вас больше всего в этом путешествии и оставило самый неизгладимый след?

— Полярная звезда! — не задумываясь, ответил Санчо. — Мы, моряки, всегда считали ее неподвижной, как собор в Севилье, но в это плавание все видели, как она переходила с места на место с непостоянством ветра!

— Поистине это чудо! — воскликнул Педро Мартир, не зная, что и думать. — Но, может быть, вы ошиблись, сеньор Санчо? Может быть, у вас просто нет навыка в наблюдении за светилами?

— Если не верите мне, спросите у дона Христофора! Когда был замечен этот «феномен», как его назвал адмирал, мы долго толковали о нем и оба решили, что в мире сем ничто не постоянно. Верьте мне, сеньор дон Педро, Полярная звезда не стоит на месте!

— Я спрошу об этом у преславного адмирала, — согласился из вежливости ученый. — А что удивило вас больше всего, сеньор Санчо, после Полярной звезды? Пусть научные вопросы разрешит будущее, я имею в виду обыденные явления.

Ответить на то было не так-то легко, и Санчо призадумался. В это время дверь отворилась, и в комнату, привлекая внимание своей мужественной красотой и пышностью наряда, вошел дон Луис де Бобадилья. Хор голосов приветствовал его, и сам Педро Мартир поднялся ему навстречу, всем своим видом выказывая радость и одновременно дружеский укор.

— Граф! — сказал он. — Я просил вас пожаловать сюда, хотя вы уж больше не воспитанник мой и можете не прислушиваться к моим советам. Но мне казалось, что для человека, который так увлекается путешествиями, как вы, было бы полезно и в высшей степени назидательно послушать о чудесах славной экспедиции Колумба. Сей достойный моряк, к тому же рулевой и несомненно один из доверенных спутников адмирала, согласился воспользоваться нашим скромным гостеприимством в столь славный день и сейчас рассказывает нам о самых интересных и примечательных событиях этого поразительного плавания. Сеньор Санчо Мундо, познакомьтесь с благородным Луисом де Бобадилья, который тоже немало постранствовал по морям!

— Зря беспокоитесь, сеньор, это и так видно с первого взгляда, — проговорил Санчо, отвечая неуклюжим, но почтительным поклоном на веселое приветствие графа де Льера. — Его сиятельство тоже был на востоке, как и я, с доном Христофором, только мы плыли туда разными путями, и ни он, ни мы так и не добрались до Катая. Знакомство с вами, ваше сиятельство, для меня большая честь. После подвигов благородного адмирала и ваших мореплавание должно теперь войти в моду. Если вам случится быть в окрестностях Могера, надеюсь, вы не пройдете мимо моих дверей, не постучавшись и не узнав, дома ли Санчо Мундо!

— Это я охотно обещаю, достойный кормчий, даже если придется сходить за тобой на верфь! — со смехом ответил дон Луис, подсаживаясь к столу. — Но прошу вас, сеньор Педро, продолжайте вашу беседу. Судя по тому, что я мельком слышал, она обещает быть весьма интересной!

— Я обдумал ваш вопрос, сеньоры, — важно продолжал Санчо. — Вы спросили, что меня больше всего удивило после Полярной звезды, которая там не стоит на месте. Отвечаю: отсутствие денег в Сипанго. Золота там достаточно, и просто непонятно, почему из него не чеканят доблы или какие-нибудь другие монеты! Ума не приложу, как они там обходятся без денег!

Все посмеялись над этой шуткой, затем Педро Мартир проговорил:

— Этот вопрос скорее относится к области государственной политики, а нас интересуют природные феномены. Что вы скажете о тамошних жителях? Что вас больше всего в них поразило?

— В тамошних жителях? Ну, самый удивительный из всех «феноменов» это, конечно, остров женщин [82] . Я знаю, что есть монастыри женские и монастыри мужские, но ни разу до этого плавания не слыхал, чтобы женщины или мужчины удалялись от мира на острова!

— Неужели это правда? Поразительно! И вы сами видели такой остров, сеньор? — послышались со всех сторон недоверчивые восклицания.

— Да, мы такой остров видели издалека, и слава богу, что не подошли ближе, потому что с меня вполне хватит одних могерских сплетниц, а тут целый остров — нет уж, увольте! И еще там есть одна чудная штука: хлеб у них растет в земле [83] , как коренья, — не правда ли, дон Луис?

— Откуда мне знать, сеньор Санчо, — расхохотался дон Луис. — Тебе это лучше известно! Я ведь в Сипанго не был и прибыл совсем с другой стороны. Так что отвечай на вопрос сам.

— И то правда, светлейший граф, прошу простить меня великодушно! "Да и что мне на вас ссылаться? Долг всякого видевшего — рассказать о том, что он видел, а всякого не видевшего — верить на слово. Надеюсь, мы все честно справимся с нашими несхожими обязанностями!

— А какое мясо едят индейцы? Такое же необычное, как их хлеб? — спросил молодой де Серда.

— Вот именно, благородный сеньор, потому что они там едят друг друга! [84] Правда, ни меня, ни дона Христофора на такие пиршества не приглашали, зная заранее, что мы не явимся, но мы от них достаточно наслышаны! Я даже подсчитал, что на острове Бохио за год съедают примерно столько же человек, сколько в Испании съедают быков!

Дружные возгласы возмущения прервали рассказчика, а Педро Мартир даже затряс головой, показывая, что не верит ни одному слову. Однако от Санчо он и не ожидал особенно ценных наблюдений и философских обобщений, а потому продолжал расспрашивать:

— Вы знаете что-нибудь о редких птицах, которых адмирал сегодня показывал их высочествам?

— Я видел их всех, сеньор, но лучше всего знаю попугаев. Умнейшие птицы, доложу вам! Они наверняка могли бы ответить на многие вопросы, которые мне задают здесь, в Барселоне!

— Я вижу, вы большой шутник, сеньор Санчо, — с улыбкой заметил ученый муж. — Ну что ж, дайте волю воображению и позабавьте нас выдумкой, если уж нам не суждено узнать ничего достоверного.

— Ради вас, сеньоры, я готов на все, клянусь святым Педро! Но с детства я так пристрастился к истине, что сейчас мне трудно ее приукрашивать. Я верю только в то, что видел, а в Индии я не мог закрывать глаза на разные чудеса, которые там встречаются на каждом шагу! Скажем, встретилось нам травяное море, и мы плыли через него не один день. Видно, все черти потрудились там, сваливая в воду всякую дрянь, чтобы помешать нам принести веру Христову несчастным дикарям. Мы прошли через эти травы скорее с помощью наших молитв, нежели парусов.

Молодые люди повернулись к Педро Мартиру, чтобы узнать, как он относится к такому утверждению. Но тот, несмотря на все свои суеверия, присущие людям того времени, видимо, не очень-то доверял россказням моряка, даже самолично побывавшего в Индии.

— Сеньоры! — спокойно и с достоинством вступил в разговор дон Луис. — Раз уж вас так интересует все, что касается Колумба, удостоенного высокого титула адмирала, я могу до некоторой степени удовлетворить ваше любопытство. Вы знаете, что я был хорошо знаком с доном Христофором еще до его плавания и что отчасти благодаря мне он был снова призван в Санта-Фе, когда уже хотел навсегда покинуть Испанию. По возвращении великого генуэзца в Барселону дружба наша возобновилась. Мы провели немало часов в задушевных беседах, обсуждая события этого достославного плавания. И, если хотите, я готов поделиться с вами всем, что узнал со слов самого адмирала.

Вся компания единодушно приняла это предложение, и Луис де Бобадилья приступил к рассказу, подробно останавливаясь на главных событиях путешествия и на том, что больше всего поразило мореплавателей или могло особенно заинтересовать его слушателей. Он говорил более часа, описывая острова, тамошнюю природу и богатства, действительные и воображаемые. Разумеется, далеко не все в его словах соответствовало истине — языка индейцев мореплаватели не знали, многое понимали неправильно, да и суждения самого Колумба бывали ошибочны, — по дои Луис рассказывал складно, ясно и весьма убедительно: ведь под видом того, что он якобы узнал от адмирала, наш герой делился собственными впечатлениями! Неудивительно, что красота и живость его описаний вызывали всеобщее восхищение. Далее Санчо был увлечен! И, когда дон Луис кончил, моряк, вскочив со своего места, восторженно воскликнул:

— Сеньоры! Каждому его слову вы можете верить, как святому Евангелию! Правдивее рассказать невозможно, даже если бы благородный сеньор видел все своими глазами! Отныне его рассказ будет моим рассказом, слово в слово. И, если мой святой покровитель не лишит меня памяти, я буду точно так же рассказывать об этом плавании любопытным кумушкам Могера, когда вернусь в сей благословенный город моего детства.

Престиж Санчо весьма заметно упал после рассказа дона Луиса. Педро Мартир заявил, что подобное описание достойно настоящего ученого, который сам участвовал в экспедиции. Старому моряку задали еще несколько вопросов, чтобы убедиться, совпадут ли его ответы с тем, что все только что услышали, однако из этой затеи ничего не вышло: громко протестуя, Санчо подтверждал каждое слово юного графа.

Трудно представить, как много принес дону Луису этот небольшой рассказ. В те дни достаточно было толково и точно пересказать слова, приписываемые Колумбу, чтобы снискать всеобщую известность. Педро Мартир, справедливо считавшийся человеком весьма знающим и достойным, везде и всюду превозносил нашего героя, и его знатные питомцы вторили ему со всем пылом увлекающейся молодости.

Слава генуэзца в те дни была так велика, что сияние ее распространялось на каждого, кто пользовался его расположением. Одного слуха о том, что Колумб счел графа де Льера достойным доверия и якобы поведал ему все то, о чем рассказал юноша, оказалось вполне достаточным, чтобы нашему герою простили тысячи причуд и недостатков, и мнимых и действительных. Видя его постоянно в обществе дона Христофора, ему даже стали приписывать всяческие достоинства, которых раньше в нем почему-то никто не замечал! Так дон Луис де Бобадилья благодаря своей решимости и предприимчивости кое-чего добился в глазах общества. А какова была бы его слава, если бы он объявил, что сам принимал участие в знаменитой экспедиции!

Однако как обернулось и к чему привело все это в его отношениях с Мерседес, будет видно из следующей главы.

Глава XXVIII

Улыбка, взгляд, малейшее движение —

Как солнца разгорающийся свет!

Не удержать прекрасного мгновенья,

Когда спешит прекраснейшее вслед

Уильям Мазон [85]

День торжественного прибытия Колумба в Барселону стал для королевы Кастильской одним из самых волнующих и счастливых дней ее жизни. Ведь это она поддержала великое предприятие своим авторитетом и своими средствами! Пожалуй, ни один монарх не получал еще такого высокого удовлетворения от завершенного им дела. Великолепные результаты полностью вознаградили все ее обдуманные и настойчивые усилия.

Когда затихли суета и треволнения этого шумного дня, Изабелла удалилась в свой кабинет и там, как обычно в таких случаях, упала на колени и возблагодарила провидение в горячей молитве. Она просила небо помочь ей в ее новых начинаниях и наставить ее как государыню и как христианку.

Поднявшись с колен, королева несколько минут сидела, склонив голову на руку, в глубокой задумчивости, когда тихий стук в дверь привлек ее внимание.

Звук был очень осторожен и едва слышен.

Во всей Испании лишь один человек мог позволить себе такую вольность. Изабелла встала, повернула ключ и впустила короля.

Едва прикрыв за собой дверь, Фердинанд остановился и с минуту молча смотрел на жену.

— Какое чудесное вознаграждение за столь малые усилия, не правда ли! — воскликнула королева, полагая, что муж думает о том же, что и она. — Целое государство со всеми его великолепными сокровищами и миллионами душ, которые будут спасены от вечного проклятия благодаря милости, столь же неожиданной для них, каким оказалось само их существование для нас! И все это такой ничтожной ценой!

— Вы всегда заботитесь о спасении душ, Изабелла! Впрочем, вы правы. Что значат почести и богатства мира сего по сравнению с вечным спасением и радостями небесными! Но, признаюсь, Колумб превзошел все мои ожидания. Он открыл перед Испанией такое будущее, что теперь трудно даже представить пределы ее могущества!

— Я думаю о миллионах несчастных индейцев, которые будут благословлять наше правление, о благотворном влиянии и утешении, которое принесет им святая церковь!

— Надеюсь, наш родственник и сосед дон Жуан Португальский не станет нам чинить препятствий в этом деле. Португальцы сами так жаждут открытий, что для них успех других государств — смертная обида. Говорят, они обращались к своему королю с какими-то коварными и опасными предложениями, когда наша каравелла уже стояла в устье Тахо.

— Колумб уверяет, — продолжала Изабелла о своем, — что у этих индейцев вообще нет веры! Значит, миссионерам не придется искоренять язычество. Они без труда донесут до этих простых душ откровение Евангелия.

— Надо полагать, адмирал знает, что говорит. По его расчетам, остров, который он назвал Эспаньолой, не уступает по размерам Арагону, Леону, Кастилии и Гранаде, вместе взятым, то есть всем нашим владениям на Пиренейском полуострове!

— А вы слышали, что он говорил о кротости и миролюбии тамошних жителей? Неужели вас не поразила доверчивость и простота индейцев, которых он привез с собой? Такой народ нетрудно будет научить поклоняться богу истинному и единому, а также чтить своих государей, как доброго отца и милосердную мать.

— Чтить себя мы и так заставим, дорогая! В частной беседе дон Христофор заверил меня, что одной тысячи опытных воинов будет достаточно, чтобы покорить все эти восточные страны. Надо немедленно обратиться к святейшему папе, чтобы он установил границы между нашими владениями и владениями короля Португальского. Это избавит нас от неприятных столкновений в будущем. Я уже говорил об этом с кардиналом, и он обещал повлиять на папу Александра.

— Надеюсь, распространение святой веры не будет забыто в этих переговорах? Горько видеть, как служители церкви пекутся о делах мирских, забывая о господе боге!

С минуту дон Фердинанд внимательно смотрел на свою жену.

Чутьем искушенного политика он уловил, что их мысли и чувства не совсем совпадают, и постарался поскорее низвести королеву с небес на грешную землю.

— Ваши дети, донья Изабелла, получат славное наследство, если мы закрепим за собой это последнее величайшее достижение нашей политики, — проговорил Фердинанд. — И ваши и мои владения перейдут к одному наследнику. Может быть, семейные узы, связывающие нас с Португалией, позволят нам объединить весь Пиренейский полуостров… Гранада уже закреплена за вами силой нашего объединенного оружия, а теперь судьба подарила нам целую восточную империю, которая обещает превзойти все, что до сих пор существовало в Европе.

— Разве у нас не общие дети, Фердинанд? — с упреком спросила королева. — И разве то, что благо для одного из нас, может быть злом для другого? Я полагаю, наши дети поймут, благодаря чему к их владениям присоединились новые обширные земли со множеством новых подданных, и сами увидят, что их важнейшая и первейшая обязанность — как можно скорее привести индейцев в лоно католической церкви!

— И все же земные блага надо защищать земными средствами! — ответил король.

— Вы правы, государь мой. Долг любящих родителей — заботиться об интересах своих детей.

Видя, что теперь Изабелла более расположена к разговору о политике, Фердинанд начал излагать ей свои соображения.

Около часа они обсуждали, какие меры следует прежде всего принять для ограждения их общих интересов. Затем король удалился в свои кабинет, где обычно работал допоздна, пока усталость не брала свое.

После ухода короля Изабелла в задумчивости посидела несколько минут, потом встрепенулась, взяла маленький серебряный светильник и по тайным, но хорошо ей известным коридорам прошла в опочивальню дочерей. Некоторое время она провела со своими детьми как ласковая, заботливая мать, затем, благословив их на сон грядущий, удалилась так же тихо, как пришла. Но, вместо того, чтобы вернуться к себе, королева направилась к другим покоям дворца. Перед низенькой дверью она остановилась и тихонько постучала.

— Войдите! — ответил женский голос.

Королева Кастилии толкнула дверь и очутилась в спальне своей верной подруги маркизы де Мойя.

Коротким жестом Изабелла отмахнулась от обычных знаков уважения к ее титулу; хорошо зная привычки королевы, донья Беатриса встретила ее по-дружески, просто, как равную.

— Дочь моя маркиза! — заговорила Изабелла, поставив на стол серебряную лампу. — У нас был такой многотрудный и радостный день, что я едва не позабыла об одном своем обещании. Твой племянник граф де Льера вернулся ко двору и держит себя так скромно, так осторожно, словно и не принимал участия в великом подвиге Колумба!

— Да, сеньора, Луис здесь, — ответила маркиза. — Но пусть другие судят, насколько он скромен и осторожен: я боюсь быть пристрастной.

— Меня его поведение радует. У другого юноши от таких успехов закружилась бы голова, да и не удивительно! Но я пришла поговорить о доне Луисе и твоей воспитаннице. После того как твой племянник выказал столько мужества и настойчивости, я не вижу больше причин препятствовать их браку. Ты, конечно, знаешь, что донья Мерседес дала мне слово не выходить замуж без моего согласия. Пусть же сегодня она будет так же счастлива, как и я! Я согласна на их брак, и даже больше: я хочу, чтобы она стала графиней де Льера, и как можно скорее!

— Ваше высочество всегда были добры ко мне и к моим родственникам, — сдержанно ответила маркиза. — Мерседес должна быть глубоко признательна вам за то, что даже среди всех этих важных дел ее царственная госпожа нашла время подумать о ней и позаботиться о ее счастье.

— Для этого я и пришла к тебе, друг мой, в столь поздний час! Сердце мое преисполнено благодарности, и я не засну, пока мое счастье не разделят все, кто мне дорог. Где твоя воспитанница? — Она простилась со мной перед самым вашим приходом. Я сейчас ее позову, чтобы она услышала о вашем решении.

— Нет, мы сами пойдем к ней, Беатриса. Новость, которую я ей несу, не может ждать!

— Она будет счастлива… выказать вам свое уважение, сеньора. К тому же долг повелевает…

— Знаю, маркиза, — прервала ее королева, направляясь к двери. — Я сама буду счастлива сказать ей обо всем, не откладывая. Показывай, куда нам идти! Дорога должна быть тебе известна лучше всех. И прошу без всяких церемоний. Будем скромны, как Колумб, когда он отправлялся в необъятный океан! Тем более что мы несем твоей воспитаннице такую же благодатную весть, какую генуэзец принес туземцам Сипанго. Коридоры — наши неведомые моря, и нам еще предстоит отыскать путь через все эти сложные переходы.

— Боже нас упаси, от столь поразительных открытий, какие сделал генуэзец! Что касается меня, то я до сих пор не знаю, верить мне всему, что я узнала, или не верить ничему!

— И неудивительно! События последних дней настолько необычайны, что многие чувствуют то же самое, — отозвалась королева, явно не понимая значения слов своей подруги. — Но впереди нас ждет еще одна радость: мы увидим счастье чистой девичьей души, которая прошла через все испытания, как подобает душе истинной христианки!

Донья Беатриса тяжело вздохнула, но не ответила. В это мгновение они вошли в маленькую приемную Мерседес и направились к дверям ее спальни. Здесь их заметила одна из служанок и бросилась к Мерседес, чтобы предупредить ее, но Изабелла, привыкшая обращаться со своей любимицей по-матерински просто, без церемоний открыла дверь и очутилась перед Мерседес прежде, чем та успела сделать хоть шаг ей навстречу.

— Дитя мое, я пришла исполнить приятный и почетный долг, — начала королева, усаживаясь и добродушно улыбаясь пораженной девушке, — Сядь здесь, у моих ног, и выслушай свою государыню, как слушала бы родную мать.

Мерседес с радостью повиновалась: сейчас она была готова на все, лишь бы не говорить самой!

Королева ласково обняла девушку и привлекла к себе. Мерседес поспешно спрятала лицо в складках ее платья. Усадив девушку таким образом, чтобы та не смущалась, Изабелла заговорила:

— Я должна похвалить тебя за верность своему долгу, дитя мое. Ты сдержала слово. Но теперь я хочу освободить тебя от твоего обещания: отныне твоя судьба в твоих руках. Я снимаю с тебя данный тобой обет. Той, которая так долго и терпеливо ждала, можно доверять. Мерседес не произнесла ни слова.

— Ты не отвечаешь, девочка? — удивилась королева. — Может быть, ты предпочитаешь, чтобы твоей судьбой распорядились другие? Хорошо! В таком случае, я, твоя государыня и родственница, повелеваю тебе исполнить мою волю и как можно скорее стать женой дона Луиса де Бобадилья графа де Льера!

— Нет, нет, сеньора, нет! Никогда, никогда! — проговорила Мерседес, и голос ее звучал едва слышно от волнения и оттого, что она еще глубже зарылась лицом в платье королевы.

Изумленная Изабелла подняла глаза на маркизу де Мойя. Лицо королевы не выражало ни гнева, ни неудовольствия: она слишком хорошо знала Мерседес, чтобы заподозрить ее в капризе или в притворстве, когда речь шла о столь глубоком чувстве. Изабелла была только удивлена и огорчена столь неожиданным оборотом дела.

— Ты что-нибудь понимаешь, Беатриса? — спросила она наконец. — Может быть, желая добра, я причинила ей горе? Видит бог, я меньше всего этого хотела! Неужели я ранила сердце этого ребенка? Мне казалось, мои слова принесут ей высшее счастье…

— Нет, нет, сеньора! — снова прошептала Мерседес, еще теснее прижимаясь к королеве. — Ваше высочество никого не ранили, никого не ранят и не могут ранить — вы слишком для этого добры и снисходительны!

— Беатриса, надеюсь, ты мне объяснишь, что произошло? Только нечто весьма важное могло так изменить ее чувства!

— Боюсь, добрейшая сеньора, что чувства этой юной и неопытной души совсем не изменились, зато в чувствах ветреного юноши произошли значительные перемены.

Пламя оскорбленного женского достоинства и негодования сверкнуло в обычно столь ясных глазах королевы, и лицо ее сразу обрело выражение царственного величия.

— Возможно ли это? — воскликнула она. — Неужели кастилец посмел насмеяться над своей государыней и над этой чистой, нежной девушкой, посмел пренебречь своим долгом перед богом? Неужели бесчестный граф воображает, что подобное коварство останется безнаказанным? Пусть лучше поостережется! Могу ли я карать человека, укравшего у соседа какую-то жалкую монету, и прощать того, кто украл и растоптал любовь? Удивляюсь твоему спокойствию, дочь моя маркиза. Раньше ты была куда смелее и всегда находила самые резкие и жестокие слова для искреннего осуждения!

— Увы, сеньора, любимая моя госпожа! — отозвалась донья Беатриса. — Я уже излила чувства и не могу идти против природы. Этот мальчик — сын моего брата. Когда я пытаюсь осуждать его, как он того заслуживает, мне кажется, я осуждаю eго дорогого отца, чей образ сразу возникает у меня перед глазами, и весь гнев мой сразу проходит!

— Но это совершенно невероятно! Такое прекрасное, такое юное и благородное создание, богатая наследница, истинное совершенство, — как можно ее позабыть? Может быть, все объясняется каким-то временным увлечением? Что ты скажешь, маркиза де Мойя?

Изабелла говорила задумчиво, словно сама с собой, и, подобно многим высоким особам, забывающим о мелочах в минуты сильного волнения, совсем упустила из виду, что Мерседес тоже ее слышит. Об этом ей напомнила конвульсивная дрожь, пробежавшая по телу нашей героини, и королева поспешила прижать ее к сердцу, как родную дочь.

— Что же вы хотите, сеньора! — с горечью ответила маркиза. — Луис — юноша легкомысленный и без строгих правил. Якобы для того, чтобы увенчать триумф адмирала, он уговорил молодую индейскую принцессу покинуть родину и друзей. В действительности же он это сделал, подчиняясь внезапной прихоти и недостойному капризу. Мужчины все таковы! Вот почему они так часто обманывают нас, женщин, и приносят нам столько горя?

— Ты говоришь — индейскую принцессу? Адмирал представил нам одну принцессу, но она уже замужем, и вообще ей весьма далеко до Мерседес де Вальверде!

— Ах, сеньора, та, о ком вы говорите, не может быть Озэмой — так зовут эту индейскую девушку. Озэма совсем на нее не похожа, она настоящая красавица. И, если красота может служить оправданием поступков моего племянника, он, пожалуй, заслуживает снисхождения.

— А ты откуда все это знаешь, Беатриса?

— Знаю, ваше высочество, потому что Луис доставил ее во дворец и сейчас она находится в этих покоях. Мерседес приняла ее, как родную сестру, хотя та, сама того не подозревая, разбила ей сердце.

— Ты говоришь, она здесь, маркиза? В таком случае, между этой чужестранкой и легкомысленным юношей не может быть никакой предосудительной связи. Он никогда не решился бы так оскорбить непорочность и чистоту Мерседес!

— О, в этом его никто и не обвиняет, сеньора. Мальчишеское непостоятельство и необдуманная жестокость графа — вот что меня возмущает! Я никогда не поощряла его ухаживаний за моей воспитанницей, потому что не хотела, чтобы люди говорили, будто я стараюсь устроить этот столь почетный и выгодный для нашей семьи брак. А теперь я считаю, что он просто недостоин ее благородной души!

— О сеньора донья Беатриса, — прошептала Мерседес. — Луис не так уж виноват. Всему виной красота Озэмы и мое неумение его удержать.

— Красота Озэмы! — медленно проговорила королева. — Скажи, Беатриса, неужели эта юная индианка действительно так хороша, что может вызвать опасения и ревность даже у вашей воспитанницы? Я полагала, что такой женщины не существует.

— Ваше высочество знает, мужчинам нравятся перемены; новые лица для них всегда привлекательны. Святой Яго свидетель. Андрее де Кабрера доказал мне это, хотя я и подумать не могу, чтобы кто-либо осмелился дать столь жестокий урок Изабелле де Трастамара.

— Укроти свои бурные страсти, Беатриса, — проговорила королева, бросая взгляд на Мерседес, которая стояла перед ней на коленях. — Там, где чувства слишком сильны, трудно добиться истины. Дон Андре был при жизни нашим верным слугой, воздадим ему должное. А что касается моего господина короля, то он не только наш государь, но и отец моих детей. Но вернемся к Озэме — я могу ее видеть?

— Вам стоит только приказать, сеньора! Она здесь, и се можно позвать в любую минуту.

— Нет, Беатриса, она принцесса и гостья в нашем королевстве. Пусть донья Мерседес пойдет и подготовит ее: я хочу сама к ней прийти. Правда, час уже поздний, однако, надеюсь, она извинит нашу бесцеремонность и поймет, что я желаю ей только добра.

Не ожидая особого приказа, Мерседес поднялась с колен и поспешила исполнить желание королевы. Оставшись наедине, Изабелла и маркиза некоторое время сидели молча. Королева, как и подобало, заговорила первой:

— Меня удивляет, Беатриса, что Колумб ничего не сказал мне об этой девушке. Принцессу крови следовало бы встретить в Испании с большим уважением!

— Видимо, адмирал полагал, что, раз она доверена заботам Луиса, мой племянник сам ее представит вашему высочеству. Ах, сеньора, просто не верится, что такую девушку, как Мерседес, можно было столь быстро забыть ради какой-то полуголой некрещеной индианки, душа которой еще бродит во мраке и каждое мгновение может быть обречена на вечное проклятие!

— Так надо позаботиться о ее душе, Беатриса, и поскорее приобщить ее к свету веры. Но правда ли, эта принцесса настолько хороша, что может соперничать даже с таким прелестным созданием, как донья Мерседес?

— Дело не в красоте, сеньора, совсем не в этом! Просто мужчины непостоянны и любят все новое, необычное. Благовоспитанность, скромность и хорошие манеры привлекают их куда меньше, чем свобода нравов, при которой даже одежда считается излишней! Я не сомневаюсь в добродетели Озэмы — в этом отношении она по-своему безупречна, — но вольность обращения этой полуобнаженной индианки, столь не похожая на поведение знатной испанской девушки, привыкшей к строгой сдержанности, подобающей ее имени и полу, могла на какое-то время соблазнить легкомысленного юношу!

— Обыкновенного юношу — да, тут, может быть, ты и права, Беатриса. Но только не графа де Льера, — это было бы его недостойно! Если твой племянник в самом деле виноват в том, в чем ты его обвиняешь, то индейская принцесса должна быть еще лучше, чем мы полагаем.

— В этом, сеньора, вы сейчас сможете сами убедиться. Я вижу, горничная Мерседес идет за нами; наверно, индианка уже ожидает ваше высочество!

Действительно, Мерседес успела подготовить Озэму к посещению королевы. Гаитянка выучила уже достаточно испанских слов, чтобы с ней можно было беседовать без особых затруднений, хотя сама все еще говорила несвязно, как всякий, кто не совсем освоился с чужим языком.

Озэма поняла, что ей предстоит встреча с королевой, о которой Луис и Мерседес часто рассказывали с большим уважением. У себя на родине она не раз принимала касиков, более могущественных, чем ее брат, и теперь легко догадалась, что ее посетительница — первая женщина Испании. Единственное недоразумение возникало из-за того, что Озэма считала Изабеллу повелительницей всего христианского мира, а не какого-то одного государства, потому что в представлении индианки даже Луис и Мерседес были особами царского рода.

Хотя Изабелла и ожидала встретить девушку необычайной красоты, однако, увидев Озэму, она замерла от изумления, пораженная природным изяществом ее движений, сиянием счастья на смуглом лице индианки и благородством осанки. Озэма уже освоилась с одеждой, которая на Гаити показалась бы ей невыносимым бременем. К тому же Мерседес, желая, чтобы се новая подруга выглядела как можно лучше, заставила ее надеть свои драгоценности, которые придавали гаитянке совершенно особую дикую прелесть. Развернутая чалма, подарок Луиса, и сейчас окутывала ее плечи, а на груди сверкал крестик Мерседес — самое дорогое для Озэмы украшение.

— Просто какое-то чудо! — воскликнула королева, когда Озэма, стоя на другом конце комнаты, грациозно склонилась, приветствуя ее. — Беатриса, неужели это прелестное существо ничего не знает о боге? Но, даже если разум ее непросвещен, се простая душа должна быть непорочна, а сердце — чисто!

— Все это так, сеньора, — отозвалась маркиза. — Несмотря на все, мы с моей воспитанницей уже полюбили Озэму и готовы считать ее: Мерседес — своей подругой, а я — своей родственницей.

Величественно и спокойно королева приблизилась к Озэме, которая ожидала ее, склонившись и не поднимая глаз.

— Принцесса, — обратилась к ней Изабелла, — приветствую вас в наших владениях! Адмирал был прав, когда выделил столь высокую и достойную особу из числа тех, кто предстал перед глазами толпы. Как всегда, он проявил осмотрительность и глубокое уважение к священной монаршей личности.

— Адмирал! — с живостью воскликнула Озэма: она уже давно знала, как произносить этот титул Колумба. — Адмирал — «мерседес»! Изабелла — «мерседес»! Луис — «мерседес», сеньора королева!

— Беатриса, что она этим хочет сказать? — удивилась Изабелла. — Почему принцесса присоединяет имя твоей воспитанницы к титулу Колумба, моему имени и даже к имени графа де Льера?

— Сеньора, благодаря какому-то странному заблуждению она вообразила, что «мерседес» по-испански означает все прекрасное, все совершенное, и, когда она хочет что-либо особенно похвалить, то прибавляет это слово. Вы заметили, ваше высочество, она даже объединила имя Мерседес с именем Луиса! Когда-то мы искренне желали этого союза, но теперь он, по-видимому, невозможен, и сама она заинтересована в нем меньше всего.

— Действительно, странное заблуждение! — проговорила королева. — Но оно не случайно. Должно быть, оно вызвано какими-то особыми причинами. Но кто, кроме твоего племянника, Беатриса, мог произносить при ней имя твоей воспитанницы, да еще так, что принцесса приняла его за синоним совершенства? — Сеньора, неужели это возможно? — воскликнула Мерседес, и яркий румянец окрасил ее бледные щеки, а в глаза на мгновение блеснула радость.

— Почему же нет, девочка? Может быть, мы были слишком поспешны в своих суждениях о графе и приняли за ветреность то, что на самом деле говорит о его преданности тебе?

— Увы, сеньора, если бы это было так, Озэма не полюбила бы его столь самозабвенно!

— А с чего ты взяла, дитя мое, что принцесса испытывает к графу нечто большее, чем просто признательность за ею заботы о ней и благодарность за то, что он оказал ей неоценимую услугу? Беатриса, здесь как-то жестокая ошибка!

— Боюсь, что нет, сеньора! — возразила маркиза. — В чувствах Озэмы трудно ошибиться: она слишком наивна и неопытна, чтобы их скрывать. В первый же час после встречи с нею мы узнали, что она отдала Луису свое сердце, — оно так чисто, что ему даже не пришлось его завоевывать! И это не просто восхищение моим племянником, а настоящая страсть, такая же горячая, как солнце ее родины, о котором мы слышали от адмирала.

— А разве можно увидеть дона Луиса во всем блеске воинской* славы и не оценить его? — воскликнула Мерседес. — Разве можно быть с ним рядом долгие дни плавания и не плениться добротой его души?

— Воинская доблесть! Доброта души! — медленно повторила королева. — И при этом такая беспечность, причинившая столько горя! Если хочешь знать, дитя мое, он недостоин звания истинного рыцаря и дворянина.

— Не говорите так, сеньора! — взволнованно заговорила Мерседес, в коей робость боролась с желанием оправдать неверного возлюбленного. — Принцесса рассказала нам, как он спас ее от преследований ее злейшего врага Каонабо, одного из самых жестоких властителей острова, и о том, как благородно вел себя граф по отношению к ней.

— Вот что, дитя мое, иди к себе, помолись святой Марии, чтобы она ниспослала мир и покой твоей душе, и ложись спать. Беатриса, ты тоже оставь пас: я хочу поговорить с принцессой с глазу на глаз.

Маркиза и Мерседес тотчас удалились, оставив Изабеллу и Озэму наедине. Более часу проговорили они. Королеве удалось кое-что понять из объяснений гаитянки, но далеко не все, так как та недостаточно владела испанским языком. Одно было несомненно: Озэма любила Луиса. Чистосердечная индианка и не пыталась скрыть свои чувства, да ей бы это и не удалось. К тому же по своей наивности Озэма полагала, что ничего не должна таить от повелительницы Луиса, и с детской простотой открыла перед ней свою душу.

— Принцесса, я, кажется, поняла ваш рассказ, — сказала королева. — Каонабо, вождь, или, если хотите, король соседней с вами страны, решил взять вас в жены. Но, поскольку у него было уже несколько жен, вы, естественно, отклонили его нечестивые посягательства. Тогда он попытался захватить вас силой. Граф де Льера был в это время в гостях у вашего брата…

— Луис! Луис! — нетерпеливо прервала ее Озэма своим нежным, чистым голоском. — Луис, не граф!..

— Луис де Бобадилья и граф де Льера — это одно и то же лицо! Итак, Луис, если хотите, был у вас во дворце. Он обратил в бегство дерзкого касика, который в нарушение всех божеских законов хотел вас сделать своей второй или третьей женой. После этой победы ваш брат предложил вам на время укрыться в Испании. Дон Луис, таким образом, стал вашим защитником и покровителем, а по прибытии сюда отдал вас на попечение своей тетки. Я не ошиблась?

Озэма утвердительно наклонила голову. Рассказ этот за последнее время ей пришлось повторять так часто, что теперь она понимала почти каждое слово Изабеллы.

— А сейчас, принцесса, — продолжала королева, — я хочу поговорить с вами, как мать, ибо в моем королевстве всех особ вашего ранга я считаю своими детьми, которые имеют право обращаться ко мне за помощью и советом. Скажите мне, любите ли вы дона Луиса настолько, чтобы забыть свою страну и признать родиной Испанию?

— Что значит «признать»? — спросила озадаченная девушка.

— Я хотела спросить, согласны ли вы стать женой дона Луиса де Бобадилья?

Слова «муж» и «жена» были давно известны индианке. Она радостно улыбнулась, вспыхнула и закивала головой.

— Насколько я понимаю, — продолжала королева, — вы собираетесь выйти за графа замуж, ибо столь скромная и юная девушка, как вы, не стала бы признаваться в своих чувствах, если бы у нее не было на то достаточных оснований. Значит, вы уверены, что он на вас женится?

— Да, сеньора! Озэма — жена Луиса!

— Вы, конечно, хотите сказать, что Озэма скоро выйдет замуж за графа, скоро станет его женой…

— Нет, нет! Озэма теперь жена Луиса. Луис теперь муж Озэмы! — Не может быть! — воскликнула королева, пристально вглядываясь в прекрасное лицо индианки, чтобы убедиться, что все это не обман.

Однако по-детски открытое лицо Озэмы было так простодушно, что Изабелле пришлось поверить ее словам. Боясь ошибиться, она еще с полчаса расспрашивала Озэму, и все с тем же успехом.

На прощание королева поцеловала Озэму — она действительно приняла эту дочь неведомого народа из неведомого мира за принцессу — и удалилась, шепча горячие молитвы о спасении ее души.

Когда Изабелла вернулась в свои покои, там ее встретила маркиза де Мойя.

Верная подруга не могла уснуть, не узнав решения своей повелительницы.

— Дело обстоит хуже, чем мы полагали, Беатриса, — заявила королева, едва переступив порог. — Твой бессердечный, легкомысленный племянник уже женился на индианке. Теперь она его законная супруга!

— Сеньора, здесь какая-то ошибка! Дерзкий мальчишка никогда не посмел бы обмануть меня так нагло, да еще в присутствии Мерседес!

— А почему он доверил Озэму твоим заботам, дочь моя маркиза? Если она его жена, это вполне естественно, в то время как с посторонней женщиной… Впрочем, никакой ошибки здесь быть не может. Я долго расспрашивала принцессу, и у меня не осталось ни малейшего сомнения, что венчание было совершено по религиозному обряду. Трудно понять все, что она говорит, но это она повторила не раз и достаточно ясно.

— Ваше высочество, разве может христианин обвенчаться с некрещеной язычницей?

— Разумеется, нет, с точки зрения церкви, а следовательно, и перед богом. Но мне кажется, Озэма уже приняла святое крещение. Когда она говорила о браке с твоим племянником, она все время показывала мне крестик, который носит на шее. Из ее слов я поняла, что до того, как сделаться женой графа, она стала христианкой.

— Этот драгоценный крестик подарила недостойному изменнику Мерседес. Это был ее прощальный подарок перед разлукой; он должен был напомнить ему о вере и постоянстве!

— Да, Беатриса, мужчины так привержены к суете мирской, что не способны оценить женскую преданность и верность. Что делать? Пади на колени, помолись, чтобы милосердный господь поддержал твою воспитанницу в тяжком, но неотвратимом испытании.

Изабелла повернулась к подруге, которая приблизилась, чтобы поцеловать руку своей царственной госпожи. Однако королева обняла донью Беатрису, привлекла ее к себе и поцеловала в лоб.

— А теперь спокойной ночи, Беатриса, мой истинный друг! — проговорила она. — Если постоянство исчезло из этого мира, то в твоем верном сердце оно по-прежнему живет.

С этими словами королева и маркиза расстались, надеясь найти в постели если не сон, то хотя бы покой.

Глава XXIX

Ну, а теперь что скажешь, Кондарино?

Какой еще попотчуешь нас басней,

Чтоб одурачить всех и отуманить

Доверчивый и слабый женский взор?

Какою ложью думаешь ты смыть

Пятно с девичьей оскорбленной чести

И собственную низость оправдать?

Бомонт и Флетчер [86]

На другой день после свидания королевы с Озэмой кардинал Мендоса давал торжественный обед в честь Колумба. По этому случаю собралась почти вся придворная знать. Будь адмирал коронованной особой, его вряд ли приняли бы с большим уважением и почетом. Сам генуэзец в течение всего обеда держался с благородной скромностью. Каждый старался воздать ему должное, прославляя его замечательный подвиг, результаты которого намного превзошли все надежды. С Колумба не сводили глаз, жадно ловили каждое его слово и состязались друг с другом в пышных и громких похвалах.

Все ожидали, что Колумб по такому случаю не преминет рассказать о своем плавании и приключениях. Но ему это сделать было нелегко, потому что его широкий ум, ученость, искусство и опыт мореплавателя намного превосходили все, что было доступно сознанию его современников. Тем не менее адмирал справился и с этой трудной задачей: он умело и убедительно изложил главным образом такие факты, которые могли способствовать возвеличению Испании и прославлению ее государей.

Среди гостей находился и Луис де Бобадилья. Он был обязан этому не столько своим высоким происхождением, сколько близостью с адмиралом, дарившим его своим доверием. Дружбы Колумба было достаточно, чтобы сгладить не совсем благоприятное впечатление от прежних сумасбродных выходок Луиса. Ему все простили ради великого генуэзца, хотя и не переставали удивляться, чем легкомысленный юноша привлек к себе адмирала.

Сознание, что он совершил то, о чем люди его круга и происхождения не смели даже мечтать, придало гордой осанке и привлекательному лицу Луиса особую серьезность и благородство, а это, в свою очередь, еще более укрепило добрую славу, завоеванную им с такой легкостью. Все помнили, как он рассказывал в обществе Педро Мартира об экспедиции, и, сами толком не зная почему, каким-то таинственным образом связывали имя Луиса с великим путешествием на запад. Благодаря такому стечению обстоятельств наш герой пожинал плоды своего смелого красноречия, хотя на такую славу он меньше всего рассчитывал. Но удивляться тут нечему. Людей часто восхваляют или порицают вовсе не за то, за что их, строго говоря, можно было бы одобрять или обвинять.

— Предлагаю выпить за здоровье адмирала их королевских высочеств! — провозгласил Луис де Сантанхель, высоко поднимая кубок, чтобы все его видели. — Вся Испания должна благодарить его за самое дерзкое и удачливое предприятие нашего века! Кто любит наших государей, выпьет во славу их доблестного слуги!

Бокалы были осушены; Колумб скромно поблагодарил всех среди почтительного молчания.

— Послушайте, кардинал! — продолжал, обращаясь к Мендосе, распорядитель церковной казны, всегда отличавшийся смелостью речей. — По моим расчетам, это открытие удвоит доходы церкви. К тому же теперь мы сумеем спасти от вечной гибели столько заблудших душ, что даже в Риме должны будут воздать Колумбу хвалу за столь славный подвиг!

— Без сомнения, добрый мой Сантанхель, — ответил кардинал. — Святейший пана не забудет избранника божьего и его помощников.

Хотя все присутствующие, казалось бы, искренне восхваляли Колумба, но зависть — одна из самых низких и в то же время самых общих человеческих страстей — разгоралась во многих сердцах все сильнее. Может быть, никто бы не выказал этого недостойного чувства, если бы не последнее замечание кардинала.

Среди гостей находился некий сеньор Хуан д'Орбительо. Не в силах более молча выслушивать похвалы, расточаемые какому-то безродному генуэзцу, он дал волю своей злобе.

— Можно ли сказать с уверенностью, святой отец, — обратился он к кардиналу, — что бог не прибегнул бы к иным средствам, если бы дона Христофора постигла неудача? То есть я хочу спросить, следует ли смотреть на его деяния, как на единственный путь ко спасению язычников от вечной гибели?

— Пути господни неисповедимы, и могущество небес безгранично, — строго ответил кардинал. — Посему не подобает человеку сомневаться в тех путях, которые указала ему божественная мудрость, или вопрошать, может ли она указать иные. И тем более не подобает мирянам сомневаться в том, что одобрено церковью!

— Разве я сомневаюсь, святой отец? — поспешил оправдаться сеньор д'Орбительо, смущенный и еще более раздосадованный наставительным тоном кардинала. — Я совсем не то хотел сказать! Ну а вы, дон Христофор, — обратился он прямо к Колумбу, — вы сами во время этой экспедиции считали себя избранником неба?

— Я всегда считал себя недостойным, однако избранным для этого великого дела орудием в деснице божьей, — ответил Колумб со спокойной торжественностью, которая всегда покоряла его слушателей. — С самого начала я чувствовал, что мысль о плавании на запад мне внушена свыше, и теперь смиренно надеюсь, что небеса остались довольны своим избранником.

— Значит, вы воображаете, сеньор адмирал, что, если бы какая-нибудь случайность помешала вашему плаванию, во всей Испании не нашлось бы другого человека, который мог бы его успешно осуществить?

Этот наглый и нелепый вопрос заставил всех за столом умолкнуть; каждый подался вперед, напряженно ожидая ответа Колумба.

С минуту адмирал сидел молча, затем протянул руку, взял со стола яйцо, показал его всем собравшимся и заговорил мягко, но с обычной своей глубокой серьезностью.

— Сеньоры, кто из вас достаточно ловок, чтобы поставить это яйцо на острый конец? Если есть здесь такой человек, пусть покажет нам свое искусство!

Такое предложение до крайности удивило всех, но сразу же нашлось с дюжину желающих попытать счастья под смех и шутки прочих гостей. То и дело какому-нибудь юному дворянину казалось, что он уже достиг успеха, но, едва он отводил руку, яйцо падало на бок и катилось по столу, вызывая всеобщий хохот.

— Клянусь всеми святыми, адмирал, нам это не под силу! — воскликнул наконец тот же Хуан д'Орбительо. — Даже граф де Льера, сразивший столько мавров и выбивший из седла самого Алонсо де Охеду, и тот не может поставить яйцо, как вы говорите!

С этими словами Колумб легонько стукнул яйцо острым концом о стол и поставил его на примятую скорлупу: яйцо встало твердо и устойчиво.

Гул одобрения встретил эту насмешливую отповедь, а засим почтеннейший д'Орбительо снова канул в забвение, откуда ему лучше было бы вообще не возникать.

Как раз в это время в зале появился паж королевы; он что-то сказал Колумбу, затем приблизился к креслу Луиса де Бобадилья.

— Прошу извинить меня, сеньор кардинал, — проговорил Колумб. — Королева пожелала меня видеть. Судя по спешности, дело, должно быть, важное, и вы простите, что я покидаю вас так рано.

После обычных вежливых сожалений хозяин вместе с гостями проводил адмирала до дверей.

Почти тотчас же следом за ним залу покинул и граф де Льера.

— Куда вы так торопитесь, дон Луис? — спросил Колумб, когда юноша догнал его. — Что заставило вас бежать от праздничного стола? Ведь подобные пиршества в Испании устраивают разве только короли!

— Увы, сеньор, да и то не часто, клянусь святым Яго! — насмешливо ответил дон Луис. — А при дворе Фердинанда вообще никогда! Но мне пришлось покинуть веселую компанию, повинуясь воле доньи Изабеллы: она приказала явиться к ней без промедления!

— В таком случае, граф, пойдемте вместе; я тоже спешу в покои королевы!

— Рад это слышать, сеньор, потому что нас обоих могли вызвать лишь по одному делу. Речь идет о моем сватовстве, и вас несомненно спросят, как я держал себя во время путешествия.

— Простите, Луис, последнее время у меня было столько забот, что я совсем забыл вас об этом спросить! Как здоровье прелестной доньи де Вальверде? Когда, наконец, она думает вознаградить вас за любовь и постоянство?

— Сеньор! Хотелось бы мне ответить на последний вопрос более определенно, да не могу, а что касается первого, то я просто сам не знаю, что сказать. После возвращения я видел донью Мерседес всего три раза; она была со мной добра и приветлива, но, когда я спросил свою тетку, когда же наконец свадьба, донья Беатриса ответила весьма холодно и уклончиво.

Видимо, все зависит от ее высочества, но, верно, суета и хлопоты из-за нашего успешного плавания до сих пор не оставляли ей времени подумать о такой безделице, как счастье какого-то бродяги вроде меня!

— В таком случае, дон Луис, нас из-за этого и позвали, — заключил Колумб. — Что еще может быть причиной подобной спешки? И почему пригласили нас обоих?

Наш герой и сам на это надеялся, а потому в покои королевы он вошел бодрым шагом и с таким сияющим лицом, словно его уже ожидала невеста, готовая идти с ним под венец.

Адмиралу моря-океана, как теперь официально именовали Колумба, не пришлось долго ждать в прихожей: через несколько минут его и дона Луиса пригласили к королеве.

Изабелла приняла их частным образом; при ней не было никого, кроме маркизы де Мойя, Мерседес и Озэмы. С первого взгляда Колумб и Луис поняли, что случилось нечто весьма неприятное. Все держались натянуто, с трудом сохраняя спокойствие. Правда, сама королева была, как всегда, величественна и невозмутима, но чело ее хмурилось, взгляд был печален, а щеки розовели от волнения. Лицо доньи Беатрисы выражало горе и возмущение, и Луис с тревогой заметил, что она отворачивается от него, как бывало в тех случаях, когда он особенно сильно ей чем-нибудь досаждал. Мерседес была бледна как смерть, лишь два лихорадочно ярких пятна проступали на ее щеках; она не поднимала глаз и казалась до крайности смущенной и несчастной. Лишь одна Озэма вела себя совершенно естественно, хотя тоже была возбуждена. При виде Луиса, с которым она после прибытия в Барселону встретилась всего один раз, более месяца назад, она радостно вскрикнула, глаза ее засияли, но тотчас же снова приняли тревожное выражение.

Изабелла сделала несколько шагов навстречу адмиралу и, когда тот хотел преклонить перед нею колена, поспешно протянула ему руку для поцелуя.

— Нет, нет, сеньор адмирал! — воскликнула королева. — Такое приветствие не соответствует ни вашему высокому сану, ни выдающимся заслугам! Хоть я ваша государыня, в то же время я ваш друг. Боюсь, сеньор кардинал не простит меня за то, что я лишила его вашего общества раньше, чем он на то рассчитывал.

— Его преосвященству кардиналу и его гостям есть над чем поразмыслить, сеньора, — ответил Колумб со своей спокойной улыбкой, — так что я им сегодня не так уж необходим. Но даже в противном случае и я, и юный граф без сожалений покинули бы самое роскошное пиршество, лишь бы исполнить волю вашего высочества. — Не сомневаюсь, сеньор, но сейчас я пожелала вас видеть не по государственному, а по совершенно личному делу. Донья Беатриса сообщила мне о том, что здесь, во дворце, находится прелестная индианка. Ее история, которую она мне рассказала, едва ли не самое удивительное из всего, что сопутствовало вашим необычным открытиям, и я просто не понимаю, почему присутствие этой девушки скрыли от меня! Вы знаете, кто она по происхождению, дон Христофор, и что заставило се прибыть в Испанию?

— Конечно, сеньора! Отчасти по собственным наблюдениям, а отчасти со слов дона Луиса де Бобадилья я заключил, что сан доньи Озэмы хотя и ниже королевского, но выше любого дворянского. Такое положение по нашим понятиям трудно себе представить, однако не следует забывать, что Гаити — не Кастилия. Этот остров прозябает во мраке язычества, а ваше королевство озарено светом веры и цивилизации.

— Это не имеет значения, дон Христофор! Высокий род есть высокий род, и знатные люди сохраняют свои права в любой стране. И, если глава нашей церкви соизволит вручить нам, христианским государям, высшую власть над индейскими касиками, в этом тоже нет ничего нового или особенного. Отношения между вассалами и сюзереном установлены издавна и ясно определены. Мы знаем немало примеров, когда могущественные монархи владели своими странами по праву наследства, тогда как другие получали свои права от бога. Вот почему, считая эту сеньору более знатной, нежели простая дворянка, я повелела обращаться с ней подобающим образом. Итак, остается лишь узнать, что привело ее в Испанию.

— Об этом лучше спросить дона Луиса, — ответил Колумб. — Он знает больше меня.

— Нет, сеньор, я хочу услышать обо всем из ваших уст. То, что расскажет граф де Льера, мне уже в общих чертах известно.

Эти слова огорчили и удивили Колумба, однако он не стал возражать и поспешил исполнить желание королевы.

— На Гаити, — начал он, — есть могущественные принцы, или касики, и менее могущественные. Последние воздают первым почести и находятся от них в некоторой зависимости…

— Вот видишь, милая моя маркиза! — прервала его Изабелла. — Это естественный порядок правления, одинаковый что на западе, что на востоке!

— Касик Гуаканагари, о котором я так много рассказывал вашему высочеству, — продолжал Колумб, — относится к числу первых. А касик Маттинао, брат этой сеньоры, — к числу вторых. Дон Луис посетил касика Маттинао, и в это время могущественный карибский вождь Каонабо напал на Маттинао, чтобы захватить себе в жены его сестру, которая находится перед вами. Граф поступил, как подобает благородному кастильскому рыцарю: он обратил врага в бегство, спас даму и с торжеством доставил ее на берег, где стояли наши корабли. Там было решено взять ее с собой в Испанию, дабы приумножить славу наших государей, а также для того, чтобы на некоторое время избавить сеньору Озэму от новых посягательств. Этот кариб слишком силен и воинствен, и кроткое, миролюбивое племя Маттинао не смогло бы ему противостоять.

— Все это хорошо, сеньор, и все это я уже слышала. Но почему Озэмы не оказалось среди тех, кто следовал за вами в день торжественного шествия по городу?

— Таково было желание дона Луиса, и я с ним согласился. Вместе со своей подопечной он должен был от Палоса плыть отдельно, чтобы встретиться со мной в Барселоне. Мы оба сочли, что сеньора Озэма гораздо знатнее своих соплеменников, а потому не следует ее выставлять напоказ перед толпой.

— Похвальная деликатность, если только это не подстроено заранее! — с усмешкой заметила королева. — Значит, сеньора Озэма несколько недель оставалась всецело на попечении графа Льера?

— Полагаю, что так, ваше высочество, но ведь граф поручил ее заботам маркизы де Мойя!

— Дон Христофор, как вы могли согласиться на это при вашей осмотрительности? Мне кажется, это было весьма неосторожно.

— Сеньора! — воскликнул Луис, не в силах более сдерживаться.

— Молчите, молодой человек! — оборвала его королева. — Я еще с вами поговорю, и тогда вам понадобится вся ваша смелость, чтобы ответить на мои вопросы. А сейчас я спрашиваю сеньора адмирала: совесть не упрекает вас в некоторой неосторожности?

— Сеньора, я не понимаю вашего вопроса и того, что за ним кроется. Я полностью доверяю порядочности графа, а кроме того, мне известно, что сердце его давно уже принадлежит прекраснейшей и достойнейшей девушке Испании. Наконец, в те дни я думал только об интересах вашего высочества, так что на менее значительные дела у меня просто не оставалось времени.

— Я верю вам, сеньор, и прощаю вас. И все же такой опытный человек, как вы, не должен был доверять принцессу непостоянному и легкомысленному юноше. А теперь, граф де Льера, я хочу кое о чем спросить вас и боюсь, вам будет нелегко мне ответить. Вы подтверждаете все, что было здесь сказано?

— Разумеется, сеньора! У дона Христофора нет причин говорить неправду, даже если бы он был на это способен. А в нашем роду никогда не было предателей и лжецов.

— С этим я полностью согласна. Если бы в вашем роду и появился один вероломный лжец, то все равно ваш род остался бы знаменит другими его представителями, которые в верности и постоянстве могут сравниться с героями древности! — При этих словах королева бросила взгляд на свою подругу. — К счастью, честь и слава рода Бобадилья не зависят от постоянства и правдивости его главы… Нет, сеньор, молчите и слушайте! Вы будете отвечать, когда вас спросят. Скажите, в последнее время вы помышляли о браке?

— Я этого не скрываю, сеньора. Разве преступно мечтать о достойном завершении долгого сватовства? Я даже смел надеяться, что теперь наконец получу высочайшее соизволение!

— Ах, Беатриса, именно этого я и боялась! — воскликнула королева. — Значит, эта простодушная хорошенькая девушка была введена в заблуждение каким-нибудь ложным брачным обрядом! Ибо ни один из моих кастильских подданных не осмелился бы говорить в моем присутствии о браке, будучи уже связанным законными узами с другой женщиной! Последний распутник Испании не решился бы так оскорбить церковь и королеву!

— Сеньора, вы говорите жестокие слова, — в отчаянии воскликнул Луис. — Осмелюсь спросить, неужели эта суровая отповедь относится ко мне?

— А к кому же еще? О ком еще здесь может быть речь? Неужели вас не мучит совесть за ваше недостойное поведение? И вы еще спокойно стоите перед вашей государыней! Да что я? Вы осмеливаетесь как ни в чем не бывало смотреть в глаза этому ангелу, этой несчастной девушке!

— Сеньора! — воскликнул Луис. — Меня, конечно, нельзя назвать ангелом, как донью Мерседес. Я не безгрешный, не святой, короче — я Луис де Бобадилья. Но эти упреки я заслужил так же мало, как и мученический венец. Позвольте спросить, в чем меня обвиняют?

— В том, что вы обманули ложным браком неопытную и доверчивую индейскую принцессу или, что еще хуже, нагло насмеялись над своей королевой, утверждая, будто помышляете о браке, когда сами уже связаны брачными узами с другой! В каком из двух преступлений вы действительно повинны, вам лучше знать.

— А вы, маркиза, и вы, Мерседес, вы тоже думаете, что я на это способен?

— Боюсь, что да, — холодно ответила маркиза де Мойя. — Все доказательства так несомненны, что не поверить им может только язычник!

— А вы, Мерседес?

— Нет, Луис, нет! — ответила великодушная девушка с пылкостью и волнением, сломившими все преграды ее сдержанности. — Я не верю, что вы настолько низки! Вы вообще не способны на низость, просто вам трудно переделать свой легкомысленный нрав. Я слишком хорошо знаю ваше благороднее сердце и верю, что если вы и поддались увлечению, то лишь потому, что не смогли его преодолеть.

Все это дон Луис слушал не дыша, а когда она кончила, радостно воскликнул:

— Благослови вас господь и пресвятая дева! Я вынес бы все, но только не ваше презрение!

— Пора положить этому конец, вы не находите, Беатриса? — спросила королева. — Мне кажется, надо перейти прямо к фактам, так оно будет вернее. Подойдите сюда, Озэма, и пусть ваш рассказ решит это дело раз и навсегда.

Юная индианка, которая понимала по-испански если не все, то гораздо больше, чем могла сказать, тотчас повиновалась. Она была удручена и мучительно пыталась уловить, что же, наконец, происходит. Но лишь Мерседес заметила, как менялось ее лицо, когда Изабелла обвиняла Луиса, а тот негодующе протестовал: волнение Озэмы подтверждало, насколько наш герой был ей дорог.

— Скажите, Озэма, жена вы Луису де Бобадилья или нет? — спросила королева, стараясь произносить каждое слово медленно и отчетливо, чтобы индианка могла ее понять.

— Озэма Луису жена! — ответила та, улыбаясь и краснея. — Луис муж Озэмы!

— Как видите, дон Христофор, все ясно. То же самое она отвечала на все мои настойчивые и неоднократные расспросы. Скажите, Озэма, когда и как Луис женился на вас?

— Луис женился на Озэме по испанской вере. Озэма стала женой Луиса по гаитянскому обычаю, по любви, по душе.

— Не может этого быть, сеньора! — возмутился адмирал, — Я бы хотел сам во всем разобраться. Вы позволите мне задать несколько вопросов?

— Спрашивайте, сколько хотите, сеньор, — холодно ответила королева. — С меня довольно того, что я слышала, остается только принять решение, и безотлагательно! — Граф де Льера, вы признаете себя мужем Озэмы, да или нет? — строго спросил Колумб.

— Разумеется, нет, сеньор адмирал! Я никогда не был ее мужем. Да и как мог я об этом хотя бы помышлять, если думал об одной только Мерседес! — ответил Луис со всей прямотой и решительностью, которые составляли главное его достоинство.

— Может быть, вы ввели ее в заблуждение или чем-нибудь дали ей повод надеяться, что она станет вашей женой?

— Ни то и ни другое! К родной сестре я не мог бы относиться с большим уважением, чем к Озэме, и именно потому я и поспешил вверить ее заботам моей тетушки и доньи Мерседес. Разве это не достаточное доказательство?

— Это звучит убедительно, сеньора, — обратился Колумб к Изабелле. — Граф глубоко чтит женскую добродетель и не решился бы ее оскорбить при всем своем легкомыслии.

— Всем этим прекрасным рассуждениям и доводам противоречат ясные слова юной девушки, почти ребенка, не искушенного во лжи. Она слишком простодушна, и сан ее слишком высок, чтобы снизойти до недостойного да и бесполезного обмана. Надеюсь, ты согласна со мной, Беатриса, и не станешь искать оправданий для этого вероломного сеньора, хотя он и считался до сих пор гордостью вашего рода?

— Право, не знаю, сеньора! — ответила маркиза. — При всех его слабостях и недостатках — а у него их, видит бог, немало — коварство и лживость никогда не были присущи Луису де Бобадилья. Даже то, что он доверил юную принцессу моим заботам, я приписываю благородному порыву его сердца. Видимо, он надеялся, что пребывание Озэмы в моем доме скорее откроет мне всю правду. Но я хотела бы еще порасспросить донью Озэму, чтобы окончательно во всем убедиться. А что, если все мы стали жертвой какого-то странного недоразумения?

— Хорошо, — согласилась Изабелла; чувство справедливости заставляло ее быть особенно внимательной, когда предстояло вынести какое-либо решение. — От нас зависит судьба одного из знатнейших людей Испании, и мы должны позволить ему защищаться против столь тяжкого обвинения. Граф, можете задавать принцессе вопросы, я вам разрешаю!

— Сеньора, недостойно рыцаря вступать в препирательства с дамой, к тому же принцессой и чужестранкой! — гордо ответил Луис, невольно краснея, потому что Озэма смотрела на него с нескрываемым обожанием. — Если вы считаете нужным продолжать допрос, пусть этим займется кто-нибудь другой!

— Так как мне предстоит наказать виновного, я возьму на себя эту неприятную обязанность, — холодно согласилась королева. — Мы не вправе избегать ничего, что может хоть сколько-нибудь приблизить нас к высочайшей из добродетелей — к справедливости, — не правда ли, сеньор адмирал? — обратилась она к Колумбу и продолжала: — Принцесса, вы сказали, что дон Луис женился на вас и теперь вы считаете себя его женой. Где и когда предстали вы перед священником?

Озэма поняла вопрос королевы и ответила на него бесхитростно и прямо:

— Луис женился на Озэме христианским крестом! — сказала она, прижимая к груди драгоценный подарок, который наш герой вручил ей в минуту смертельной опасности. — Луис думал — сейчас умрет, Озэма думала — сейчас умрет. Оба хотели умереть мужем и женой. Луис женился крестом, как добрый испанский христианин, Озэма — в своем сердце, как добрая гаитянка, как делают у нас.

— Здесь явно какое-то недоразумение, какая-то печальная ошибка, вызванная различиями языков и обычаев, — заметил адмирал. — И дон Луис здесь ни в чем не виноват. Я сам видел, как он дал ей этот крест. Это было на море, во время шторма, и тогда я про себя похвалил графа за стремление спасти душу бедной язычницы. Никакой свадьбы не было да и не могло быть. Только девушка, совершенно незнакомая с нашими обычаями, могла принять за брачный обряд простой жест, когда граф вручил ей крест, надеясь, что этот символ спасет ее душу!

— Дон Луис, вы подтверждаете то, что сказал сейчас адмирал? — спросила королева. — У вас действительно не было иных помыслов?

— Конечно, не было, сеньора!

— И вы никогда не стояли с ней перед священником, ничем не пытались ввести в заблуждение эту бесхитростную индианку?

— Сеньора, я не умею лгать и готов признаться, что виноват перед Озэмой. Ее красота и милый нрав, а главное — ее сходство с доньей Мерседес говорят сами за себя. Последнее особенно расположило меня к ней, и, если бы мое сердце не было отдано другой, я бы открыто женился на принцессе. Но мы встретились для этого слишком поздно. Само сходство Озэмы и Мерседес заставляло меня их сравнивать, и, конечно, невежественная язычница не выигрывала от такого сравнения. Признаюсь, я питал к Озэме нежность, но никогда это чувство не вытесняло из моего сердца Мерседес! И если я виноват перед доньей Озэмой, то лишь в том, что не всегда умел скрывать свое восхищение, вызванное ее детской простотой, а главное — сходством с Мерседес. Но никогда ни словом, ни делом я не оскорбил ее и не обидел!

— Эта речь мне кажется честной и правдивой, — проговорила королева. — Что скажешь, донья Беатриса? Ты лучше знаешь графа, и тебе легче судить, насколько можно доверять его словам.

— Жизнью готова поручиться за каждое его слово, госпожа моя! — горячо воскликнула маркиза. — Луис не лицемер, и я счастлива — о, как я счастлива! — что он сумел оправдаться перед всеми нами. Теперь я понимаю: Озэма что-то слышала о наших брачных обрядах и знала, что мы почитаем крест. Она неверно поняла чувства Луиса, неверно истолковала его поступок и совершенно искренне вообразила себя его женой! Будь Озэма христианкой, она бы никогда не впала в столь жестокое заблуждение.

— Да, все это весьма похоже на правду, — согласилась королева и с чисто женской деликатностью к чувствам Озэмы продолжала: — Однако не следует забывать, что речь идет о сердце девушки, и не простой девушки, а принцессы. Мы не вправе далее обсуждать это дело при всех. Надеюсь, сеньоры, вы исполните свой рыцарский долг и никогда не упомянете о том, что здесь говорилось. Отныне донья Озэма находится под моим покровительством. А вы, граф де Льера, узнаете завтра мое решение относительно вас и доньи Мерседес.

Все это было высказано с таким царственным видом, что Колумб и наш герой поспешили почтительно раскланяться и удалиться. Королева долго еще беседовала с Озэмой, а к чему это привело, станет ясно из дальнейших событий.

Глава XXX

Когда в пучине я тонул,

И был до смерти миг единый,

И мне никто не протянул

Руки прекрасной, лебединой,

Вдруг сожаленьем затуманился ваш взор,

И спасся я, и вас люблю — с тех пор.

Колридж [87]

Когда дамы остались одни — королева решила, что Мерседес тоже должна присутствовать при ее беседе с Озэмой, — Изабелла осторожно и тактично завела речь о браке. Но высказывалась она достаточно ясно, чтобы красавица гаитянка поняла, как жестоко она обманулась. С первой же встречи женское чутье подсказало ей, что она Луису нравится. Доверчивая, пылкая, привыкшая вызывать у себя на родине всеобщее поклонение, Озэма была уверена, что юный граф тоже в нее влюблен. Не зная языка, она объяснялась главным образом взглядами и жестами, что еще больше способствовало ее заблуждению. Не следует также забывать, что, хотя верность Луиса и выдержала испытание, это было для него серьезным искушением. Неправильно понятое Озэмой слово «мерседес», нежные заботы, которыми окружал ее граф, — все только усугубляло тягостное недоразумение.

Старания Луиса познакомить гаитянку с основами своей религии привели к новым ошибкам и заблуждениям, которые легко укоренились в наивной душе Озэмы. Так она решила, что испанцы поклоняются кресту, что это и есть их бог. Долгое время Озэма с восхищением взирала на крестик, и, когда Луис в минуту смертельной опасности подарил ей эту драгоценную вещицу, она решила, что тем самым он с ней обвенчался, ибо, по обычаям ее родины, обмен дарами считается брачным обрядом. В простоте любящей души она только так это и понимала.

Более часа билась королева, чтобы все это выяснить, хотя Озэма ничего и не пыталась скрыть. Да ей, в сущности, и нечего было скрывать! Теперь осталось самое трудное: объяснить доверчивой гаитянке ее ошибку и открыть ей горькую правду. Чтобы все сразу стало ясно, Изабелла рассказала Озэме, что еще до того, как Луис увидел ее, он уже любил Мерседес, которая должна была стать его женой. Королева постаралась это сделать как можно мягче и осторожнее, но удар достиг цели. Сама Изабелла была потрясена: никогда еще ей не приходилось видеть такого взрыва отчаяния, такого невыразимого горя, таких неудержимых слез! Образ несчастной девушки долго потом преследовал королеву, лишая ее сна.

Колумб и наш герой еще целую неделю пребывали в полном неведении. Правда, дон Луис на следующий же день получил от своей тетки ласковую, ободряющую записку, а паж Мерседес молча возвратил ему тот самый крестик, который был у Озэмы, но о том, что произошло, ему оставалось только гадать. Наконец, видимо, пришло время для объяснений — дона Луиса пригласили к маркизе.

Луис думал, что тетушка встретит его в гостиной, и был удивлен, когда там никого не оказалось. На его недоуменные вопросы паж ответил, что графа просили подождать, и сам исчез. Наш герой никогда не отличался терпением, эта христианская добродетель была ему недоступна. Чтобы убить время, он принялся расхаживать из угла в угол. Так прошло полчаса, он уже думал, что о нем забыли, и хотел позвать слугу, чтобы о нем доложили еще раз, когда дверь вдруг медленно отворилась и перед юношей предстала Мерседес.

С первого взгляда Луис понял, что его возлюбленная глубоко взволнована и удручена. Ее рука, к которой он жадно припал губами, дрожала, лицо то вспыхивало, то бледнело, она явно держалась из последних сил. Однако она отказалась от предложенной ей воды, попросила Луиса сесть в кресло, а сама опустилась на низенький табурет, на котором обычно сидела в присутствии королевы.

— Дон Луис, это я пригласила вас сюда, — заговорила Мерседес, справившись с волнением. — Я хочу выяснить до конца наши чувства, чтобы не осталось никаких сомнений. Вас подозревали в том, что вы женились на донье Озэме, вы навлекли на себя немилость королевы и стояли на краю пропасти…

— Но, дорогая Мерседес, вы-то не думали, что я способен на подобную ложь и вероломство?

— Разумеется, нет, я уже сказала, — для этого я вас знаю достаточно хорошо. Я была убеждена, что, если бы дон Луис де Бобадилья решился на подобный шаг, у него хватило бы совести и мужества во всем признаться. Но уверяю вас, я ни одной минуты не думала, что вы женились на принцессе.

— Почему же вы были так холодны, почему избегали моих влюбленных взглядов и не поднимали глаз, а если и смотрели на меня, то чуть ли не с отвращением? Такой чужой я вас никогда не видел!

Мерседес изменилась в лице; с минуту она молчала, не зная, хватит ли у нее сил довести до конца задуманный разговор.

— Послушайте меня, Луис, я вас недолго задержу, — начала она. — Когда по моему настоянию вы отправились в это славное путешествие, вы любили меня, и ничто на свете не отнимет у меня этого сладостного воспоминания. Да, тогда вы любили меня, и только меня! Мы расстались, обменявшись обетами, и все это время не проходило дня, когда бы я не молилась за адмирала и его спутников.

— Мерседес, любимая! — прервал ее Луис. — Неудивительно, что усилия наши увенчались успехом: ваши молитвы были услышаны!

— Не перебивайте, прошу вас! — взмолилась Мерседес. — До того самого знаменательного дня, когда мы узнали о вашем возвращении, ни одна жена не тревожилась так о своем муже, как я том, на кого возложила все свои надежды. Сомнения и страхи преследовали меня, однако наше будущее казалось мне безоблачным и лучезарным. Гонец, прибывший ко двору, первый открыл мне глаза на горькую действительность и преподал печальный урок разочарования в людях. Увы, все мы получаем его слишком поздно! Тогда я впервые услышала об Озэме — о вашем восхищении ее красотой, о вашей готовности пожертвовать ради нее своей жизнью…

— Святой Луис! Неужели этот бродяга Санчо наплел вам все это? Неужели он осмелился усомниться в моей верности и любви к вам, Мерседес?

— Он рассказал только правду, Луис, и не надо его винить. Его рассказ был предвестником несчастья, которое не замедлило на меня обрушиться, и я благодарю бога, что знала о нем заранее и была к нему подготовлена. А когда я увидела Озэму, я уже не удивлялась случившемуся и не стала ни в чем вас винить. Перед ее красотой, думала я, вы бы могли еще устоять, но ее безграничная привязанность к вам, ее наивность, ее чарующая простота, естественность и живость — все это могло бы пленить любого мужчину!

— Мерседес, вы ли это говорите?

— Да, Луис, и я вас не осуждаю. Хорошо, что это случилось сейчас, а не позже: если бы я уже была вашей женой, я бы не вынесла такого страшного удара. Но сейчас я еще свободна, передо мной еще открыты ворота монастыря, где я еще могу стать невестой Христовой… Нет, не перебивайте меня, Луис! — проговорила Мерседес с нежной улыбкой, но видно было, каких усилий это ей стоило. — Мне и так нелегко говорить. Вы не смогли скрыть свое восхищение; странная новизна всего, что окружало Озэму, ее безыскусная наивность и очарование принесли ей победу, а мне — поражение. Я смиряюсь, ибо так угодно богу, и верю, что это пойдет мне на благо. Если бы я вышла за вас, нежные чувства, которые я все еще к вам питаю, — не хочу этого скрывать, — могли бы возрасти настолько, что я забыла бы о моих обязанностях перед богом, так что все к лучшему! Раз уж мне не суждено земное счастье, я могу надеяться на счастье на том свете. Да и не только на том свете: я еще могу молиться за вас и за Озэму так же, как за себя, ибо из всех земных существ вы мне всего дороже!

— Нет, Мерседес, все это так невероятно, так жестоко, бессмысленно и несправедливо, что я не верю собственным ушам!

— Я уже сказала, что ни в чем вас не виню. Красота и искренность Озэмы вполне оправдывают вас. Мужчины чаще прислушиваются к голосу страсти, нежели души, а гаитянка, — здесь Мерседес густо покраснела, — могла по своей наивности воспользоваться тем, на что бы никогда не решилась девушка христианского воспитания. А теперь — самое главное. Озэма заболела и до сих пор больна. Ей грозит смерть — так утверждают врачи. Ее высочество и донья Беатриса весьма встревожены. Что Вы, Луис, можете поднять ее буквально из гроба, это в вашей власти! Повидайтесь с ней! Скажите ей хоть одно слово, которое вернет ей счастье, скажите, что если вы не обвенчались с ней по испанскому обычаю, то сделаете это теперь, И пусть священники, которые не отходят от Озэмы, подготовляя ее к крещению, сегодня же совершат брачный обряд! Тогда мы снова увидим принцессу радостной, счастливой и сияющей, какой она была прежде!

— И это говорите мне вы, Мерседес! — воскликнул Луис. — Говорите так спокойно и уверенно, словно сами того хотите!

— Спокойно? — грустно возразила девушка. — Вам это только кажется, Луис. Уверенно? Да, я знаю, что говорю. Вы не можете жениться на мне, любя другую! Так почему вам не последовать влечению своего сердца? У принцессы будет богатое приданое, потому что мне в монастыре не понадобятся ни золото, ни поместья.

Луис с нежностью смотрел на благородную девушку, никогда еще она не казалась ему прекраснее! Затем он вскочил и забегал по комнате: в душе его бушевала такая буря, что он не в силах был усидеть на месте. Наконец, овладев собой, он снова сел, взял безвольную руку Мерседес в свои и заговорил:

— Вы так долго пробыли у постели своей больной подруги, так много раздумывали о ней, что теперь не в силах смотреть на вещи здраво, любимая! Озэма не тронула моего сердца, во всяком случае совсем не так, как вы думаете. Какое-то мимолетное увлечение…

— Ах, Луис! «Мимолетное увлечение»! Здесь, — проговорила Мерседес, прижимая обе руки к своей груди, — никогда не было подобных чувств!

— У нас не одинаковое воспитание, привычки да и сама природа, Мерседес. Вы много лучше меня! И, если бы было иначе, я не смотрел бы на вас с таким обожанием. Не будь вас, я бы все равно не был счастлив в браке с Озэмой, но вы есть, и я так вас люблю, что брак с другой вверг бы меня в бездну горя, — даже я не вынес бы этого при всей грубости моей души! Я уже не говорю о том, что на индианке я бы никогда не женился.

Луч счастья озарил лицо Мерседес, однако высокое чувство долга и бескорыстная решимость тут же взяли верх, и, словно наказывая себя за это минутное торжество, она с упреком спросила:

— И вы можете так говорить об Озэме? Ваше «мимолетное увлечение» обмануло ее наивное сердце. Честь требует, чтобы вы теперь на деле подтвердили то, во что заставили ее поверить!

— Мерседес, любимая, послушайте меня! Вы должны знать, что при всем моем легкомыслии и недостатках я никогда не был лицемером! Я никогда не поступал наперекор своему сердцу, а мое сердце отдано только вам одной. Вы для меня — единственная! Красота Озэмы, ее очарование могли на мгновение привлечь взгляд моих глаз или вызвать мимолетное восхищение. Но вы, любимая, всегда были здесь, в моем сердце, всегда оставались со мной, потому что вы стали частицей меня самого. Если бы вы только знали, как часто ваш образ оказывался сильнее меня, как часто мысль о вашей любви помогала мне там, где уже ничего не могли поделать ни долг, ни вера, ни воспитание, вы бы поняли разницу между моей любовью к вам и тем, что вы насмешливо называете «мимолетным увлечением»!

— Луис, я не должна была бы слушать эти обольстительные слова! Вы говорите их по доброте сердечной, чтобы сейчас смягчить мою боль, но потом она станет еще острее. Если вы действительно так меня любите, как могли вы отдать другой мой прощальный подарок?

— Мерседес, вы ведь знаете, при каких страшных обстоятельствах я решился с ним расстаться! Смерть уже заглядывала нам в лицо, когда я дал Озэме ваш крестик, надеясь, что хоть он поможет несчастной язычнице в час грозной опасности, А этот дар, вернее, то, что я дал ей крестик на время, она прияла за брачный обет! Вы знаете наши обычаи — скажите, мог ли я предвидеть, что это приведет к такому страшному недоразумению? Ведь я тоже мог бы уже называть вас своей женой на том основании, что вы сами сделали мне этот подарок!

— Ах, Луис, вручая вам этот крест, я вручила вам и свою судьбу!

— А что вы хотели сказать, когда неделю назад вернули мне его снова?

— Я послала вам крест, когда надежда вновь ожила в моем сердце, а также повинуясь воле королевы. Ее высочество теперь благоволит к вам и желает, чтобы мы поскорее обвенчались. И если бы не горестное состояние Озэмы, которой объяснили все… Но, увы, боюсь, она не знает главного — ваших истинных чувств к ней и ко мне!

— Мерседес, нельзя быть такой жестокой! Неужели вы никогда больше мне не поверите, неужели мне уже не суждено счастье? Клянусь, любимая, мое сердце принадлежит только вам! Вместе с вами я буду счастлив и в аду, а без вас — несчастен и на троне. Вы поверите в это, когда я превращусь в жалкого безвольного бродягу, странствующего по земле без цели и без надежды. Я всегда считал вас своим ангелом-хранителем, только вы одна могли сдерживать и направлять меня там, где все остальные были бессильны. Если забыть о моих сомнениях и нетерпении, разве не был я всегда с вами добр и кроток? Разве донья Беатриса имела надо мной хоть десятую долю той власти, которую имеете вы? Ведь только вы умели укрощать мои самые дикие порывы!

— Луис, Луис, кто знает ваше сердце, не может вам не верить!

Мерседес умолкла. Взволнованное лицо ее говорило, что пылкая искренность графа убедила ее и она больше не сомневается в его любви. Но мысли ее по-прежнему возвращались к тому, что произошло во время плавания, и образ страдающей Озэмы не выходил у нее из головы. Через минуту она снова заговорила тихим дрожащим голосом:

— Не скрою, мне отрадно слышать такие речи, но боюсь, я внимала им слишком доверчиво. Я все же не верю, что вы сможете когда-либо забыть ту, кто, рискуя собой, спасла вам жизнь, прикрыв своим телом от вражеских стрел.

— Не думайте об этом, любимая! На месте Озэмы вы бы сделали то же самое, я в этом уверен!

— Да, я хотела бы поступить так же, Луис, — продолжала Мерседес со слезами на глазах, — а вот смогла бы, не знаю!

— Конечно, смогли бы, я знаю вас и не сомневаюсь!

— Я бы завидовала Озэме, если бы это не было грехом! Ведь об этом подвиге вы всегда будете помнить, даже когда ее красота потеряет для вас очарование новизны!

— Мерседес, на ее месте вы бы вели себя точно так же или еще более беззаветно. Озэма рисковала собой в схватке, которая из-за нее и завязалась, а вы бы пожертвовали собой только ради меня.

Мерседес снова умолкла и погрузилась в глубокую задумчивость. Под влиянием пылких уверений возлюбленного лицо ее прояснилось, и, несмотря на благородную решимость, с какой она намеревалась пожертвовать собой ради мнимого счастья Луиса, теперь в ее сердце возрождалась надежда и радость вновь обретенной любви.

— Хорошо, Луис! — сказала она наконец. — Пойдемте со мной к Озэме. Когда вы увидите, в каком она состоянии, ваши собственные чувства станут вам понятнее. Я не должна была вам позволять говорить со мной о любви в отсутствие Озэмы: это все равно что судить о ком-нибудь, выслушав только одну сторону. И если, увидев принцессу, вы решите взять свои слова обратно, ах, Луис, как мне ни тяжело, я прощу вас и буду за вас молиться всегда, всегда…

Рыдания прервали ее речь. Щеки Мерседес горели, но не от стыда, а от более сильных чувств, на глазах сверкали слезы; в это мгновение она была поразительно хороша! Луис пытался утешить ее, обнять, но она отстранила его ревнивым жестом, в котором было, впрочем, больше застенчивости, чем неприязни. Наконец Мерседес отерла слезы и, немного успокоившись, повела Луиса к Озэме, где их давно уже ожидали. Войдя к больной, Луис невольно вздрогнул: так сильно болезнь и горе изменили ее черты. Румянец исчез с ее лица, сменившись смертельной бледностью. Глаза горели неестественным блеском. Она была так слаба, что могла только полусидеть, опираясь на подушки.

Возглас неподдельной радости вырвался у Озэмы при виде Луиса, но тут же она смутилась, как ребенок, и закрыла лицо обеими ладонями, словно устыдившись своего порыва.

Луис держался мужественно, хотя сердце его дрогнуло при воспоминании о долгих часах, проведенных вместе с Озэмой, и о своей минутной слабости, когда он поддался обаянию ее красоты. Но сейчас он был настороже, чтобы не совершить ни одного ложного шага, а самое главное — чтобы ничем не задеть Мерседес и не дать ей повода обвинять его в неверности.

Он почтительно взял руку юной индианки и поцеловал ее тепло и нежно, с чисто братским сочувствием. Мерседес не осмеливалась на него смотреть, но она уловила одобрительный взгляд, которым королева обменялась с доньей Беатрисой. Этот взгляд сказал ей, что граф с честью выдержал испытание.

— Как видите, Озэма больна и слаба, — обратилась к нему королева, потому что никто не решался нарушить тягостное молчание. — Мы долго пытались просветить ее неискушенный ум, и наконец она согласилась принять крещение. Сейчас архиепископ готовится к священному обряду в моей молельне. Надеюсь, мы сможем совершить благое дело и спасти ее чистую душу.

— Ваше высочество, как всегда, печется о благе своих подданных, — ответил Луис с низким поклоном, пытаясь скрыть слезы, застилавшие ему глаза. — Боюсь, что наш климат вообще не подходит бедным гаитянам. Я слышал, многие из тех, кто занемог в Палосе и в Севилье, вряд ли уже поправятся.

— Это правда, дон Христофор? — спросила Изабелла.

— Увы, сеньора, по-видимому, да, — ответил Колумб. — Но мы заботимся о них и об их душах. Все они уже окрещены, осталась только Озэма.

— Сеньора! — сказала Изабелле маркиза де Мойя, отходя от постели больной с удивленным и озадаченным видом. — Боюсь, что нас постигнет разочарование. Донья Озэма только что шепнула мне, что не примет крещения, если Мерседес и Луис не будут прежде обвенчаны в ее присутствии. — Какое бессмысленное желание! Но что спрашивать с разума, не озаренного светом небесным? Будем надеяться, что это только каприз, о котором она забудет, когда придет архиепископ.

— Не думаю, что это каприз, — возразила донья Беатриса. — Она еще никогда не говорила так ясно и решительно. Обычно она была кроткой и уступчивой, но сейчас она повторила мне это трижды, чтобы я поняла, насколько ее желание серьезно.

Королева приблизилась к больной и заговорила с ней негромко и ласково. Адмирал обратился с каким-то вопросом к маркизе, а дон Луис, воспользовавшись этим, подошел к Мерседес. Оба были взволнованы. Мерседес, затаив дыхание, ожидала приговора, но граф поспешил прошептать ей несколько слов, которые наполнили ее сердце счастьем, несмотря на все ее великодушие и искреннюю жалость к Озэме. Теперь она была уверена, что Луис всецело принадлежит ей, и с этой минуты он стал для нее прежним Луисом.

Как всегда в присутствии королевы, все говорили вполголоса. Прошло около четверти часа. Наконец паж отворил дверь, ведущую в маленькую часовню, и объявил, что все готово.

— Право, не знаю, что делать, Беатриса, — проговорила королева, отходя от больной. — Она по-прежнему упорствует, Жестоко было бы лишать ее благодати крещения, но требовать такой неприличной поспешности от твоего племянника и твоей воспитанницы тоже нельзя!

— Что касается племянника, сеньора, то его, я думаю, ничто не смутит, но за Мерседес не поручусь. Она слишком чтит святость обрядов и обычаев.

— Конечно, — согласилась королева, — об этом нечего и думать. Девушка ее положения должна иметь время, чтобы подготовиться к священному обряду бракосочетания.

— Но ведь многие обходятся и без этого, сеньора! — лукаво заметила маркиза. — Было время, когда это не остановило бы дона Фердинанда Арагонского и донью Изабеллу Кастильскую!

— Никогда этого не было, Беатриса! Ты все время напоминаешь мне о днях моей молодости, когда хочешь, чтобы я исполнила какую-нибудь твою прихоть. Неужели ты думаешь, что твоя воспитанница согласится пренебречь всеми приготовлениями к венчанию?

— Я не знаю, сеньора, на что она согласится, но если есть в Испании хоть одна женщина, которая в душе все время готова к самому священному обряду, то это вы, ваше высочество, а после вас — Мерседес.

— Полно, полно, Беатриса, лесть тебе не к лицу! Все мы нуждаемся во времени для размышлений. Впрочем, пригласи донью Мерседес в мой кабинет, я с ней поговорю. По крайней мере, она не будет смущена и удивлена.

С этими словами королева удалилась. Она еще не успела дойти до своего кабинета, как за ее спиной послышались торопливые и робкие шаги. Едва глаза Мерседес встретились с глазами королевы, девушка упала на колени, спрятала лицо в складках платья доньи Изабеллы и залилась слезами. Но вскоре Мерседес удалось справиться с этим взрывом чувств, и она поднялась, готовая услышать волю своей государыни.

— Дочка, — начала королева, — надеюсь, теперь между вами с графом де Льера не осталось недоразумений. Ты знаешь мнение твоей опекунши и мое собственное и можешь всецело положиться на нашу беспристрастность и наш опыт. Дон Луис любит только тебя, он никогда не любил принцессу, хотя и мог выказать к ней какое-то теплое чувство. Если вспомнить о ее красоте, о тех соблазнах, с которыми ему пришлось бороться, то пылкого юношу за это и упрекать нельзя.

— Луис во всем мне признался, сеньора! — воскликнула Мерседес. — Он поддался минутной слабости, но всегда был мне верен.

— В твоем возрасте даже это слишком жестокий удар, — строго заметила королева. — Но для любящей жены он был бы страшнее, чем для чувствительной девушки. Поговорим, однако, об Озэме. Ты знаешь приговор врачей — ей недолго осталось жить.

— Ах, сеньора, какая жестокая судьба! Умереть на чужбине, в расцвете красоты, с разбитым сердцем, с сознанием неразделенной любви!

— И все же, если она примет крещение, вряд ли найдется хоть одна душа, более достойная райского блаженства.

— Я слышала, монсеньор архиепископ уже готовится совершить над ней этот обряд…

— Да, но это до некоторой степени будет зависеть и от тебя, дитя мое. Послушай меня и не торопись с ответом, ибо речь идет о спасении человеческой души.

Затем королева рассказала Мерседес о романтическом желании Озэмы. Она старалась выбирать самые мягкие и убедительные слова, чтобы не встревожить и не смутить девушку, и ей это удалось, сверх всяких ожиданий.

— Донья Беатриса предложила другой выход, — говорила королева. — Сначала он показался мне возможным, однако по здравом размышлении был отвергнут: она хотела обвенчать графа с Озэмой, чтобы последние часы юной чужестранки были скрашены мыслью, что она умирает женой любимого ею человека.

При этих словах Мерседес вздрогнула и побледнела.

— Но против этого у меня возникли серьезные возражения, — продолжала Изабелла. — А что ты скажешь, дочка?

— Сеньора, если бы я верила — но теперь я в это не верю! — что Луис предпочитает мне принцессу и что с нею он найдет счастье, без которого брак не радость, а проклятье, я бы не стала возражать. Я бы сама умоляла вас на коленях, чтобы они обрели блаженство! Но я уверена, что граф не питает к Озэме подобных чувств. А без них было бы святотатством связывать человека обрядом, который не только не отвечает, но прямо противоречит зову его сердца.

— Чудесная ты девушка! То же самое подумала и я и так же ответила маркизе. Но отвечать за других тяжелее, чем за себя! Поэтому теперь остается только решить, как выполнить последнюю волю Озэмы. Ты согласна немедленно обвенчаться с графом, чтобы она приняла крещение?

При всей своей любви к Луису Мерседес пришлось выдержать нелегкую борьбу с собой, прежде чем она сумела преодолеть чувство благоговения перед древними обычаями и условностями и решилась так вдруг, без всяких приготовлений на столь значительный шаг. Но королева все-таки настояла на своем. Она слишком пеклась о благополучии собственной души, чтобы дать чужеземке умереть без причастия.

Когда Мерседес наконец согласилась, Изабелла послала пажа предупредить маркизу, а затем вместе с девушкой опустилась на колени, и более часа они провели в молитвах.

В таком настроении королева и Мерседес подошли к дверям часовни, куда незадолго до этого перенесли вместе с постелью Озэму. Маркиза накинула на голову невесты белую вуаль и наскоро приукрасила ее наряд из уважения к священнику и алтарю.

В часовне уже собралось человек двенадцать самых близких к королеве лиц. Когда жених с невестой заняли свои места, быстро вошел дон Фердинанд с бумагами в руках, от просмотра которых ему пришлось оторваться, повинуясь желанию своей царственной супруги. Король был истинным государем и, когда хотел, держал себя с неподражаемым достоинством и тактом. Сделав архиепископу знак повременить, он приказал Луису стать на колени, надел ему на шею орденскую цепь и проговорил:

— А теперь встань, доблестный рыцарь, и всегда будь так же верен господу богу, как был верен нам!

За этот милостивый жест Изабелла вознаградила своего мужа улыбкой, и венчание началось. Когда наш герой и героиня были провозглашены мужем и женой, Луис прижал Мерседес к своему сердцу, и в его объятиях она на благословенный миг почувствовала себя такой счастливой, что забыла обо всем на свете, даже об Озэме. По желанию короля посаженным отцом Мерседес был Колумб, а сам Фердинанд оказал эту честь Луису и даже прикоснулся к венцу, когда его держали над головами новобрачных. Лишь Изабелла оставалась в стороне, у постели Озэмы, с которой не спускала глаз в продолжение всей церемонии. Да ей и незачем было выказывать при всех свою симпатию к невесте: их взаимные чувства давно уже были известны. С поздравлениями скоро покончили, и все, кто не был посвящен в тайну Озэмы, удалились вслед за доном Фердинандом.

Изабелла не хотела, чтобы лишние свидетели присутствовали при крещении принцессы: это могло бы смутить юную чужестранку. Она внимательно следила за Озэмой в течение всего венчания: гаитянка не сводила глаз с архиепископа и новобрачных, и слезы, говорившие о мучительной борьбе между любовью и признательностью, лились по ее бледному, но все еще прекрасному лицу.

— Где крест? — взволнованно спросила Озэма, когда Мерседес подошла и склонилась над ней, чтобы ее поцеловать. — Дайте крест! Луис не женился крестом, дайте крест Озэме!

Мерседес сама сняла с груди своего мужа тот самый крестик, с которым он больше не расставался, и вложила его в руку юной принцессы.

— Значит, крестом не женятся! — пробормотала гаитянка, и слезы хлынули из ее глаз так, что она почти не могла разглядеть столь дорогую ей вещицу. — Тогда скорей, сеньора, сделай Озэму христианкой!

Сцена была слишком торжественной и трагичной, чтобы тратить время на слова. Королева подала архиепископу знак, и он приступил к обряду. Обряд длился недолго…

— Теперь Озэма христианка? — спросила вдруг принцесса так наивно и просто, что все переглянулись с печалью и удивлением.

— Да, дочь моя, теперь господь в своей милости услышит твои молитвы, — ответил прелат. — Обратись к нему в сердце своем, и твоя близкая кончина будет тиха и радостна.

— Христиане не женятся на язычницах? Христиане женятся только на христианках?

— Мы тебе часто говорили об этом, бедная моя Озэма, — отозвалась королева. — Нельзя венчать язычницу и христианина, — Христианин сначала женится на самой любимой сеньоре?

— Конечно. Иначе его брак будет нарушением обета и насмешкой над богом.

— Так Озэма поняла. Но он может жениться на второй жене, на младшей жене, не самой любимой. Луис женился на Мерседес, первой жене, самой любимой. Теперь пусть женится на Озэме, второй жене, младшей! Он любит Озэму больше всех после Мерседес! Озэма теперь христианка, теперь можно. Скорей, архиепископ, сделай Озэму второй женой Луиса!

Изабелла горестно застонала и отошла в дальний угол часовни, а Мерседес, обливаясь слезами, упала на колени, спрятала лицо в изголовье больной и начала горячо молиться за спасение ее души. Один архиепископ отнесся к наивности только что окрещенной им принцессы без всякой жалости и снисхождения.

— Святое крещение, которое ты приняла, нечестивая женщина, может тебя спасти, но ты сама себя губишь! — резко сказал он. — Ты высказала греховное желание, а времени для покаяния у тебя мало. Ни один христианин не может иметь двух супруг, и перед богом и церковью нет ни первых, ни вторых жен, ни старших, ни младших. Ты не можешь быть его второй женой, пока жива первая!

— Женой Каонабо — нет, Луиса — да! Пятьдесят жен, сто жен может быть у милого Луиса! Разве нет?

— Нет, говорю я тебе, несчастная, заблудшая душа! — вскричал архиепископ. — Нет, нет и тысячу раз нет! Никогда, слышишь ты? Сам твой вопрос осквернил эту часовню, наполненную святыми реликвиями! Да целуй, целуй свой крест и умиляйся душой в скорбях, потому что…

— Довольно, сеньор архиепископ! — оборвала его маркиза де Мойя, и благородный гнев прозвучал в ее голосе. — Та, кого вы хотели ранить, вас больше не слышит, ее чистая душа отлетела к более милосердному судье, нежели вы. Озэма умерла!

Да, Озэма умерла. Пораженная жестокими словами прелата, не в силах разобраться в путанице новых для нее церковных догм и старых туземных представлений, она скончалась, когда рухнула ее последняя надежда на счастье с Луисом.

Для Изабеллы эта смерть была ударом, омрачившим радость торжества и поохладившим на время ее религиозное рвение. Но если бы только она могла предвидеть все жестокости и злоупотребления, какими в дальнейшем сопровождалось распространение христианства во вновь открытых странах! Смерть Озэмы была своего рода предвестием крушения всех ее добрых намерений и надежд.

Глава XXXI

Есть нечто в женском совершенстве,

Дарующее мир, блаженство,

Совет, опору и участье

И просветленной страсти счастье.

Вордсворт

Блестящий успех путешествия Колумба привлек к искусству мореплавания всеобщее внимание. Теперь оно было в почете! Уже никто не считал его занятием, недостойным дворянина, и тем паче низким ремеслом. Та самая склонность, за которую дона Луиса раньше порицали, теперь все чаще ставилась ему в заслугу. Хотя его истинные отношения с Колумбом оставались скрытыми от глаз невнимательных современников — точно так же, как они ускользнули от поверхностных историков, — уже тогда его любовь к морю оценили по заслугам, ибо большинство знатных людей с подобными же возможностями в те времена довольствовались только приключениями на суше.

Океан, если можно так выразиться, вошел в моду. Те, кто видел его необъятные просторы лишь с берегов матери-земли, теперь взирали на бывалых мореходов, как взирают на прославленных рыцарей юнцы, еще не носившие шпор. Многие дворяне, чьи владения располагались на берегах Средиземного моря или Атлантики, обзаводились небольшими каботажными судами — яхтами XV века — и совершали на них плавания вдоль славных берегов Старого Света, стараясь получить от этого похвального времяпрепровождения как можно больше удовольствия. Нельзя сказать, чтобы всем это удавалось, потому что баркас или фелюга были слишком тесны для широких замашек обитателей замков или королевских дворцов. Но дерзания были в духе времени, и уже никто не решался порицать даже самых отчаянных смельчаков, ибо их поддерживало государство.

Соперничество между Испанией и Португалией тоже в немалой степени поощряло мореплавание. Теперь какому-нибудь искателю приключений гораздо охотнее прощали причуды и сумасбродство, нежели знатному юноше, никогда не ступавшему на палубу корабля, страх перед морем. Между тем время шло и события свершались своим чередом.

Почти в самом конце сентября у выхода из пролива, отделяющего Африку от Европы, — там, где волны Средиземного моря сталкиваются с могучими валами Атлантики, — восходящее солнце озаряло с десяток парусов на водной синеве. Все они медленно двигались в разных направлениях, подгоняемые легким сентябрьским ветром, Но нас интересует лишь одно из этих судов, которое хотя бы вкратце стоит описать.

Это была небольшая фелюга с латинскими парусами, пожалуй, самыми живописными из всех придуманных парусными мастерами. Сейчас паруса фелюги стояли так, что никакой художник не мог бы выбрать более удачное положение: она летела по ветру, раскинув над обоими бортами высокие остроконечные полотнища, словно огромная белокрылая птица, опускающаяся в свое гнездо. В строении ее чувствовалась поразительная симметрия, а корпус отличался красотой и гармоничностью линий. Суденышко сверкало чистотой и совершенством отделки, говорившими о том, что оно принадлежит какому-то знатному владельцу.

Называлось судно «Озэма», и на нем плыл граф де Льера со своей молодой женой. Луис многому научился за время странствий по морям и теперь сам командовал судном, хотя тут же, на палубе, с важным видом расхаживал Санчо Мундо, который по званию да и по сути дела был настоящим капитаном фелюги.

— Да, да, добрый Бартоломе, закрепи якорь получше! — проговорил Санчо, когда во время очередного обхода он очутился на носу. — Хотя сейчас ветерок легкий и погодка тихая, кто знает, чем встретит нас Атлантика, когда проснется! Во время нашего славного плавания в Катай отсюда мы шли — лучше не придумаешь, зато, когда возвращались, словно все дьяволы сорвались с цепи! Донья Мерседес, как видишь, чувствует себя на корабле как дома. А что касается графа, то никто никогда не знает, куда и на сколько он отправляется. Так что, может быть, впереди всех нас ждут слава и золото. С таким благородным капитаном не пропадешь! Надеюсь, никто не забыл запастись соколиными бубенчиками, которые в далеких странах помогают собирать доблы не хуже, чем колокола Севильского собора собирают верующих?

— Эй, любезный Мундо! — послышался голос Луиса. — Пошли кого-нибудь на фока-рей! Пусть взглянет, что там впереди на северо-западе!

Этот приказ прервал словоизлияния Санчо. Когда посланный им матрос добрался до своего возвышенного и для неискушенного глаза опасного наблюдательного пункта, с палубы спросили, что он оттуда видит.

— Сеньор граф, — доложил моряк, — весь океан покрыт парусами, словно устье Тахо, когда поднимается западный ветер!

— Ты можешь их сосчитать? — крикнул Луис. — Сосчитай и доложи!

— Шестнадцать! — отозвался матрос немного погодя. —

Нет, вот еще один маленький вышел из-за большой караки. Теперь я вижу их все — семнадцать судов!

— В таком случае, мы подоспели вовремя, дорогая! — радостно воскликнул Луис, обращаясь к жене. — Я еще раз смогу пожать руку адмиралу, прежде чем он снова отправится в Катай. И я вижу, ты тоже рада, что мы не опоздали.

— То, что радует тебя, радует и меня, — ответила Мерседес. — У нас одни интересы и одни желания.

— Милая, любимая Мерседес! Для тебя я готов на все! Твоя кротость, твоя готовность отправиться со мной на фелюге совсем меня покорили. Скоро я буду таким, каким ты хочешь меня видеть.

— Но пока, Луис, все происходит наоборот, — улыбаясь, возразила Мерседес. — И, если так будет продолжаться, скорее ты превратишь меня в бродягу, чем сам сделаешься домоседом и обоснуешься в своем родовом замке!

— Что ты, Мерседес! Надеюсь, ты вышла со мной в море не против своей воли? — забеспокоился Луис, опасаясь хоть чем-нибудь даже невольно огорчить молодую жену.

— О нет, любимый! Я не только с радостью согласилась, но и сейчас испытываю истинное наслаждение. К счастью, меня совсем не укачивает, а море просто очаровательно. Ведь раньше я никогда не плавала на фелюге!

Стоит ли говорить, как приятно было Луису слышать все это, потому что для него море по-прежнему сохраняло всю свою притягательность.

Через полчаса адмиральское судно уже можно было разглядеть и с палубы маленькой фелюги, а когда солнце достигло зенита, «Озэма» прошла сквозь строй кораблей и приблизилась к караке Колумба. Последовал обычный обмен приветствиями. Узнав, что Мерседес тоже здесь, адмирал сам прибыл на фелюгу, чтобы лично засвидетельствовать свое почтение молодой чете. Со времени их совместного путешествия у Колумба сохранилось к Луису чувство отеческой привязанности, которое распространялось и на Мерседес, чье благородное поведение так поразило его в Барселоне. Поэтому адмирал вновь увидел счастливую пару с нескрываемым удовольствием; впрочем, радость встречи была взаимной.

Лишь тот, кто наблюдал первое отплытие Колумба, может себе представить, каким разительным контрастом была эта вторая экспедиция. Тогда генуэзец отправлялся в путь никем не замеченный, почти забытый, на трех кое-как снаряженных каравеллах со случайной командой, в то время как сейчас в океан вышел целый флот, на борту которого собралось немало родовитых дворян, Как только стало известно, что на фелюге находится графиня де Льера, от кораблей отвалили лодки, и вскоре Мерседес пришлось устроить настоящий прием в океане. Несколько дам, оказавшихся при ней, едва успевали отвечать на любезности блестящих сеньоров, заполнивших палубу. Чистый морской воздух сообщал этой сцене особую прелесть, и около часа «Озэма» являла собой такое веселое и великолепное зрелище, какого никто еще не видывал среди океанских волн.

— Прекрасная графиня! — воскликнул один из отвергнутых поклонников нашей героини. — Теперь вы видите, до какой крайности довела меня ваша жестокость? Я бегу в Катай, на край света! Дон Луис должен быть счастлив, что я не пустился в море раньше, ибо перед спутниками адмирала теперь не устоит ни одна девушка Испании!

— Возможно, сеньор! — ответила Мерседес, чувствуя, как бьется ее сердце при мысли, что ее избранник решился на отважное путешествие в ту пору, когда никто не верил в него и всех страшила неизвестность. — Возможно, что вы правы, сеньор. Но более скромные довольствуются и таким плаванием вдоль берегов, где жена, к счастью, может сопровождать мужа.

— Сеньора! — перебил их доблестный и беззаботный Алонсо де Охеда. — Дон Луис на турнире заставил меня свалиться на землю, но сделал это так смело и 'ловко, что я против него не таю зла. Зато теперь я превзойду его! Он не желает удаляться от берегов Испании, а мы отправляемся в славный поход на Индию, чтобы утвердить над неверными власть наших государей!

— Для моего мужа достаточно и того, что он может гордиться победой, о которой вы сами упомянули, — пошутила Мерседес. — Для него и это уже не малая честь!

— Графиня, через год вы бы гордились им еще больше, если бы он отправился с нами и показал свою доблесть народам великого хана!

— Как видите, дон Алонсо, адмирал и сейчас его достаточно ценит: они только что ушли в мою каюту, чтобы побеседовать с глазу на глаз. А дон Христофор не стал бы оказывать такую честь людям никчемным или ненадежным.

— Просто поразительно! — пробормотал отвергнутый поклонник. — Дружба графа с адмиралом удивляла всех еще в Барселоне. Послушайте, де Охеда, может быть, они сталкивались когда-нибудь раньше?

— Полно, сеньор! — со смехом воскликнул Алонсо. — Если бы дон Луис столкнулся с адмиралом так же, как со мной на турнире, одной этой встречи было бы вполне достаточно до конца их дней!

Так и шел на палубе этот дружеский разговор, то легкомысленный, то более серьезный, а тем временем Колумб и наш герой действительно удалились в каюту.

— Дон Луис! — заговорил адмирал, когда они остались одни и сели рядом. — Вы знаете, как я к вам отношусь, и не сомневаюсь, что вы питаете ко мне такое же доверие. На этот раз я ухожу в гораздо более опасное плавание, чем первое, когда мы были вместе. Тогда я покидал Испанию, окруженный недоверием и оскорбительной жалостью невежд. Теперь же меня сопровождают злоба и зависть сильных мира сего. Я слишком стар, чтобы этого не знать и не предвидеть. В мое отсутствие многие будут чернить мое имя. И даже те, кто сейчас ходят за мной по пятам и превозносят меня, скоро начнут клеветать, стараясь вознаградить себя за сегодняшнюю низкую лесть завтрашним грязным злословием. Наших государей будут заваливать ложными доносами, возводя в преступление каждую мою неудачу. Правда, у меня остаются здесь и друзья, такие, как Хуан Перес, Сантанхель, Кинтанилья и вы, Луис. На вас я и полагаюсь, но не жду, чтобы вы мне выпрашивали какие-то милости, а только хочу, чтобы вы защищали истину и справедливость!

— Сеньор, мое влияние невелико, но на меня вы можете рассчитывать при всех обстоятельствах! Я видел вас в дни самых суровых испытаний, и никакое злословие не поколеблет моего доверия к вам.

— В этом я был уверен! — воскликнул адмирал, дружески пожимая руку Луису. — Благодарю за теплое, искреннее слово. Не знаю, могу ли я считать своим другом Фонсеку [88] , который приобрел сейчас такое влияние на все дела, связанные с Индией, но хорошо знаю, что один из членов вашей семьи настроен ко мне крайне враждебно. Я ему совершенно не доверяю! При первой же возможности он постарается мне навредить.

— Я знаю, о ком вы говорите, дон Христофор. Этот Бобадилья не делает чести нашему роду!

— Однако он пользуется доверием короля, а сейчас это важнее всего.

— Ах, сеньор, от нашего двуличного и хитрого монарха вообще нельзя ждать ничего хорошего! Пока донья Изабелла стоит на страже справедливости, вам нечего опасаться, но дон Фердинанд с каждым днем становится все более алчным и ненасытным. Подумать только, что некогда смелый и благородный рыцарь с годами превратился в такое ничтожество! Мавр и тот постыдился бы! Впрочем, моя добрая тетушка стоит целой армии, а она вам предана по-прежнему.

— Все в руках божьих, положимся на его премудрость и справедливость. А теперь, Луис, несколько слов о вас. Судьба доверила вам счастье такого существа, какое не часто встретишь на этом свете. Человек, у которого такая добродетельная, чудесная жена, должен воздвигнуть ей алтарь в своем сердце и ежедневно, ежечасно благодарить бога за этот дар. Из всех земных радостей вам досталась самая чистая и самая непреходящая, и вы обязаны ее ценить. Но такая женщина, как Мерседес, — создание хрупкое. Будьте к ней всегда добры, укрощайте свой несдержанный нрав. Ее чистота выше всех ваших достоинств, а ее достоинства могут только умножить ваши; ее любовь никогда не даст угаснуть вашей страсти, а ее нежность будет всегда взывать к вашему мужеству, искать у вас утешения и защиты. Исполните свой долг перед ней, как подобает испанскому рыцарю, сын мой, и да будет благословен ваш счастливый союз!

После этих слов адмирал простился с Луисом, затем так же торжественно благословил Мерседес и вернулся на свою караку. Лодка за лодкой отходили от борта «Озэмы», многие уже издали выкрикивали последние дружеские пожелания, посылая прощальный привет. Через несколько минут вся флотилия развернулась и двинулась на юго-запад, к берегам далекой Индии, как думали в те времена. Но «Озэма» еще с час стояла на месте, словно провожая взглядом своих уходящих друзей. Затем на ней поставили паруса, и она ходко пошла по направлению к бухте, в глубине которой лежит Палос-де-Могер.

Вечер выдался удивительно тихий и ясный, и, когда фелюга приблизилась к берегу, поверхность моря скорее напоминала озеро. Еле ощутимого ветерка хватало только на то, чтобы навевать прохладу и двигать легкое суденышко со скоростью не более трех-четырех узлов.

Днем Луис и Мерседес обычно располагались на юте, где стоял брезентовый навес, обтянутый изнутри дорогими тканями; сидя там, можно было подумать, что находишься в маленькой уютной гостиной. Вход в нее загораживала раздвижная переборка, роскошное заднее полотнище тоже задергивалось, но сейчас оно было небрежно отброшено, открывая необъятный простор океана, озаренный лучами заходящего солнца.

Полулежа на мягкой кушетке, Мерседес не отрывала глаз от горизонта. Луис сидел у ее ног, тихо наигрывая на гитаре. Он только что допел одну из своих любимых испанских песен и уже хотел положить гитару, когда вдруг заметил, что жена, обычно такая внимательная, его не слушает.

— Ты сегодня рассеянна, Мерседес, — проговорил он, склоняясь над ней и заглядывая в ее глаза, в которых светилась печаль.

— Солнце садится в той стороне, где родина Озэмы! — ответила Мерседес, и голос ее дрогнул. — Я подумала об этом, о бескрайнем океане и вспомнила о ее последних минутах.

— Хотел бы я, чтобы ты поменьше об этом думала! Ты и так достаточно молилась о ней и заказала достаточно месс за упокой ее души. Но, если хочешь, закажи еще!

— Да, мы закажем еще, — чуть слышно повторила юная графиня, и слезы покатились по ее щекам. — Любой из нас в этом нуждается, а за бедную Озэму мы обязаны молиться. Ты не забыл еще раз напомнить адмиралу, чтобы он сделал все, что может, для Маттинао, когда достигнет Эспаньолы?

— Я все ему сказал, не думай больше об этом. И в Льере уже поставлен памятник. Мы можем сожалеть о несчастной девушке, но нельзя же так убиваться! Если бы я не был Луисом де Бобадилья и твоим мужем, дорогая, я бы давно почувствовал к ней не жалость, а ревность.

Мерседес благодарно улыбнулась, и они заговорили о вещах менее горестных, хотя беседа их по-прежнему оставалась печальной. Оба прекрасно понимали друг друга, как это бывает с влюбленными, к тому же Мерседес уже научилась руководить своим пылким и необузданным супругом. Этому не противился и сам Луис, который никогда не забывал, что ему вверено счастье любимого существа, ибо для истинно благородного человека такая ответственность гораздо важнее всего остального. Может быть, влияние Мерседес объяснялось прежде всего тем, что она преклонялась перед достоинством мужа, а это, в свою очередь, обязывало Луиса быть именно таким, каким она его видела. Но сам он никогда не мог осознать этого до конца.

Сразу же после захода солнца к ним подошел Санчо и объявил, что приказал отдать якорь.

— Наконец-то мы здесь, сеньор граф, наконец-то мы прибыли, сеньора донья Мерседес! Перед нами славный город Палос. Всего в ста ярдах отсюда стояли суда дона Христофора, когда он со своими доблестными спутниками отплывал на поиски Индии, благослови бог его и всех, кто был с ним! Лодка готова, сеньора может хоть сейчас сойти на берег. И, если вы не найдете здесь соборов и площадей Севильи или Барселоны, зато увидите Палое, и церковь Санта Клары, и корабельную верфь — три самых знаменитых места! Ибо из Палоса отплыла экспедиция, в Санта Кларе молились о ее благополучном возвращении, а на верфи был построен адмиральский корабль.

— Ты забыл, добрый Санчо, здесь же произошло еще одно немаловажное событие! — добавил граф.

— Совершенно верно, ваше сиятельство, еще одно событие! — подтвердил Санчо. — Прикажете отвезти сеньору на берег?

Мерседес согласилась и десять минут спустя вместе с мужем сошла на берег неподалеку от того самого места, откуда годом раньше отплыли Колумб и Луис. Утоптанный песчаный пляж был заполнен людьми, собравшимися подышать свежим воздухом. Больше всего здесь было простого народа: в Испании, в отличие от других южных стран, люди разных классов никогда не смешиваются между собой даже на гуляньях в часы волшебных сумерек.

Луис и его прелестная жена сошли на берег, только чтобы отдохнуть и прогуляться, зная, что на судне ночевать гораздо удобнее, чем в любой из остерий Палоса. Они сразу же попали в толпу. Впереди шло несколько женщин, увлеченных беседой; они разговаривали достаточно громко, и наши герои без труда поняли, что речь идет о путешествии в Катай.

— На этот раз дон Христофор вышел в море из Кадиса, — уверенно сказала одна из женщин. — Наши государи решили, что Палое слишком мал для снаряжения такого большого флота. Можете мне верить, добрые соседки: мой муж, как вы знаете, служит на адмиральском корабле.

— Тебе можно позавидовать, соседка! Твой муж в чести у такого большого человека…

— А как же иначе! Ведь он был с ним и в первый раз, когда лишь у немногих хватило смелости с ним отправиться. И он всегда исполнял все его приказы. «Моника! » — сказал он… Нет! «Добрая Моника! — сказал мне сам адмирал. — Твой Пепе настоящий моряк, и я им очень доволен. Он будет старшим боцманом на моей караке, ты и дети твои могут гордиться, что у тебя такой славный муж». Это его истинные слова! А у него слово с делом не расходится, — мой Пепе теперь старший боцман. Но сколько я прочла за него молитв! Больше, чем песчинок на этом берегу!

Луис догнал женщин, поздоровался и, извинившись за любопытство, спросил, не знают ли они каких-нибудь подробностей о первом плавании. Как он и ожидал, Моника не узнала его в столь роскошном наряде и охотно поведала все, что ей было известно, и даже много больше. Из ее слов было ясно видно, что она давно уже позабыла о своих страхах и теперь только радуется. На примере этой женщины можно было проследить перемену, происшедшую в общественном мнении за несколько лет.

— Я много слышал о некой Пинсоне, который был капитаном каравеллы в этом плавании, — сказал Луис. — Вы не знаете, что с ним сталось?

— Он умер, сеньор! — ответил ему сразу десяток голосов. Однако голос Моники оказался громче, и она одна продолжала рассказ:

— Когда-то он считался здесь большим человеком, но теперь он потерял и жизнь и честное имя. Он стал изменником и умер от досады, когда увидел, что «Нинья» целехонькая стоит на реке. Ведь он-то думал, что она не вернется и вся слава достанется ему одному!

Слишком захваченный волнующими событиями последних месяцев, дон Луис до сих пор об этом не знал. В грустной задумчивости они с Мерседес пошли дальше.

— Достойная награда за низость и коварство! — воскликнул Луис, когда они удалились на достаточное расстояние. — Видно, судьба благоволила адмиралу, а значит, и мне, моя любимая.

— А вот и Санта Клара, — заметила Мерседес. — Луис, я бы хотела зайти в церковь, еще раз поблагодарить бога за твое спасение и благополучное возвращение, а также помолиться за будущие успехи дона Христофора.

Они вошли в церковь и стали на колени у главного алтаря. Потом счастливая пара молча вернулась на берег, а оттуда — на фелюгу.

С рассветом «Озэма» снова вышла в море и взяла курс нa Малагу Луис боялся, что, если он еще задержится в Палосе, его там кто-нибудь узнает. Супруги благополучно доплыли до Вальверде, главного поместья Мерседес, и здесь мы оставим наших героев наслаждаться счастьем, какое только может дать совершенная гармония суровой мужской нежности и возвышенной женской любви.

Позднее в Испании было еще немало других благородных и знатных Луисов и других Мерседес, которые волновали сердца и заставляли страдать своих возлюбленных. Но Озэма была одна. На короткий миг появилась она при дворе в то знаменательное царствование, просияла, как утренняя звезда на чистом небосклоне, и угасла. Немного довелось ей прожить: оплакиваемая всеми, она умерла совсем молодой, и вскоре даже имя ее забылось. Это отчасти и побудило нас извлечь из старинных записей той богатой событиями эпохи нашу достоверную и грустную историю.

Красный корсар

Перевод с английского Н Рыковой и С. Майзельс

Редактор Э. Кабалевская

Рисунки И. Година

Глава I

П а р. Пусть Марс примет вас в число своих любимчиков.

Шекспир, Конец — делу венец

некогда оживленном порту Род-Айленда сейчас тихо; ни один человек, знакомый с деловой суетой американских торговых городов, и не подумает, что эта гавань в свое время была одной из самых значительных на всем нашем весьма протяженном побережье. На первый взгляд может показаться, что природа словно нарочно создала это место для удовлетворения нужд моряка. Ньюпорт обладает несколькими важнейшими преимуществами: безопасной и вместительной гаванью, просторной бухтой и удобным рейдом, а посему наши предки европейцы считали, что он предназначен служить естественным убежищем для кораблей и стать колыбелью целой расы смелых и опытных мореходов. Второе отчасти оправдалось, но, увы, как плохо осуществилось первое! В самом непосредственном соседстве с этим местом, избранным, казалось бы, самой природой, ему нашелся счастливый соперник, и это свело на нет все коммерческие расчеты.

Не много найдется в наших обширных землях сколько-нибудь значительных поселений, которые за полвека изменились бы так мало, как Ньюпорт. Пока природные богатства американского материка еще не были использованы, многие плантаторы Юга облюбовали прекрасный остров, на котором стоит Ньюпорт, в качестве убежища от жары и болезней своего знойного края. Толпами съезжались они сюда подышать целительным морским воздухом. Жители обеих Каролин и острова Ямайки, подданные одного и того же государства, дружески встречались здесь, сравнивали свои нравы и обычаи, и поддерживали друг друга в том общем для них заблуждении, которое потомки их в третьем поколении начинают понимать и оплакивать [89]. Общение это оказало на простых, неискушенных потомков пуритан отчасти благотворное, отчасти вредное воздействие. Они переняли от аристократии южных британских колоний мягкость и любезность в обращении, но вместе с тем усвоили и особый взгляд на различие человеческих рас. Жители Род-Айленда первыми в Новой Англии отступили от простоты обычаев и воззрений своих предков, от суровой грубоватости нравов, некогда считавшейся обязательным признаком истинной веры, своего рода внешней порукой внутренней добропорядочности. В силу удивительного сочетания обстоятельств и природных свойств — столь же несомненного, сколь и необъяснимого, — торговцы Ньюпорта превращались одновременно и в работорговцев и в джентльменов.

Но каков бы ни был нравственный облик его населения в то время, о котором идет речь, — в 1759 году, — сам остров никогда не производил более чарующего впечатления. Вековые леса еще венчали его гордые вершины, неглубокие долины были покрыты яркой зеленью Севера, а довольно скромные, но удобные усадьбы утопали в рощах и цветниках. Эти красивые и плодородные места по праву заслужили прозвище, в былые дни выражавшее, по-видимому, гораздо больше того, что под ним подразумевалось: жители края назвали свои владения «Садом Америки», а их гости с опаленных солнцем равнин Юга охотно приняли это гордое наименование. Оно дошло и до нашего времени; от него не отказывались до тех пор, пока путешественник имел возможность созерцать многочисленные долины, широкие, красивые и еще полвека назад покрытые тенистыми лесами.

Названный нами год был весьма важным для британских владений на континенте. Жестокая кровопролитная война, начавшаяся неудачами и поражениями, подходила к победоносному концу. Франция лишилась своих последних владении на материке, и вся огромная территория между Гудзоновым заливом и землями, принадлежащими Испании, подпала под английское господство. Жители колоний весьма содействовали успехам своей родины. Потери и унижения, перенесенные из-за недомыслия и предрассудков европейского командования, стали забываться в упоении успехом. Промахи Брэддока, нерадивость Лаудона и бездарность Эберкромби искупались энергией Эмерста и гением Вулфа [90]. Во всех концах земли побеждало британское оружие. Верные колонисты особенно бурно ликовали, сознательно закрывая глаза на ничтожность той доли славы, которую любая могущественная нация неохотно уступает подвластному ей народу, ибо ее честолюбие, равно как и жадность, возрастают по мере удовлетворения этих страстей.

Система угнетения и насилия, ускорившая разрыв, который в силу естественного хода вещей должен был наступить рано или поздно, тогда еще не действовала. Родина-мать проявляла если не справедливость, то снисходительность. Подобно всем древним и великим нациям, она предалась приятному, но опасному занятию — самолюбованию; доблесть и заслуги тех, кого в Англии считали людьми второго сорта, были скоро позабыты, а если о них и вспоминали, то лишь для того, чтобы унизить и очернить. Такие настроения еще усиливались из-за политических разногласий, и все это приводило к недовольству, к новым, еще более явным несправедливостям и крупным ошибкам. Даже в высшем законодательном совете нации те, кому опыт должен был бы придать благоразумие, не стеснялись проявлять полное незнание того народа, совместно с которым они проливали кровь на полях сражений. Самомнение глупцов нашло поддержку во всеобщем высокомерии. Под его самоусладительным воздействием ветераны войны унижали свое звание громкой похвальбой, на какую не решился бы и салонный вояка. Именно эта самоуверенность толкнула генерала Бергойна дать в палате общин пресловутое обещание пройти с войском от Квебека до Бостона и даже назвать число своих солдат: позже он сдержал слово, пройдя то же расстояние с вдвое большим количеством спутников, но только в качестве пленных.

История этой памятной борьбы известна каждому американцу. Удовлетворенный сознанием того, что отечество его восторжествовало, он спокойно предоставляет этой славной победе занять подобающее место в книге истории. Он видит, что мощь его родины зиждется на широкой и естественной основе и не нуждается в поддержке продажных писак. И, к счастью для спокойствия своей души и совести, он понимает, что благоденствия государства нужно добиваться не путем унижения соседних народов.

Наше повествование уводит нас назад, к периоду затишья, предшествовавшего буре революции. В первых числах октября 1759 года жители Ньюпорта, как и всех других городов Америки, испытывали смешанное чувство скорби и радости. Они оплакивали гибель Вулфа и в то же время праздновали его победу. Квебек, твердыня Канады и последний сколько-нибудь значительный пункт, оставшийся во власти народа, на который колонистов сызмальства учили смотреть как на естественного врага, только что перешел из одних рук в другие. Верность английской короне, претерпевшая столько мытарств, прежде чем этот чуждый американцам принцип потерял для них всякое значение, была тогда особенно неколебима: вероятно, нельзя было бы найти ни одного колониста, который не считал бы мнимую славу Брауншвейгской династии [91] в какой-то мере делом собственной чести.

День, когда начинается наш рассказ, добрые жители города и его окрестностей целиком посвятили выражению своих чувств по случаю победы королевского оружия. Подобно многим последующим дням, он начался колокольным звоном и пальбой из пушек. Рано утром население высыпало на улицы. Избранный оратор дня излил свое красноречие в прозаическом славословии павшему герою и вполне засвидетельствовал свою верность короне, смиренно повергнув к подножию трона славу не только этого мученика долга, но и многих тысяч его доблестных сподвижников.

Проявив таким образом свои верноподданнические чувства, удовлетворенные горожане начали расходиться по домам. Солнце в то время уже склонялось к беспредельным просторам, тогда еще пребывавшим в первозданной дикости, а ныне изобилующим всеми плодами и благами цивилизации. Жители окрестных деревень и гости с материка тоже начали собираться в свой дальний путь, ибо местный деревенский люд, даже предаваясь самому беззаветному веселью, неизменно остается расчетливым: наступает вечер, а это может повлечь за собой лишние расходы, вовсе не обязательные для чувств, которые одушевляли население в этот день. Словом, возбуждение улеглось, и каждый возвращался в привычное русло повседневных занятий с серьезностью и степенностью, которые показывали, что люди хорошо понимают, как много времени они растратили на выражение — может быть, несколько чрезмерное

— своих патриотических чувств.

В городе снова послышались удары топора и молота, визг пилы. Окна многих лавок полуоткрылись, словно интересы их владельцев вступили в сделку с совестью, а хозяева всех трех городских гостиниц стали у себя на пороге, провожая глазами уходящих поселян с тщетной надеждой обрести клиентов среди людей, к сожалению, более склонных продать, чем купить. Однако на их дружеские кивки, расспросы о здоровье жен и детей, а порой даже прямые приглашения зайти и выпить поддалось лишь несколько праздных и шумливых матросов с кораблей, стоявших в гавани, да с полдюжины завсегдатаев питейных заведений.

Отличительной чертой народа, обитавшего тогда в так называемых провинциях Новой Англии, являлось то, что он был всецело поглощен повседневной житейской суетой, а также неизменной заботой о будущем. Впрочем, событие, которому посвящен был день, не позабылось, хотя никто не считал необходимым праздно болтать о нем или обсуждать его за бутылкой вина. Те, кому предстояло двинуться по разным дорогам в глубь острова, собирались небольшими группами и с величайшим уважением к прочным репутациям достойных государственных деятелей, но довольно непринужденно беседовали о том, как прошло празднование великого национального торжества и как показали себя лица, игравшие в этом праздновании главную роль. Все утверждали, что благодарственные молитвы, носившие, по правде сказать, несколько прозаический и отвлеченно-исторический характер, были безупречны и проникновенны. По единодушному признанию, нынче была произнесена самая яркая речь, когда-либо исходившая из человеческих уст, хотя некоторые клиенты адвоката, выступавшего противником главного оратора, соглашались с этим не слишком охотно. Совершенно так же рассуждали рабочие, строившие в тамошней верфи корабль: с той же провинциальной восторженностью, которая обессмертила уже столько зданий, мостов и даже людей в пределах их родной местности, они объявляли это судно редчайшим по красоте образцом тогдашнего кораблестроения!

Необходимо, быть может, сказать несколько слов об ораторе, чтобы и этот замечательный мудрец занял свое место в недолговечном списке великих деятелей описанного нами дня. Этот человек разглагольствовал перед земляками всякий раз, когда возникала потребность обсудить значительное событие вроде только что упомянутого. Все справедливо считали, что ни у кого нет столь глубоких и обширных: познаний, как у него, и с полным основанием утверждали, что эти познания привели в изумление многих ученых европейцев, привлеченных его славой, — которая подобна жару в печи: чем меньше печь, тем сильнее накаляются ее стенки, — и поддавшихся искушению схватиться с ним на арене древней литературы. Это был человек, умевший использовать свое дарование с величайшей выгодой для себя. Лишь однажды совершил он неосмотрительный поступок, который мог бы поколебать завоеванную им репутацию: он допустил, чтобы один образец его красноречия был напечатан, или, как заметил по этому поводу более остроумный, нежели удачливый его соперник — единственный, кроме него, адвокат в городе, — наконец-то одна из его крылатых речей оказалась пойманной на лету. Но даже этот случай, каковы бы ни были его последствия в других местах, дома только укрепил славу оратора.

Оставим теперь этого баловня фортуны и перейдем к совершенно иной личности и в другую часть города. Место, куда мы хотим перенести читателя, всего-навсего мастерская портного, не гнушающегося самолично выполнять все мелкие обязанности, связанные с его ремеслом. Этот жалкий домишко стоял недалеко от моря, на окраине города, так что обитатель его мог наслаждаться приятным видом внутренней бухты, а также внешней, гладкой, как озеро, и отделенной от первой естественным протоком между островами. Перед самой его дверью находилась маленькая пристань, куда редко причаливали суда, а несколько запущенный вид и безлюдность этого места ясно показывали, что разговоры о торговом процветании порта были несколько преувеличены.

День напоминал весеннее утро, а морской ветерок, рябивший порою поверхность воды, отличался той ласковой мягкостью, которая так свойственна американской осени. Достойный представитель портновского ремесла занимался своим делом, сидя на верстаке у открытого окна с видом гораздо более довольным, чем у многих из тех, кому выпало на долю жить в роскоши и восседать под бархатным златотканым балдахином. Под окном, прислонившись плечом к стене, словно ногам его было трудно поддерживать тяжелое туловище, стоял высокий, довольно неуклюжий, но сильный и хорошо сложенный фермер. Он, видимо, ожидал, пока портной кончит шить ему платье, в которое он намеревался облачиться, когда в ближайшее воскресенье пойдет в церковь.

Для того ли, чтобы время текло быстрее, или потому что, работая иглой, трудно удержаться от желания поболтать, но оба не умолкали ни на минуту. Предмет их разговора имел самое непосредственное отношение к сути нашего рассказа, и потому мы позволим себе познакомить читателя с наиболее существенной для нас частью этой беседы. В дальнейшем необходимо помнить, что портной был человек уже не первой молодости и, судя по внешнему виду, вынужден был либо в силу собственной неспособности, либо по воле злого рока с трудом перебиваться в жизни, не подпуская к себе нищету лишь ценой неустанного труда и строжайшей бережливости; а его собеседник был юноша того возраста и положения, когда приобретение нового костюма является важным событием.

— Да, — воскликнул неутомимый мастер портновского дела, и у него вырвался вздох, который равно мог означать и полное душевное удовлетворение, и предельную усталость, — да, может быть, уста человеческие когда-нибудь и произносили слова более красноречивые, чем те, что вышли нынче из уст сквайра, но мы в колониях лучшего не

слыхивали. Когда он заговорил о вотчине праотца Авраама [92] и о дыме и громе сражений, у меня, Пардон, в груди и во всем нутре такое волнение поднялось, что, право слово, я бы мог набраться храбрости и бросить свой наперсток, чтобы искать славы в битве за короля.

Юноша, чье христианское, или, как и теперь еще говорят в Новой

Англии, «богоданное» имя выбрано было его благочестивыми воспреемниками в качестве выражения смиренной надежды на будущее [93], повернул голову к героическому портному, и в глазах его загорелся насмешливый огонек — доказательство того, что природа довольно щедро наделила его юмором, хотя, приученный воспитанием к сдержанности, он старался не давать воли этому свойству.

— Сейчас, сосед Хоумспан, самое подходящее время для честолюбивого человека, — сказал он. — Ведь его величество потерял отважнейшего из своих генералов.

— Да, да, — ответил портной, который явно сделал серьезный промах при выборе профессии, — для человека лет двадцати пяти это отличный случай. Но моя жизнь уже почти прожита, и остаток дней я проведу здесь, где ты меня видишь, среди клеенки и оснабрюкского холста… Кто красил эту ткань, Парди? Этой осенью я еще не шил ничего красивее.

— Верно, верно. Умеет моя старушка дать настоящий колер тому, что выткала. Ручаюсь, сосед Хоумспан: если вы не подкачаете, на всем острове не найдется парня, одетого лучше, чем сын моей матушки. Но раз уж вам не доведется стать генералом, добрый человек, можете утешаться хоть тем, что больше и сражений-то никаких не будет. Все считают, что французы выдохлись; а раз воевать не с кем, то непременно наступит мир.

— Тем лучше, тем лучше, парень. Уж кто-кто, а я видел ужасы войны и могу лучше всех оценить блага мирной жизни.

— Так вы, сосед, значит, малость знакомы с делом, за которое намеревались взяться?

— Я-то? Я пережил пять долгих и кровопролитных войн и могу с полным основанием благодарить бога за то, что вышел из них без единой царапины. Да, войны пережил я долгие, кровопролитные и, могу сказать, славные, а остался целехонек!

— Опасное, вндно, было для вас времечко, сосед. А я за всю свою жизнь слышал только о двух перепалках с французами!

— Ты ведь просто мальчонка по сравнению с человеком, которому перевалило за шестой десяток. Считай. Во-первых, эта война; затем события тысяча семьсот сорок пятого года, когда наше побережье охранял старый Уоррен — бич врагов его величества и щит всех его верноподданных. Потом дела в Германии — тогда мы немало ужасов наслышались о сражениях, где люди валились, как трава под косой в руках у здоровенного косаря. Вот уже три. — Тут портной поднял очки на лоб и стал считать на пальцах. — В-четвертых, мятеж тысяча семьсот пятнадцатого года; но тут я не могу сказать, что видел много: в ту пору я был очень молод. А в-пятых, ужасный слух, что в свое время прошел по всем колониям: будто начинается общее восстание негров и индейцев и весь христианский люд будет в единый миг сметен с лица земли [94].

— Ну и ну, сосед! А я-то всегда считал вас домоседом и мирным человеком! — ответил восхищенный фермер. — Мне и не снилось, что вы такого навидались.

— Я не хвастун, Пардон, не то бы я еще кое-что прибавил к этому списку. Ведь не далее как в тысяча семьсот тридцать втором году на востоке была порядочная схватка из-за персидского престола. Ты, верно, читал о законах мидян и персов. Так вот, из-за того самого престола, от которого исходили эти незыблемые законы, велась ужасающая война, и кровь лилась рекой! Но это происходило не в христианском мире, и я не считаю себя тут причастным, хотя мог бы с полным правом рассказать о бунте Портеуса — этот-то был в нашем королевстве, только где-то далеко отсюда.

— Видно, вы много поколесили по белу свету да и во многих передрягах побывали, хозяин!

— Да, я попутешествовал, Парди. Дважды ездил на материк, в Бостон, и однажды переплыл через большой Лонг-Айлендский пролив, к городу Йорку. Дело это опасное: во-первых, уж очень далеко, а главное, потому что надо проехать одно проклятое место.

— Наверно, Адские Ворота? Я частенько слыхал про это место и даже хорошо знаю человека, который проходил там дважды: один раз, когда ездил в Йорк, и другой — когда возвращался.

— Ручаюсь, уж этого он не забудет. А говорил он тебе про огромный Котел, что кипит и бурлит так, словно под ним горит самое жаркое адское пламя, и про Кабанью Спину, где вода вздымается, как на великих водопадах Запада? Только благодаря хладнокровию и ловкости наших моряков и необыкновенному мужеству пассажиров все кончилось для нас благополучно. Но, скажу по совести, пройти через этот водоворот — величайшее испытание для храбрости человека. Мы тогда бросили якорь у островков в нескольких фурлонгах [95] от нашего берега, и капитан с двумя бывалыми матросами вышел на катере разведать, нет ли в проливе волнения. Оказалось, что все хорошо, и тогда пассажиров высадили на берег, а судно, по милости божией, благополучно обогнуло водоворот. Вот тут-то мы и порадовались, что, перед тем как нам покинуть мирные и безопасные жилища, вся община вознесла за нас молитвы!

— Вы обошли Адские Ворота пешком? — спросил фермер, внимательно слушавший собеседника.

— Разумеется! А иначе мы бы самым кощунственным образом искушали судьбу. Но все это уже прошло, как, не сомневаюсь, пройдет и кровопролитная война, в которой мы с тобой участвовали. И тогда, я смиренно надеюсь, его августейшее величество обратит свои монаршие помыслы на пиратов, что свирепствуют у побережья, и повелит кому-либо из своих доблестных капитанов поступить с ними так, как они любят поступать с другими. И тогда знаменитого Красного Корсара, за которым так давно охотятся, притащат в этот самый порт на буксире королевского корабля. Вот-то порадуются мои старые глаза!

— А Корсар этот, видно, опасный злодей?

— Он-то? Да на его судне не он один, а вся его команда, до самого младшего юнги, — гнуснейшие разбойники. Сердце кровью обливается, Парди, когда слышишь, как они бесчинствуют в королевских водах!

— Я не раз слыхал про Корсара, — ответил Пардон, — но не знаю никаких подробностей о его злодейских похождениях.

— Да откуда же тебе, деревенщине, знать, что происходит на океанских просторах? Вот мы, жители порта, знаем побольше — ведь тут постоянно бывает столько моряков! .. Но боюсь, Пардон, ты поздно попадешь домой, — добавил портной, взглянув на зарубки, сделанные на стене его заведения, чтобы определять, как высоко стоит солнце. — Сейчас около пяти, а тебе как-никак надо прошагать миль десять, прежде чем ты доберешься до ближайшего отцовского поля.

— Дорога не трудная, а народ кругом честный, — возразил фермер, готовый ждать хоть до полуночи, лишь бы узнать поподробнее о каких-нибудь страшных разбойных делах на море, а затем рассказать о них тем, кто наверняка зайдет к нему на ферму послушать, что нового в портовом городе. — И его в самом деле так боятся и так ищут повсюду, как говорят?

— Ищут? Да разве благочестивый христианин станет искать вход в ад? На всем океанском просторе не найдешь моряка — будь он так же доблестен, как Иисус Навин, великий еврейский полководец [96], — который не предпочел бы скорее увидеть землю, чем брам-стеньги этого гнусного пирата! Люди готовы биться ради славы, я сам видел тому примеры, но никому неохота встретиться с противником, который при первом же пушечном выстреле поднимет свой окаянный флаг и способен пустить на дно и врагов и себя самого, если увидит, что сатана больше не намерен ему помогать.

— Раз он такой отчаянный злодей, — сказал юноша, с горделивым видом расправляя плечи, — почему бы жителям острова и владельцам плантаций не снарядить хорошее каботажное судно [97] , чтобы доставить его в порт и показать ему виселицу, которая давно по нему плачет? Могу поручиться, что, кликни они клич да ударь в барабан, и один-то доброволец во всяком случае найдется!

— Сразу видать, что ты не нюхал войны! Ну что такое твои цепы и вилы против людей, продавших душу дьяволу? Королевские крейсеры [98] не раз добирались до Корсара, ночью или на самом закате окружали разбойников, и уж ясно было, что тем никак не удрать, а наутро оказывалось, что добыча-то ускользнула, и, конечно, не без помощи нечистой силы.

— И этих разбойников прозвали «Красными» за кровожадность?

— Так называют их главаря, — ответил достойный портной, которого просто раздувало от гордости, что он сообщает столь интересные вещи, — и так же называют его корабль, ибо ни один человек, ступивший на его борт, будь то честный моряк или удачливый путешественник, не вернулся и не рассказал, есть ли у него какое-нибудь другое название, получше или похуже. Говорят, судно это размером с военный корвет [99], такой же формы и с таким же вооружением [100]. Однако оно словно чудом ускользало от многих лихих фрегатов [101], а однажды — но это только по слухам, Парди, нбо ни один верноподданный короля не станет открыто говорить о столь скандальном случае, — однажды его якобы целый час обстреливал пятидесятипушечный корабль [102], и, казалось, пиратское судно на глазах у всех пошло ко дну, словно свинцовый лот [103]. Но через несколько дней, когда все радостно поздравляли друг друга с тем, что разбойников наконец постигла заслуженная кара, в порт пришло вест-индское судно, обчищенное «Корсаром» на следующее утро после той ночи, когда, по общему мнению, пираты все до одного отправились в пекло. А еще хуже, парень, то, что, когда королевский корабль кренговали [104], заделывая дыры от ядер в своих бортах, пират плавал себе вдоль побережья целый и невредимый, словно только что вышел из рук корабельных мастеров!

— Ну и чудеса! — вскричал Пардон, на которого рассказ явно произвел впечатление. — А с виду это п вправду хорошо оснащенный и красивый корабль? Да и точно ли это настоящее судно, с настоящей живой командой?

— Трудно сказать. Одни говорят — да. другие — нет. Но один человек — я его хорошо знаю — целую неделю плавал с моряком, которого штормовой ветер пронес саженях в ста от пиратского корабля. По счастью, длань господня так основательно ворошила тогда морскую пучину, что и у «Корсара» хватало дел, — он тоже изо всех сил старался не пойти ко дну. Знакомый моего приятеля успел тогда хорошо разглядеть и судно и капитана. Он рассказывал, что пират ростом раза в полтора выше, чем тот высокий проповедник с материка; волосы у него цветом, как солнце в тумане, а глаза такие, что второй раз в них уже не захочешь заглянуть. Он видел его, как я тебя сейчас: злодей стоял на палубе и рукой, широкой, словно пола кафтана, махал честному купцу, чтобы тот держался подальше и оба судна не столкнулись.

— И смелый же купец, если не побоялся так близко подойти к этому злодею!

— Да он вовсе не по доброй воле подошел к нему, Пардон. Ведь ночь была такая темная…

— Темная! — перебил собеседник, который, как истый уроженец Новой Англии, при всей своей доверчивости отличался все же дотошностью и проницательностью. — Как же ему удалось так хорошо его разглядеть?

— Никто не знает, — ответил портной, — но видеть он видел именно то, что я тебе сказал, и именно так, как я сказал. И мало того — он постарался повнимательней рассмотреть судно, чтобы опознать его, если провидению угодно будет свести их еще раз. Это был длинный черный фрегат с низкой осадкой, и лежал он на воде, словно змея в траве, и размеров-то каких-то чудных, и вида самого разбойного. К тому же все говорят, что мчится он быстрее облаков небесных, даже против ветра, и что уйти от него так же трудно, как дождаться пощады. Он, пожалуй, схож вон с тем невольничьим судном, которое на прошлой не деле — бог его знает зачем — бросило якорь у нас во внешней гавани.

Тут болтливый портной, потративший на свой рассказ немало драгоценного времени, принялся с удвоенной быстротой наверстывать упущенное, помогая своей игле движениями плеч и головы. А деревенский парень, переполненный всем, что ему довелось услышать, устремил взор на невольничье судно. На некоторое время воцарилось молчание; нарушил его портной: сделав последний стежок, он оборвал нитку, отбросил все, что было у него в руках, поднял очки на лоб и произнес:

— А знаешь ли, Парди, насчет этого судна мне пришли в голову довольно странные мысли и подозрения. Говорят, это работорговец зашел сюда за дровами и водой, но вот прошла уже целая неделя, а я что-то не замечал чтобы на борт подняли хоть одну жердь подлиннее и потолще весла, и готов поручиться, что на каждую каплю воды, которая на него попадала, приходилось десять капель ямайского рома. К тому же, ты сам видишь, он стал на якорь в таком положении, что из всех пушек береговой батареи в него может попасть только одна. А ведь будь это настоящее мирное торговое судно, оно бы постаралось стать так, чтобы оказаться под прикрытием всех орудий батареи на случай, если в порт зайдет какой-нибудь заблудший пират.

— Ну и зоркий же у вас глаз, сосед! — воскликнул изумленный фермер. — Вот я бы ничего не заметил, стань корабль хоть у самого острова, где расположена батарея.

— Опытность да привычка, Пардон, — вот что делает нас настоящими людьми. Как же мне не понимать насчет батарей, если я пережил столько войн! Да ведь я даже целую неделю прослужил в этом самом форте, когда прошел слух, что французы выслали свои крейсеры из Луисбурга вдоль побережья. Я тогда стоял часовым вон у того орудия и раз двадцать направлял пушку на цель, чтобы убедиться, куда попадет ядро, если, не дай бог, придется стрелять боевыми.

— А это кто такие? — спросил Пардон с тупым любопытством, которое пробудили в нем рассказанные портным чудеса. — Матросы с работорговца или ньюпортские ротозеи?

— Эти? ! — вскричал портной. — Конечно, чужие. Не вредно бы приглядеться к ним повнимательней — время теперь неспокойное! Эй, Нэб, лентяйка, возьми-ка платье да прогладь хорошенько швы. Сосед Гопкинс спешит, а ты болтаешь языком, как молодой адвокат в суде. И не жалей рук, девка, — не индийский муслин гладишь, а материю, которой можно стены заделывать… Да, Пардон, матушка твоя так основательно работает на кроснах, что немало добрых портных терпят убыток.

Сбыв таким образом с рук оставшуюся работу неуклюжей служанке, недовольной тем, что ей ради этого пришлось прервать болтовню с соседкой, портной слез с верстака и, хоть был хром от рождения, быстро заковылял на улицу. А так как читателю предстоит познакомиться теперь с более важными действующими лицами нашей истории, мы начнем с этого следующую главу.

Глава II

С э р Т о б и. Отлично! Я уже чую, в чем дело.

Шекспир, Двенадцатая ночь

Чужестранцев было трое, притом именно чужестранцев, ибо добрейший Хоумспан, хорошо знавший не только имена, но и многие подробности частной жизни каждого мужчины и каждой женщины на десять миль в округе, тотчас же шепнул на ухо своему спутнику, что это безусловно не местные жители. Чтобы судить, насколько справедливо было такое заключение, необходимо дать более подробное описание внешности этих людей, которые в ущерб своей доброй славе пока имели несчастье быть неизвестными болтливому ньюпортскому портному.

Первый и по виду самый важный из них был молодой человек, лет двадцати шести-двадцати семи, не более. И эти годы его состояли не из одних лишь ясных дней и спокойных ночей, что было видно по его обветренному лицу, на которое время слой за слоем и, видимо, почти беспрестанно накладывало свой отпечаток, так что белая кожа стала оливковой, хотя здоровый яркий румянец проступал даже сквозь загар. Черты его лица не отличались особой правильностью, но дышали благородством и мужеством: не слишком красивый нос был смело и резко очерчен, выпуклый лоб и густые брови придавали лицу умное выражение. Очертания рта были твердые и мужественные, а когда молодой человек, что-то пробормотав про себя, улыбнулся, приближавшийся к нему любопытный портной увидел, как на темном фоне его лица сверкнули два ряда белых зубов. Густые черные волосы его беспорядочно вились, а взгляд серых глаз был скорее мягким, чем суровым. Молодой человек обладал тем счастливым сложением, когда ловкость соединяется с силой. Он казался отлично скроенным, и все в нем было изящно и соразмерно. Может быть, простой, хотя вполне опрятный и хорошо сидевший костюм моряка и не слишком украшал эту привлекательную внешность, но она все же внушала такое уважение, что подозрительный мастер портновского дела не решился сразу обратиться к неизвестному, а тот не отрываясь, словно зачарованный, смотрел на предполагаемое невольничье судно. Потом верхняя губа его дрогнула, на лице снова появилась загадочная улыбка, и молодой человек чуть слышно забормотал, словно чем-то втайне взволнованный. Заметив это, портной так и не решился нарушить глубокую задумчивость юноши, который продолжал стоять, опираясь на сваю и совершенно не обращая внимания на появление незнакомого человека. Портной предпочел оставить его в покое и поспешно повернулся к его спутникам.

Это были белый и негр. Оба находились уже в пожилом возрасте и, судя по внешности, давно привыкли переносить самые резкие перемены климата и бесчисленные бури. На них была поношенная и закапанная дегтем одежда простых матросов; о принадлежности их к этой профессии с не меньшей очевидностью говорили и другие признаки. Первый был человек невысокого роста, коренастый, но сильный. Сама природа весьма удачно устроила так, что сила его сосредоточивалась главным образом в широких плечах и мускулистых руках. Голова по размерам вполне соответствовала туловищу, низкий лоб почти совсем зарос волосами; маленькие глазки, в которых читалось упрямство, иногда вспыхивали яростью, но еще чаще теряли всякое выражение. Нос был курносый и грубый, рот большой и жадный, зубы мелкие, белые и очень крепкие, подбородок широкий, мужественный и даже выразительный. Этот необычного вида человек сидел на пустом бочонке и, скрестив руки, обозревал упоминавшегося уже работорговца, время от времени удостаивая своего чернокожего спутника замечаниями, подсказанными наблюдательностью и жизненным опытом.

Негр, в соответствии со своими привычками и склонностями, занимал более скромное место. Между ним и его спутником заметно было разительное сходство, сказывавшееся и в общем облике, и в том, что у обоих верхняя половина туловища была более мощной, чем нижняя, с той лишь разницей, что негр был выше ростом и сложен более пропорционально. Природа, правда, наградила его всеми характерными признаками расы, к которой он принадлежал, но не настолько, чтобы обезобразить. Черты его были одухотворенней, чем обычно у негров, ласковые глаза легко загорались весельем, а порой, как и у его спутника, даже насмешкой. В волосах уже пробивалась седина, черная кожа утратила смоляной оттенок, свойственный юному возрасту; члены и все движения выдавали в нем человека закаленного и огрубевшего от тяжелой работы. Негр сидел на плоском камне и, видимо, был совершенно поглощен своим занятием: подбрасывал кверху мелкие камешки и необыкновенно искусно ловил их той же рукой, — забава, свидетельствовавшая и о природной склонности к наивным развлечениям, и об отсутствии более возвышенных потребностей, порождаемых в нас воспитанием. Тем не менее эта игра давала возможность убедиться в физической силе негра: чтобы свободнее предаваться своему развлечению, он по локоть засучил легкую холщовую куртку и обнажил руку, которая могла бы служить моделью для руки Геркулеса.

Оба матроса не показались любопытному портному настолько важными особами, чтобы отбить у него охоту кое-что разнюхать. Однако, вместо того чтобы сразу перейти к делу, достойный представитель портновского ремесла предпочел поразить деревенщину своей проницательностью и осторожностью. Многозначительно приложив палец к губам, он медленно подошел к матросам сзади, ступая бесшумно, чтобы подслушать тайну, которая могла случайно сорваться с их уст. Впрочем, предусмотрительность эта не дала особых результатов, хотя уже по одному звуку голосов портной решил, что его подозрения насчет их коварных замыслов подтверждаются. Что же касается самих слов, то хотя добрый малый и верил в их предательский смысл, но в глубине души вынужден был сознаться, что предательство тут скрыто очень искусно и ускользает даже от его проницательности. Предоставим читателю самому судить, насколько он был прав.

— Славная это бухточка, Гвинея [105], — заметил белый, жуя табак и впервые за долгий промежуток времени отрывая взгляд от судна. — Тот, кто болтается у подветренного берега, должен быть рад такому местечку для своей посудины. Я, можно сказать, тоже моряк, но никак не могу уразуметь мыслей этого парня: с чего это он держит свой корабль на внешнем рейде, когда за полчаса может втянуть его в эту мельничную запруду? Людям его там не очень-то весело, черномазый Сцип, так зачем же портить им погоду?

Именем Сципиона Африканского [106], которое негр получил при крещении, он был обязан остроумию тогдашних жителей новоанглийских колоний. Негру было совершенно все равно, где стоит корабль — на рейде или в гавани, и потому, не прерывая своей ребяческой забавы, он ответил с полнейшим равнодушием:

— Может, он думает, что в бухте слишком мелко.

— Говорю тебе, Гвинея, — возразил его собеседник резким и авторитетным тоном, — этот парень ничего не смыслит. Ну какой человек, понимающий толк в морских судах, станет держать судно на рейде, когда в такой гавани, как эта, можно отшвартоваться и носом и кормой?

— Что ты называешь рейдом? — прервал негр, который сразу с жадностью невежественного человека уловил незначительную ошибку, допущенную его противником, смешавшим внешнюю гавань Ньюпорта с более отдаленной открытой якорной стоянкой; как все подобные ему люди, он не заботился о том, соответствовало ли его возражение существу дела. — Никогда я не слыхивал, чтобы стоянку, со всех сторон окруженную землей, называли рейдом!

— Послушай-ка, мистер Золотой Берег, — проворчал белый, угрожающе наклонив голову, но по-прежнему не удостаивая взглядом своего собеседника, — если не хочешь целый месяц ходить с перешибленными костями, оставь свои шуточки при себе и не распускай язык! Ответь мне только одно: разве порт — это не порт, а открытое море — не открытое море?

Так как неопровержимость этих двух положений была очевидна, то простодушный Сципион благоразумно не стал возражать и удовлетворился тем, что самодовольно покачал головой: он так беззаботно радовался своему мнимому торжеству над противником, словно никогда не знал горя и не испытывал обид и унижений.

— Да, да, — ворчал белый, приняв прежнюю спокойную позу и скрестив руки; только что он яростно махал ими, грозя переломать черному его «слабые» кости, — напрасно ты дерешь свою глотку. Раскаркался, как стая прибрежных ворон, и воображаешь, что умней тебя никого нет! Господь создал черномазого неразумным животным. А я опытный моряк, огибал оба мыса и плавал вдоль всего материка от Фанди до Горна [107], и негоже мне тратить силы на обучение вашей породы уму-разуму! Говорю тебе, Сципион, — раз уж тебя записали в судовую книгу под этим именем, хотя ставлю месячное жалованье против отпорного крюка, что папаша твой у себя дома звался Куоши, а мамаша Куошеба, — говорю тебе, Сципион Африканец, — видимо, это самое подходящее имя для вас, черномазых, — что тот парень во внешней гавани ни черта не смыслит в выборе якорной стоянки, иначе бы он завел верп [108] напротив южной оконечности вон того островка и, подведя свое судно к самому берегу, отдал бы якоря на добрых пеньковых канатах. Ну, а теперь сам поразмысли, Сцип, в чем тут суть, — продолжал он уже другим тоном, ибо небольшая размолвка, только что имевшая место, была для них чем-то вроде внезапного шквала, за которым вскоре наступает штиль, — и увидишь, насколько я прав. Он пришел сюда на стоянку либо по делу, либо просто так. Полагаю, ты с этим согласишься. Коли просто так, то ему, может быть, и там болтаться неплохо, но ведь с делом-то проще было бы управиться, если б корабль стоял тут, в том самом месте, на которое я указал тебе, парень, ни на сажень вперед или назад, — куда проще, чем теперь, когда он стоит на якоре так далеко, хотя стать поближе не труднее, чем принести кучку перьев для капитанской подушки. Теперь, если у тебя есть что на это возразить, я готов слушать, как рассудительный человек, обученный вежливому обхождению.

— А если крепко задует с северо-запада, — ответил негр, указывая мускулистой рукой на эту часть горизонта, — и кораблю как раз надо будет спешно выйти в открытое море, как ему это сделать? Хватит ли ему места, чтобы пройти чисто у наветренного берега? Ха, что вы на это скажете? Вы, мистер Дик, человек шибко ученый, но и вы, наверно, не видели, чтобы судно само шло в пасть ветру, как не слыхивали, чтобы обезьяна заговорила.

— Черный совершенно прав! — вскричал молодой человек, который, видимо, хорошо слышал весь спор, хотя, казалось, был занят в это время совсем иными мыслями. — Работорговец держит судно на рейде, отлично зная, что в это время года чаще всего дует северо-западный ветер. И по тому, как у него подняты верхние стеньги и как убраны паруса, ясно — людей у него хватает. А как по-вашему, ребята, отдал ли он два якоря или держится на одном?

— Только сопляк может стоять при таких приливах на одном якоре, не заведя дополнительно станового якоря или в крайнем случае верпа, — не раздумывая ответил белый, исходивший, видимо, из своего богатого опыта. — Ладно, пусть он не умеет выбрать стоянку, но никто не станет надолго закреплять свое судно на одном лишь якоре, чтобы потом прыгать туда-сюда, совсем как тот брыкавшийся жеребенок, привязанный к дереву длинным недоуздком, которого мы видели, когда добирались сюда по суше из Бостона.

— Они бросили только становой якорь, а все остальные оставили на борту, — произнес негр, понимающе глядя своими черными глазами на судно и продолжая в то же время подкидывать камешки. — Хотел бы я поглядеть, как это, например, Дик поскачет на жеребенке, привязанном к дереву!

Негр снова развеселился и даже затряс головой, словно все его существо наслаждалось забавной картиной, нарисованной его грубой фантазией; от хохота у него даже проступили слезы на глазах, а его белолицый товарищ снова принялся изрекать нравоучения, перемешанные с угрозами. Молодой же человек, которого, по-видимому, совсем не занимали споры и перебранка его странных спутников, продолжал пристально вглядываться в судно, казалось, представлявшее для него в ту минуту особенный интерес. Он тоже покачал головой, но с очень серьезным видом, словно только сейчас разрешил свои сомнения, и, когда негр унялся, промолвил:

— Ты прав, Сципион, судно и впрямь стоит на стоп-анкере [109], и на нем все готово для внезапного отплытия. Капитан может в десять минут вывести его за пределы досягаемости орудий береговой батареи, был бы ветер сколько-нибудь попутным.

— Вы, кажется, отлично разбираетесь в подобного рода вещах, — произнес за их спиной чей-то голос.

Молодой человек резко обернулся и лишь теперь заметил, что к ним кто-то подошел. Впрочем, удивился не он один, ибо болтливый портной был поражен не меньше, а может быть, и больше моряков, за которыми он следил так пристально, что не заметил появления еще одного незнакомца.

Незнакомцу было около сорока лет. Лицо его и одежда не могли не подстрекнуть и без того живое любопытство доброго портного. Он был худощав и хрупок, но, по всей видимости, исключительно ловок и даже силен, что казалось необычным, ибо рост его едва ли можно было назвать высоким. Кожа его когда-то, видимо, была ослепительно белой, как у женщины, но он не казался изнеженным, ибо лицо его покрывал темно-красный загар, на фоне которого резко выделялись тонкие очертания орлиного носа. Светлые волосы ниспадали на лоб густыми, пышными, блестящими кудрями. Рот и подбородок были красивы и правильны, но губы кривила презрительная усмешка, а общие очертания рта и подбородка довольно явственно свидетельствовали о чувственной натуре. Голубые глаза, большие, но не навыкате, чаще всего глядели спокойно и даже мягко, но минутами дико блуждали по сторонам. На нем была высокая конусообразная шляпа, надетая слегка набекрень, что придавало ему несколько залихватский вид, светло-зеленый сюртук для верховой езды, лосины и высокие сапоги со шпорами. В руке он держал хлыст и в тот миг, когда его заметили, помахивал им с таким видом, словно не замечал удивления, вызванного его внезапным появлением.

— Я говорю, сэр, вы, по-видимому, прекрасно разбираетесь в подобного рода вещах, — повторил он, когда ему надоело терпеливо выдерживать внимательный взгляд молодого моряка… — Вы говорите так, словно убеждены, что имеете право высказать свое мнение.

— Разве вас удивляет, что человек, посвятивший всю свою жизнь одной профессии, не считает себя невеждой в этом деле?

— Гм! Меня немного удивляет, когда человек, занимающийся, в сущности, ремеслом, громко именует его профессией. Даже мы, юристы, баловни ученых университетских мужей, не употребили бы другого выражения, говоря о себе.

— Что ж, называйте наше дело ремеслом, тем более что моряки не имеют ничего общего с людьми вашей профессии, — возразил молодой моряк, отворачиваясь от незнакомца с презрением, которое даже не потрудился скрыть.

— Парень с норовом! — буркнул про себя тот, многозначительно усмехнувшись. — Неужели мы повздорим из-за слова, дружище? Признаю полное свое невежество в морских делах и с радостью поучусь хоть чему-нибудь у человека, так хорошо разбирающегося в своем благородном… в своей профессии. Мне кажется, вы говорили о способе, которым вон тот корабль стал на якорь, и о том, какая у них там проводка такелажа нижних и верхних парусов?

— Нижних и верхних? ! — вскричал молодой моряк, устремляя на собеседника взгляд, не менее красноречивый, чем его прежнее презрение.

— Нижних и верхних, — спокойно повторил незнакомец.

— Я говорил о хорошей проводке наверху, но не стану и пытаться судить на таком расстоянии о том, что делается у них внизу.

— Значит, это я ошибся. Но вы уж простите невежество человека, совершенно несведущего во всем, что касается вашей профессии. Я уже упомянул, что являюсь всего-навсего недостойным судейским на королевской службе и послан сюда с особым поручением. Если бы я не боялся, что получится скверный каламбур, то сказал бы, что я вообще не судья.

— Не сомневаюсь, что вскоре вы достигнете этого звания, — ответил моряк, — если только министры умеют ценить скромные заслуги и если, разумеется, вас раньше времени…

Молодой человек прикусил губу, слегка поклонился и неторопливо двинулся дальше вдоль пристани в сопровождении обоих своих спутников, которые шли за ним с ленивым и равнодушным видом. Незнакомец в зеленом следил за ними спокойным взглядом и, казалось, даже забавлялся всем происшедшим. Похлопывая хлыстом по сапогам, он словно размышлял о том, какой бы предлог найти для продолжения разговора.

— … не повесят, — пробормотал он наконец, словно заканчивая фразу, которую не договорил молодой моряк. — Довольно забавно, что такой парень осмелился предсказать мне подобное возвышение.

Он уже собирался догнать удаляющуюся компанию, как вдруг почувствовал, что его плеча бесцеремонно коснулась чья-то рука, и остановился.

— Одно только словечко на ухо, сэр, — произнес портной, делая знак, что хочет сообщить нечто важное; он не пропустил ничего из предыдущего разговора. — Всего одно словечко, раз уж вы такое важное лицо на службе его величества. Сосед Пардон, — покровительственным тоном обратился он к своему спутнику, — солнце уже садится, и я боюсь, как бы ты не опоздал домой. Моя служанка отдаст тебе твой костюм, и ступай себе с богом! Никому не говори, что ты здесь слышал и видел, пока я тебе не разрешу. Людям, которые столько пережили за эту войну, как мы с тобой, не пристало болтать. Прощай, парень. Передай поклон достойному земледельцу, твоему батюшке, да не забудь и дружески приветствовать рачительную хозяйку, твою матушку. Прощай, друг, прощай!

Избавившись таким образом от своего любопытного спутника, Хоумспан с важным видом выждал, пока тот не покинул пристань, а затем вновь обратил взор к незнакомцу в зеленом. Тот с самым невозмутимым видом продолжал свой путь, пока наконец портной опять не заговорил с ним. По всей видимости, незнакомец с первого же взгляда сообразил, с кем имеет дело.

— Вы сказали, сэр, что изволите быть слугой его величества, — начал осторожный портной, решив сперва рассеять свои сомнения насчет того, имеет ли незнакомец право выслушивать его признания, и только потом говорить откровенно.

— Могу сказать даже больше: я облечен его доверием.

— Каждой жилочкой своей ощущаю, какая для меня честь говорить с такой особой, — промолвил хилый человечек, пригладив свои редкие волосы и кланяясь почти до земли. — Да, для меня это высокая, безмерная честь, а с вашей стороны — несказанная милость меня слушать.

— Так вот, друг мой, беру на себя смелость приветствовать вас от имени его величества.

— Столь неиссякаемая благожелательность откроет вам мое сердце, хотя измена и многие другие несправедливости заставили его замкнуться. Я счастлив, польщен и не сомневаюсь, досточтимый сэр, что благоприятный случай даст мне возможность доказать свою верность королю перед человеком, который не преминет довести до монаршего слуха рассказ о моих скромных заслугах.

— Говорите без стеснения, — прервал его незнакомец в зеленом со снисходительной благожелательностью принца крови, хотя человек более проницательный и менее упоенный выпавшей на его долю честью, чем наш портной, легко заметил бы, что собеседнику уже начинают надоедать эти верноподданнические излияния. — Говорите свободно, друг мой: мы, при дворе, всегда так поступаем. — И, продолжая с беспечным и равнодушным видом щелкать хлыстом по сапогам и поворачиваясь на каблуках то вправо, то влево, незнакомец подумал: «Если этот субъект и такое проглотит, значит, он тупее любой гусыни в его собственном птичнике! «

— Рад стараться, сэр, рад стараться! И выслушать меня — это великая милость со стороны такого высокородного человека, как вы. Видите вы то большое судно, сэр, во внешней гавани нашего верноподданного порта?

— Вижу. По-видимому, оно привлекает внимание всех верных вассалов его величества в этом городе.

— На это я вынужден заметить, сэр, что вы переоценили прозорливость моих сограждан. Оно уже много дней стоит на том самом месте, где вы его видите, и ни одной живой душе, кроме меня, даже в голову не пришло, что вид его подозрителен.

— Вот как! — пробормотал незнакомец, покусывая ручку хлыста и не спуская загоревшегося взгляда с лица портного, которого просто распирало от сознания важности сделанного им открытия. — А что же именно подозреваете вы?

— Может, я и ошибаюсь, сэр, — да простит меня бог, если это так, — но вот что я думаю насчет этого. Добрые люди Ньюпорта считают это судно и его команду честными и безобидными работорговцами и принимают их самым благодушным образом: кораблю предоставляется удобная и безопасная стоянка, а матросов радушно встречают во всех тавернах и лавках. Но я не хотел бы, чтобы вы думали, будто из моих рук вышла хоть какая-нибудь одежонка хоть для одного матроса с этого судна. Нет, пусть вам раз и навсегда будет известно, что с ними имеет дело молодой портной, по имени Тэйп, который приваживает к себе клиентов, всячески пороча тех, кто знает ремесло лучше его. Из моих же рук не вышло ничего даже для самого последнего юнги с этого корабля.

— Счастье ваше, что вы не захотели иметь ничего общего с этими негодяями, — ответил незнакомец в зеленом. — Но вы позабыли изложить мне основное обвинение, которое я должен предъявить им перед лицом его величества.

— Постараюсь как можно скорее дойти до самого главного. Вам следует знать, достойный и благородный сэр, что я многое перенес на королевской службе. Я прошел через пять жестоких, кровопролитных войн, не считая других испытаний и злоключений, которые смиренный подданный короля должен переносить кротко и безропотно.

— Все это будет доведено до монаршего слуха. Но теперь, достойный друг, облегчите вашу душу и откровенно сообщите мне свои подозрения.

— Благодарю вас, досточтимый сэр, я никогда не забуду вашей доброты, но пусть никто не скажет, что нетерпеливое желание обрести утешение, о котором вы упомянули, заставило меня открыться вам с неподобающей и легкомысленной поспешностью. Так вот, высокочтимый джентльмен, вчера в этот самый час я, погруженный в раздумье, сидел в одиночестве на своем верстаке — по той простой причине, что мой завистливый конкурент переманил к себе всех новых клиентов, а вы знаете, сэр: когда рукам нечего делать, начинает работать голова. Ну вот, я сидел, как уже кратко было мною упомянуто, погруженный, как любое другое сознательное человеческое существо, в раздумье о превратностях нашей жизни и о том, что я пережил в пяти войнах: ибо знайте, доблестный джентльмен, что, кроме случившегося в стране мидян и персов и мятежа Портеуса в Эдинбурге, пять жестоких и кровопролитных…

— По одному вашему виду нетрудно понять, что имеешь дело с воином,

— прервал его слушатель, едва сдерживавший нетерпение, — но времени у меня мало, и сейчас я хотел бы прежде всего услышать, что вы можете сказать о том судне.

— Именно так, сэр: кто перевидал на своем веку столько войн, тот неизбежно приобретает военную повадку. Так вот, к счастью, нам обоим нужно одно и то же, и я перехожу к той части моего секретного сообщения, которое имеет самое непосредственное отношение к этому кораблю. Итак, я сидел, размышляя о том, какими способами мой языкастый сосед переманил к себе неизвестных моряков, — а между прочим, сэр, этот самый Тэйп отчаянный болтун и вдобавок еще мальчишка, видевший не больше одной войны, — итак, я раздумывал, как же именно он отвадил от моей мастерской законных моих клиентов, и вот — вы же знаете: одна мысль порождает другую, совсем как в трогательных и мудрых воскресных проповедях нашего благочестивого пастыря, — пришло мне в голову следующее умозаключение: если бы эти моряки были просто честные и совестливые работорговцы, они не пренебрегли бы обремененным семьей тружеником и не стали бы сыпать свои законно заработанные деньги в руки жалкого болтуна. Я сразу решил, сэр, что тут что-то не так! Я горжусь тем, что так прямо и сказал самому себе, а затем тотчас же открыто задал вопрос всем, кто мог меня услышать: если они не работорговцы, то кто же? Даже сам король в августейшей своей мудрости согласится, что вопрос этот легче задать, чем на него ответить. Но я ответил: если это не невольничье судно и не военный корабль его величества, то каждому мыслящему человеку должно быть ясно, что это, по всей вероятности, не более и не менее как корабль известного вам гнусного пирата — Красного Корсара.

— Красного Корсара! — вскричал незнакомец в зеленом, так вздрогнув при этом, что можно было не сомневаться во внезапном обострении его интереса к рассказу портного. — Да, действительно, эта была бы тайна, достойная награды! Но почему вы так решили?

— По многим причинам, которые я сейчас перечислю по порядку. Во-первых, судно вооружено, сэр. Во-вторых, это не военный корабль, иначе про него знали бы все и я первый, ибо мне почти всегда перепадает что-нибудь от королевских моряков. В-третьих, это подтверждается бесшабашным и, можно сказать, нахальным поведением тех немногих матросов, которые сходили с него на берег. Итак, то, что основательно доказано, можно считать твердо установленным. Вот все, что я назвал бы, сэр, предпосылками моего умозаключения, и я надеюсь, вы должным образом доведете их до сведения его королевского величества.

Несмотря на то что свои несколько пространные рассуждения честолюбивый портной излагал довольно темно и путано, юрист прислушивался к ним с величайшим вниманием. Его проницательный взгляд беспрестанно переходил с корабля на лицо собеседника, но ответил он далеко не сразу. Беспечная веселость, с которой он представился и которую сохранял во все время беседы, сменилась озабоченностью и задумчивостью: ясно было, что, несмотря на его легкомысленный вид, человек этот при случае может быть серьезным и весьма рассудительным. Наконец, незнакомец внезапно стряхнул с себя задумчивость, на лице его появилось выражение искренности, смешанной с легкой иронией, и, фамильярно положив руку на плечо портного, который ожидал ответа, он промолвил:

— Ваше сообщение показывает, что вы достойный слуга короля. Всем известно, сэр, что за голову даже самого последнего матроса из команды Красного Корсара назначена большая награда, а уж тот, кто поможет предать в руки палача всю эту гнусную шайку, будет награжден особенно щедро. С уверенностью могу сказать, что за такую услугу можно удостоиться и других весьма ощутимых знаков монаршего благоволения. Например, некто Фипс, человек низкого происхождения, получил дворянство…

— Дворянство! — вне себя от восторга подхватил портной.

— Да, дворянство, — хладнокровно повторил незнакомец. — Почетное и благородное дворянство. Какое имя дали вам при крещении?

— Мое христианское имя, милостивейший и добрейший сэр, Гектор.

— А родовое? Как ваша фамилия?

— Мы всегда именовались Хоумспанами.

— Сэр Гектор Хоумспан! Неплохо звучит, а? Но, чтобы обеспечить себе такую награду, друг мой, вам необходимо помалкивать обо всех этих делах. Я восхищен вашей проницательностью и вполне убежден логикой ваших доводов. Вы весьма основательно доказали справедливость своих подозрений, и теперь я совершенно уверовал как в то, что корабль этот пиратский, так и в то, что вы вскоре будете носить шпоры и зваться сэром Гектором. И то и другое одинаково прочно укоренилось в моем сознании. Но в этом деле нам необходимо действовать с крайней осторожностью. Вы, кажется, сказали, что никому не сообщали о своих блестящих догадках?

— Ни единой душе. Тэйп, например, готов поклясться, что вся команда — честные работорговцы.

— Тем лучше. Сперва надо совершенно увериться в правильности наших предположений, а потом уж думать о награде. Мы с вами встретимся сегодня в одиннадцать вечера вон там, на оконечности мыса, где он врезается во внешнюю гавань. Оттуда мы как следует понаблюдаем, и завтра, когда рассеются последние сомнения, мы сделаем открытие, которое прогремит от Бейской колонии до Оглеторпа. А пока разойдемся, чтобы наш разговор ни в ком не возбудил подозрений. Помните: молчание, точность, королевская награда. Вот ваш девиз.

— Прощайте, высокочтимый джентльмен, — произнес портной, кланяясь чуть ли не до земли, в то время как незнакомец, уходя, лишь слегка прикоснулся к шляпе.

— Прощайте, сэр Гектор, — ответил приближенный короля с любезной улыбкой и, помахав рукой, медленно пошел по набережной и исчез за родовым обиталищем Хоумспанов.

А глава этой старинной фамилии остался стоять, совершенно упоенный мыслью о грядущем величии и до того ослепленный собственной глупостью, что, хотя глаза его видели окружающее не хуже, чем обычно, разум был окончательно затуманен честолюбием.

Глава III

А л о н з о. Добрый боцман, мы полагаемся на тебя.

Шекспир, Буря

Едва незнакомец расстался с легковерным портным, как лицо его утратило напряженность, приняв другое, более спокойное и естественное выражение. Со стороны могло показаться, что задумчивость ему несвойственна и не слишком приятна, ибо он вышел на главную улицу беспечным шагом, продолжая похлопывать себя хлыстиком по сапогу и рассеянно поглядывая по сторонам. Несмотря, однако, на эту видимую рассеянность, он окидывал быстрым внимательным взглядом всех, кто встречался ему па пути, и это явственно доказывало, что ум его сейчас так же деятелен, как тело.

Незнакомец, так необычно одетый и всем своим поведением показывавший, что в город он прибыл совсем недавно, сразу привлек к себе настороженное внимание содержателей гостиниц, о коих мы упомянули в первой главе. Отвергнув любезные зазывания владельцев самых лучших заведений такого рода, он неожиданно принял приглашение одного, в доме которого особенно любили собираться все местные бездельники.

Войдя в бар таверны, как именовалось это учреждение, — впрочем, в любой другой стране оно, наверно, не претендовало бы на более громкое название, чем кабак, — он обнаружил, что гостеприимное помещение уже переполнено завсегдатаями. Появление гостя, чья наружность и одежда говорили о том, что он рангом повыше других, вызвало среди посетителей легкое движение, которое сразу же улеглось, как только незнакомец опустился на скамью и спросил вина. Принеся заказ, хозяин извинился достаточно громко, чтобы слышали все окружающие, за поведение некоей личности, сидевшей в другом конце длинного узкого зала: человек этот что-то рассказывал и не только никому не давал слова вымолвить, но, казалось, от каждого требовал внимания к своей необычной истории.

— Это боцман с работорговца, что стоит во внешней гавани, сквайр, — сообщил достойный служитель Бахуса [110], — человек, немало дней проведший в море и навидавшийся таких чудес, что их хватило бы на толстенную книгу. Его прозвали Старик Борей [111], хотя настоящее имя его Джек Найтингейл. По вкусу ли вашей милости мой тодди [112]?

Незнакомец только причмокнул и слегка поклонился в ответ, но до напитка едва дотронулся и тут же поставил стакан на стол. Затем он повернулся к рассказчику, который разглагольствовал так рьяно, что, пользуясь местным выражением, его тоже можно было бы назвать «оратором дня».

Человек этот был ростом более шести футов; огромные бакенбарды закрывали нижнюю половину его мрачного лица, которую некогда чуть-чуть не рассекла еще на две части плохо залеченная рана, оставившая после себя большой шрам; руки и ноги были такие же огромные, как и вся фигура, и это особенно резко бросалось в глаза благодаря матросскому платью. Но особенно примечательным делала моряка свисавшая с его шеи серебряная дудка на потемневшей серебряной цепочке. Не обратив, по всей видимости, никакого внимания на появление гостя, принадлежащего к значительно более изысканному обществу, чем обычные его слушатели, этот сын океана продолжал свое повествование голосом, который природа, казалось, нарочно дала ему в насмешку над его благозвучным именем [113]. Голос его так походил на глухое мычание быка, что, не привыкнув к нему, трудно было понимать столь странно произносимые слова.

— Ну так вот, — продолжал он, выбрасывая вперед мускулистую руку и ткнув большим пальцем куда-то в сторону горизонта, — гвинейский берег был, скажем, вон там, а ветер, понимаете, дул с берега, как кошка фырчит, — словно тот старик, что нам, морякам, на потребу держит ветры в большом бурдюке и то вынимает втулку, то опять накрепко ввинчивает ее в горлышко этого самого бурдюка. Ты знаешь, что такое бурдюк, братец?

С этим внезапным вопросом он обратился к уже известному читателю зеваке-фермеру, который стоял тут же, держа под мышкой полученный от портного костюм: он задержался, чтобы пополнить рассказом боцмана запас занятных историй, заготовленный им для развлечения односельчан. Все кругом загоготали, потешаясь над развесившим уши Пардоном. Найтингейл же многозначительно подмигнул кое-кому из приятелей и воспользовался случаем, чтобы «чуточку освежиться» (это изящное выражение означало, что он проглотил добрую пинту разбавленного водою рома), после чего продолжал назидательным тоном:

— Может, наступит время, когда и тебе придется изведать, что такое крепкий береговой ветер, коли ты выпустишь из рук руль добропорядочности. Шея, братец, дана человеку, чтобы держать голову над водой, а не для того, чтобы вытягивать ее, словно плохо прилаженный юферс. А потому, когда тебя несет на мель искушения, вычисляй своевременно курс да поглубже опускай лот совести.

Дожевав свой табак, он горделиво, словно исполнив некий нравственный долг, огляделся по сторонам и продолжал:

— Итак, вон там была земля, а ветер дул с юго-востока, а может быть, с юго-юго-востока. Он то несся на нее, словно кит в шквалистой волне, то полоскал паруса, как будто добрая штука парусины стоит не дороже, чем доброе слово богача. Не нравилась мне эта погода — слишком она была неустойчива для спокойной вахты. Пошел я к корме, чтобы в нужную минуту оказаться на месте и выложить свое мнение, будто его у меня спросят.

Скажу вам, братишки, что я так разумею насчет благочестия и вежливости: не многого стоит человек, если он не знает правил обхождения. А потому — всем известно — я никогда не лезу со своей ложкой за капитанский стол, пока меня не пригласят, по той простой причине, что моя койка на носу, а капитанская — на корме. Я не говорю, на каком конце судна помещается настоящий человек: на этот счет мнения бывают разные, хотя все понимающие люди между собой согласны. Но, во всяком случае, я пошел к корме, чтобы выложить свое мнение, будто его у меня спросят, и очень скоро все и вправду так случилось, как я предполагал. «Мистер Найтингейл, — сказал капитан, а он у нас человек обходительный и всегда по-благородному ведет себя на палубе и вообще, когда рядом кто-нибудь из команды. — Мистер Найтингейл, что вы думаете об этой клочковатой туче на северо-западе? » — «Что ж, сэр, — говорю я смело, ибо никогда не затрудняюсь ответом, когда со мной обращаются как следует, — что ж, сэр, конечно, ваша честь лучше меня понимает дело (это, конечно, была чушь, ведь годами и опытом он передо мной совершенный цыпленок, но я никогда не бросаю против ветра золу с углями), что ж, — говорю, — сэр, мое мнение — убрать все три марселя и закрепить кливер. Торопиться нам некуда по той простой причине, что завтра Африка будет на том же самом месте, что и сегодня. Ну, а чтобы судно не трепало, если поднимется шквал, для этого у нас есть грот… ».

— Вы должны были убрать и грот, — раздался откуда-то сзади голос, такой же безапелляционный, как у говорливого боцмана, но несколько менее грубый.

— Что за невежда сказал это? — спросил Найтингейл с яростью, мгновенно пробудившейся в нем от столь резкого и дерзновенного вмешательства.

— Человек, не раз огибавший Африку от мыса Бон до Доброй Надежды и умеющий отличить шквал от радуги, — ответил Дик Фид энергично, несмотря на свой малый рост, расталкивая могучими плечами толпу и протискиваясь к взбешенному противнику. — Да, братец ты мой, кто бы я там ни был, невежда или мудрец, я-то уж никогда не посоветовал бы своему капитану оставлять столько задних парусов, когда, похоже, вот-вот налетит шквал.

В ответ на столь решительно высказанное утверждение, которое присутствующие нашли слишком дерзким, со всех сторон послышался громкий ропот. Ободренный явным всеобщим сочувствием, Найтингейл не замедлил ответить и притом без всякой кротости. Затем последовал оглушительный концерт: высокие, резкие голоса собравшихся в таверне создавали некий звуковой фон, а решительные и энергичные утверждения, выражения и прочие высказывания двух главных спорщиков выделялись на этом фоне низкими, глубокими басовыми тонами.

Некоторое время стоял такой шум, что спорящих было не расслышать. Появились также явные признаки того, что для разрешения спора Фид и боцман намереваются перейти от слов к действиям. Пользуясь всеобщей неразберихой, Фид прорвался к великану противнику и привел свой крепко слаженный корпус в боевое положение. Уже заходили взад и вперед четыре мускулистые ручищи, бугрясь, словно стволы индийского тростника, узлами мышц, суставов и сухожилий и грозя гибелью всему, что осмелится им противостоять. Однако нестройный гул наконец затих, и стало возможно разобрать, что именно говорят друг другу оба спорщика. И вот, словно удовлетворившись тем, что они могут положиться на силу своего красноречия, оба постепенно умеряли свой пыл, видимо склоняясь к тому, чтобы по-прежнему защищать свои позиции лишь с помощью языка.

— Ты, брат, добрый моряк, — сказал Найтингейл, снова усаживаясь на место. — И, если бы слово было то же самое, что дело, не сомневаюсь, судно слушалось бы тебя, как малое дитя. Но я-то видел, как целые эскадры двух— и трехпалубников, и притом под всеми флагами, — кроме разве флагов ваших мохоков [114], ибо их судов, признаюсь, я никогда не встречал, — тихонечко, словно стаи белых чаек, полоскались под зарифленными парусами [115], и потому знаю, что надо делать, чтобы судно не трепало и все переборки на нем остались целы.

— А я считаю, что нельзя класть судно в дрейф под задними четырехугольными парусами. Распусти, если хочешь, штаговые — вреда не будет. Но ни один моряк, если он хоть немного знает свое дело, не поймает ветра между грот-мачтой и подветренными вантами. Да что там, ведь всё это — слова вроде грома, что грохочет себе в небесах, а никого не ударит. Давайте спросим кого-нибудь еще, кто побывал на море и знает морскую жизнь и флот не меньше нашего.

— Если бы самый старший адмирал флота его величества был здесь, он бы сразу сказал, кто из нас прав, а кто нет. Так вот, братишки, если есть среди вас человек, кому посчастливилось получить морское воспитание, пусть скажет свое слово, чтобы правда тут не затерялась, словно свайка, упавшая между брас-блоком и реем.

— Есть такой человек! — вскричал Фид; он протянул руку, схватил за шиворот Сципиона и бесцеремонно втащил его на середину круга, образованного толпой, которая обступила обоих спорщиков. — Вот самый подходящий человек. Во всяком случае, против меня у него на один рейс больше — ведь он родился в Африке. Ну, отвечай, Сцип, да погромче, словно ты кричишь, когда ветер дует в лицо: под какими парусами ты положил бы в дрейф судно у берегов твоей родины, если бы была опасность внезапного шквала?

— Я бы не клал его в дрейф, — ответил негр. — Я бы пустил его на фордевинд [116].

— Ладно, парень, но на случай шквала прижал бы ты его гротами или пустил двигаться посвободнее под одним фоком?

— Да это же каждый дурак понимает! — проворчал Сципион, которому явно надоел этот допрос. — Как можно ставить грот, если вы хотите, чтобы судно шло устойчивей по курсу? Сами посудите, мистер Дик.

— Джентльмены, — промолвил Найтингейл, оглядевшись по сторонам с видом оскорбленного достоинства, — скажите по чести, слыханное ли это дело таким неприличным манером выволакивать вперед негра, чтобы он тут высказывался прямо в лицо белому?

Этот призыв к предрассудкам собравшихся встречен был всеобщим одобрительным гулом. У Сципиона, который готов был отстаивать свою профессиональную точку зрения перед любым противником, не хватило мужества противиться столь явным признакам неудовольствия, вызванного его появлением. Не выразив ни малейшего негодования, не сказав ни слова в свою защиту, он скрестил руки и вышел из таверны с покорностью человека, слишком привыкшего к смирению, чтобы возмущаться. Однако Дик Фид, неожиданно лишившийся поддержки негра, отнесся к бегству своего товарища не столь спокойно. Он громко потребовал его возвращения, но, видя, что все напрасно, набил себе рот табаком и последовал за африканцем, изрыгая проклятья и поминутно оглядываясь на своего противника. По его мнению, заявил Фид, если с парня содрать его черную кожу, окажется, что он-то и есть настоящий белый.

Триумф боцмана был полный, и он отнюдь не скрывал своего торжества.

— Джентльмены, — обратился он еще более самоуверенным тоном к окружавшей его толпе, — вы и сами видите, правда — словно судно, что идет с наветра с лиселями по обе стороны, оставляя за собой чистую, прямую кильватерную струю. Я не терплю хвастовства и не знаю, кто этот парень, что вовремя убрался от позора, но одно я должен сказать: от Бостона до Вест-Индии не найти человека, который бы лучше меня знал, как вести судно по курсу или как положить его в дрейф, лишь бы…

Но тут зычный голос Найтингейла вдруг ослабел, а взгляд его, словно по волшебству, приковался к острым глазам незнакомца в зеленом, чье лицо возникло вдруг среди грубых физиономий собравшегося в таверне люда.

— Может быть, — произнес боцман, так и не закончив начатой фразы, настолько он растерялся, неожиданно встретившись с таким строгим взглядом, — может быть, вот тот джентльмен тоже понимает в морском деле и разрешит наш спор?

— В университетах морской науке не обучают, — с живостью ответил незнакомец, — но, исходя из того немногого, что мне известно, должен признаться — я бы стал удирать по ветру…

Последнее слово незнакомец произнес с ударением, словно желая подчеркнуть намек, после чего, бросив на стол деньги, тотчас же вышел, и поле битвы осталось за Найтингейлом. После краткой паузы боцман продолжал рассказ, хотя заметно было, что то ли от усталости или по какой-либо другой причине голос его звучал не так решительно, как раньше. Он быстро закончил свою историю, допил грог и, шатаясь, поплелся на берег, куда вскоре прибыла шлюпка, чтобы доставить его на корабль, за которым в течение всего этого времени простак Хоумспан не переставал наблюдать с особым тщанием.

Между тем незнакомец в зеленом продолжал свою прогулку по главной улице города, а Фид пустился вдогонку за растерявшимся Сципионом, ворча и отпуская на ходу не слишком лестные замечания насчет мореходных познаний боцмана. Вскоре он нагнал негра и принялся изливать свое раздражение, ругательски ругая приятеля.

Незнакомец шел за ними, то ли забавляясь своеобразными взаимоотношениями двух друзей, то ли увлекаемый собственной причудой. Отойдя от моря, они поднялись на холм, а незнакомец так от них отстал, что даже потерял их из виду за поворотом улицы или, вернее, дороги, ибо теперь они оставили позади уже и городские предместья. Юрист, как он назвал себя, сперва подумал, что совсем потерял из виду достойных друзей, но, прибавив шагу, с радостью убедился, что они сидят под изгородью. Оба закусывали тем немногим, что нашлось в мешочке у белого, который по-братски поделился со своим спутником. Негр сидел почти рядом с белым — в доказательство того, что между ними снова мир, и все-таки чуть-чуть позади — из почтения к цвету его кожи. Подойдя к ним поближе, незнакомец заметил:

— Вы так усердно опустошаете свой мешок, ребята, что вашему третьему товарищу, пожалуй, придется лечь без ужина.

— Кто там подает голос? — спросил Дик, поднимая глаза от кости, которую грыз с такой жадностью, что был похож на большую дворнягу.

— Я только хотел напомнить вам, что у вас есть еще один спутник, — учтиво ответил незнакомец.

— Хочешь пожевать, братишка? — спросил матрос, усмотревший в словах незнакомца намек, и с обычной у моряков щедростью протянул ему свой мешочек.

— Вы опять меня не поняли: на пристани с вами был еще один товарищ.

— Да, да, он вон там, в открытом море, обследует маячок, который стоит в довольно-таки неудачном месте, если только его поставили не затем, чтобы показывать фарватер вашим воловьим упряжкам и торговому люду с материка. Вон там, джентльмен, вон там, где вы видите груду камней.

Незнакомец посмотрел туда, куда указывал матрос, и увидел упомянутого молодого моряка неподалеку, у подножия сильно разрушенной временем, полуразвалившейся башни. Бросив матросам несколько мелких монет, он пожелал им приятного ужина и перебрался через изгородь с явным намерением тоже осмотреть развалины.

— Этот парень не жалеет своих медяков, — сказал Дик, переставая жевать, чтобы получше разглядеть незнакомца, — но раз они все равно не прорастут там, где он их посеял, ты можешь сунуть их мне в карман, Сцип. Человек он щедрый и не страдает робостью. Впрочем, все эти законники получают деньги от самого черта, и, когда в кармане у них мелеет, они знают, что это ненадолго.

Предоставим негру собрать деньги и вручить их, словно так и должно быть, тому, кто хотя и не являлся его господином, но готов был весьма охотно и во всякое время проявлять над ним власть, и последуем за незнакомцем к старинному строению. Правда, сами по себе развалины эти вряд ли могли привлечь внимание человека, который, судя по его словам, часто имел возможность обозревать гораздо более замечательные памятники былых времен на другом берегу Атлантики. Небольшая круглая башня на грубо сложенных столбах, соединенных арками, была, возможно, построена в младенческие годы страны, чтобы служить опорным пунктом, хотя гораздо вероятнее, что назначение ее было не таким уж воинственным. Более чем через полвека после описываемого нами времени это строеньице, примечательное своей формой, степенью разрушенности и материалом, из которого оно было сложено, внезапно стало предметом исследований и споров со стороны ученейшей породы людей — американских любителей старины. Пока рыцари, подвизающиеся в области искусства и отечественных древностей, доблестно ломали копья вокруг разрушающихся стен, люди, менее ученые и менее увлекающиеся, наблюдали за пылкими бойцами с удивлением, которое они проявили бы, увидев, как прославленный рыцарь Ла Манчи с копьем устремляется против других мельниц, столь блистательно описанных бессмертным Сервантесом [117].

Дойдя до подножия башни, незнакомец в зеленом громко хлопнул себя хлыстиком по сапогу, словно желая привлечь внимание молодого моряка, совершенно поглощенного своими мыслями, и в то же время преспокойно начал разговор, как будто все время был его спутником, а не вторгшимся непрошенно чужаком.

— Эта штука была бы очень мила, если бы стояла где-нибудь на лесной просеке, увитая плющом, — сказал он, — но прошу прощения: джентльмены вашей профессии имеют мало отношения к рощам и развалившимся стенам. Вон башни, на которые вам, вероятно, приятно смотреть, — и он указал на мачты судна, стоявшего на рейде, — а единственные руины, которые вас интересуют — наверно, обломки разбитого корабля.

— Вы, видно, хорошо знаете наши вкусы, — холодно ответил моряк.

— Значит, это у меня врожденное: я ведь никогда близко не общался с людьми в морской форме и от них ничего подобного узнать не мог. Похоже, что и сейчас мне не слишком везет! Будем откровенны, друг мой, и поговорим по душам. Чем привлекла вас эта груда камней, почему ради нее вы так надолго отвели взгляд от того прекрасного и благородного судна?

— Разве удивительно, что моряк без места рассматривает судно, которое ему нравится? Может быть, он намерен проситься туда на службу.

— Со стороны капитана было бы величайшей глупостью отказаться от услуг такого отличного парня! Но вы, кажется, слишком хорошо изучили морское дело, чтобы удовольствоваться второразрядной койкой.

— Койкой! — повторил моряк, вновь пристально и с каким-то странным выражением взглянув на незнакомца в зеленом.

— Койкой. Ведь вы, моряки, кажется, этим словом обозначаете «положение», «состояние», не правда ли? Мы, юристы, плохо знаем морские словечки, но думаю, что в данном случае я не ошибся. Как ваше авторитетное мнение?

— Слово это действительно еще не стало архаичным, и могу сказать, что как метафора оно может быть употреблено в том смысле, какой вы ему придали.

— «Архаичным», — повторил незнакомец в зеленом, в свою очередь бросив на моряка понимающий взгляд. — Это что, какой-нибудь морской термин? Может быть, под метафорой вы подразумеваете марсель, а «архаичный» значит «оснащенный»?

Молодой моряк рассмеялся. Эта шутка, казалось, сломала лед, и в дальнейшем разговоре он уже не был так сух и сдержан.

— Вы бывали в море, — сказал он. — Это так же ясно, как то, что я учился в школе. А раз уж нам обоим в этом повезло, мы можем проявить взаимное великодушие и перестать говорить загадками. Ну вот, как вы думаете, каково было назначение этих развалин в лучшие времена?

— Чтобы судить об этом, — ответил незнакомец, — осмотрим их повнимательней. Давайте поднимемся.

С этими словами юрист поднялся по шаткой лестнице и через открытый люк проник на второй этаж, расположенный как раз над верхними краями арок. Спутник его сперва помедлил, но, увидев, что тот дожидается на верху лестницы и весьма предупредительно обращает его внимание на одну непадежную ступеньку, бросился вперед и поднялся с проворством и уверенностью человека своей профессии.

— Вот мы и здесь! — воскликнул незнакомец в зеленом, оглядывая голые стены, сложенные из мелких камней такой неправильной формы, что все строение казалось как-то особенно непрочным. — Что ж, в качестве палубы, как вы бы сказали, тут добрые дубовые доски, а вместо кровли небо. Но вернемся на землю… Простите, я позабыл, как, вы сказали, вас зовут?

— Это смотря по обстоятельствам. В разных случаях меня звали по-разному. Впрочем, если вы будете звать меня Уайлдер, я охотно буду отзываться.

— Уайлдер! Отличное имя, хотя, осмелюсь сказать, оно подошло бы вам, если бы звучало и просто Уайлд [118]. Вы, молодые моряки, вообще отличаетесь некоторой неуравновешенностью. Сколько нежных сердец вздыхает из-за ваших заблуждений, в то время как вы бороздите — кажется, это так называется? — соленые воды океана!

— Обо мне мало кто вздыхает, — задумчиво ответил Уайлдер, которого начинал уже раздражать этот своеобразный допрос под видом легкой беседы. — Давайте же осматривать башню. Как по-вашему, для чего она служила?

— Для чего она служит сейчас вполне ясно, да и прежнее ее назначение тоже нетрудно угадать. Сейчас она укрывает двух человек с легким сердцем и, кажется, столь же легкой головой, не обремененной житейской мудростью. А прежде в ней хранилось зерно и, без сомнения, проживали маленькие четвероногие зверьки с лапками такими же легкими, как наши головы и сердца. Одним словом, это была мельница.

— Некоторые считают, что это была крепость.

— Гм! При случае башня могла служить и этой цели. — ответил незнакомец в зеленом, бросая вокруг быстрый и проницательный взгляд. — И все же это была мельница, как ни заманчиво считать, что это было нечто более благородное. Расположена на самом ветру, стоит на столбах, чтобы затруднить доступ грызунам, весь внешний вид, самый характер постройки — все это доказывает, что я прав. Да, в свое время здесь было довольно шума и треска, ручаюсь вам. Но тс-с! Шум и сейчас не утих!

Осторожно приблизившись к одному из небольших отверстий, некогда служивших окнами, он тихонько просунул в него голову. Понаблюдав с минуту, он отодвинулся и сделал предостерегающий знак внимательно следившему за ним Уайлдеру. Тот прислушался, и вскоре причина этой предосторожности разъяснилась.

Невдалеке послышался серебристый женский голосок. Затем, когда говорившие приблизились, их голоса раздались уже у самого подножия башни. По какому-то молчаливому согласию Уайлдер и юрист выбрали себе наиболее удобные места, и в течение всего того времени, что вновь пришедшие находились у развалин, наши герои, сами оставаясь невидимыми, — к сожалению, нам приходится упрекнуть в этом двух таких важных действующих лиц нашего рассказа, — разглядывали их и подслушивали не только внимательно, но и с удовольствием.

Глава IV

Они меня совсем с ума сведут.

Шекспир, Гамлет

Компания, находившаяся внизу, состояла из четырех женщин. Одна — дама довольно преклонных лет, другая — чуть старше среднего возраста, третья — на самом пороге того, что именуется «жизнью». Четвертая была молодая негритянка, лет двадцати пяти. Разумеется, в стране, где происходит действие, и в то время, к которому оно относится, негритянка могла быть лишь скромной, хотя, может быть, и пользующейся полным доверием служанкой.

— Теперь, дитя мое, когда я дала тебе все необходимые советы, — были первые слова пожилой дамы, долетевшие до слушателей, — переменим эту тему на более приятную. Передай своему отцу, что я по-прежнему полна к нему самой глубокой привязанности, и напомни ему его обещание прислать тебя ко мне еще раз, прежде чем мы расстанемся навсегда.

Слова эти были обращены к самой юной из женщин и, по всей видимости, приняты с той же нежностью, с тем же искренним чувством, с каким были сказаны. Та, к кому они относились, подняла глаза, в которых поблескивали невольные слезы, и отвечала негромким мелодичным голосом.

— Тебе незачем напоминать мне об этом обещании, милая тетя, я ведь сама хочу приехать. Я даже буду всячески упрашивать отца приехать сюда со мной весною.

— Наша славная Уиллис поможет нам в этом, — ответила тетка, с улыбкой кивнув третьей женщине ласково и вместе с тем чуть церемонно, как требовала великосветская повадка того времени в обращении высшего к низшему. — Своей долгой и верной службой она заработала себе право иметь некоторое влияние на генерала Грейсона.

— Она имеет все права, какие может дать любящее сердце! — горячо воскликнула племянница, и в этом душевном порыве сказалось ее желание смягчить формальную учтивость тетки. — Ей мой отец ни в чем не откажет.

— А миссис Уиллис обещает действовать в наших интересах? — спросила тетка, не позволяя горячности племянницы сбить ее с того тона, который считала приличным. — С таким союзником мы будем непобедимы.

— Воздух здесь, на острове, чистый и очень полезен моей воспитаннице. Не говоря уже обо всем прочем, одного этого достаточно, чтобы я сделала то немногое, что от меня зависит.

Миссис Уиллис говорила с достоинством и, пожалуй, о некоторой долей сдержанности, отличавшей разговоры между богатой, высокородной теткой и наемной, зависимой воспитательницей наследницы ее брата. При всем том она держала себя вполне дружелюбно, а голос у нее был такой же мягкий и женственный, как и у ее воспитанницы.

— Значит, можно считать, что битва выиграна, как говаривал контр-адмирал, мой покойный муж. Адмирал де Лэси, моя милая миссис Уиллис, с юных лет придерживался одного правила, которым руководствовался затем всю жизнь и которое в немалой степени содействовало его доброй славе: чтобы в чем-либо преуспеть, надо только твердо верить, что добьешься успеха. Правило благородное и укрепляющее душевные силы: оно и не преминуло дать те блестящие результаты, о которых можно и не упоминать, настолько они общеизвестны.

В знак согласия миссис Уиллис склонила голову, как бы отдавая должное славе покойного адмирала, но не сочла нужным сказать что-либо в ответ. И, видимо, решив покончить с этим вопросом, она уже без малейшей натянутости обратилась к своей воспитаннице:

— Джертред, милая, тебе ведь приятно будет вернуться на этот прелестный остров, к бодрящему морскому ветру?

— И к моей тете! — вскричала Джертред. — Как бы я хотела убедить папу, чтобы он продал свое имение в Каролине и переселился сюда, на Север!

— Богатому землевладельцу не так легко расстаться со своим имением, как тебе кажется, дитя мое, — возразила миссис де Лэси, — Как бы я ни хотела, чтобы мой брат принял такое решение, я никогда не позволила бы себе уговаривать его. К тому же, если бы наша семья и решилась еще на какую-нибудь крупную перемену в жизни, то нам следовало бы попросту возвратиться на старую родину. Вот уже целое столетие минуло с тех пор, как Грейсоны переехали в колонии из-за недовольства английским правительством. Прадед мой, сэр Эверард, поссорился со своим вторым сыном, и тогда мой дед поселился в Каролине. Но с тех пор прошло много времени, раздоры давно позабыты, и я частенько подумываю, что мы с братом могли бы возвратиться в дом наших предков. Многое, разумеется, зависит от того, как мы распорядимся своим главным сокровищем по эту сторону океана!

Закончив свою речь, добросердечная, хотя, пожалуй, несколько самодовольная дама взглянула на девушку, которая и внимания не обратила на то, что в последних словах тетки речь шла о ней. Как всегда, когда ее тетка угощала гувернантку семейными воспоминаниями, Джертред отвернулась, и теперь ее лицо, пылавшее румянцем здоровья и, быть может, стыда за тетку, овевал прохладный вечерний ветерок. Как только миссис де Лэси умолкла, девушка быстро повернулась к своим спутницам, указала на возносящиеся над крышами домов мачты красивого корабля, стоявшего на якоре в порту, и вскричала, радуясь поводу хоть как-то переменить тему разговора:

— И эта мрачная темница должна быть нашим домом целый месяц, миссис Уиллис!

— Путешествие кажется вам таким долгим только потому, что вы очень уж не любите море. Переезд отсюда до Каролины часю совершался гораздо скорее.

— Я вполне могу это подтвердить, — вставила вдова адмирала, не способная отвлечься от мыслей, которые, раз возникнув, уже не могли изменить свое течение. — Ведь мой покойный высокочтимый и доблестный супруг провел однажды эскадру своего царственного повелителя от одного конца американских владений его величества до другого в срок более короткий, чем тот, что назвала моя племянница. Правда, они, может быть, старались идти как можно скорее, преследуя врагов короля и родины, но, во всяком случае, это доказывает, что переезд может занять не больше месяца.

— Страшнее всего этот ужасный Хенлопен, где с одной стороны песчаные отмели и обломки разбитых судов, а с другой — течение, которое называется Гольфом! — вскричала Джертред; при этом она побледнела и стала еще прелестнее, ибо неумение скрыть свою робость часто делает юную и красивую девушку еще привлекательней. — Если бы не Хенлопен с его шквалами, мелями и пучинами, я бы думала только о радостной встрече с отцом.

Миссис Уиллис, никогда не поощрявшая в своей воспитаннице этих проявлений вполне естественной слабости, какими бы милыми они ни казались посторонним, довольно строго повернулась к молодой девушке и, намереваясь раз и навсегда покончить с ее страхами, заметила коротко и твердо:

— Если бы все опасности, которых ты боишься, в самом деле существовали, то корабли не совершали бы этот путь ежедневно, ежечасно и вполне благополучно. А вам, сударыня, часто случалось плыть по морю из Каролины вместе с адмиралом де Лэси?

— Никогда, — поспешно и несколько сухо ответила вдова. — Здоровье не позволяло мне совершать морские путешествия. Но, конечно, Уиллис, мне, как супруге и вдове морского офицера, не подобает быть невежественной в мореходном деле. Думаю, что во всей Британской империи найдется не много дам, которые бы лучше меня понимали, как надо управлять судном и даже эскадрой, в особенности эскадрой. Эти познания я получила самым естественным образом, будучи подругой жизни офицера, которому выпало на долю быть флотоводцем. Полагаю, что вам-то это дело совершенно незнакомо.

Неумирающие горестные воспоминания, по-видимому, наложили печать кроткой грусти на спокойное и полное достоинства лицо миссис Уиллис, но теперь оно на мгновение затуманилось скорбью. Поколебавшись, словно ей хотелось переменить разговор, она ответила:

— Я немного знаю море. В жизни мне пришлось совершить немало морских путешествий, и иногда опасных.

— Но вы были простой пассажиркой. Из всех женщин только мы, жены моряков, можем претендовать на подлинное знание этой благородной профессии. Есть ли на свете, — вскричала вдова морехода, охваченная профессиональной гордостью, — что-нибудь прекраснее корабля, разрезающего грудью волны! Корабля, что бороздит кормой открытое море и оставляет под баксами пену, по которой следующие сзади суда узнают дорогу [119]. Не знаю, милая Уиллис, понятно ли вам то, что я говорю, но для моего наметанного глаза нет образа более возвышенного и прекрасного!

Едва заметная улыбка тронула губы гувернантки. В этот момент из верхнего помещения башни донесся приглушенный смех.

— Вы ничего не слышали? — испуганно спросила Джертред.

— На мельнице еще остались крысы, — спокойно ответила миссис Уиллис.

— Мельница! Ну зачем вы, миссис Уиллис, упорно называете эти живописные руины мельницей?

— Как бы ни страдало от этого их очарование в твоих юных глазах, я вынуждена называть их мельницей.

— Не так уж много руин в нашей стране, дорогая моя наставница, — со смехом ответила девушка, хотя огонек в ее глазах доказывал, что она готова вполне серьезно отстаивать свое мнение, — чтобы мы имели право лишать их того, чем они могут быть для нас интересны.

— Тем лучше для страны! Развалины в стране — словно признаки дряхлости в человеке: они лишь грустные свидетельства излишеств и страстей, ускоривших беспощадную работу времени. Эти колонии, милая Джертред, похожи на тебя своей юностью, свежестью и даже своей невинностью. Будем надеяться, что и им и тебе суждена долгая, плодотворная и счастливая жизнь.

— Благодарю вас и за себя и за страну, но все же я никак не могу признать, что эти живописные развалины — всего-навсего мельница.

— Чем бы они ни были, они уже давно стоят на этом месте и, судя по всему, простоят еще немало времени, чего нельзя сказать о нашей темнице, как ты назвала то прекрасное судно, на котором нам предстоит плыть. Если мои глаза меня не обманывают, сударыня, — обратилась она к адмиралыпе, — его мачты медленно колеблются вон там, выше уровня городских труб.

— Вы правы, Уиллис. Матросы, видимо, буксируют его во внешнюю гавань и там основательно укрепят на якорях, пока не настанет время развернуть паруса и выйти утром в море. Это самый обычный маневр, и адмирал так хорошо растолковал мне его, что я без труда смогла бы руководить им, если бы это подобало моему полу.

— Во всяком случае, он напоминает нам, что мы-то сами еще не закончили своих приготовлений. Как ни прелестно это местечко, Джертред, сейчас мы должны покинуть его по меньшей мере на несколько месяцев.

— Да, — продолжала миссис де Лэси, медленно идя вслед за гувернанткой, которая уже вышла из-под свода башни, — целые флоты часто буксировались и ставились на якоря в ожидании попутного ветра и прилива. Лишь те женщины ведают опасности океана, кто был связан теснейшими узами с моряками, достигшими высокого ранга по службе. И никто, кроме них, не способен по-настоящему ощутить все величие этой облагораживающей профессии. Восхитительное зрелище — корабль, разрезающий волны своей кормой и оставляющий кильватерный след на ровной глади моря, словно боевой конь, рвущийся вперед.

Ответ миссис Уиллис уже не долетел до подслушивающих. Джертред последовала за своими спутницами, но, отойдя на несколько шагов от башни, она остановилась и еще раз на прощание взглянула на полуразвалившиеся стены. Около минуты царило глубокое молчание.

— В этой груде камней, Кассандра, — обратилась Джертред к чернокожей девушке, которая шла рядом с ней, — есть что-то особенное, и мне очень хотелось бы, чтобы это была не просто мельница.

— Там крысы, — ответила простодушная негритянка. — Вы слышали, что сказала миссис Уиллис?

Джертред повернулась к своей служанке, рассмеялась и потрепала ее по черной щеке белоснежными пальчиками, как будто журя за то, что та хотела разрушить красивую иллюзию, которая была ей так дорога; затем она быстро сбежала с холма, догоняя тетку и гувернантку, словно юная, радостная Аталанта [120].

Двое молодых людей, по странной случайности подслушивавшие в башне этот разговор, глядели из своих окошек до тех пор, пока легкая фигурка девушки в развевающемся на бегу платье не исчезла из виду. Тут они повернулись друг к другу, и некоторое время каждый пытливо глядел в глаза другого, словно стараясь прочесть его мысли.

— Я готов поклясться под присягой перед самим лордом-канцлером, — воскликнул внезапно юрист, — что эта башня никогда не была мельницей.

— Быстро же вы отказались от своего мнения?

— Я собираюсь стать судьей, и потому меня можно убедить разумными доводами. Тут выступал очень красноречивый адвокат, и я осознал свое заблуждение.

— А между тем в башне есть крысы.

— Сухопутные или водяные? — быстро спросил джентльмен в зеленом, окидывая моряка испытующим взглядом, которым он так умел приводить в смущение собеседника.

— Думаю, что и те и другие, — последовал колкий ответ, — но первые

— наверняка: разве что джентльменов в мантиях слишком жестоко ославила молва.

Юрист рассмеялся. Дерзкий выпад по адресу его ученой и уважаемой профессии, по-видимому, ни в малейшей степени не рассердил его.

— В вас, моряках, столько наивной и забавной искренности, — сказал он, — что ей-богу же вы просто неотразимы! Я восторженный поклонник вашей благородной профессии и немножко знаком с морской терминологией. Может ли быть, например, зрелище прекраснее гордого корабля, рассекающего волны кормой и оставляющего кильватерный след, подобно резвому боевому коню на всем скаку?

— И пену под баксами в качестве маяка для следующих за ним судов.

И, словно их чрезвычайно забавляла игра поэтическими образами достойной адмиральской вдовы, оба разразились таким хохотом, что старые развалины задрожали, как в те дни, когда еще вертелись здесь деревянные крылья.

Первым успокоился юрист, ибо молодой моряк веселился гораздо более непосредственно и самозабвенно.

— Но это почва, скользкая для всех, кроме вдовы моряка, — заметил юрист, перестав смеяться так же внезапно, как начал. — Молоденькая, та, что не одобряет мельниц, — просто прелесть! Похоже, что она приходится племянницей знатоку мореходства.

Юный моряк, в свою очередь, перестал смеяться, словно внезапно ощутив, как нехорошо делать предметом веселья столь близкую родственницу прекрасного видения, представшего перед его взором. Но каковы бы ни были его тайные помыслы, он только ответил:

— Она сама это объявила.

— Скажите, — произнес юрист и подошел поближе к собеседнику, словно хотел поделиться с ним важной тайной, — вам не показалось, что у той, кого они именовали миссис Уиллис, голос звучит как-то особенно проникновенно и трогательно?

— А вы это заметили?

— Он звучал для меня, как голос оракула, таинственный шепот провидения, слова самой истины. Какой удивительный, проникающий в душу голос!

— Признаюсь, и на меня он произвел впечатление, но такое странное, что его и не выразишь словами.

— Словно наваждение какое-то! — ответил юрист, прохаживаясь взад и вперед по тесному помещению.

На лице его веселье и ирония сменились сосредоточенной задумчивостью. Собеседник, видимо, не склонен был прерывать его размышления: он стоял, прислонившись головой к стене, занятый своими мыслями. Наконец юрист стряхнул с себя задумчивость с той поражающей внезапностью, которая, видимо, была ему вообще так свойственна, подошел к окошку и, указав Уайлдеру на судно во внешней гавани, коротко спросил:

— Вы не потеряли интерес вон к тому судну?

— Нисколько. На такое судно приятно смотреть моряку.

— Не хотите ли попытаться проникнуть на него?

— В такой час? И один? Я ведь не знаю ни капитана, ни кого-либо из команды.

— Можно выбрать и другое время, а моряка всегда радушно встретят его товарищи по профессии.

— Эти работорговцы не очень-то охотно принимают гостей. У них есть оружие, и они умеют держать чужаков на расстоянии.

— Разве у моряков нет пароля, по которому узнается собрат? Каких-нибудь фраз вроде «разрезать волны кормой» или других многозначительных выражений вроде тех, что мы сейчас слышали?

Уайлдер, в свою очередь, пристально взглянул на собеседника, видимо, обдумывая, как отвечать на его настойчивые вопросы.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — холодно спросил он.

— Потому что я убежден в том, что нерешительность не завоюет корабля так же, как «никогда робкое сердце не завоюет красавицу». Вы сказали, что ищете места. Будь я адмиралом, я бы назначил вас своим флаг-капитаном. Когда нам в суде нужно вынести постановление, мы предварительно нащупываем почву. Но, может быть, я, совершенно незнакомый вам человек, говорю слишком свободно? Во всяком случае, не забывайте, что, хотя это совет юриста, он вам дается бесплатно.

— И ввиду столь необычайной бескорыстности заслуживает большего доверия?

— Об этом уж вы сами судите, — ответил незнакомец в зеленом, с большой осторожностью ставя ногу на лестницу и начиная спускаться, так что вскоре моряку оставалась видна только его голова. — Ну, теперь я в буквальном смысле слова рассекаю волны кормой, — добавил он, так как спускался, пятясь задом; ему, видимо, доставило большое удовольствие сделать ударение на этих словах. — Прощайте, друг мой! Если мы больше не встретимся, советую вам никогда не забывать о крысах ньюпортских развалин.

С этими словами он исчез из виду, и мгновение спустя его тонкая фигура виднелась уже внизу. Тут он повернулся и самым хладнокровным образом изо всех сил толкнул лестницу ногой, так что это единственное приспособление для спуска свалилось на землю. Затем, взглянув на изумленного Уайлдера, он небрежно кивнул ему, еще раз попрощался и быстрым шагом вышел из-под арки.

— Странный, чтобы не сказать наглый, поступок! — проворчал Уайлдер, который таким образом оказался в башне пленником.

Убедившись, что он не сможет прыгнуть в люк, не повредив себе ног, молодой моряк бросился к окошку, чтобы пристыдить предателя или удостовериться, что тот всерьез бросил его на произвол судьбы. Но юрист был уже так далеко, что ничего не смог бы услышать. Уайлдер остался на месте, не зная, что ему предпринять.

Пока происходили все описанные выше сцены, Фид с негром прилежно уничтожали содержимое своего мешка, сидя под забором, где мы их оставили. Фид уже насытился, к нему вернулась страсть всех поучать, и в ту самую минуту, когда Уайлдер оказался один в башне, Дик прилежно наставлял негра в деликатном вопросе о том, как вести себя в смешанном обществе.

— Так вот, Гвинея, — сказал он в заключение, — для того чтобы в обществе иметь руль на ветре, никогда нельзя бросать все к черту и выходить из спора кормой вперед, как ты нынче поступил. По моему разумению, этот господинчик Найтингейл много храбрее в баре, чем па палубе в шквал. И, если бы ты, видя, что в споре я становлюсь на траверз [121] к его носу, держал руль к ветру так, чтобы ударить в его корму, мы бы взяли его в такой оборот, что парень совсем осрамился бы в глазах слушателей… Кто это там вопит? Какой повар закалывает соседскую свинью?

— Господи! Мистер Фид, — вскричал негр, — это мистер Гарри! Он высунул голову из пушечного порта там, в маяке, и голосит, словно матрос в шлюпке с вынутой втулкой!

— Ну-ну, уж он-то сам сумеет поставить брамсель или бомкливер! У этого парня, когда он начинает голосить, глотка как французский рожок! И какого черта он скликает людей к этой истрепанной ветрами развалине? Во всяком случае, если ему приходится одному управляться со своей посудиной, он один и виноват: начал сражение без барабанного боя и даже не собрал своих людей.

Однако сообразив, в каком положении оказался их товарищ, Дик с негром поспешили к башне и вскоре приблизились к ней настолько, что могли разобрать его слова. Кратко и четко, как подобает морскому офицеру, отдающему команду, Уайлдер велел им поднять лестницу. Оказавшись на свободе, он поспешно спросил, не заметили ли они, в каком направлении скрылся незнакомец в зеленом.

— Вы имеете в виду того парня в сапогах, что старался там, на пристани, просунуть свое весло в чужую уключину?

— Того самого.

— Он пошел круто к ветру, пока не обогнул вон тот сарай, потом переменил галс и направился к юго-востоку, в открытое море, и, думаю, поставил на реях все свои лиселя, так как шел чертовски быстро.

— За мной! — крикнул Уайлдер, устремившись по указанному Фидом направлению и не слушая больше его объяснений.

Но поиски оказались напрасны. Хотя они расспрашивали всех и каждого даже после захода солнца, никто не мог им сказать, куда девался незнакомец в зеленом. Кое-кто видел его и обратил внимание на его необычный костюм и дерзкий, проницательный взгляд. Но, по всем данным, он исчез из города таким же странным и загадочным образом, как появился.

Глава V

Нет, вы посмотрите, какой храбрец!

Ну, я сейчас с тобой по-свойски поговорю!

Шекспир, Кориолан

Жители Ньюпорта рано отходили ко сну. Они в высшей степени отличались той умеренностью и рассудительностью, какие и в наши дни свойственны населению Новой Англии. К десяти часам в городе не осталось ни одного дома, где дверь не была бы заперта на ночь.

Хозяин «Ржавого якоря», как назывался кабачок, где Фид и Найтингейл едва не дошли до рукопашной, закрыл свои двери точно в восемь. Для него это было своего рода искуплением: пока он спал, уменьшалась тяжесть мелких грешков, которые он мог совершить в течение дня. И действительно, можно считать общим правилом, что те, кому труднее других сохранить свое доброе имя в глазах поборников трезвости и умеренности, с особенной непреклонностью отказываются от соблазнов мирской суеты в тех случаях, когда того требует обычай. В свое время всех крайне возмущало, что в доме у адмиральской вдовы свет горел гораздо позже того часа, когда, по обычаю, его полагалось тушить. Эта славная дама была повинна и еще кое в каких мелочах, вызывавших неодобрительное шушуканье некоторых посещающих ее особ женского пола. Обычно адмиральша по вечерам не работала, зато в субботу вечером все могли видеть, что она, принадлежащая к епископальной церкви, сидит за рукоделием. Впрочем, славная дама делала это нарочно, стараясь таким способом подчеркнуть свою приверженность к вере в том, что вечер воскресенья и есть вечер «дня субботнего». По правде сказать, между нею и женой городского священника велась по этому поводу своего рода молчаливая война. К счастью, особой враждебности при этом заметно не было. Жена священника довольствовалась тем, что в воскресенье вечером, приходя в гости к вдове, приносила с собой рукоделие и временами прерывала беседу, усердно работая иглой в течение пяти-шести минут. А единственная мера предосторожности, принимаемая миссис де Лэси против такого нечестия, состояла в том, что она перелистывала в это время молитвенник, видимо, заменявший ей святую воду, с помощью которой дьявола держат на расстоянии, какое церковь считает спасительным для верующих.

Как бы то ни было, около десяти часов вечера того дня, когда начинается наш рассказ, в Ньюпорте стояла такая тишина, словно в городе не было ни души. Ночных сторожей там вообще не бывало по той простой причине, что в колониях тогда не существовало профессиональных воров. Поэтому, когда Уайлдер и его два спутника вышли из своего убежища на пустынные улицы, было так тихо, словно на них никогда не ступала человеческая нога. Не видно было ни единого огонька. Однако наши искатели приключений, видимо, хорошо знали, куда идти, ибо не стали стучаться к кому-либо из заспанных трактирщиков и просить приюта, а весьма уверенно направились к берегу. Уайлдер шел впереди, за ним следовал Фид, а Сципион, спокойный и покорный, как обычно, замыкал шествие.

На самом берегу они обнаружили несколько небольших шлюпок, привязанных к сваям ближайшей пристани. Уайлдер дал своим спутникам какое-то поручение и направился к месту, удобному для спуска. Вскоре в берег одновременно врезались носами две шлюпки, одну вел негр, другую

— Фид.

— Это еще зачем? — спросил Уайлдер. — Разве одной недостаточно? Вы, наверно, ошиблись?

— Никакой тут нет ошибки, — ответил Фид, опустив весло в воду и приглаживая волосы пятернею, видимо, весьма довольный собой. — Все так же ясно, как солнце в ясный день и при тихой погоде. Гвинея в шлюпке, которую вы наняли, но, по-моему, вы плохо выбрали. А так как мое правило «лучше поздно, чем никогда», я осмотрел все здешние посудины, и если перед вами не самый быстроходный и прочный ялик [122] из всех, что там стояли, значит, я в этом деле ничего не смыслю. А ведь очутись здесь наш приходской священник, он бы сказал вам, что папаша мой был лодочный мастер. Да, да, он даже побожился бы,

— конечно, если бы вы ему за это хорошо заплатили.

— Слушай, парень, — гневно воскликнул Уайлдер, — ты когда-нибудь доведешь меня до того, что я вышвырну тебя на берег. Отведи лодку на прежнее место и привяжи, да не хуже, чем раньше.

— Вышвырнуть меня на берег означало бы одним ударом перерубить все наши тали [123], мистер Гарри, — невозмутимо возразил Фид. — Не очень-то сладко придется и вам и Сципиону, если с вами не будет меня. Разве мы плохо держались на воде, с тех пор как плаваем вместе?

— Да, неплохо! Но иногда приходится разрывать даже двадцатилетнюю дружбу.

— Прошу прощения, мистер Гарри, но будь я проклят, если поверю в это. Вот Гвинея — всего-навсего негр и, значит, не слишком подходящий собутыльник для белого человека, но знаете, я двадцать четыре года любуюсь на его черную рожу, мои глаза привыкли к этому цвету, и теперь он меня устраивает не хуже любого другого. К тому же в море, да еще в темную ночь, разницу и не разглядишь. Вы, мистер Гарри, мне еще не надоели, и из-за какой-либо ерунды мы с вами не разойдемся.

— Тогда откажитесь от своей привычки брать то, что тебе не принадлежит.

— Ни от чего я не откажусь. Ни один человек в мире не скажет про меня, что я сошел с палубы, пока на бимсах [124] остается хоть одна доска. И разве я могу отказаться от своих прав? Да и что случилось? Из-за чего созывают всю команду поглазеть, как наказывают старого матроса? Вы дали бездельнику рыбаку, который никогда не побывал в более глубокой воде, чем та, где можно закинуть его удочку, дали ему, говорю я, блестящую монетку только за то, что ненадолго воспользуетесь его шлюпкой ночью или, может быть, захватите и утро. Ну, а что делает Дик? Он говорит про себя: «Это слишком много», и высматривает среди рыбачьих лодок такую, что стоит этих денег. Деньги можно проесть, а еще лучше — пропить. Поэтому их нельзя выбрасывать за борт, как золу из камбуза. Готов держать пари, что у владельцев этого ялика и той шлюпки матери — двоюродные сестры и что ваш доллар пойдет на табак и выпивку для всей семьи. Словом, никого я не обидел и ничего дурного не сделал.

Уайлдер досадливо отмахнулся и, чтобы дать Фиду время выполнить приказание, медленно двинулся вдоль берега. Фид никогда не спорил против ясного и точного приказа, хотя и не прочь был иногда помешкать с исполнением. Поэтому он возвратил уведенную им лодку на место, однако дал себе волю и немного поворчал. Когда справедливость была восстановлена, Уайлдер сел в лодку, приведенную негром, и, видя, что его спутники уже сидят на веслах, велел им грести через гавань, но производить как можно меньше шума.

— Той ночью, когда я вез вас в Луисбург на разведку, — сказал Фид, засовывая левую руку эа пазуху, а правой налегая на легкое весло так сильно, что лодочка быстро скользила по воде, — мы обвязали не только весла, но даже языки. Когда действительно надо заткнуть гребцам рот, я слова не скажу против этого. Но я из тех, кто считает, что язык нам дан, чтобы говорить, так же, как море — чтобы на нем жить, и потому всегда поддерживаю разумный разговор в трезвой компании… Гвинея, черт тебя побери, куда ты тянешь лодку? Остров же там, а ты гребешь прямо на церковь!

— Навались на весла! — прервал его Уайлдер. — Идите вдоль судна.

Они как раз проплывали мимо корабля, который отошел от пристани на якорную стоянку и на котором, как подслушал молодой моряк, миссис Уиллис с прелестной Джертред должны были отправиться в далекую Каролину. Пока шлюпка скользила вдоль судна, Уайлдер при тусклом свете звезд окинул его взором опытного моряка. От его наблюдательности не ускользнуло ничто: ни корпус, ни мачты, ни оснастка. Когда же они миновали корабль и все слилось в темную бесформенную массу, он оперся подбородком о борт лодки и задумался. На этот раз Фид не стал прерывать его размышления, ибо полагал, что они касались морских дел, которые в его глазах носили священный характер. Сципион, как всегда, молчал. Так прошло несколько минут. Наконец Уайлдер внезапно очнулся и отрывисто произнес:

— Большое судно! Его не так просто догнать.

— Это уж как придется, — с готовностью отозвался Фид. — Если он поставит паруса и ветер будет попутный, даже королевский крейсер измотается, прежде чем сблизится с ним настолько, чтобы можно было забросить абордажные крючья, но, если бы его затерло, когда он идет круто по ветру, я бы взялся напасть на него с наветренной стороны.

— Друзья, — прервал Уайлдер, — теперь вам пора узнать кое-что насчет моих планов. Больше двадцати лет мы служили вместе и, можно сказать, были однокашниками. Я был еще совсем ребенком, Фид, когда ты привел меня к своему капитану, и ты не только спас мне жизнь, но и помог стать офицером.

— Да, да, мистер Гарри, вы были тогда не очень-то объемистым грузом и не нуждались в капитанской койке, вам хватало и короткого гамака.

— Я у тебя в большом долгу, Фид, за твое благородство и, должен добавить, за твою неизменную преданность мне с тех пор.

— Это верно, я твердо гнул свою линию, мистер Гарри, и не отпускал своих крючьев, хоть вы частенько грозились списать меня на берег. Что до Гвинеи, то для этого парня с вами всегда хорошая погода, какой бы ни дул ветер; а вот между нами легко поднимается шквал, вы и сами это видели из нашего небольшого спора насчет лодки…

— Хватит об этом, — прервал Уайлдер, видимо, сильно взволнованный горестными воспоминаниями о далеком прошлом. — Вы оба знаете, что нас разлучит только смерть, если, конечно, вы сейчас сами не пожелаете расстаться со мной. Знайте же, что я решился на одно отчаянное предприятие, которое легко может погубить и меня и всех, кто станет мне сопутствовать. Мне не хочется расставаться с вами, друзья, ибо разлука может оказаться вечной, но в то же время вы должны знать опасности, которые вас ожидают.

— А по суше еще много придется ходить? — напрямик спросил Фид.

— Нет. Все дело, каково бы оно ни было, придется делать на море.

— Тогда доставайте свои корабельные книги и найдите место, где нарисовать два скрещенных якоря — знак, который заменяет все буквы двух слов «Ричард Фид».

— Но все же, когда ты узнаешь…

— А мне знать ни к чему, мистер Гарри. Разве мало я с вами плавал, когда мы узнавали маршрут после того, как распечатывали конверт с приказом? Неужели теперь я изменю долгу и не доверю вам свой старый остов? А ты, Гвинея, что скажешь? Плывешь с нами? Или высадить тебя на берег, вон там, на низком мысу, и оставить сводить знакомство с ракушками?

— Мне и с вами хорошо, — пробормотал негр, как всегда всем довольный.

— Да, да. Гвинея — он вроде как баркас каботажников: все время тащится в вашем кильватере, мистер Гарри. А я вот частенько выхожу на траверз вашему клюзу [125] или врезаюсь носом вам в корму. Во всяком случае, оба мы, как видите, плывем с вами и всеми условиями вполне довольны. А теперь скажите нам, что нужно делать, и никаких больше разговоров.

— Не забывайте: я вас предупреждал, — ответил Уайлдер. Он понимал, что преданность его спутников беспредельна и ни в каком поощрении не нуждается, и по длительному и суровому опыту знал, как слепо он может полагаться на их верность, несмотря на те или иные слабости, присущие таким людям, как они. — Помните, о чем я вам говорил. А теперь гребите к судну, что стоит на рейде.

Фид с негром быстро исполнили приказание, и шлюпка понеслась по волнам между островком и берегом, который по сравнению с ним казался материком. Приблизившись к кораблю, гребцы стали работать веслами слабее, а затем и вовсе их положили: Уайлдер предпочитал, чтобы шлюпку медленно несло течением к судну, ибо он хотел хорошенько осмотреть его, прежде чем взойти на борт.

— Вам не кажется, что на нем абордажные сетки [126] подтянуты к снастям? — спросил он, понизив голос, чтобы его не слышали на судне, и с большим интересом дожидаясь ответа.

— По-моему, да, — ответил Фид. — У работорговцев совесть всегда немножко нечиста, и они не очень-то смелы, разве что когда охотятся за каким-нибудь молодым негром на побережье Конго. Ну, а в такую ночь, при береговом ветре и ясном небе, столько же шансов на то, что сюда заглянет французский корабль, сколько на то, что меня назначат лордом, адмиралтейства, а это, очевидно, произойдет не скоро — король пока еще не слишком хорошо осведомлен о моих заслугах.

— Но эти ребята, несомненно, готовы устроить весьма теплую встречу любому, кто захотел бы взять их на абордаж! — продолжал Уайлдер, привыкший к цветистым сравнениям, которыми Фид любил пересыпать свою речь. Нелегко захватить судно, так хорошо подготовленное к бою, если только команда его состоит из настоящих людей.

— Могу поручиться, что очередная вахта в полном составе дремлет там сейчас прямо у пушек, а с кат-балки [127] и гакаборта [128] все отлично просматривается. Однажды на «Гебе» сидел я с подветренной стороны на ноке [129] рея и вот вижу, с юго-запада движется на нас из открытого моря парус…

— Тс-с! На палубе зашевелились!

— Ясно, зашевелились: кок рубит плашку и, наверно, капитан потребовал ночной колпак [130].

Но тут голос Фида был заглушен зычным окликом с корабля, похожим на рев морского чудовища, внезапно высунувшего голову из воды. Впрочем, наши искатели приключений сразу сообразили, что это всего лишь обычный способ окликать любую шлюпку. Уайлдер встал во весь рост и ответил.

— Это еще кто? — раздался тот же странный голос. — На нашем судне никто так не отвечает. Где вы?

— У вашего бакборта [131], ближе к носу, в тени.

— А что вы там делаете, у меня под носом?

— Разрезаю волны кормой, — ответил после минутного колебания Уайлдер.

— Что это за дурень к нам дрейфует? — проворчал тот, кю их окликнул. — А ну-ка, давай сюда мушкет, и посмотрим, нельзя ли добиться от него ответа поучтивей.

— Отставить! — донесся из какой-то отдаленной части судна спокойный, повелительный голос. — Все в порядке. Пусть они подойдут.

Человек на носу корабля велел им подойти, и разговор прекратился. Только теперь Уайлдер обнаружил, что оклик относился к другой лодке, которая была еще далеко, и что он слишком поторопился ответить. Но, сообразив, что отступать уже поздно, и действуя соответственно ранее принятому решению, он велел своим спутникам повиноваться.

— «Разрезаю волны кормой» — уж конечно, не самый учтивый ответ на оклик, — пробормотал Фид, опуская весло в воду. — Они обиделись, и этого за борт не выбросишь. Впрочем, мистер Гарри, если они пожелают затеять из-за этого ссору, дайте им хорошенько сдачи и рассчитывайте на нас.

Ответа на эти ободряющие слова не последовало, ибо лодка была уже всего в нескольких футах от судна. Уайлдер поднялся на палубу среди глубокого и, как ему показалось, зловещего молчания. Ночь была темная, но звезды, мерцавшие в небе, светили достаточно ярко, чтобы зоркий глаз моряка мог различать предметы. Очутившись на палубе, наш молодой искатель приключений бросил но сторонам быстрый испытующий взгляд, как будто этот беглый осмотр мог разрешить все его сомнения.

Человек невежественный в морском деле поразился бы, в каком порядке над темной массой корпуса вздымались к небу высокие мачты с как бы висящим в воздухе такелажем, чьи темные линии перекрещивались одна с другой так, что их весьма осмысленное переплетение могло показаться путаницей и неразберихой. Но все эти знакомые Уайлдеру предметы не привлекали сейчас его внимания. Он бросил быстрый взгляд вокруг себя. За исключением одного человека, закутанного в широкий морской плащ, по-видимому офицера, на палубе не было ни души. С каждой стороны ее выступали грозные батареи, установленные в прекрасном и внушительном порядке. Но нигде не было и намека на множество людей, всегда заполняющих палубу вооруженного корабля и необходимых при орудиях. Разумеется, в такой час большая часть команды должна была находиться по койкам, но ведь на вахте всегда полагается оставлять столько людей, сколько требуется для безопасности судна. Поэтому, увидев перед собой только одного человека, наш искатель приключений ощутил всю неловкость своего положения и необходимость как-то объясниться.

— Вы, наверно, удивлены, сэр, — сказал он, — что я избрал для своего посещения столь поздний час?

— Да, вас ждали раньше, — был короткий ответ.

— Ждали?

— Да, ждали. Разве я не видел, как вы с двумя своими товарищами, что сидят сейчас в лодке, целых полдня рассматривали нас с пристаней и даже со старой башни на холме. О чем говорит такое любопытство, как не о намерении попасть сюда?

— Удивительно! — вскричал Уанлдер, несколько даже встревоженный. — Так вы знали мои намерения?

— Послушайте, дружище, — прервал его собеседник, негромко рассмеявшись, — судя по одежде и всему вашему виду, вы моряк. Что ж вы думаете, на нашем судне нет подзорных труб или мы не умеем ими пользоваться?

— У вас, наверно, есть причина так пристально следить за тем, что делают незнакомые вам люди на берегу?

— Гм! А может, мы ждем груз. Но я полагаю, вы прибыли сюда в такой поздний час не для того, чтобы посмотреть нашу декларацию судового груза? Вы хотите видеть капитана?

— А разве не его я вижу?

— Где? — быстро спросил тот, встрепенувшись и тем самым обнаруживая свой почтительный страх перед начальником.

— Перед собой.

— Перед вами? Нет, в нашем списочном составе я пока не занимаю такой высокой должности, хотя когда-нибудь, может, придет и мое время. Скажите-ка, приятель, вы, когда плыли к нам, прошли под кормой вон того судна, что дрейфует по течению?

— Конечно. Как видите, оно как раз на моем курсе.

— Судно, видимо, в отличном состоянии и хорошо снабжено всем необходимым. Говорят, оно готово к отплытию.

— Похоже, что так. Паруса наготове, и осадка у него такая, будто оно полностью нагружено.

— Чем? — быстро спросил собеседник.

— Думаю, тем, что указано в его декларации. Но вы-то как будто еще не грузились? Если вам предстоит грузиться в этом порту, вы выйдете в море не раньше чем через несколько дней.

— Гм! Не думаю, чтобы мы надолго задержались после того, как отплывет наш сосед, — суховатым тоном заметил тот. Затем, словно испугавшись, что проговорился, он быстро добавил: — Вы же знаете, у нас, работорговцев, на борту нет почти никакого груза, кроме ручных кандалов да нескольких бочонков риса. А остальной наш балласт состоит из пушек да ядер, которыми их заряжают.

— А разве такое тяжелое вооружение — обычное дело?

— Может быть, да, а может быть, и нет. Правду сказать, на побережье закон не многого стоит, и сила зачастую нужнее, чем право. Наверно, наши хозяева и решили, что, если на борту окажется достаточно орудий и снаряженья, хуже от этого не будет.

— Тогда следовало бы дать вам и людей, которые умеют с ними обращаться.

— Об этом они, очевидно, позабыли.

Эти слова почти заглушил тот же зычный голос, что окликал лодку Уайлдера. Над волнами снова прокатился мощный рев, означавший:

— Кто идет?

Последовал быстрый и короткий ответ по всем морским правилам, но произнесенный осторожно и негромко. Человека, с которым Уайлдер вел столь двусмысленную беседу, видимо, смутила эта внезапная помеха, и он несколько растерялся, не зная, как ему дальше себя вейти. Он сделал было движение, словно желая отвести посетителя в каюту, однако плеск весел послышался у самого борта, возвещая, что теперь уже поздно. Велев своему собеседнику не двигаться с места, человек устремился к шкафуту [132], чтобы встретить вновь прибывших.

Таким образом, Уайлдер внезапно очутился в полном одиночестве. Это дало ему возможность возобновить свои наблюдения и разглядеть только что подплывших людей.

Из шлюпки на палубу в глубоком молчании поднялись пять или шесть атлетически сложенных матросов. Они о чем-то пошептались с офицером, очевидно, что-то доложив ему и получив от него какой-то приказ. Затем с грот-мачты спустили трос и конец его бросили в лодку. Через минуту груз, который надо было поднять на палубу, закачался в воздухе, затем его медленно опустили, осторожно подтянули к борту и наконец благополучно положили на палубу.

Во время всей этой процедуры, которая сама по себе является вполне обычным делом на судне, стоящем на якоре в порту, Уайлдер изо всех сил напрягал зрение. Темная масса, поднятая из лодки, вырисовывалась на более светлом фоне неба, и она показалась ему похожей на человеческое тело. Теперь вокруг нее столпились моряки. Началась какая-то суета, послышался долгий приглушенный разговор, потом матросы подняли груз — или тело — и исчезли вместе с ним за мачтами, шлюпками и пушками, загромождавшими носовую часть судна.

Происшествие это весьма заинтересовало Уайлдера, но не настолько, чтобы он не заметил добрую дюжину каких-то предметов, которые внезапно выступили из-за реев и других особенно темных частей корабля. Это могли быть качающиеся блоки, но в то же время они сильно смахивали на человеческие головы, тем более что появлялись и исчезали как-то уж очень одновременно. По правде сказать, наш искатель приключений нисколько не сомневался в том, что именно любопытство заставило высунуться из укрытий все эти головы. Впрочем, ему не довелось долго размышлять об этих незначительных обстоятельствах, так как вскоре к нему вновь подошел его собеседник.

— Вы, наверно, сами знаете, как трудно собирать матросов с берега, когда судно готовится к отплытию, — заметил он.

— Но здесь, как я вижу, их поднимают наверх довольно несложным способом, — ответил Уайлдер.

— Ах, это вы насчет парня на канате! У вас, приятель, неплохое зрение, раз вы на таком расстоянии отличаете складной нож от свайки. Но парень этот буянил… То есть он не то чтобы буйный — он просто пьян в стельку и буянил.

И по-видимому, вполне удовлетворенный своим юмором и тем, что ему удалось дать такое простое объяснение, офицер захихикал, совершенно довольный собой.

— Но вы все время на палубе, — быстро добавил он, — а капитан ждет вас у себя в каюте. Пойдемте, я вас отведу.

— Постойте, — возразил Уайлдер. — Не лучше ли сперва доложить обо мне?

— Да он и так знает, что вы здесь. У нас тут до его ушей все доходит задолго до того, как попадает в шканечный журнал.

Уайлдер ничего больше не ответил, выказав, однако, полную готовность отправиться к капитану. Офицер подвел его к переборке, отделявшей капитанскую каюту от шканцев, и, указав на дверь, шепнул:

— Постучите два раза и, если он ответит, входите.

Уайлдер сделал то, что ему сказали. Он постучал, но его либо не услышали, либо не пожелали ответить. Тогда он постучал снова и услышал: «Войдите! ». Молодой моряк, обуреваемый разнообразными чувствами, которые найдут себе исход в дальнейшем нашем рассказе, открыл дверь и очутился лицом к лицу с незнакомцем в зеленом, залитым светом яркой лампы.

Глава VI

Простейший план:

Взять тех, кто власть имеет,

И тех держать, кто сможет.

Вордсворт

Помещение, куда вошел наш искатель приключений, довольно хорошо обрисовывало характер своего владельца. По форме и размерам это была обычная каюта, но обстановка и убранство ее являли странную смесь роскоши и воинственности. Висячая лампа была из массивного серебра, сама форма ее и отделка указывали на то, что в свое время она освещала некое более священное убежище. Массивные канделябры из того же драгоценного металла и тоже служившие в свое время церковной утварью стояли на внушительного вида столе красного дерева, все еще не потускневшем, хотя ему и было добрых полсотни лет. Резные ножки с упорами в виде позолоченных звериных лап явно говорили о том, что стол первоначально предназначался отнюдь не для корабельной каюты. Вдоль транца [133] стояло ложе, покрытое вышитым бархатным одеялом, а у переборки напротив — тахта, обитая голубым шелком и заваленная грудой подушек; очевидно, даже Азия принесла свою дань любящему удобства и роскошь владельцу капитанской каюты. Кроме этих бросающихся в глаза предметов обстановки, были там зеркала, серебряная и золотая посуда и даже портьеры, причем все эти вещи были самого различного стиля. Словом, странный их владелец, по-видимому, руководствовался в их выборе только собственным вкусом и думал скорее о великолепии каждого предмета, чем о полезных его свойствах или соответствии со всем окружающим.

На фоне этого богатства и пышности грозные орудия войны выделялись особенно резко. В каюте находились четыре пушки, привлекшие к себе внимание Уайлдера своими размерами. Опытный моряк с первого взгляда сообразил, что их расположение в каюте позволяет в любой момент воспользоваться ими и что довольно пяти минут, чтобы очистить помещение от пышного хлама и превратить его в грозную и хорошо защищенную батарею. Пистолеты, сабли, полупики, абордажные топоры и другое мелкое оружие моряков было развешено и разложено в каюте с таким расчетом, чтобы служить своего рода воинственным украшением и находиться постоянно под рукой.

Вокруг мачты составлены были мушкеты, а мощные деревянные подпоры по обеим сторонам двери достаточно ясно показывали, что переборку легко можно превратить в баррикаду. Все устройство каюты свидетельствовало о том, что она считалась подлинной цитаделью судна. Подтверждалось это и тем, что в ней имелся люк, сообщавшийся с помещением младших офицеров и ведший прямо в крюйт-камеру [134]. Такое расположение корабельных помещений, несколько отличавшееся от того, к которому привык Уайлдер, сразу же бросилось ему в глаза, хотя у него и не было времени строить догадки относительно смысла и назначения всего увиденного.

Когда незнакомец в зеленом (ибо одет он был так же, как в первую свою встречу с читателем) встал при входе посетителя, на лице его отразилось скрытое удовлетворение, может быть, несколько смешанное с иронией. Некоторое время оба глядели друг на друга, не произнося ни слова; наконец мнимый юрист счел, что пора прервать неловкое молчание.

— Какое счастливое обстоятельство побудило вас оказать этому судну честь вашим посещением? — спросил он.

— Думается, я могу ответить, что получил приглашение от самого капитана, — ответил Уайлдер таким же твердым и спокойным тоном, как и его собеседник.

— А разве он показал вам свой патент, когда выдал себя за капитана? Говорят, на море командиру любого судна полагается иметь документы, подтверждающие его звание.

— А как насчет этого смотрят в университетах?

— Похоже, что я могу сбросить с себя адвокатскую мантию и взять в руки свайку! — с улыбкой ответил хозяин каюты. — В нашем с вами деле — впрочем, вы, кажется, предпочитаете слово «профессия» — есть нечто такое, что позволяет опознать друг друга. Да, мистер Уайлдер, — с достоинством добавил он, садясь и жестом предлагая гостю сделать то же самое, — я, как и вы, всю свою жизнь был моряком и — счастлив сообщить это вам — командую этим доблестным судном.

— Тогда вы должны согласиться, что я не вторгся к вам без приглашения.

— Охотно соглашаюсь. Мое судно понравилось вам. Я же со своей стороны готов заверить вас, что впечатление, которое вы произвели на меня, заставляет меня сожалеть, что мы не познакомились с вами раньше. Вы хотите поступить на службу?

— Да. Стыдно бездельничать в такое неспокойное время.

— Отлично. Мир, где мы с вами живем, мистер Уайлдер, устроен странно. Одни считают себя в опасности, если под ними что-либо менее основательное, чем terra firma [135], другие счастливы, если могут вверить свою судьбу морю. Опять же, одни полагают, что человек должен обo всем молить бога, а другие без лишних слов сами берут те блага, просить о которых им недосуг или нет охоты. Вы, несомненно, сочли благоразумным разузнать, чем мы, собственно, занимаемся, прежде чем явились сюда наниматься.

— Ньюпортские горожане утверждают, что вы работорговец.

— Деревенские сплетники никогда не ошибаются! Если на земле когда-либо существовали колдуны, то первым из их коварного племени был деревенский трактирщик, вторым — деревенский врач, а третьим — деревенский поп. Право на четвертое место могли бы оспаривать цирюльник и портной… Родерик!

При этом последнем слове, которым капитан сам так бесцеремонно прервал свою речь, он легонько ударил в китайский гонг, свисавший с одного из бимсов потолка так, чтобы до него нетрудно было достать рукой.

— Эй, Родерик, ты уснул?

На шканцах имелись две офицерские каюты. Дверь одной из них открылась, и перед капитаном вытянулся в ожидании резвый мальчик.

— Шлюпка возвратилась?

Ответ был утвердительный.

— Все в порядке?

— Генерал у себя в каюте, сэр, и может ответить вам лучше, чем я.

— Ну, так пусть генерал явится и доложит мне об исходе дела.

Любопытство Уайлдера было до того возбуждено, что он даже затаил дыхание, чтобы не отвлекать собеседника, которым внезапно овладела задумчивость. Мальчик скользнул в люк с проворством змеи или, вернее, лисицы, прячущейся в нору, и в каюте воцарилась глубокая тишина. Капитан сидел, подперев голову рукой и словно позабыв о присутствии постороннего. Молчание могло бы продлиться очень долго, если бы его не прервало появление третьего человека. Прямая, словно застывшая фигура медленно выросла в узком отверстии люка, совсем как театральный призрак на сцене. Высунувшись до пояса, человек остановился, и к капитану повернулось лицо, выражавшее глубокое почтение.

— Явился по вашему приказанию, — произнес глухой голос, причем губы говорившего почти не шевельнулись.

Уайлдер вздрогнул от неожиданности. Впрочем, облик стоявшего в люке человека был настолько примечателен, что изумил бы любого зрителя. Человеку этому было лет пятьдесят, судя по его огрубевшим и словно задубившимся на морской службе чертам; лицо было красное, на щеках проступали весьма характерные сетки тонких жилок, удивительно напоминающие извивы виноградной лозы и, видимо, не зря служащие основанием для поговорки «Доброе вино само за себя говорит». Череп был лысый, но над каждым ухом виднелись клочки седоватых напомаженных и по-военному взбитых волос. Длинную шею обвивал черный галстук, плечи, руки и все туловище свидетельствовали о том, что человек этот высокого роста. Он закутан был в плащ, явно служивший чем-то вроде маскарадного домино, несмотря на свой довольно строгий покрой. Когда человек заговорил, капитан поднял голову и воскликнул, словно изумившись его появлению:

— Ах, генерал! Вы уже на своем посту? Ну, были на берегу?

— Да.

— Нашли то место? И того человека?

— И то и другое.

— Что же вы сделали?

— Выполнил приказ.

— Отлично! Вы не офицер, а просто образец исполнительности, и я всегда об этом помню. Он кричал?

— Мы заткнули ему рот кляпом.

— Упрощенный способ пресекать жалобы. Все сделано так, как следовало, генерал. И, как всегда, вы заслужили полное мое одобрение.

— Тогда вознаградите меня.

— Чем же? У вас и без того самый высокий ранг, какой я в состоянии дать. После него — уже только дворянское звание.

— Вот еще! Мои люди выглядят не лучше разных там ополченцев. Их надо одеть.

— Оденем, и так, что даже гвардейцы его величества будут обмундированы хуже. Спокойной почи, генерал.

Фигура опустилась в люк и исчезла точно призрак, совершенно так же, как появилась. Уайлдер снова остался наедине с капитаном. Тот, казалось, только сейчас сообразил, что странная беседа произошла при человеке, почти ему неизвестном и, вероятно, ожидающем каких-либо объяснений.

— Мой друг, что сейчас был здесь, — произнес он высокомерно и в то же время нравоучительно, — командует отрядом, который на судне более регулярном назывался бы «морской пехотой». Он начал как младший офицер, но благодаря своим заслугам поднялся до своей нынешней высокой должности. Вы чувствуете, как сильно от него пахнет казармой?

— Во всяком случае, больше, чем морем. Но разве работорговцы всегда имеют такое основательное военное снаряжение? Вы ведь вооружены до зубов.

— Прежде чем мы обсудим нашу сделку, вы узнаете о нас побольше, — с улыбкой ответил капитан. Затем он открыл ящичек, стоявший на столе, вынул оттуда свиток пергамента, невозмутимо протянул его Уайлдеру и, быстро окинув молодого человека испытующим взглядом своих беспокойных глаз, произнес: — Можете убедиться, что у нас имеются охранные грамоты и что нам дано право, занимаясь нашим мирным делом, сражаться наравне с королевскими кораблями.

— Но это же патент на бриг!

— Верно, верно! Я дал вам не ту бумагу. Думаю, что вот эта окажется именно той.

— Да, это подлинный патент на славное судно «Семь сестер». Но ведь у вас больше десяти пушек, а эти орудия здесь, в каюте, не четырех-, а девятидюймовые.

— Вы так придирчивы, словно из нас двоих вы — судейский, а я — легкомысленный моряк. Полагаю, вы слышали о такой вещи, как расширение патента? — продолжал капитан, небрежно бросив пергамент на кучку других документов. Затем, встав со своего кресла, он принялся быстро расхаживать взад и вперед по каюте. — Нет нужды говорить вам, мистер Уайлдер, что мы ведем весьма смелую игру. Некоторые считают ее незаконной. Но, поскольку я не искушен в богословских спорах, этого вопроса мы касаться не станем. Вы явились сюда, хорошо зная чего хотите?

— Я ищу места.

— Не сомневаюсь, что вы обдумали и уже решили, на каком судне готовы пуститься в плавание. Чтобы не терять времени и говорить начистоту, как подобает двум честным морякам, я сразу же признаюсь, что мне нужен такой человек, как вы. Смелый и опытный моряк, постарше вас, но — скажу с уверенностью — не более достойный, еще месяц назад занимал офицерскую каюту на бак-борте, но он — увы! — пошел на корм рыбам.

— Утонул?

— Что вы! Нет. Он погиб в бою с королевским судном.

— С королевским судном? Неужто вы расширили свой патент настолько, что сочли возможным вступить в сражение с кораблем его величества?

— Разве, кроме Георга Второго, нет других королей? Может быть, тот корабль плавал под белым флагом [136], может быть, под датским. Во всяком случае, офицер, о котором я говорю, был доблестным человеком, и койка его сейчас так же пуста, как в тот день, когда мы сняли с нее его тело и бросили в море. Он-то уж мог бы принять командование в случае, если бы меня сразил злой рок. Мне было бы спокойнее умирать, если бы я был уверен, что это благородное судно попадет в руки человека, который сумеет должным образом им воспользоваться.

— Но ведь стрясись такая беда, владельцы судна сами назначили бы вам преемника.

— Владельцы — люди весьма благоразумные, — ответил капитан, снова бросив на своего гостя испытующий взгляд, заставивший Уайлдера опустить глаза. — Они редко беспокоят меня придирками или приказаниями.

— Они к вам снисходительны! Но я вижу здесь, среди корабельного хлама, немало различных флагов. Вероятно, вам разрешают пользоваться любым из них по своему усмотрению?

При этом вопросе многозначительные и понимающие взгляды собеседников скрестились. Капитан вынул из полуоткрытого ящика один флаг, привлекший внимание гостя, и, развернув его во всю ширину, сказал:

— Как видите, это лилии Франции. Герб с претензиями на незапятнанность — неплохая эмблема, достойная безукоризненных французов. Тем не менее он несколько загрязнился от долгого употребления. Вот расчетливый голландец — просто, солидно, дешево. Я не очень люблю их флаг: если корабль, идущий под ним, представляет собой ценность, владельцы не очень-то склонны отдавать его. Вот флаг чванливых гамбуржцев. Они владеют всего одним богатым городом и хвалятся этим, выставляя напоказ его башни. О прочих своих богатствах они в этой аллегории предпочитают мудро умалчивать. А вот полумесяцы турков, нации лунатиков, воображающей себя наследницей царства небесного. Пускай себе наслаждаются этим сознанием: они редко ищут благословения небес в открытом море. А это — африканцы, мелкие спутники, вращающиеся вокруг турецкой луны. Я мало общался с этими господами: они редко возят ценный груз. Ага, вот кого я люблю — пышный испанец! Желтое поле напоминает о сокровищах его рудников. А корона? Можно подумать, она и впрямь отлита из золота — так и хочется протянуть руку и схватить ее. А вот и более скромный, но все же богатый португалец. Я всегда считал, что в такие вот роскошные безделушки — я имею в виду распятие, которое, как видите, висит в благочестивом соседстве с дверью моей каюты, — вставлены настоящие бразильские алмазы.

Уайлдер обернулся и взглянул на драгоценную эмблему, действительно висевшую на переборке в нескольких дюймах от указанного места. Удовлетворив свое любопытство, он опять было принялся рассматривать флаги, как вдруг почувствовал на себе еще один из тех испытующих взглядов, которыми капитан старался украдкой прочесть мысли, отражавшиеся на лицах его собеседников. Возможно, он и сейчас пытался выяснить, какое впечатление производит на гостя вся эта обильная выставка. Как бы то ни было, Уайлдер не мог сдержать улыбку: ему пришло в голову, что каюта была убрана таким образом нарочно, в предвидении его прихода и в расчете на то, что пышность убранства окажет на него благоприятное воздействие. Капитан заметил эту улыбку и, может быть, неправильно истолковал ее; во всяком случае, именно эти верные или неверные догадки побудили его продолжать ироническое описание флагов еще более живо и весело, чем прежде.

— Эти двуглавые чудища — сухопутные птицы и редко отваживаются вылетать в открытый океан, — продолжал он. — Они не для меня [137]. Вот мужественный, доблестный датчанин, вот упорный швед, а это мелкота, — произнес он, быстро проведя рукой по более тонким валикам, аккуратно лежавшим на отведенных им местах, — хоть она тоже развевает по ветру свои тряпки подобно великим державам. Вот роскошный неаполитанец… Ах, вот наконец и ключи от царства небесного! Флаг самый подходящий, чтобы умереть под ним. Однажды под этим самым лоскутком я сцепился врукопашную с тяжело вооруженным алжирским корсаром…

— Как, вы решились сражаться под знаменем церкви?

— Исключительно из благочестия. Я представил себе, как изумится варвариец, обнаружив, что мы отнюдь не возносим к небу молитвы. Не успели мы дать по нему один-два залпа, как он стал клясться, что сам аллах предопределил ему сдаться. Когда я обрушился на него с наветренной стороны, мусульманин, наверно, решил, что его атакует весь святой конклав [138] и что близок конец Магомета и всех его потомков. Признаюсь, я сам спровоцировал столкновение, показав ему эти мирные ключи, — он ведь по тупости своей полагал, что они открывают добрую половину несгораемых шкафов христианского мира.

— И вы отпустили его, когда он признал свою ошибку?

— Да, с должным напутствием. Мы обменялись кое-какими товарами и расстались. Я оставил его курить трубку в бурном море с форстеньгой за бортом, с бизань-мачтой под кормой и шестью-семью пробоинами в подводной части, куда все время вливалось ровно столько воды, сколько ее откачивали. Он был на верном пути к тому, чтобы обрести свою долю райского блаженства. Но так предопределил аллах, и он был доволен!

— А это что за флаги? О них вы не упомянули. Их много, и они богато расшиты.

— Это флаги Англии. Они, подобно ей самой, аристократично пестры, как ее партии, и не лишены юмора. Здесь есть тряпье для всех рангов и положений, как будто люди не сделаны из одного теста и подданные одного королевства не могут плавать под одним флагом. Вот флаг лорда главного адмирала, вот святой Георгий, вот красное поле, вот голубое — на любой случай или для любой прихоти. Вот полосы матери Индии [139] и даже сам королевский штандарт [140]!

— Королевский штандарт!

— Почему нет? Ведь говорят же, что капитан — самодержец на своем корабле. Да, это штандарт короля, и более того — мы поднимали его, когда встретились с адмиралом.

— То есть как? — вскричал молодой человек с ужасом, который испытывает священнослужитель при виде святотатства. — Поднимать королевский штандарт перед адмиральским судном! Все мы знаем, как трудно, даже опасно выкинуть ради забавы хотя бы простой вымпел в виду королевского крейсера…

— Люблю подразнить этих негодяев! — прервал его капитан с приглушенным, но горьким смехом. — В этом есть какое-то особое удовольствие. Они не раз пытались наказать меня за это, но всегда безуспешно — силенок не хватало. Но вы-то понимаете, как приятно сводить счеты с законом, выставив напоказ это широкое полотнище… Больше говорить не стоит.

— А каким из всех этих флагов вы чаще всего пользуетесь? — спросил Уайлдер после краткого, но глубокого раздумья.

— В этом отношении я прихотлив, как пятнадцатилетняя девчонка в выборе лент. Иногда я меняю по дюжине флагов в день. Немало достойных купцов, придя в порт, рассказывали чистую правду то о голландце, то о датчанине, с которым они перемолвились словечком в открытом море. В дни сражений у меня на этот счет тоже бывают всякие причуды. Но особенно я люблю один флаг.

— Какой же?

Капитан положил руку на один из свернутых флагов и на минуту замер. Он смотрел на своего гостя так пристально и напряженно, что, казалось, читал в самых глубинах его души. Затем он развернул перед юношей ровное кроваво-красное полотнище без вышивки, без всяких украшений и торжественно произнес:

— Вот он.

— Но ведь это пиратский флаг!

— Да. И он мне больше по вкусу, чем мрачное черное поле с черепами и прочей ребяческой чепухой. Этот флаг не угрожает, он просто говорит: «Купить меня можно только такой ценой». Мистер Уайлдер, — добавил он, оставив иронически-шутливый тон, в котором вел предшествующий разговор, и в голосе его зазвучали властные нотки, — мы понимаем друг друга. Пора каждому из нас плавать под собственным флагом. Нужно ли говорить вам, кто я?

— Полагаю, что не нужно, — сказал Уайлдер. — Если я верно толкую все эти явные приметы, передо мною…

— … Красный Корсар, — докончил его собеседник, заметив, что Уайлдер не решается произнести эти страшные слова. — Да, это так, и я надеюсь, что наш разговор — начало прочной и долгой дружбы. Сам не понимаю, почему с момента нашей первой встречи меня влечет к вам какое-то неизъяснимое, но сильное чувство. Может быть, я ощутил пустоту, которую мое положение создает вокруг меня. Как бы то ни было, я принимаю вас от всего сердца и с распростертыми объятиями.

Хотя все, что предшествовало этому открытому объяснению, доказывало, что Уайлдер и раньше имел некоторое представление о характере корабля, на который он так смело явился, молодой моряк не без смущения выслушал признание собеседника. Слава этого знаменитого пирата, его дерзновенность и щедрость, так часто сочетавшиеся с жестокостью, его неизменное презрение к смерти — все это, вероятно, теснилось в уме нашего искателя приключений и заставляло его колебаться. Он готовился принять важное решение, а всем нам свойственны колебания на серьезных жизненных поворотах, даже если повороты эти отнюдь не неожиданны.

— Вы не ошиблись ни насчет моих намерений, ни насчет моих подозрений, — произнес он наконец, — ибо должен признаться, я искал именно ваш корабль. Я согласен служить у вас. С этой минуты вы можете назначить меня на любую должность, к какой я, по вашему мнению, более всего подхожу.

— Вы будете моим первым помощником. Утром это будет объявлено всей команде, и, если окажется, что я в вас не ошибся, вы станете моим преемником в случае моей смерти. Может быть, вас поразит, что я так внезапно проникся к вам доверием. Пожалуй, это и впрямь немного странно. Но ведь мы не можем набирать людей с барабанным боем на улицах английских городов, как вербовщики королевского флота. И если я сколько-нибудь понимаю людей, то мне сдается, что, беззаветно доверившись вашей честности, я одним этим укрепил в вас расположение ко мне.

— Вы правы! — вскричал Уайлдер с внезапным порывом.

Корсар спокойно улыбнулся и продолжал:

— У молодых людей вашего возраста зачастую душа нараспашку. Но, оставив даже в стороне мою к вам симпатию, должен сказать, дабы вы не потеряли веры в осмотрительность вашего командира, что мы с вами уже встречались раньше. Мне стало известно о вашем намерении разыскать меня и предложить мне свои услуги.

— Это невозможно! — вскричал Уайлдер. — Ни один человек…

— … не может быть вполне уверен, что его тайные помыслы никем не разгаданы, — перебил Корсар, — если у него такое открытое лицо, как у вас. Только сутки назад вы находились в добром городе Бостоне.

— Охотно признаю, но…

— Сейчас вы признаете и все остальное. Вы проявили слишком сильное любопытство, расспрашивая олуха, который заявил, что мы отобрали у него паруса и провиант. Лживый негодяй! Пусть не попадается мне вторично, не то получит такой урок, что сразу научится быть честнее. Неужели он воображает, что такая жалкая добыча могла бы заставить меня развернуть паруса хоть на дюйм или спустить в море шлюпку?

— Значит, все это неправда? — спросил Уайлдер, не скрывая изумления.

— Правда? Да разве я таков, как меня расписывают? Приглядитесь-ка получше к чудовищу, чтобы от вас ничто не ускользнуло, — ответил Корсар со сдавленным смехом, в котором презрение к клевете старалось заглушить уязвленную гордость. — Где рога, где копыта? Потяните-ка носом воздух — разве здесь пахнет серой? .. Но довольно об этом. Я узнал, что вы наводили о нас справки, и мне понравилось ваше лицо. Словом, я решил вас изучить. Действовал я довольно осторожно, но все-таки подошел к вам настолько близко, что достиг своей цели. Вы понравились мне, Уайлдер, и, надеюсь, вы ответите мне взаимностью.

Новоиспеченный пират ответил поклоном на любезные слова начальника и промолчал, видимо, не зная, что сказать. Затем, словно желая поскорее положить конец разговору, он быстро произнес:

— Теперь, когда мы договорились, я не стану вам больше докучать и уеду на ночь, а утром возвращусь и приступлю к своим новым обязанностям.

— Уедете? ! — воскликнул Корсар, резко останавливаясь и устремив испытующий взгляд на молодого человека. — Мои офицеры обычно не оставляют корабль в такой поздний час! Моряк должен любить свое судно и ночевать на берегу только в случае крайней нужды.

— Давайте объяснимся до конца, — быстро возразил Уайлдер. — Если я должен быть рабом и нужен вам как добавочный болт или заклепка на обшивке, тогда сделке нашей конец.

— Гм! Ваш пыл, сэр, нравится мне больше, чем ваше благоразумие. Я человек привязчивый и не люблю даже самой короткой разлуки с друзьями. Чего вам недостает на судне? Я не стану говорить о низменных предметах, которыми удовлетворяются простейшие потребности. Но вас научили ценить творения человеческого разума — здесь много книг. У вас изысканный вкус — здесь кругом красивые вещи. Вы бедны — здесь богатство.

— Все это ничто без свободы, — последовал холодный ответ.

— А какой свободы вы хотите? Надеюсь, молодой человек, вы не обманете так скоро мое доверие. Мы ведь познакомились совсем недавно, и я, может быть, слишком опрометчиво открылся вам.

— Я должен вернуться на берег хотя бы для того, чтобы знать, что мне доверяют, что я не пленник, — твердо сказал Уайлдер.

— Все, что вы говорите, либо свидетельствует о благородстве чувств, либо прикрывает величайшую подлость, — произнес Корсар после минутного размышления. — Решаюсь поверить в первое. Обещайте мне, что, находясь в Ныопорте, вы ни одной живой душе не скажете, что представляет собой мой корабль.

— Могу поклясться! — с горячностью прервал Уайлдер.

— На этом кресте, на этом усыпанном алмазами кресте! — с саркастическим смехом подхватил Корсар. — Нет, сэр, — добавил он с горделивой улыбкой, презрительно отбросив от себя драгоценную вещь, — клясться подобает людям, которым нужны законы, чтобы заставить их выполнять обещанное. Мне же нужно только ясное и недвусмысленное слово джентльмена.

— Тогда я прямо и недвусмысленно заявляю: находясь в Ныопорте, я никому не открою, что представляет собой этот корабль, если вы сами не пожелаете или не прикажете мне сделать это. Более того…

— Больше ничего не нужно. Будем скупы на обещания и не станем тратить лишние слова. Возможно, наступит такое время, когда вам без всякого ущерба для меня окажется выгоднее не быть связанным обещаниями. Через час вас доставят на берег. Час этот необходим для того, чтобы вы ознакомились с условиями службы и украсили своей подписью мои документы. Родерик, — добавил он, снова слегка ударив в гонг, — ты мне нужен, мальчик.

Тот же ловкий паренек, что явился на зов в первый раз, поднялся по ступенькам нижней каюты и доложил о своем прибытии.

— Родерик, — сказал Корсар, — вот мой будущий помощник: следовательно, он твой начальник и мой друг. Не хотите ли перекусить чего-нибудь, сэр? На свете немного найдется вещей, нужных человеку, которых не мог бы принести Родерик.

— Благодарю, я ничего не хочу.

— Тогда будьте добры следовать за мальчиком. Он проводит вас в кают-компанию и ознакомит с нашим уставом. Через час вы все это усвоите, и я к вам зайду. Посвети хорошенько на лестнице, мальчик. Впрочем, вы, сэр, умеете, кажется, спускаться и без помощи лестницы, не то я не имел бы сейчас удовольствия находиться в вашем обществе.

При этих словах Корсар лукаво улыбнулся; однако тот, над кем он подшутил в башне, ничем не показал, что воспоминание о неприятном положении, в котором он там очутился, доставило ему удовольствие. Заметив, что лицо Уайлдера, готового следовать за мальчиком, стоявшим у люка со свечой в руке, не выражает особенной радости, Корсар сделал шаг по направлению к нему и быстро сказал любезным тоном хорошо воспитанного человека:

— Мистер Уайлдер, я должен извиниться за то, что поступил с вами на первый взгляд грубо, когда мы расставались на холме. Хотя я и полагал, что вы станете моим, я не был совершенно уверен в своем приобретении. Вы скоро поймете, как необходимо бывает такому человеку, как я, избавиться в нужную минуту от собеседника.

Уайлдер повернулся к нему с выражением, в котором не было теперь даже тени неудовольствия, и знаком попросил его не говорить больше об этом.

— Конечно, очутиться в таком положении было довольно неприятно, но я признаю справедливость ваших слов. Я и сам, наверно, поступил бы так же, если бы у меня хватило сообразительности.

— У доброго человека, что мелет в ньюпортской развалине свое зерно, дела, наверно, идут плохо, раз крысы оставляют его мельницу! — крикнул Корсар вдогонку Уайлдеру, уже спускавшемуся вслед за мальчиком, и приветливо махнул рукой.

На этот раз Уайлдер ответил чистосердечным веселым смехом. Затем он скрылся из виду, и в каюте остался только тот, кто еще так недавно находился в ней совсем один.

Глава VII

Р о м е о. Когда такого в мире нет закона,

Чтобы тебя богатым сделал он, -

Брось нищету, нарушь закон: бери.

А п т е к а р ь. Не воля соглашается, а бедность.

Шекспир, Ромео и Джульетта

Когда Уайлдер исчез, Корсар остановился и несколько минут не двигался с места. Лицо его озарилось торжествующей улыбкой — он наслаждался своим успехом. Но, хотя на этом умном лице отражалась полная удовлетворенность, выражение его отнюдь не было ни грубым, ни самодовольным. Корсар улыбался, как человек, с плеч которого внезапно свалилась тяжкая забота, но который не способен хищно радоваться тому, что теперь он может с выгодой для себя воспользоваться услугами ближнего. Пожалуй, внимательный наблюдатель уловил бы тень сострадания в этой светлой улыбке и переменчивом блеске то вспыхивающих, то темнеющих глаз. Впрочем, это выражение скоро исчезло, и весь облик Корсара вновь обрел беспечность и невозмутимость, которыми он большей частью отличался в часы досуга.

Выждав, пока Родерик проводит Уайлдера в нижнюю каюту и даст ему для ознакомления корабельный устав, капитан еще раз ударил в гонг и снова вызвал, своего юного слугу. Однако мальчику пришлось подойти к хозяину совсем близко и трижды напомнить ему о своем присутствии, прежде чем тот обратил на него внимание.

— Родерик, — произнес Корсар после длительного молчания, — ты здесь?

— Здесь, — ответил тихий, печальный голос.

— Ты дал ему устав?

— Дал.

— Он читает?

— Читает.

— Хорошо. Мне надо поговорить с генералом. А тебе пора отдохнуть. Доброй ночи. Вызови генерала ко мне на совещание и спокойной ночи, мой Родерик.

Мальчик наклонил голову, но не помчался с обычной живостью выполнять поручение, а на минуту задержался у кресла своего господина; но, так и не поймав его взгляда, он неохотно спустился по лестнице в нижнюю каюту и в ту ночь больше не приходил.

Не стоит описывать вторичное появление генерала. Оно мало чем отличалось от его первого entree [141], за исключением того, что на этот раз показалась вся его фигура, прямая и высокая. Словно хорошо отрегулированный автомат, он отдал по-военному честь своему начальнику, пододвинул себе стул и после тщательных приготовлений молча уселся. Корсар наконец обратил внимание на генерала, ибо ответил на его приветствие любезным кивком, не сочтя, впрочем, необходимым прерывать из-за его прихода свои размышления. Однако в конце концов он внезапно повернулся к нему и коротко сказал:

— Генерал, кампания еще не окончена.

— А что нужно делать? Сражение выиграно, враг в плену.

— Да, ваша роль в этом деле сыграна, но мою еще надо доиграть. Видели вы молодого человека в нижней каюте?

— Видел.

— Как он вам понравился с виду?

— С виду он моряк.

— Вы хотите сказать, что он вам не понравился?

— Я люблю дисциплину.

— Я очень ошибаюсь в людях, если он не понравится вам на палубе. Но оставим это. Я хочу просить вас об услуге.

— Об услуге? Нынче уже поздновато.

— Неужели я сказал «об услуге»? Нужно выполнить служебный долг.

— Жду ваших приказаний.

— Нам необходимо проявлять величайшую осторожность. Вы ведь знаете…

— Жду ваших приказаний, — повторил генерал. Корсар сжал губы, подавил улыбку и полуласково, полуповелительно продолжал:

— В лодке, приставшей к кораблю, вы найдете двух матросов. Один из них белый, другой негр. Велите поднять этих людей на корабль в один из носовых кубриков и напоить допьяна.

— Слушаюсь, — ответил тот, кого здесь прозвали генералом, поднимаясь с места и широкими шагами направляясь к двери.

— Постойте, — задержал его Корсар. — Кому вы это поручите?

— Найтингейлу — у него голова почти такая же крепкая, как у меня.

— Он сейчас далеко. Я послал его на берег разыскивать безработных моряков, которым пришлась бы по вкусу служба у нас на корабле, и обнаружил его в таверне, где он, распустив язык, краснобайствовал, словно адвокат, сорвавший гонорар с обеих враждующих сторон. К тому же за выпивкой он поругался с одним из этих самых людей, и здесь у них может дойти до кулаков.

— Тогда я сделаю это сам. Меня как раз ждет мой «ночной колпак»; придется только подвязать его покрепче, чем обычно.

Корсар, по-видимому, вполне довольный этим заверением, дружески кивнул в ответ и, так как вояка уже собирался уходить, снова задержал его:

— Еще одно, генерал. Речь идет о вашем пленнике.

— Его тоже надо напоить?

— Ни в коем случае. Велите привести его сюда.

Генерал что-то буркнул в ответ и вышел из каюты. «Я проявил слабость, — размышлял между тем Корсар, снова начав расхаживать взад и вперед по каюте, — слишком легко доверившись открытому лицу и юношеской восторженности; но либо я сильно ошибаюсь, либо у этого мальчика есть причины считать, что весь мир ему отвратителен, и быть готовым на любую романтическую авантюру. Но обмануться в нем сейчас было бы катастрофой, поэтому теперь я буду осторожен, предельно осторожен. Он необыкновенно привязан к этим двум матросам. Хотел бы я знать его историю! Но все в свое время. Оба они должны остаться у нас заложниками — порукой его возвращения и верности. Если он окажется двуличным, — что ж, они моряки, а в нашем суровом ремесле гибнет немало людей. Хорошо придумано! Таким образом, щепетильность этого гордеца — если только он, как мне хочется верить, настоящий человек — не будет задета ни малейшим подозрением о коварном умысле с нашей стороны».

Пока капитан был погружен в свои мысли, в каюту незаметно вошли два матроса и, неслышно усадив на стул некое человеческое существо, безмолвно удалились. Корсар опешил от неожиданности, не сразу сообразив, в чем дело; а тот, другой, просто оцепенел от изумления и страха. Наконец по лицу капитана скользнула тонкая насмешливая улыбка, и он отрывисто произнес:

— Приветствую вас, сэр Гектор Хоумспан!

Глаза совершенно ошеломленного портного — ибо в сети Корсара попался уже знакомый читателю болтун — блуждали по сторонам, повсюду встречая причудливое смешение роскоши и воинственности, но после каждого жадного взгляда, брошенного на эти драгоценные предметы, неизменно задерживались на стоящей перед пленником фигуре и словно впивались в нее.

— Я говорю, приветствую вас, сэр Гектор Хоумспан!

— Да простит господь бог прегрешения несчастного отца семи малых ребятишек! — выдавил из себя портной. — Немногим можно поживиться у неутомимого честного труженика, который от восхода до заката корпит над работой.

— Что за недостойные речи в устах дворянина, сэр Гектор! — прервал его Корсар, взяв хлыст, небрежно брошенный на стол, и принимаясь слегка похлопывать им портного по плечу, словно разыгрывал волшебника, что одним своим прикосновением снимает колдовские чары. — Выше голову, честный и верный слуга короля! Теперь-то счастье наконец начнет вам улыбаться: всего несколько часов назад вы жаловались, что с этого корабля к вам не ходят заказчики, а сейчас вам предстоит одевать всю его команду,

— Ах, высокочтимый, великодушный Корсар! — быстро заговорил Хоумспан: вместе с сознанием к нему вернулась и велеречивость. — Я ведь совсем обеднел и обнищал. Жизнь моя протекала в трудах и испытаниях. Пять кровопролитных и жестоких войн…

— Хватит! Я же сказал, что счастье как раз начало вам улыбаться. Одежда необходима джентльменам нашей профессии не меньше, чем приходскому священнику. За каждый стежок вы получите соответствующее вознаграждение. Смотрите! — добавил он, нажав на пружину потайного ящика, который открылся и явил глазам груду золота, где беспорядочно смешались монеты чуть ли не всех христианских государств. — У нас хватит денег, чтобы заплатить тем, кто нам верно служит.

Внезапное появление перед глазами портного этой груды золота, неизмеримо превосходившей не только то, что он когда-либо видел, но и все, что способен был вообразить, произвело на него должное впечатление. Насладившись этим зрелищем, он перевел взгляд на достойного зависти обладателя такого сокровища и спросил голосом, звучавшим все тверже, по мере того как портной обретал былую самоуверенность:

— А что же я должен буду делать, могущественный мореход, чтобы получить хоть крупицу этих богатств?

— То же, что вы ежедневно делаете на берегу: кроить и шить. Может быть, иногда пригодится и ваш талант маскарадного костюмера.

— Ах, маскарадные костюмы — греховные и нечестивые выдумки дьявола, вовлекающего людей в грех и гнусную мирскую суету! Но, достойнейший моряк, остается еще моя неутешная супруга Дезайр. Хоть она уже немолода и весьма бранчлива, она все же законная подруга моих дней и мать многочисленного потомства.

— Супруга ваша не будет испытывать нужды. Наше судно — прибежище злополучных мужей. Мужчины, у которых не хватает сил командовать у себя дома, находят здесь приют. Вы будете седьмым, кто обрел покой, укрывшись на этом судне. Семьи наших людей получают поддержку различными путями, известными только нам, и, таким образом, все довольны. И это еще не последнее из моих благодеяний.

— Похвальное и праведное дело, высокочтимый капитан. Я надеюсь, что и Дезайр со своим потомством не будет оставлена на произвол судьбы. Всякий работник достоин вознагражденья, и если, по воле рока и обстоятельств, я буду вынужден работать на вас, то, надеюсь, добрая женщина со своими детками попользуется от ваших щедрот.

— Я уже сказал — о них не позабудут.

— Может быть, справедливый джентльмен, если вы уделите мне в качестве аванса малую толику этого золота, то супруга моя будет меньше тревожиться, не станет так усердно разузнавать о моей участи и воспрянет духом. Я ведь хорошо знаю нрав моей Дезайр и не сомневаюсь, что, пока перед глазами ее стоит призрак нужды, она станет вопить на весь Ньюпорт.

Хотя Корсар, в противоположность своему пленнику, отнюдь не опасался, что язык Дезайр нарушит мир и согласие на его корабле, он был настроен снисходительно. Снова нажав пружину, он взял горсть золотых монет и, протянув ее Хоумспану, спросил:

— Хотите наняться на корабль и принести присягу? Тогда деньги ваши.

— Господь да не введет нас во искушение и да избавит нас от лукавого! — воскликнул портной. — Героический Корсар, я страшусь правосудия. Наскочи на вас королевский крейсер, разразись ли буря, что выбросит вас на берег, — будет, пожалуй, опасно оказаться слишком тесно связанным с вашей командой. Мелкие же услуги которые я буду оказывать вам по принуждению, останутся незамеченными, на что я смиренно уповаю, как надеюсь и на ваше великодушие, благородный и высокочтимый капитан, — не позабудьте о них при разделе ваших будущих доходов.

— Ох уж эта портновская привычка — присваивает себе обрезки! — пробормотал Корсар и, легко повернувшись на каблуках, с таким раздражением ударил в гонг, что резкий звук разнесся по всему кораблю.

Из разных дверей каюты появилось несколько матросов, и один из них спросил, что прикажет капитан.

— Уведите его на койку! — резко бросил Корсар.

Хоумспана живо стащили со стула — то ли со страху, то ли из расчета он, казалось, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой — и поволокли к двери, сообщавшейся со шканцами.

— Постойте! — крикнул он бесцеремонным носильщикам, когда они волокли его из каюты. — Дайте мне сказать еще одно слово. Благородный и честный мятежник, хоть я и не соглашаюсь служить вам, но и не отказываюсь недостойным и неучтивым образом, ибо жестокое искушение терзает меня. Мы можем заключить договор, который будет выгоден обеим сторонам и не нанесет никакого ущерба закону. Я хотел бы, могущественный командир, незапятнанным пронести свое имя до могилы, а равно и окончить дни свои не раньше уготованного мне срока; ибо, выйдя с честью, здравым и невредимым, из пяти жестоких, кровопролитных войн…

— Убрать его!

Хоумспан исчез, словно по мановению волшебного жезла, и Корсар снова остался один. Долгое время никто не прерывал его размышлений. На корабле царила глубокая тишина — свидетельство неумолимо строгой дисциплины. Если бы в этой каюте сидел сейчас не моряк, ему могло бы показаться, что он находится в церкви, настолько приглушенно и смутно доносился сюда ритм жизни, а ведь корабль был полон людей «без совести и чести». Правда, порой долетали резкие, грубые выкрики, когда какой-нибудь пьяница затягивал матросскую песню. Впрочем, и эти звуки слышались все реже и реже, а затем и вовсе прекратились. Наконец Корсар услышал, как кто-то дергает за ручку двери, и его приятель генерал вновь появился в каюте.

Походка, выражение лица да и весь вид этого вояки не оставляли сомнений в том, что если данное ему недавно поручение выполнено успешно, то он приложил к этому немалые усилия и сам основательно пострадал. Корсар сразу же поднялся с места и потребовал рапорта.

— Белый до того пьян, что и лежа должен держаться за мачту, а негр либо обманщик, либо голова у него железная.

— Надеюсь, вы не слишком скоро сложили оружие?

— Отступление произошло ни на минуту раньше, чем было нужно, но с таким же успехом можно бить по утесу!

Корсар пристально посмотрел на генерала, чтобы убедиться, в каком состоянии находится его подчиненный.

— Хорошо. А теперь время разойтись на ночь.

Генерал старательно вытянулся и повернулся лицом к столь часто упоминавшемуся нами люку. Затем, сделав над собой отчаянное усилие, он попытался дойти до него своей обычной военной поступью. Капитан не сделал никаких замечаний насчет того, что генерала явно пошатывало, и этот ревностный служака решил, что спускается по лестнице с полным достоинством, тем более что его внутреннее «я» пребывало отнюдь не в том состоянии, когда оно способно обнаружить мелкие промахи, которые допускает его телесная оболочка. Корсар взглянул на часы и, дав генералу время отступить в строгом боевом порядке, сам начал легкими шагами спускаться вниз.

Нижние помещения корабля, хотя и убранные далеко не так роскошно, как верхняя каюта, были все же заботливо обставлены и располагали всяческими удобствами. В самой задней части судна находилось несколько кают для прислуги, сообщавшихся с офицерской столовой или, выражаясь по-морскому, кают-компанией. По обе ее стороны размещались офицерские каюты — так торжественно именовались спальные помещения тех, кому подобала честь пребывать на шканцах [142]. За кают— компанией, поближе к носовой части, шли каюты младших офицеров, а непосредственно против них размещался отряд, которым командовал человек, прозванный генералом: это подразделение как бы служило барьером между начальниками и разнузданной массой матросов.

Такое расположение помещений мало отличалось от устройства, принятого на военных кораблях того же типа, что судно Корсара. Но Уайлдер не преминул заметить, что переборки, отделявшие каюты от кубрика и других помещений для команды, были гораздо солиднее обычного и что тут же находилась небольшая гаубица, предназначенная, в случае необходимости, для «внутреннего употребления», как выражаются медики. Двери отличались необычайной прочностью, а приспособления, устроенные для того, чтобы забаррикадировать их, были рассчитаны скорее на возможность военного столкновения, нежели на защиту мелкого имущества от мелких посягательств. Переборки, бимсы и карленгсы были увешаны тщательно прикрепленными к ним мушкетами, пистолетами, кортиками и полупиками, причем в таком количестве, что было совершенно ясно — они находятся тут не только для красоты. Словом, офицеры здесь несомненно чувствовали, что и их собственная безопасность, и покорность их буйной команды зависят как от влияния на нее командиров, так и от их способности оказать ей дружное сопротивление, а это ввиду относительной малочисленности командного состава обязывало проявлять должную осмотрительность и не пренебрегать никакими предосторожностями.

В кают-компании Корсар нашел своего только что завербованного помощника, занятого, по всей видимости, изучением устава той службы, на которую он поступил.

Направившись к нему, Корсар произнес откровенным, ободряющим и даже доверительным тоном:

— Надеюсь, мистер Уайлдер, вы находите наш устав достаточно строгим?

— Да, в строгости недостатка нет. Хорошо, если он исполняется так же строго, — ответил тот, вставая при появлении начальника. — Таких суровых правил я не встречал даже…

— Даже где, сэр? — спросил Корсар, заметив, что его собеседник осекся.

— Я хотел сказать — даже на службе его величества, — ответил Уайлдер, слегка покраснев. — Не знаю, что такое с вашей точки зрения служба на королевском флоте — порок или рекомендация.

— Конечно, второе. Я лично думаю так, ибо научился морскому делу там же.

— На каком корабле? — с интересом спросил его Уайлдер.

— На разных, — последовал холодный ответ. — Но, если говорить о суровости нашего корабельного устава, то вы скоро поймете, что при отсутствии на берегу судебных учреждений, к которым мы могли бы прибегнуть, а на море — братских крейсеров, готовых оказать помощь в нужную минуту, командир неизбежно должен быть облечен немалой властью. Вы убедитесь, что моя — достаточно обширна.

— Пожалуй, даже неограниченна, — сказал Уайлдер с улыбкой, почти иронической.

— Надеюсь, у вас не будет повода сказать, что я ею злоупотребляю,

— ответил Корсар, не заметив или не показав виду, что уловил выражение лица собеседника. — Но вам нора отправляться на берег.

Молодой человек поблагодарил его учтивым поклоном и сказал, что готов ехать. По дороге в свою каюту капитан выразил сожаление, что поздний час и необходимость соблюдать инкогнито корабля лишают его возможности подобающим образом обставить отъезд на берег офицера, занимающего такой высокий пост.

— Впрочем, у вас есть шлюпка, а ваши здоровые парни живо доставят вас на мыс. Кстати, эти двое поступают ко мне вместе с вами?

— Они не оставляли меня с детства и, вероятно, не пожелают оставить и теперь.

— Какая необычная связь между столь непохожими людьми! — заметил Корсар.

Он испытующе взглянул на Уайлдера, но тотчас же отвел взгляд, заметив, что тот понял, с каким интересом он ждет ответа.

— Это верно, — спокойно ответил Уайлдер. — Но ведь мы все моряки, и потому разница не так уж велика, как может показаться на первый взгляд. Сейчас я схожу за ними и, кстати, сообщу, что теперь они будут служить под вашим началом.

Корсар подождал, пока Уайлдер не ушел, а затем последовал за ним на палубу с самым невозмутимым видом, словно вышел подышать свежим ночным воздухом.

Погода не изменилась, ночь была темная, но теплая. На палубе по-прежнему царила тишина, и среди неясных предметов, которые, как отлично знал Уайлдер, относились к обычному корабельному снаряжению, не было, за одним только исключением, ни единой живой души. Исключение составлял тот самый человек, что первым встретил нашего искателя приключений и все еще продолжал расхаживать взад и вперед по шканцам, кутаясь в морской плащ. К нему и обратился молодой человек, заявив о своем намерении временно покинуть корабль. Тот выслушал Уайлдера с почтением, свидетельствовавшим о том, что его положение на корабле уже известно, однако дал понять, что не выпустит его без разрешения самого Корсара.

— Вы знаете, сэр, что никто, какое бы положение он ни занимал, не может покинуть корабль в такой час без приказа капитана, — прозвучал решительный ответ.

— Конечно, но приказ уже отдан капитаном, и я передаю его вам. Я отправлюсь в своей шлюпке.

Но тут вахтенный заметил, что разговор их хорошо слышит некто, в ком он сразу узнал капитана, и немного помедлил, чтобы убедиться, что Уайлдер говорит правду.

Видя, что капитан не подает никакого знака, он указал Уайлдеру место, где находилась его шлюпка.

— Но моих людей в ней нет! — с удивлением воскликнул Уайлдер, уже собиравшийся спуститься по трапу, и сделал шаг назад.

— Негодяи убежали?

— Нет, сэр, они не убежали, и это вовсе не негодяи. Они на корабле, и их надо разыскать.

Офицер снова помедлил, чтобы увидеть, какое впечатление произведут эти слова на человека, который продолжал стоять у одной из мачт. Но, так как оттуда и теперь не было дано никакого знака, он понял, что надо повиноваться, сказал, что отыщет обоих матросов, и ушел к носовой части судна, оставив Уайлдера, как тот полагал, одного на шканцах. Впрочем, его заблуждение скоро рассеялось. Корсар спокойно подошел к нему и заговорил о своем корабле, чтобы отвлечь мысли нового помощника, который торопливым шагом расхаживал по палубе, явно начиная впадать в тревожное раздумье.

— Великолепное у меня судно, мистер Уайлдер! — сказал капитан. — Идет так, что брызги никогда не залетают за грот-мачту. Как раз то, что надо моряку: послушное и быстрое. Я назвал его «Дельфином» за легкость, с какой оно разрезает воду, и еще, пожалуй, за способность быстро менять окраску. Всякий корабль должен носить какое-то имя, а я терпеть не могу все эти кровожадные названия вроде «Огнемечущий» или «Истребитель».

— Вам повезло с этим судном. Его построили по вашему заказу?

— Почти всякое судно водоизмещением не менее шестисот тонн могло бы служить моим целям, — улыбнулся в ответ Корсар, словно желая подбодрить своего нового офицера и показать ему, как много он приобретет, подружившись с командиром «Дельфина». — Корабль этот был поначалу построен для его королевского величества и предназначался не то в дар алжирцам, не то для их обуздания. Но… но он, как видите, переменил владельца, и ему выпала несколько иная доля. Каким образом и почему это случилось, неважно. Сейчас мы не станем об этом распространяться. Думаю, что от этой перемены судно только выиграло. Я некоторое время держал его в порту, на нем были произведены кое-какие улучшения, и теперь оно отлично приспособлено для плавания.

— Значит, вы иногда решаетесь заходить в порты?

— На досуге вы можете заглянуть в записи моего личного журнала, — уклончиво ответил Корсар. — Возможно, они представят для вас интерес. Надеюсь, мистер Уайлдер, вы нашли «Дельфина» в таком состоянии, что моряку за него краснеть не приходится?

— Его красота и образцовый порядок сразу бросились мне в глаза: оттого-то я и постарался разузнать о нем как можно обстоятельнее.

— Вы быстро заметили, что он держится на одном якоре! — засмеялся в ответ капитан. — Но поверьте, я никогда ничем не рискую без достаточных оснований — даже потерей якорей и тросов. Такой солидной батарее, как моя, было бы не особенно трудно принудить к молчанию здешний, с позволения сказать, форт. Но в этом случае нас могло бы задеть какое-нибудь шальное ядро, так что я предпочитаю быть готовым к отплытию в любую минуту.

— Должно быть, не очень-то весело сражаться, когда не можешь спустить флаг, что бы ни случилось, — сказал Уайлдер, не столько высказывая свое мнение, сколько просто размышляя вслух.

— Под нами всегда есть морское дно, — прозвучал лаконичный ответ.

— Но, скажу откровенно, я люблю мое судно и очень забочусь о его хорошем состоянии… Мы ежедневно осматриваем мачты, стеньги, реи и все прочее, ибо часто случается, что храбрость надо умерять осторожностью.

— А как и где вы производите ремонт после бури или сражения?

— Гм! Так или иначе ухитряемся его производить.

Он замолчал, и Уайлдер, заметив, что доверяют ему еще не до конца, прекратил расспросы. Вскоре вернулся офицер в сопровождении одного лишь негра, и тот в нескольких словах объяснил, в каком состоянии находится Фид. Это не только раздосадовало, но и глубоко уязвило Уайлдера. Однако он принялся с такой искренностью и простодушием извиняться перед Корсаром за поведение своих матросов, что тот легко убедился, как далек молодой человек от каких бы то ни было подозрений насчет злого умысла со стороны капитана.

— Вы ведь хорошо знаете моряков, сэр, — сказал он, — и не сочтете преступлением проступок бедного малого. На рее, у снастей нет лучшего матроса, чем Дик Фид, но не могу отрицать, что он чересчур старается быть хорошим собутыльником.

— Хорошо, что остался хоть один, чтобы доставить вас на берег, — небрежно ответил Корсар.

— Я и сам отлично доведу ялик: мне не хотелось бы разделять друзей. С вашего разрешения, негр тоже останется ночевать на корабле.

— Как вам угодно. После последней схватки у нас нет недостатка в пустых койках.

Уайлдер велел негру вернуться к товарищу и позаботиться о нем, пока тот не придет в себя. Сципион, у которого в голове тоже мутилось, охотно повиновался. Затем молодой человек попрощался с Корсаром и офицером и спустился в лодку. Сильно оттолкнувшись от темного корпуса фрегата, он опытным глазом моряка с удовольствием окинул его безупречную оснастку, а затем снова перевел взгляд на темную массу корпуса.

У самого бушприта четко вырисовывался стройный силуэт человека, видимо, следившего за всеми движениями Уайлдера, и, хотя ночь была беззвездной, новый помощник узнал в том, кто с таким интересом наблюдал за его отплытием, самого Корсара.

Глава VIII

… Кто тот синьор?

К о р м и л и ц а. Сын и наследник старого Тиберио.

Д ж у л ь е т т а. А тот за ним, тот, кто не танцевал?

К о р м и л и ц а. Не знаю я…

Шекспир, Ромео и Джульетта

Едва солнце поднялось из вод, среди которых раскинулись голубые острова Массачусетса, как жители Ньюпорта стали отпирать двери и окна и готовиться к своим дневным делам, как свойственно людям, мудро использовавшим положенное для отдыха время. Там и сям открывались несложные запоры и замки, там и сям слышались взаимные утренние приветствия и любезные расспросы о простуде дочки или ревматизме старой бабушки.

Хозяин «Ржавого якоря», весьма рьяно заботившийся о том, чтобы его заведение нельзя было упрекнуть в чрезмерно поздних пиршествах, открыл свою дверь одним из первых, дабы не упустить ни одного случайного гостя, который захотел бы согреться после сырой ночи при помощи какого-либо подкрепляющего средства. Средство это было чрезвычайно широко распространено в британских колониях в то время и носило разнообразные названия — «горькая», «прохладительная», «утренний стаканчик», «развей туман» и тому подобное, — в зависимости от того, что больше подходило к характеру данной местности.

Кипучая деятельность трактирщика не осталась без награды: в течение первого получаса приток посетителей в его гавань не ослабевал. Не утратил он надежды на дальнейший прилив и после того, как первая волна начала спадать. Впрочем, убедившись, что посетители понемногу расходятся по своим делам, он вышел из-за стойки и остановился у входной двери, засунув руки в карманы и словно втайне наслаждаясь позвякиванием в них новых обитателей.

Какой-то неизвестный, не зашедший в трактир вместе с другими и поэтому не принявший участия в обычных возлияниях, стоял несколько поодаль; он заложил руку за борт куртки и, по всей видимости, был гораздо больше занят своими размышлениями, чем деловыми успехами трактирщика. Внезапно он уловил устремленный на него многозначительный взгляд кабатчика, который сразу сообразил, что ни один человек, должным образом подкрепившийся с раннего утра, не может казаться столь задумчивым, когда его еще не одолевают дневные заботы; из этого трактирщик сделал вывод, что, сведя с этим человеком знакомство, можно извлечь некоторый барыш.

— Приятный сегодня ветерок, друг мой: сразу разгоняет ночную сырость, — сказал он, втягивая носом сладостное укрепляющее дыхание ясного октябрьского утра. — Вот этим расчищающим легкие воздухом и славится наш остров; потому-то он и есть самое здоровое место на земле да и самое красивое, это всем известно. Вы, верно, не здешний?

— Да, только недавно приехал, — последовал ответ.

— Судя по одежде, вы моряк? И ищете службу, как я полагаю? — продолжал трактирщик, ухмыльнувшись собственной проницательности. — Здесь бывает немало таких, как вы. Но, хотя Ньюпорт местечко бойкое, нельзя рассчитывать, что так сразу и найдешь подходящее судно. А вы попытали счастья в столице Бейской колонии?

— Я выехал из Бостона только позавчера.

— Как! У гордых обитателей этого города не нашлось для вас судна? Да, болтать они мастера и товар лицом показать умеют. Но, между прочим, понимающие люди скажут вам, что в Наррангасетской бухте вскоре будет не меньше кораблей, чем в Массачусетской. Вон видите тот прекрасный бриг [143]? Через неделю он отплывает за ромом и сахаром. А вон корабль, который вошел в бухту только вчера на закате. Знатное судно, и каюты на нем как княжеские покои. Оно выйдет в море с первым же благоприятным ветром, и, думается мне, хорошему моряку самое время туда наняться. А там, на рейде, стоит работорговец, если за свое жалованье вы согласны возить черномазых.

— Значит, то судно, что стоит в бухте, выйдет в море с первым попутным ветром? — спросил незнакомец.

— Это уж как пить дать. Моя жена — двоюродная сестра жены таможенника, и мне доподлинно известно, что все бумаги готовы, задержка только из-за ветра. Вы ведь и сами понимаете, приятель, многие матросы — мои должники, а времена сейчас трудные, и честному человеку приходится соблюдать свои интересы. Да, это он и есть, «Королевская Каролина», известное судно. Оно каждый год совершает регулярный рейс между колониями и Бристолем и заходит к нам на пути туда и обратно, кое-что разгружает у нас, берет топливо и воду, а затем уходит домой, то есть в Каролину.

— Скажите, пожалуйста, сэр, а боевое вооружение у него хорошее? .

— продолжал незнакомец; теперь вид у него был не столь задумчивый, ибо разговор явно начал его занимать.

— Это-то да, на нем есть несколько хороших бульдогов, и они могут славно залаять в защиту его прав и поддержать честь его величества, благослови его бог… Джуди! Эй, Джуди! — закричал он молодой негритянке, которая выбирала щепки на растопку из кучи опилок и обрубков с верфи. — Беги что есть духу к соседу Хоумспану и постучи в окошко его спальни: он что-то заспался. Необычное это дело — уже пробило семь, а портной не идет за стаканом горькой, чтобы промочить пересохшую за ночь глотку.

Пока девушка выполняла приказание хозяина, разговор ненадолго замер. Но стук в окно вызвал только пронзительные крики Дезайр, проникавшие сквозь тонкие дощатые стены убогого жилья, словно сквозь сито. Затем окно открылось, и в нем показалось раздраженное лицо: достойная хозяйка дома выглянула на свежий утренний воздух.

— Еще что? — кричала оскорбленная супруга, которая вообразила, что это кутила муж возвращается после ночи, проведенной вне дома, и осмеливается прерывать ее сон. — Мало того, что ты на всю ночь убежал от семейного ложа и стола, — ты еще нарушаешь покой семи благословенных деток, не говоря уж об их матери! Ах, Гектор, Гектор, какой пример подаешь ты неустойчивой молодежи и каким уроком будет твое поведение для других вертопрахов!

— А ну, дай-ка мне сюда черную книгу, — сказал трактирщик жене, которая, заслышав громкие жалобы Дезайр, тоже подошла к окну. — Кажется, эта женщина говорила что-то насчет отъезда портного через два дня. Если у него такие намерения, то порядочным людям надо посмотреть, сколько за ним записано. Ай-ай, клянусь жизнью, Кезия, ты допустила, чтобы этот хромой нищий задолжал нам семнадцать шиллингов, шесть пенсов и притом за такую мелочь, как утренние стаканчики и ночные колпаки!

— Напрасно ты горячишься, друг мой. Он ведь сшил костюмчик для школы нашему мальчугану и нашел…

— Ладно, хозяйка, — прервал ее муж, возвращая книгу и сделав ей знак удалиться. — Надеюсь, в свое время все уладится. Чем меньше шума мы будем поднимать насчет прегрешений соседа, тем меньше станут говорить о наших собственных. Он достойный и трудолюбивый мастер, сэр,

— продолжал трактирщик, обращаясь— к незнакомцу, — но солнышко никогда не заглядывает в его окно, хотя, бог свидетель, стекло там не такое уж толстое.

— И все же только на основании таких пустячных признаков, как причитания его жены, вы думаете, что этот человек бежал?

— Что ж, такая беда случалась с людьми и почище пего! — ответил трактирщик, с задумчивым видом складывая руки и переплетая пальцы на своем круглом животе. — Нам, содержателям гостиниц, известны, можно сказать, тайные мысли и дела всех людей, ибо человек больше всего склонен открывать свое сердце после того, как завернет к нам. Мы кое-что знаем насчет наших соседей. Если бы сосед Хоумспан умел умиротворять свою подруженьку так же ловко, как он кладет на должное место стежок, такого, может, и не случилось бы, но… Не выпьете ли чего-нибудь, сэр?

— Глоток, и самого лучшего, что есть.

— Так вот, я и говорю, — продолжал трактирщик, подавая гостю стакан, — если бы наш портной мог своим утюгом разгладить женский характер, как он разглаживает одежду, а потом, когда дело сделано, закусить этим же утюгом, как гусем, что висит у меня за стойкой… Может быть, вам угодно будет и пообедать у нас, сэр?

— Этого я еще не знаю, — ответил незнакомец, платя за питье, которое он едва пригубил. — Все зависит от того, какие сведения я соберу о судах, стоящих здесь в порту.

— В таком случае, сэр, разрешите мне — с полным бескорыстием, как вы понимаете, — посоветовать вам поселиться в этом доме на все то время, что вы задержитесь в нашем городе. Моряки по большей части собираются у меня, и могу поручиться: ни один человек не скажет вам о том, что вас интересует, больше, чем хозяин «Ржавого якоря».

— Значит, вы советуете мне обратиться к капитану cудна, стоящего в бухте? Оно действительно выходит в море так скоро, как вы говорили?

— С первым же попутным ветром. Я знаю всю историю этого судна — с той минуты, когда начали собирать его киль, до той, когда он бросил якорь там, где вы его сейчас видите. Между прочим, пассажиркой на нем будет богатая наследница с Юга, красавица дочка генерала Грейсона. Она и ее воспитательница — кажется, это называется «гувернантка», — некая миссис Уиллис, ждут сигнала к отплытию вон там, в доме госпожи де Лэси, вдовы контрадмирала де Лэси и родной сестры генерала, а значит, насколько я понимаю, тетушки молодой девицы. Многие считают, что к ней перейдет и теткино состояние; и, стало быть, тот, кто возьмет мисс Грейсон в жены, будет не только счастливчиком, но и богачом.

Незнакомец, сохранявший в течение всего предшествующего разговора довольно равнодушный вид, сейчас проявил явный интерес, который мог быть вызван в нем предметом разговора — юной девицей на выданье. Дождавшись, пока трактирщик договорит свою речь и переведет дыхание, незнакомец неожиданно спросил:

— И вы говорите, вон то здание на холме и есть дом миссис де Лэси?

— Разве я так сказал? Когда я говорил «вон там», я имел в виду — в полумиле отсюда. Она живет в доме, вполне подходящем для такой важной дамы, а не в тесном домишке вроде тех, что понастроены здесь, вокруг нас. Этот дом легко узнать по хорошеньким занавескам и ветвистым деревьям, которыми он обсажен. Ручаюсь, во всей Европе не найдешь такой тенистой живой изгороди, как деревья у дома госпожи де Лэси.

— Весьма возможно, — пробормотал незнакомец, не проявляя такого провинциального восхищения, как трактирщик, и снова погружаясь в задумчивость.

Он прекратил разговор на эту тему, сделав какое-то пустое замечание, а затем повторил, что ему, по-видимому, еще придется сюда вернуться, и решительным шагом удалился по направлению к дому миссис де Лэси. Разговор был так резко оборван, что наблюдательный трактирщик, вероятно, нашел бы, над чем призадуматься, если бы как раз в эту минуту не отвлекла его внимание Дезайр, выскочившая из дома, чтобы особенно яркими красками расписать характер своего многогрешного супруга.

Читатель, наверно, уже догадывается, что незнакомец, беседовавший с трактирщиком, ему, то есть читателю, небезызвестен. Действительно, это был не кто иной, как Уайлдер. Занятый осуществлением своих тайных планов, молодой моряк решил уйти с поля словесного боя и, направляясь к предместьям, стал подниматься на холм, на склоне которого раскинулся город.

Нужный ему дом нетрудно было узнать среди десятка других таких же строений по «тенистой живой изгороди», как назвал трактирщик, употребляя свойственное колонистам выражение, несколько действительно мощных вязов, что росли в дворике у парадной двери. Однако, желая убедиться, что он не ошибается, Уайлдер проверил свои догадки, расспросив прохожих, а затем задумчиво продолжал путь. Из задумчивости он был выведен звуком приближавшихся голосов. Один из них вызвал в его крови непонятное ему самому волнение. Воспользовавшись неровностями почвы, он, никем не замеченный, вскочил на небольшой бугор и, укрывшись за утлом невысокой ограды, очутился совсем близко от говоривших.

Ограда эта окружала сад и двор усадьбы, которая, как он сейчас убедился, принадлежала миссис де Лэси. Невдалеке от дороги стояла летняя беседка, еще несколько недель назад утопавшая в зелени и цветах. Она была расположена на высоком месте, и с нее открывался вид на весь город, на порт, на острова к востоку, на острова к западу и на бескрайний нростор океана к югу. Теперь листва уже облетела, и центр беседки был хорошо видеь сквозь толстые столбы, которые поддерживали ее небольшой купол. Здесь Уайлдер обнаружил ту же маленькую компанию, чей разговор он невольно подслушал накануне, когда прятался вместе с Корсаром в верхнем этаже старой мельницы. Хотя адмиральща и миссис Уиллис были на переднем плане, ближе к нему, и беседовали с кем-то находившимся, как и он сам, на улице, взгляд молодого моряка вскоре отыскал — несколько позади — гораздо более привлекательное для него цветущее личико Джертред. Однако наблюдения Уайлдера вскоре прервал ответ невидимого собеседника трех дам. Повернув голову туда, откуда доносился голос, он разглядел бодрого еще старика, сидевшего на камне у самой дороги; видимо, отдыхая после ходьбы, тот отвечал на вопросы, которые задавались ему из беседки. Голова у него была седая, а рука, сжимавшая длинную трость, порой дрожала, но одежда, вся повадка и голос говорившего достаточно ясно показывали, что это старый моряк.

— Видит бог, сударыня, — сказал он уже надтреснутым голосом, в котором, однако, еще звучали глубокие тона, свойственные людям его профессии, — нам, старым морским волкам, незачем перед выходом в море заглядывать в календарь, чтобы узнать, с какой стороны подует ветер, — нам достаточно, чтоб вышел приказ поднимать паруса да чтоб капитан попрощался со своей женушкой.

— Ах, то же самое всегда говорил мой бедный адмирал! — воскликнула миссис де Лэси, которой явно доставляло удовольствие беседовать с бывалым моряком. — Так значит, вы, друг мой, полагаете, что, если корабль, готов к отплытию, он должен выходить в море, дует ли ветер…

— Здесь очень кстати появился еще один моряк. Пусть и он даст нам совет, — поспешно прервала ее Джертред, словно желая помешать тетке закончить каким-нибудь слишком категорическим утверждением спор, только что возникший между нею и миссис Уиллис. — Возможно, он окажется хорошим третейским судьей.

— Верно, — сказала гувернантка. — Скажите, сэр, что вы думаете о нынешней погоде? Подходит она для выхода в море или нет?

Молодой человек неохотно отвел глаза от зарумянившейся Джертред, которая, стараясь поскорее обратить на него всеобщее внимание, сперва невольно вышла вперед, а теперь опять робко отодвинулась вглубь беседки, словно раскаиваясь в своей смелости. Он перевел глаза на женщину, задавшую вопрос, и смотрел на нее так долго и пристально, что та сочла нужным спросить еще раз, полагая, что молодой моряк не вполне понял ее.

— На погоду полагаться нельзя, сударыня, — прозвучал его несколько запоздалый ответ. — Это твердо знает всякий моряк, если ему хоть немного пошла впрок его морская служба.

Голос Уайлдера звучал так мягко и благозвучно и вместе с тем так мужественно, что дамы, словно сговорившись, стали внимательно его слушать. Благоприятному впечатлению содействовал и подтянутый, аккуратный вид молодого человека: строгую одежду моряка он носил с таким удивительным изяществом и даже благородством, что само собой напрашивалось предположение, не имеет ли он права притязать на более высокое общественное положение, чем то, какое занимает сейчас.

Миссис де Лэси наклонила голову с видом, которому она постаралась придать учтивость, может быть, больше из самоуважения, чем из внимания к собеседнику, и возобновила разговор.

— Эти дамы, — сказала она, — собираются отплыть вон на том корабле в Каролину, и мы обсуждаем вопрос, откуда в ближайшее время подует ветер. Но мне думается, сэр, что для такого корабля не так уж важно, будет ветер попутный или нет.

— Согласен с вами, — ответил Уайлдер. — На мой взгляд, от этого корабля не приходится ожидать ничего хорошего, каков бы ни был ветер.

— Однако он считается очень быстроходным… Да что там считается! Мы и сами хорошо знаем это: ведь он пришел из Англии в колонии за семь недель — невероятно короткий срок! Но моряки, как и мы, жалкие обитатели суши, имеют, видимо, свои пристрастия и предрассудки. Так что вы уж простите меня, но я спрошу и у этого достойного ветерана, какого он мнения на этот счет. Что вы скажете, друг мой, о мореходных качествах вон того корабля, с такими высокими бом-брам-стеньгами и необыкновенно округлыми марсами?

Губы Уайлдера дрогнули, но он сдержал улыбку и не сказал ни слова. Старик же поднялся и стал разглядывать корабль с таким видом, словно отлично понимал не слишком грамотные разглагольствования адмиральской вдовы.

— Судно во внутренней бухте, сударыня, — ответил он, закончив осмотр, — если вы имеете в виду именно его, — такое судно, на которое моряку приятно посмотреть. Готов поклясться, что это отличный и вполне надежный корабль. Что же до плавания, то, может быть, он чудес и не наделает, но, во всяком случае, это прочная посудина, или я плохо разбираюсь в том, что делается на синем море, и в тех, кто на нем живет.

— Подумать только, какая разница во мнениях! — вскричала миссис де Лэси. — Во всяком случае, я рада, что вы считаете его надежным. Конечно, моряки любят быстроходные суда. Полагаю, сэр, вы не станете оспаривать, что он, по крайней мере, надежен.

— Именно это я и отрицаю, — прозвучал краткий ответ Уайлдера.

— Удивительно! Этот человек — опытный моряк, а он, по-видимому, думает иначе.

— Может быть, он в свое время видел и больше моего, сударыня, но боюсь, что сейчас он видит хуже меня. Отсюда до судна так далеко, что судить о его качествах трудно. А я видел его на близком расстоянии.

— Значит, сэр, вы и впрямь считаете, что есть опасность? — раздался мягкий голос Джертред, тревога которой пересилила робость.

— Да, считаю. Будь у меня мать или сестра, — выразительно продолжал Уайлдер, приподнимая шапку и кланяясь обратившейся к нему красавице, — я бы не сразу решился отправлять ее на этом судне. Даю вам честное слово, сударыня, я считаю, что ни один корабль, который этой осенью выйдет из здешних гаваней, не подвергается такой опасности, как этот…

— Это странно, — заметила миссис Уиллис. — Нам говорили об этом судне совсем другое. Может быть, люди преувеличивали, но нас уверяли, что оно считается на редкость удобным и надежным. Могу я спросить, сэр, какие у вас причины для такого мнения?

— Оснований вполне достаточно. Управлять им трудно: мачты слишком тонкие, корма очень тяжела, борта отвесные, как церковные стены, а осадка недостаточна. К тому же он не несет переднего паруса, и на кормовую часть придется весь напор ветра, которого он, вернее всего, не выдержит. Наступит день, когда он кормой пойдет ко дну [144].

Уайлдер говорил все это весьма решительным тоном, вещая, словно оракул, и слушательницы внимали ему с молчаливой верой и смиренной покорностью людей несведущих и преисполненных почтения к тем, кто посвящен в тайны какой-либо важной профессии. Никто из них не представлял себе особенно ясно, о чем говорил моряк, но сами его слова означали опасность и смерть. Впрочем, миссис де Лэси решила, что в качестве вдовы адмирала она должна показать, как хорошо она понимает, о чем идет речь.

— Да, это очень серьезные недостатки! — важно согласилась она. — Непонятно, как мой агент мог о них не упомянуть. А нет ли у этого корабля и других внушающих тревогу недостатков, которые бросались бы вам в глаза даже на таком расстоянии?

— Их немало. Вы видите, что его брам-стеньги закрепляются со стороны кормы и ни один из верхних парусов не развевается. Вдобавок, сударыня, вся прочность такой важной части судна, как бушприт, зависит у него от ватерштагов и ватервулингов.

— Верно, верно! — воскликнула миссис де Лэси с ужасом, словно человек, хорошо разбирающийся в морском деле. — Я как-то не обратила внимания на эти дефекты, но теперь, когда вы их перечислили, все ясно увидела. Самый преступный недосмотр! А главное — как можно допустить, чтобы прочность бушприта зависела от ватерштагов и ватервулингов! Нет, право же, миссис Уиллис, я не потерплю, чтобы моя племянница отправилась на таком судне!

Пока Уайлдер говорил, невозмутимый взор миссис Уиллис был словно прикован к его лицу. Теперь она с той же невозмутимостью перевела его на вдовствующую одмиральшу.

— Может быть, опасность несколько преувеличена, — заметила она. — Давайте спросим и у того старого моряка, что он об этом думает. Вы, друг мой, тоже считаете, что опасно плыть в такое время года в Каролину на том судне?

— Господи боже ты мой, сударыня, — усмехнулся в ответ седовласый моряк. — Если уж это недостатки и препятствия, то какие-то совсем новомодные. В мое время о таких вещах никто и не слыхивал. Признаюсь, я, старый дурак, не понял и половины того, о чем говорил молодой джентльмен.

— Вы, наверно, давно уже не плавали, — холодно заметил Уайлдер.

— Последний мой рейс был лет пять-шесть назад, первый — уже с полсотни.

— Значит, по-вашему, нет причин опасаться? — снова спросила миссис Уиллис.

— Я уже стар и слаб, сударыня, но, если бы капитан этого судна взял меня на службу, я бы считал это для себя удачей.

— В нужде пойдешь на все, — шепнула миссис де Лэси своим спутницам, и ее многозначительный взгляд показал, как невысоко ставит она мнение старика. — Я склонна разделить взгляды молодого моряка: они подкреплены основательными доводами.

Из вежливости по отношению к старой даме миссис Уиллис на некоторое время умолкла, затем снова начала задавать вопросы, обратившись к молодому человеку:

— Как же вы объясняете такое разногласие между двумя моряками, которые, казалось бы, должны были придерживаться одного мнения?

— По-моему, на этот вопрос могла бы ответить одна хорошо известная пословица, — с улыбкой произнес молодой человек, — но надо также учесть наше с ним различное положение на морской службе и развитие кораблестроения.

— Это верно. И все же мне думается, что изменения, которые могли произойти за какие-нибудь шесть лет в таком древнем искусстве, как мореходное, не так уж велики.

— Простите, сударыня, но, чтобы их знать, нужна непрерывная морская практика. Я же смею утверждать, что этот старый матрос не имеет понятия о том, как заставить корабль разрезать волны кормой в случае, если на нем распущены все паруса.

— Невероятно! — вскричала адмиральша. — Даже самый юный и неискушенный моряк не может не оценить красоту подобного зрелища!

— Да, да, — возразил старик с обиженным видом: даже если не все в мореходном искусстве было ему знакомо, он не собирался в этом сознаваться. — Немало великолепных судов проделывали такое на моих глазах, и, как говорит миледи, это было прекрасное и величественное зрелище.

Уайлдер пришел в полное замешательство. Он прикусил губу как человек, которого крайнее невежество или необыкновенная хитрость другого поставили в тупик, но самодовольство миссис де Лэси избавило его от необходимости отвечать.

— Правда, было бы просто удивительно, — сказала она, — если бы на человека, поседевшего на морской службе, ни разу не произвело впечатление столь благородное зрелище. Но все же, почтенный моряк, вы, по-видимому, проглядели вопиющие недостатки того корабля, которые этот… этот джентльмен только что так правильно заметил.

— Я не считаю их недостатками, сударыня. Именно так оснащал свое судно мой ныне покойный доблестный и славный начальник. И я с гордостью скажу, что на флоте его величества никогда не служил лучший мореход и более достойный человек.

— Ах, значит, и вы были на королевской службе! А как звали вашего любимого командира?

— Все, кто хорошо его знал, прозвали его Хорошая Погода, потому что с ним у нас всегда было тихое море и благоприятный ветер. А на берегу он был известен как доблестный и победоносный контр-адмирал де Лэси.

— Значит, мой покойный супруг, всеми почитаемый искусный моряк, оснащал свои корабли именно так? — спросила вдова с дрожью в голосе, которая яснее слов показывала, какое глубокое и подлинное волнение, какая удовлетворенная гордость переполняли ее душу в этот миг.

Старый матрос не без труда поднялся с камня, пристально посмотрел на вдову того, кого он только что назвал, и с низким поклоном ответил:

— Если я имею честь видеть перед собой супругу моего адмирала, то это радость для моих старых глаз. Шестнадцать лет я служил на его флагманском судне и еще пять на других судах его эскадры. Осмелюсь спросить, не слыхивали ли вы, сударыня, о старшине гротмарсовых Бобе Бланте?

— Конечно, конечно! Мой муж любил рассказывать о тех, кто служил ему верой и правдой.

— Вечная ему память, упокой, господи, его душу! Он был добрый начальник и никогда не забывал друга, кем бы тот ни служил — простым матросом или офицером. Адмирал был друг своим людям!

— Вот благодарный человек! — произнесла миссис де Лэси, смахивая слезу. — И не сомневаюсь, он отлично разбирается в морских судах. Значит, вы совершенно уверены, достойный друг, что мой покойный высокочтимый супруг приказывал оснащать все свои корабли так же, как оснащен тот, о котором мы говорим?

— Совершенно уверен, сударыня. Ведь я сам, собственными своими руками, принимал участие в оснастке его судов.

— И в отношении ватерштагов?

— И в отношении ватервулингов, миледи. Будь адмирал жив и находись он здесь, он назвал бы то судно вполне надежным и отлично оснащенным, ручаюсь вам в этом.

Миссис де Лэси решительно повернулась к Уайлдеру и с достоинством произнесла:

— У меня, значит, кое-что выпало из памяти, да это и неудивительно

— ведь того, кто учил меня мореходному делу, больше нет в живых и обучение продолжать некому. Мы очень обязаны вам, сэр, за высказанное вами мнение, но вынуждены считать, что вы преувеличили опасность.

— Клянусь честью, сударыня, — прервал ее Уайлдер, прижав руку к сердцу и подчеркивая каждое свое слово, — я говорю от всей души. Я и сейчас утверждаю, что, по моему мнению, отправиться на этом судне значило бы подвергнуться величайшей опасности; и уверяю вас, что говорить это меня побуждает отнюдь не вражда к его капитану, владельцу или вообще к кому-либо имеющему к нему отношение.

— Мы не сомневаемся в вашей искренности, сэр. Мы только считаем, что вы немного ошиблись, — ответила адмиральша с сочувственной и, как она полагала, снисходительной улыбкой. — Во всяком случае, мы благодарны вам за добрые намерения. Пойдемте, достойный ветеран, мы с вами еще не расстаемся. Постучите в дверь моего дома, вам откроют, и мы еще поговорим обо всех этих делах.

И, холодно поклонившись Уайлдеру, она направилась через сад к дому. Ее спутницы последовали за ней. Миссис де Лэси выступала горделиво, с полным сознанием своего превосходства; миссис Уиллнс шагала медленно, словно погруженная в размышления; бок о бок с нею шла Джертред, но лица ее не было видно под широкополой шляпой.

Уайлдеру все же показалось, что он уловил быстрый взгляд, украдкой брошенный ею на человека, который вызвал в ее сердце сильное волнение, хотя бы оно и было всего лишь чувством тревоги. Он не двигался с места, пока они не скрылись за кустами; затем повернулся, чтобы излить свою досаду на собрата-моряка, но увидел, что тот не стал терять времени и уже вошел в ворота усадьбы, несомненно предвкушая хорошую награду за свою удачную лесть.

Глава IX

Сюда бежал он, прыгнув через стену

Шекспир, Ромео и Джульетта

Уайлдер покинул поле битвы побежденным. Случайность или, как он считал, угодничество старого моряка свели на нет его маленькую хитрость, и теперь у него не оставалось ни малейшей надежды осуществить свой замысел. Обманутый в своих ожиданиях и крайне раздосадованный, он возвращался в город медленным шагом.

Меж тем настал обычный трудовой день, и со всех концов порта послышался привычный шум. Большое судно во внутренней гавани раньше других обнаружило все признаки деятельности, предшествующей отплытию. Как только Уайлдер это заметил, он, казалось, окончательно стряхнул с себя задумчивость и с особенным вниманием стал продолжать наблюдение. Он увидел матросов, которые поднимались по вантам с некоторой ленцой, представлявшей резкий контраст с их кипучей энергией в минуты, когда требуется быстрота: на темных массивных реях то здесь, то там возникали человеческие фигуры. Через несколько минут один из передних парусов, плотным свертком лежавший на рее, упал с него и повис изящными небрежными складками. Наблюдательный Уайлдер отлично знал, что на торговых судах это было сигналом ставить паруса. Прошло еще несколько минут — и нижние углы этого паруса были подтянуты к соответствующим концам расположенного под ними рея. А затем тяжелый рей медленно подняли вдоль мачты, и он потянул за собой развертывающиеся складки паруса, покуда тот не натянулся до отказа и не предстал глазам как широкое снежно-белое полотнище. Легкие порывы ветерка ударяли в эту растянутую простыню, затем снова затихали: парус то надувался, то опадал, — видно было, что пока ветер не имеет над ним силы. В этот момент прекратились и все прочие приготовления к отплытию, словно моряки, вызвав ветер, ожидали теперь, как он отзовется на их призыв.

Тот, кто так внимательно наблюдал за этими явными признаками давно ожидаемого отплытия, вполне естественно перевел взгляд на судно, стоявшее на рейде, чтобы проследить, какое впечатление произведет там этот не оставляющий сомнений сигнал. Но даже самый пытливый и зоркий наблюдатель не заметил бы, что второй корабль хоть как-то откликнулся на него. Пока на купце производились только что описанные маневры, корсар стоял на якоре, ничем не обнаруживая, что в его черном безжизненном корпусе скрывается хоть одна живая душа. Но Уайлдер среди этого кажущегося сонного спокойствия усмотрел немало признаков готовности к выходу в море, заметных только моряку. Канат, вместо того чтобы свободно спускаться к воде длинной дугой, был натянут до предела. Все шлюпки находились на воде. Ни один парус, ни один рей не были сняты для починки или осмотра, которые обычно предпринимаются, когда корабль стоит в безопасном и подходящем для этого порту. Сотни снастей переплетались на фоне синего неба. Словом, хотя судно как будто и не собиралось отплывать, оно на самом деле было готово сняться с якоря или в случае необходимости привести в действие орудия нападения и защиты. Абордажные сетки были, как и накануне, подтянуты к снастям, но эту меру крайней предосторожности легко было объяснить обстоятельствами военного времени, когда корабль мог быть атакован легкими французскими крейсерами, так часто плававшими из Вест-Индии вдоль всего американского побережья, равно как и тем, что он стоял на рейде и не получал никакой защиты от портовых укреплений. Но тому, кто знал, каков этот корабль на самом деле, он мог показаться сейчас хищным зверем, ядовитой змеей, что лежит в притворном оцепенении, поджидая, чтобы жертва беззаботно подошла на достаточно близкое расстояние, и готова прыгнуть на нее или запустить в нее ядовитые зубы.

Уайлдер покачал головой с видом человека, отлично понимающего, что означает это предательское спокойствие, и прежним неторопливым шагом вновь направился к городу. Довольно долго он шел, не замечая бега времени, и потерял бы счет еще многим минутам, если бы чье-то легкое прикосновение к его плечу не вывело его из задумчивости. Вздрогнув от неожиданности, он обернулся и понял, что шел слишком медленно: его догнал старый моряк, которого он в последний раз видел там, где сам хотел бы сейчас находиться.

— При ваших молодых ногах, сэр, — сказал старик, когда ему удалось обратить на себя внимание Уайлдера, — вы могли бы нестись, как корабль на всех парусах. Однако мои старые ноги догнали вас, и мы настолько сблизились, что можем уже переговариваться без сигнальных флагов.

— Ты, наверно, обладаешь таким необыкновенным преимуществом, как умение разрезать волны кормой, — насмешливо ответил Уайлдер. — Если плыть таким невероятным способом, бог знает куда можно уйти.

— Я вижу, братишка, ты в обиде на меня за то, что я подхватил твои же рассуждения. Но ведь я, можно сказать, ставил паруса по твоей команде. Или ты ожидал, что такой старый морской волк, как я, невесть сколько раз стоявший на вахте на флагманском корабле, признается в своем невежестве насчет чего-либо касающегося синего моря? Черт побери, мог ли я быть уверен, что среди сотен судов, которые сейчас спускают на воду, нет и такой посудины, что лучше ходит кормой вперед? Говорят, корабль строят в подражание рыбе, а значит, можно выстроить корабль на манер устрицы или краба, — вот он и станет разрезать волны кормой.

— Ладно, старик! Думаю, что ты уже получил от адмиральши в награду добрый куш и можешь на целый сезон залечь в дрейф, не заботясь о том, как будут строить корабли. Скажи-ка, ты все время будешь держать курс вниз по этому склону?

— Пока не дойду до самого дна.

— Тем лучше, так как мое намерение — снова подняться наверх. Ну, как говорится на море, когда между судами кончается разговор, желаю хорошей кварты.

Видя, что молодой человек резко повернулся и стал быстро подниматься туда, откуда только что спустился, старый матрос засмеялся.

— Да, никогда-то ты не плавал с контр-адмиралом, — сказал он, продолжая спускаться и при этом осторожно выбирая дорогу, как это подобало его возрасту и немощи. — Нет, сколько ни ходи по морю, по-настоящему отшлифуешься только на флагмане, да и то если работаешь на бизани.

— Несносный старый подлиза! — проворчал сквозь зубы Уайлдер. — Негодяй видал лучшие дни и теперь пользуется своими знаниями, чтобы провести глупую женщину. Хорошо, что я отделался от этого мошенника! Он, наверно, сделал себе ремесло из вранья, раз теперь ему тяжело работать. Пойду-ка обратно. Путь свободен, и всякое может случиться.

Молодой моряк снова поднялся на холм, постаравшись принять вид беззаботно прогуливающегося человека на случай, если бы его возвращение заметили, и долгое время бродил взад и вперед, не спуская глаз с виллы миссис де Лэси, но ему так и не удалось увидеть ее обитателей. В доме нетрудно было заметить приготовления к скорому отъезду: оттуда выносили чемоданы и сундуки, бегали и суетились слуги. Но главные обитатели дома, по-видимому, удалились во внутренние комнаты, вероятно желая, что было вполне естественно, побыть наедине и поговорить перед расставанием.

Огорченный и раздосадованный, Уайлдер уже готов был отказаться от бесполезного томительного ожидания, как вдруг из-за стены, к которой он прислонился, до него снова долетели женские голоса. Они приближались, и вскоре его настороженный слух уловил мелодичный голос Джертред.

— Но вы мучаете себя без всяких на то причин, — расслышал он, когда беседующие подошли на достаточно близкое расстояние. — Если на вас произвело впечатление то, что утверждал этот… этот человек…

— Все, что ты говоришь, милочка, верно, — ответил печальный голос гувернантки. — И все же я настолько слабодушна, что не в состоянии стряхнуть с себя какое-то суеверное предчувствие. Джертред, тебе не хотелось бы еще раз поговорить с этим человеком?

— Мне? ! — воскликнула ее воспитанница, словно в испуге. — Почему бы вам или мне захотелось еще раз увидеться с этим человеком? Мы его совсем не знаем, и, кроме того, он низкого звания… Впрочем, может быть, и не низкого, но, во всяком случае, он не очень подходящее общество для…

— … для благородных дам, хочешь ты сказать? Но почему ты решила, что по своему положению этот молодой человек много ниже нас с тобой?

Девушка снова заговорила, и, по мнению Уайлдера, нежность и мелодичность ее голоса вполне искупали нелестный для него смысл произнесенных слов.

— Я, конечно, не так разборчива насчет происхождения и положения, как тетя де Лэси, — со смехом сказала она, — но, дорогая миссис Уиллис, вы же сами учили меня, что воспитание и навыки всегда отражаются на наших взглядах и характере.

— Верно, дитя мое. Но должна признаться, я не увидела и не услышала ничего, что дало бы нам основание считать этого молодого человека плохо воспитанным и вульгарным. Напротив, он говорил, как джентльмен, и внешность его производит такое же впечатление. Держит он себя с откровенностью и простотой людей его профессии, но ты же сама знаешь, у нас в колониях и даже в королевстве на морскую службу часто отдают молодежь из лучших семей.

— Но то же офицеры, дорогая, а этот… этот человек одет, как простой матрос.

— Не совсем. Его одежда и по качеству, и по покрою изящнее, чем обычно. Я знала адмиралов, которые одевались так вне службы. Даже моряки в чинах любят носить морскую одежду без всяких знаков, указывающих на их ранг.

— Значит, вы думаете, он офицер и, может быть, даже королевского флота?

— Вполне возможно, хотя в порту нет сейчас ни одного военного корабля. Но он вызвал у меня какой-то странный интерес вовсе не по такой пустячной причине. Джертред, девочка моя, в молодости мне довелось часто встречаться с моряками. И когда я теперь вижу моряка, такого юного и с таким мужественным и волевым лицом, меня всегда охватывает волнение… Но тебе это наскучило. Поговорим о другом.

— Вовсе нет, дорогая, — поспешно прервала ее Джертред. — Раз вы считаете этого незнакомца джентльменом, значит, нет ничего плохого… то есть ничего неподобающего для нас в том, что мы говорим о нем. Верно ли то, в чем он хотел нас убедить, — что на этом судне, хоть нам и говорили о нем столько хорошего, ехать опасно?

— В его поведении была совершенно необъяснимая, странная, почти дикая смесь иронии и заботы о нас! Порой он нес явную бессмыслицу, и в то же время мне казалось, что на это у него есть важная причина. Джертред, ты не так хорошо знаешь морские выражения, как я, и, может быть, даже не подозреваешь, что твоя добрая тетя в своем восхищении профессией, которую она, правда, имеет все основания любить, иногда делает…

— Знаю, знаю! Во всяком случае, мне часто так кажется, — прервала девушка тоном, дававшим понять, что ей не доставляет никакого удовольствия распространяться на эту неприятную тему. — И все же со стороны постороннего человека очень нехорошо было подсмеиваться, если он это делал, над такой невинной и даже милой слабостью, если это вообще слабость.

— Ты права, — продолжала миссис Уиллис, — и все же он не показался мне легкомысленным насмешником, которому доставляет удовольствие выставлять напоказ чужие промахи. Может быть, ты помнишь, Джертред, что вчера, когда мы были у развалин, миссис де Лэси восхищалась видом корабля под всеми парусами?

— Да, да, помню, — с некоторой досадой сказала племянница адмиральши.

— Одно из ее выражений было особенно неправильным. Я это знаю, так как хорошо знакома с морскими терминами.

— Я так и подумала по выражению вашего лица, — ответила Джертред,

— но…

— Послушай, детка: нет ничего удивительного, если дама делает пустяковую ошибку, употребляя специальные морские выражения, но странно, когда ту же ошибку повторяет моряк, произнося при этом те же слова; а молодой человек это сделал. И еще более поразительно, что старик ничего не возразил, как будто все было вполне правильно.

— Может быть, они прослышали, что миссис де Лэси имеет слабость вдаваться в подобные описания, — тихо заметила Джертред. — Я уверена, что теперь уж, дорогая, вы не станете считать этого незнакомца джентльменом.

— Я бы о нем больше и не думала, не будь у меня какого-то непонятного чувства, которое я не могу выразить. Как бы мне хотелось еще раз встретиться с ним!

Но тут гувернантку прервал легкий крик, вырвавшийся у ее собеседницы, а в следующий миг предмет их разговора перепрыгнул через стенку вслед за своей тростью, упавшей к ногам Джертред и вызвавшей ее испуг. Извинившись за свое вторжение и подняв трость, Уайлдер не спеша повернулся, чтобы уйти, как будто ничего не произошло. Миссис Уиллис побледнела, губы ее задрожали, но не от испуга, ибо она поспешно и совершенно спокойно сказала:

— Подождите минутку, сэр, если вы не торопитесь. Наша новая встреча так удивительна, что я хотела бы ею воспользоваться.

Уайлдер поклонился и снова оказался наедине с дамами, которых намеревался покинуть как человек, сознающий, что, получив обратно вещь, попавшую в их сад из-за его мнимой неловкости, он не имеет права дольше навязывать им свое присутствие.

Увидев, что ее желание так неожиданно исполнилось, миссис Уиллис некоторое время колебалась, не зная, как приступить к делу.

— Я взяла на себя смелость задержать вас, сэр, — сказала она в некотором смущении, — чтобы еще поговорить по поводу высказанного вами мнения о том судне, что готово к выходу в море, как только подует попутный ветер.

— Вы имеете в виду «Королевскую Каролину»? — с самым непринужденным видом спросил Уайлдер.

— Да, кажется, оно называется так.

— Надеюсь, сударыня, ничто из мною сказанного не создаст у вас какого-либо предубеждения против этого судна, — поспешно сказал Уайлдер. — Я готов поручиться, что оно выстроено из отличных материалов, и не сомневаюсь, что командует им человек очень опытный.

— И все же вы, не колеблясь, заявили, что считаете путешествие на этом судне гораздо более опасным, чем на любом другом, выходящем в море из любого нашего порта в ближайшие месяцы?

— Да, — ответил Уайлдер тоном, не допускавшим никаких сомнений.

— Можете вы изложить нам свои доводы?

— Если не ошибаюсь, я излагал их даме, с которой имел честь беседовать всего час назад.

— Дамы этой, сэр, сейчас здесь нет да и к тому же не ей предстоит плыть на этом корабле. Единственными его пассажирами будем мы — эта юная особа, я и наша служанка.

— Я так и понял, — ответил Уайлдер, не спуская глаз с выразительного личика Джертред.

— Теперь, когда все ясно, могу я попросить вас еще раз сказать нам, почему вы думаете, что плыть на «Королевской Каролине» рискованно?

Встретив пристальный взгляд миссис Уиллис, ожидавшей его ответа, Уайлдер слегка вздрогнул и даже покраснел.

— Неужели, сударыня, я должен повторять то, что уже говорил по этому поводу? — пробормотал он.

— Нет, конечно, сэр, повторяться незачем. Но я уверена, что у вас есть еще и другие доводы.

— Моряку крайне трудно говорить о судах иначе, как языком своей профессии, без сомнения совершенно непонятным для женщин. Вы никогда не бывали в море, сударыня?

— Бывала, и очень часто.

— Тогда, может быть, есть надежда, что вы меня поймете. Вам должно быть известно, сударыня, что безопасность судна зависит в значительной мере от того, как высоко оно может держать свой правый бок. Моряки называют это «ставить его стоймя». Я уверен, что такой умной женщине, как вы, незачем объяснять, что, если «Каролина» ляжет совсем на бок, это будет величайшим бедствием для всех, кто на ней находится.

— Само собой разумеется. Но и на любом другом судне подвергаешься тому же риску.

— Конечно, если любое другое судно перевернется. Но я плаваю уже довольно много лет и только один раз столкнулся с таким бедствием. Затем крепление бушприта…

— Лучше не крепил ни один кораблестроитель, — раздался позади чей-то голос.

Все трое обернулись и увидели неподалеку уже известного нам старого моряка. Тот взобрался на возвышение по ту сторону стены и, опираясь на нее, видел все, что делалось в саду.

— Я ходил на берег посмотреть на это судно по просьбе госпожи де Лэси, вдовы моего покойного командира и адмирала, и пусть другие говорят что угодно, а я готов поклясться, что бушприт «Королевской Каролины» укреплен ничуть не хуже, чем на любом другом корабле, плавающем под британским флагом. И это еще не все, что можно сказать в ее пользу. У нее отличный рангоут, а борта не отвеснее, чем стены вон той церкви. Я старый человек, в моем судовом журнале дописывается последняя страница, а потому я никак не могу быть заинтересован ни в каком судне. Но должен сказать, что клеветать на хорошее, крепкое судно так же гнусно и непростительно, как хулить доброго христианина [145].

Старик говорил решительно и, очевидно, был охвачен искренним негодованием, что не преминуло произвести впечатление на дам и в то же время заставило Уайлдера — он-то отлично понимал старика — ощутить кое-какие не слишком приятные укоры совести.

— Вот видите, сэр, — сказала миссис Уиллис, не дождавшись возражения со стороны молодого человека, — и между двумя одинаково сведущими людьми может возникнуть глубокое разногласие по вопросу, касающемуся их профессии. Кому же мне верить?

— Пусть ваш столь ясный разум подскажет вам, какое из двух мнений вернее. Я же повторяю, призывая в свидетели само небо, что ни моя мать, ни моя сестра не отправились бы на «Каролине» с моего согласия.

— Ничего не понимаю! — сказала миссис Уиллис так, чтобы слышала ее только Джертред. — Разум подсказывает мне, что этот молодой человек над нами подшучивает, но в то же время он говорит так серьезно и, видимо, так искренне, что я не могу отделаться от впечатления, которое производят на меня его слова. А ты, девочка моя, кому из них двоих ты больше склонна верить?

— Вы же знаете, как я невежественна во всех этих вещах, — ответила Джертред, опуская глаза на увядший цветок, лепестки которого она обрывала. — Но на мой взгляд, у этого старого бродяги очень уж самонадеянный и хитрый вид.

— Значит, ты считаешь, что молодой человек больше достоин доверия?

— Почему же нет, раз вы думаете, что он джентльмен?

— Я вовсе не уверена, что ему следует больше верить из-за его более высокого общественного положения. Люди нередко добиваются всяческих преимуществ лишь для того, чтобы злоупотреблять ими. Боюсь, сэр, — продолжала миссис Уиллис, обращаясь к стоявшему в ожидании Уайлдеру, — что, если вы не объяснитесь более откровенно, мы принуждены будем отказать вам в доверии и останемся при старом решении

— воспользоваться той возможностью добраться домой, которую предоставляет нам «Королевская Каролина».

— Всем сердцем своим, сударыня, я сожалею об этом вашем решении.

— Вы еще можете изменить его, объяснив нам все до конца.

Уайлдер, казалось, размышлял. Один-два раза губы его даже дрогнули, словно он собирался заговорить. Миссис Уиллис и Джертред с глубочайшим интересом ожидали его ответа, но после долгого колебания ответ этот разочаровал обеих дам.

— Мне очень жаль, что я не способен говорить понятней. Это уж просто по неумению. Но я снова утверждаю, что так же ясно вижу опасность, как солнце в полдень.

— В таком случае, сэр, мы останемся при своей слепоте, — ответила миссис Уиллис, холодно поклонившись. — Благодарю вас за добрые намерения, но вы не можете порицать нас за то, что мы не согласны следовать столь туманным советам. Мы здесь на правах хозяев и поэтому просим извинения за то, что вынуждены вас оставить. Нам пора ехать.

Уайлдер ответил на церемонный поклон миссис Уиллис так же церемонно, но с Джертред Грейсон простился гораздо любезнее и сердечнее, хотя она торопливо присела перед ним в глубоком реверансе. Он не двигался с места, пока обе не скрылись за дверью виллы. Ему даже показалось, что девушка еще раз бросила на него робкий, тревожный взгляд в ту минуту, когда ее тонкая фигурка уже исчезла из виду. Молодой человек оперся рукой о стену и перепрыгнул через нее прямо на дорогу. Когда ноги его коснулись земли, он словно очнулся и заметил, что стоит в нескольких шагах от старого моряка, который дважды так неучтиво спутал все его карты. Тот не дал ему времени выразить свою досаду и заговорил первый.

— Ладно, братец, — начал он дружеским и доверительным тоном, качая головой, как человек, готовый признаться, что хотел обмануть собеседника. — Ладно, братец, довольно уж ты шел этим галсом [146], пора бы повернуть на другой. Я сам был молод и знаю, как трудно прогнать дьявола, когда с ним так весело бывает плыть. Но старость приносит расчет, и, когда бедному человеку остается жить уже совсем немного, он начинает подумывать, что надо расходовать себя бережнее, — ну, как на судне берегут воду с наступлением штиля. Разум приходит вместе с сединой, и человеку совсем не вредно бывает пополнить малой его толикой прочие свои запасы.

— Я уступил тебе подножие холма, а себе взял вершину в надежде, что больше тебя не увижу, — ответил Уайлдер, не удостаивая своего неприятного собеседника даже взглядом. — Но раз ты предпочитаешь высоты, наслаждайся ими сколько угодно, а я спущусь в город.

Но старик заковылял вслед за ним, да таким бодрым шагом, что Уайлдеру, который тоже шагал достаточно быстро, очень трудно было избавиться от него, разве что пуститься бежать самым недостойным образом. Раздосадованный и на самого себя и на своего мучителя, он уже готов был прибегнуть к физической расправе с ним, но сам этот опасный порыв ваставил его овладеть собой: он умерил шаг и продолжал свой путь с твердой решимостью стать выше того раздражения, которое могло вызвать в нем столь ничтожное существо.

— Вы все свои паруса поставили, молодой господин, — сказал упрямый старый матрос, по-прежнему державшийся шагах в двух позади него, — так что и мне пришлось распустить все мои, чтобы не слишком от вас отстать. Но сейчас вы, видать, становитесь благоразумнее, и мы можем скрасить нашу дорогу небольшой полезной беседой. Вы едва-едва не убедили старую даму, что отличное судно «Королевская Каролина» чуть ли не сам «Летучий Голландец» [147].

— А зачем тебе понадобилось разубеждать ее? — резко спросил Уайлдер.

— Ну разве может человек, полвека плававший по морям, спокойно слушать, как отчаянно позорят корабельное дерево да железо? Добрая слава корабля так же дорога сердцу старого морского волка, как добрая слава его жены или зазнобы.

— Послушай-ка, друг, я полагаю, тебе, как и всем людям, для жизни надобны еда и питье?

— Немного еды и довольно много питья, — хмыкнул в ответ старик.

— И, как большинство моряков, ты добываешь и то и другое тяжелой работой, постоянно рискуя жизнью и подвергаясь суровым испытаниям?

— Гм! «Трудимся, как лошади, а тратим, как ослы! » — это же сказано про всех нас.

— Так вот тебе случай заработать деньги без особого труда, а истратить их ты сможешь, как тебе вздумается. Согласен ли ты поступить на несколько часов ко мне на службу? Вот это тебе в задаток и еще столько же получишь за работу, если добросовестно сделаешь свое дело.

Старик протянул руку и взял золотой, который Уайлдер подал ему через плечо, видимо, не считая нужным повернуться лицом к своему новому подчиненному.

— Настоящая? — спросил тот, остановившись у придорожного камня, чтобы проверить монету на звон.

— Золота чище этого не выпускал ни один монетный двор.

Старик невозмутимо сунул деньги в карман, а затем с видом полной готовности на все решительно и грубо спросил:

— Какой курятник надо ограбить?

— Таких мелких пакостей тебе делать не придется. Нужно сделать одну вещь, тебе, я полагаю, знакомую. Умеешь ты вносить фальшивые записи в корабельный журнал?

— Еще бы! И даже присягнуть в случае надобности, что все написанное — святая истина. Я вас понимаю. Вам надоело выкручивать правду, как новый канат, и вы не прочь свалить это дело на меня.

— Нечто в этом роде. Ты должен опровергнуть все, что говорил о том судне. А раз ты такой хитрец, что сумел подойти к миссис де Лэси с наветренной стороны, то воспользуйся своим преимуществом и представь все даже в еще худшем свете, чем изобразил я. Ну, а теперь, чтоб я мог судить, чего ты стоишь, ответь-ка мне: ты в самом деле плавал с доблестным контр-адмиралом?

— Слово доброго и благочестивого христианина, до вчерашнего дня и слыхом не слыхивал об этом достойном старце. Можете на меня положиться! Я не из тех, что боятся рассказать занятную историю только потому, что им не хватает подробностей!

— Это-то мне и нужно. Ну, слушай же…

— Погодите, — прервал тот, — на берегу не зря говорится «и у стен бывают уши», а мы, моряки, знаем, что уши есть и у корабельных помп. Видели вы в этом городе одно местечко — таверну «Ржавый якорь»?

— Я там был.

— Надеюсь, она вам понравилась и вы не против зайти еще раз. Здесь мы расстанемся. Вы, как более легкое судно, держите по ветру и сделайте один-два галса промеж этих домов, пока не выйдете на ветре вон к той церкви. А там уже идите на всех парусах к доброму Джо Джораму: такой удобной стоянки для честного купца нет ни в одной таверне здешних мест. Я же спущусь напрямик, и, учитывая, что ход у нас разный, мы войдем в порт один вслед за другим.

— А какой смысл в таком маневрировании? Или ты не можешь разговаривать, не пропустив стаканчик?

— Такое даже обидно слышать! Придет время, и вы увидите, какой я трезвенник, когда исполняю поручения. Но ведь если люди увидят, как мы разговариваем на дороге, то я могу лишиться доверия наших дам — ведь вы-то у них не бог весть в какой чести.

— В этом, пожалуй, ты прав. Тогда смотри же поторопись. Дамы говорили, что собираются на «Каролину», — значит, нельзя терять ни минуты.

— Не бойтесь! Так уж сразу они не выйдут в море, — ответил старик, поднимая над головой раскрытую ладонь, чтобы проверить направление ветра. — Сейчас ветра не хватит и на то, чтобы остудить пылающее личико этой молодой красотки. И можете быть спокойны, покуда хорошенько не подует с моря, сигнала им не дадут.

Уайлдер помахал ему рукой и легким шагом двинулся по дороге, раздумывая о поэтической метафоре, которую свежесть и юная прелесть Джертред исторгли даже у такого старого и грубого человека, как его новый союзник. Тот же некоторое время провожал его веселым, несколько насмешливым взглядом, а затем и сам заторопился, чтобы вовремя поспеть к месту встречи.

Глава X

Предупреди его, чтобы он не произносил непристойных слов.

Шекспир, Зимняя сказка

Подходя к «Ржавому якорю», Уайлдер заметил в дотоле спокойном городе явные признаки сильнейшего волнения. Больше половины всех женщин и около четверти всех мужчин, проживавших в более или менее близком соседстве с этой знаменитой таверной, собрались у ее двери и внимали некоей особе женского пола, которая ораторствовала таким резким и пронзительным голосом, что любопытные слушатели из задних рядов толпы, старавшиеся не пропустить ни одного слова, никак не могли бы утверждать, что до них, мол, ничего не доходит. Увидев эту суматоху, наш искатель приключений сперва заколебался как человек, лишь недавно пустившийся в дела, подобные тому, в каком он только что согласился принять участие. Он решился продолжать свой путь лишь после того, как заметил своего престарелого сообщника — тот локтями пробивал себе дорогу в толпе с необыкновенным упорством и энергией. Подбодренный его примером, молодой человек сделал несколько шагов, но остановился в стороне от толпы, чтобы в случае надобности иметь возможность ретироваться.

— Взываю к тебе, Эрсли Поттер, к тебе, Презервд Грин, и к тебе, Фэйтфул Уонтон, — доносились теперь до него крики Дезайр, которая на миг умолкла, чтобы перевести дыхание, а затем снова подхватила свой горячий призыв к соседям, — и к тебе тоже, Апрайт Крук, и к тебе, Релент Флинт, и к тебе, Уэлси Пур [148]. Будьте моими свидетелями и поручителями! Все вместе и каждый в отдельности, вы можете удостоверить, если захотите, что я всегда была любящей, работящей супругой человеку, оставившему меня на произвол судьбы в моем возрасте, с его же многочисленным потомством на руках, которое надо прокормить и воспитать, не говоря уж…

— Но с чего вы взяли, — весьма кстати прервал ее хозяин «Ржавого якоря», — что добрый человек сбежал? Вчера был веселый денек, и есть все основания думать, что супруг ваш, как и некоторые другие, которых я мог бы назвать, да только не сделаю такой глупости, был, как говорится, несколько не в себе и теперь немного заспался. Пари держу, что достойный портной вскоре выползет из какого-нибудь амбара такой же свеженький и готовый снова приложиться к горькой, словно после последнего всеобщего увеселения он не промачивал глотку даже холодной водой.

За несколько тяжеловесной шуточкой кабатчика последовал негромкий, но дружный смешок, хотя на расстроенном лице Дезайр она не вызвала и тени улыбки; лицо это выражало такую скорбь, словно оно на веки вечные утратило способность улыбаться.

— Нет, нет, только не он! — возопила неутешная супруга портного. — Не такой он был человек, чтобы по-хорошему выпить ради торжественного случая вроде победы королевских войск. Ни о чем он не думал, кроме своей работы, из-за этого-то я больше всего и убиваюсь. Столько лет я привыкла рассчитывать на то, что он работает, а теперь, извольте, должна сама выпутываться. Тяжелый это крест для женщины! Но он у меня поплатится, если только в Род-Айленде и на плантациях Провиденса существует закон! Пусть только истечет положенное время, и если после этого он сунет сюда свою мерзкую рожу, так увидит, как и многие бродяги до него, что остался без жены и без угла, где бы он мог преклонить свою поганую голову.

Тут она заметила любопытную физиономию старого матроса, уже пробившегося вперед и стоявшего теперь рядом с ней, и внезапно добавила:

— Вот здесь незнакомый человек — он только что появился. Скажите-ка, приятель, не повстречался вам по дороге сюда беглый бродяга?

— Мне и так нелегко вести посуху свою старую посудину — где же мне было записывать в судовой журнал название и разряд каждого встречного судна? — с полнейшим хладнокровием ответствовал он. — Но вот сейчас вы про это заговорпли, и мне вспомнилось, что как раз к началу утренней вахты я и правда встретился с каким-то малым вон там, в кустарнике между городом и паромом, что перевозит народ с острова на материк.

— А как он выглядел? — вскричали, как один, пять-шесть голосов, которые, однако, перекрывал голос Дезайр, подобно тому как первоклассный солист заглушает своими фиоритурами трели всех прочих певцов оперной труппы.

— Как выглядел? Ну, руки у него болтались там, где положено по правилам оснастки, а ноги несли его так же, как любого доброго христианина. Правда, теперь я вспоминаю, что одна нога у него была короче, словно уменьшенный шкентель, и что на ходу его сильно кренило.

— Это он! — раздался тот же хор голосов.

Несколько человек сейчас же вырвались из толпы с намерением броситься вдогонку за преступником и тем самым обеспечить себе уплату по кое-каким счетам несчастного, обесславленного портного. Что же касается Дезайр, не имевшей никаких законно оформленных претензий к своему бродяге мужу и никаких надежд получить от него что-нибудь, то она удовольствовалась тем, что продолжала на месте собирать все сведения о беглеце, какие только могла. Быть может, ее живому воображению уже рисовались все радости свободы, которые сулил ей предполагаемый развод вкупе со сладостной перспективой нового замужества, расцвеченной воспоминаниями о первой любви. Во всяком случае, все это несколько успокоило ее возбужденный дух, и она продолжала свои расспросы довольно прямо и решительно.

— А был ли у него вороватый вид? — спросила она, не обращая внимания на то, что ее так внезапно оставили соседи, только сейчас выражавшие самое живое соболезнование. — Был ли у него подлый вид скрывающегося от всех беглеца?

— Как выглядело его носовое украшение, точно вам не скажу, — ответил старый моряк, — хотя, в общем, у него был такой вид, точно его довольно долго продержали под сточным желобом с подветренной стороны. Если уж вы спрашиваете моего мнения, то, на мой взгляд, бедняга страдал от…

— … от безделья, хотите вы сказать. Да, да, на его беду, в последнее время он очень мало работал. Не приходилось ему думать о деле, вот и полезли в голову всякие зловредные мысли. Он страдал от…

— … жены, — выразительно вставил старик.

За этим беззастенчивым заявлением последовал всеобщий весьма недвусмысленный хохот по адресу Дезайр.

Нисколько не смущаясь столь явной поддержкой, оказанной отважному моряку, сварливая супруга продолжала гнуть свое:

— Ах, вы не знаете, сколько я выстрадала и натерпелась за долгие годы жизни с этим человеком! Наверно, по его виду можно было догадаться, что он оставил дома оскорбленную женщину.

— По его виду трудно было точно определить, насколько он оскорбил женщину, которую оставил на мертвом якоре, — ответил старый моряк с похвальной осторожностью. — Во всяком случае, было вполне очевидно, что где бы и в каком бы состоянии он ни оставил свою жену, — если, конечно, она ему жена, — он не счел нужным оставить при ней и все ее снаряжение. На шее у него болталась куча всяких женских безделушек — они ему, верно, пришлись больше по вкусу, чем женские объятия.

— Что? — в ужасе вскричала Дезайр. — Он посмел еще и обворовать меня! Какие вещи были на нем? Может быть, золотые бусы?

— Не поручился бы, что они золотые.

— Негодяй! — возопила взбешенная женщина, задыхаясь, словно только что вынырнула из-под воды, где пробыла дольше, чем это дозволено человеческой природе, и начала изо всех сил пробиваться сквозь окружавшую ее толпу, дабы выяснить дома, что из сокровищ, запрятанных в ее тайниках, похищено мужем. — Святотатец, злодей! Обокрасть подругу своего сердца, мать своих детей и…

— Полно, полно! — снова прервал ее хозяин «Ржавого якоря» совсем не подходящим к случаю толом. — Никогда я не слыхивал, чтобы этого добряка обвиняли в мошенничестве. Соседи и трусом-то его обзывали неохотно.

Старый моряк взглянул прямо в лицо трактирщику, многозначительно подмигнул и промолвил:

— Если честный портной не обокрал никого, кроме этой лихой бабы, на счету у него будет не очень-то много уворованного, ибо все золотые бусины, которые были при нем, не оплатили бы ему переправы на пароме. Я мог бы засунуть себе в глаз все золото, что висело у него на шее, и не стал бы от этого хуже видеть… Но нельзя же в самом деле, чтобы такая толпища загораживала вход в добропорядочную таверну, словно это порт, на который наложено эмбарго [149]. Потому-то я и отправил эту бабенку обследовать ее ценности, а все прочие бездельники, как видишь, пошли у нее в кильватере [150].

Джо Джорам уставился на говорившего, как человек, завороженный некоей таинственной силой. С минуту он безмолвствовал, не спуская с него глаз, а затем внезапно разразился громким, раскатистым хохотом, словно без всякого запоздания оценил проделку, действительно заставившую весь народ перебраться от его дверей к двери исчезнувшего портного. Наконец, помахав в знак приветствия рукой, он вскричал:

— Здравствуй, Боб-Деготь, здравствуй, старина! Откуда ты свалился? И какой ветер снова пригнал тебя в Ньюпорт?

— Слишком много вопросов, чтобы на них отвечать, стоя на дороге, друг Джорам, да и ответы застревают в непромоченном горле. Когда я получу койку в одной из твоих кают да смогу забросить свой абордажный крюк на кружку джина и хороший кусок доброй родайлендской говядины, тогда задавай сколько хочешь вопросов и получишь на них столько ответов, сколько позволит мой аппетит.

— А кто заплатит за музыку, честный Боб? И какой судовой казначей выдаст деньги по твоему чеку? — продолжал трактирщик, пропуская старого моряка в свое заведение с готовностью, явно противоречившей его сомнениям в том, что он будет вознагражден за свое радушие и гостеприимство.

— Кто? — прервал его старик, показывая монету, только что полученную им от Уайлдера, и притом так, чтобы ее хорошо рассмотрели немногие еще задержавшиеся у таверны зеваки, словно он хотел доказать, что вполне заслуживает любезного приема. — Кто, как не этот джентльмен? За мои слова поручится само изображение его августейшего величества короля, храни его бог!

— Храни его бог! — отозвались некоторые из сидевших в таверне верноподданных.

— Храни его бог, — повторил Джорам, открывая дверь в заднюю комнату и пропуская туда своего гостя, — равно как и всех пользующихся его милостью и покровительством! Входи, старина Боб. Сейчас ты подцепишь абордажным крюком половину говяжьей туши.

Уайлдер подошел к двери таверны, как только толпа разошлась: он увидел, как два достойных приятеля скрылись во внутреннем помещении, и тотчас же вошел в общий зал. Пока он раздумывал, как ему добраться до своего нового спутника, не привлекая особого внимания, ибо общение между двумя столь различными людьми непременно вызвало бы любопытство окружающих, возвратился хозяин и вывел его из затруднения. Быстро оглянувшись по сторонам, трактирщик остановил взгляд на нашем герое и подошел к нему довольно решительно, хотя и не без колебаний.

— Ну как, сэр, удалось вам найти подходящее судно? — спросил он, признав наконец незнакомца, с которым уже беседовал накануне утром. — Рабочих-то рук сейчас больше, чем работы.

— Может быть, выйдет и по-другому. На холме я повстречал одного старого моряка, и он…

— Гм! — прервал трактирщик, украдкой делая Уайлдеру знак следовать за собой. — Вам, сэр, будет, пожалуй, удобнее завтракать вон в той комнате.

Уайлдер последовал за хозяином, но они вышли из общего зала совсем через другую дверь. Молодого человека несколько удивило, что трактирщик напускает на себя такую таинственность. Проведя Уайлдера круговым коридором, тот в глубоком молчании поднялся вместе с ним по внутренней лестнице на чердак. Там он легонько постучал в дверь, и в ответ Уайлдер услышал голос, поразивший нашего искателя приключений, — такой он был глубокий и строгий. Очутившись в низенькой и довольно тесной комнатке, Уайлдер, однако, не увидел там никого, кроме моряка, которого трактирщик только что приветствовал как старого знакомого, назвав его при этом именем, весьма подходящим к его одежде, — Боб-Деготь. Пока Уайлдер оглядывался по сторонам, немало удивленный своим странным положением, хозяин исчез, и он остался наедине со своим союзником. Тот занят был тем, что разрезал на части вышеупомянутую говядину и не без удовольствия поглощал какое-то питье. Не дав вошедшему опомниться, старый моряк жестом указал ему на единственный свободный стул, а сам продолжал прилежно поглощать говядину.

— Честный Джо Джорам в приятельских отношениях со своим мясником,

— произнес он и одним глотком опорожнил свою кружку. — Говядина у него всегда такая вкусная и ароматная, ни дать ни взять плавник палтуса. Вы ведь бывали в заграничных портах, братишка, или, вернее, однокашник, раз мы сейчас бросим якорь у одной и той же мерки. Конечно, вы бывали в чужих странах?

— Часто бывал. Какой бы я иначе был моряк?

— Тогда скажите мне по чести, бывали вы в такой стране, где всякая снедь — рыба, мясо, птица, плоды — не хуже, чем в достославной Америке, где мы с вами сейчас ошвартованы и где, полагаю, оба родились?

— Ну, верить в такое уж полное наше превосходство во всем — значило бы слишком далеко зайти в любви к родине, — ответил Уайлдер, охотно уклоняясь от главной темы разговора: ему надо было сперва собраться с мыслями и увериться, что никто не подслушивает. — Все полагают, что Англия в этом стоит выше нас.

— Кто так считает? Всякие невежественные болтуны. Но я побывал чуть ли не во всех землях и чуть ли не во всех водах, и я скажу вам, что все эти пустые хвастунишки врут. Мы — колонии, друг, колонии! А если колония заявит стране-матери, что превосходит ее в том-то и том-то, это такая же дерзость, как если бы марсовый Джек сказал офицеру, что тот ошибается, хотя бы он и знал наверное, что прав. Я всего лишь бедный человек, мистер… Как прикажете называть вашу честь?

— Меня? Мое имя? .. Гаррис.

— Я всего лишь бедный человек, мистер Гаррис, а был в свое время вахтенным начальником и провел много ночей на палубе не без того, чтобы поразмыслить о том о сем, хотя, может, и не вдавался при этом в такую философию, как приходский священник на жалованье или адвокат на гонорарах. Позвольте сказать вам, что быть всего-навсего жителем колонии — унылое дело. Это ущемляет человека, принижает его гордость и дух, словом, делает из него все, чего хотелось бы его хозяину. Не стану ничего говорить о плодах, о мясе и о всякой прочей снеди, что доставляют из страны, о которой мы с вами много слышали и знаем, а только укажу вам на солнышко да спрошу: считаете ли вы, что король Георг может заставить его светить на своем острове так, как оно светит здесь, на широких просторах Америки?

— Конечно, нет. Но все же ты сам знаешь, и в этом все согласны, что английские товары по качеству превосходят…

— Да, да. Колония всегда плавает под ветром своей страны-матери. И все это делает болтовня, друг Гаррис. Слова, слова, слова. Словами человек может самого себя вогнать в жар, может стравить друг с другом матросов одной команды, может превратить вишню в персик и камбалу в кита. Смотрите, вот здесь все наше длинное американское побережье, все наши реки, озера, ручьи, кишащие богатствами, которые могут насытить кого угодно. Но, глядишь, появляются среди нас королевские слуги да начинают говорить о своих палтусах, камбалах и карпах, словно остальных рыб создал не господь, а сам черт без его разрешения устроил так, что они вроде как просочились у него сквозь пальцы.

Уайлдер с удивлением посмотрел на старика. Тот, впрочем, продолжал есть с таким видом, словно высказал только самые обыденные вещи.

— У тебя больше привязанности к родному краю, чем верноподданнических чувств, приятель, — произнес молодой моряк с некоторой строгостью в голосе.

— Ну, уж к рыбам-то у меня таких чувств нет. Надеюсь, о божьих тварях можно говорить без ущерба для ближнего. А что касается правительства, так это веревка, которую человек сам для себя сплетает и…

— И что? — спросил Уайлдер, видя, что тот заколебался.

— Гм! Словом, я думаю, что человек может и расплести то, что сплел, если ему больше нечего делать. Я, кажется, ничего худого не сказал?

— Худо только, что мне приходится напоминать тебе о деле, которое нас с тобой свело. Уж не забыл ли ты так скоро о честно заработанном задатке?

Старый матрос отодвинул от себя блюдо с едой, скрестил руки на груди и, посмотрев собеседнику прямо в глаза, спокойно ответил:

— Когда мое имя внесено в список команды, на меня твердо можно рассчитывать. Ведь вы плывете под таким же флагом, друг Гаррис?

— В противном случае, я был бы бесчестным человеком. Но, прежде чем я сообщу тебе свои планы и пожелания, ты уж прости, я хорошенько обследую вон тот чулан: мне надо убедиться, что мы тут одни.

— Вы там не найдете ничего, кроме тряпок и побрякушек женской половины семейства честного Джо. Дверь не бог весть на каком запоре, так что можете туда заглянуть и убедиться собственными глазами.

Уайлдер и не ждал разрешения. Пока старик говорил, он открыл дверь и, обнаружив, что в чуланчике действительно нет ничего, кроме предметов, названных его собеседником, повернулся к нему с видом человека, несколько даже разочарованного.

— Ты был один, когда я вошел? — спросил он после краткого раздумья.

— Был еще честный Джорам да вы.

— И больше никого?

— Я никого больше не видел, — ответил тот не без некоторого смущения. — А если вы сомневаетесь, давайте все обыщем. Попадись мне только какой-нибудь любопытный, — ему не поздоровится!

— Подожди! Ответь-ка на один вопрос: кто крикнул мне «войдите»?

Боб-Деготь, довольно живо вскочивший с места, теперь, в свою очередь, на миг словно задумался, а затем громко расхохотался:

— А, вижу, мысли у вас дают крен! Если у человека во рту кусок говядины, он не может говорить так, словно его языку открыт весь морской простор, как кораблю, уже целые сутки находящемуся в море.

— Значит, это был ты?

— Могу присягнуть, — ответил Боб и сел на свое место, как человек, уладивший дело к полному своему удовольствию. — А теперь, друг Гаррис, если вы готовы выложить все, что у вас на уме, я готов вас выслушать.

По всей видимости, Уайлдера не слишком удовлетворило объяснение его собеседника, однако он пододвинул себе стул и начал:

— После всего, что ты слышал и видел, приятель, мне незачем говорить тебе, что я не особенно желаю, чтобы дама, с которой мы разговаривали сегодня утром, и ее спутница отправились в плавание на «Королевской Каролине». Полагаю, для наших с тобой планов достаточно, что ты об этом знаешь, а причина совершенно не касается твоего поручения.

— Старого моряка не нужно учить, как собирать воедино обрывки мыслей, — вскричал Боб со смехом, подмигнув собеседнику, которому эта фамильярность пришлась весьма не по вкусу. — Я провел на море пятьдесят лет и за небо его не приму.

— Ты, значит, хочешь сказать, что побуждения мои для тебя не тайна?

— И без подзорной трубы ясно, что, когда старики говорят «идите», двое молодых предпочитают оставаться на месте.

— Ну, здесь ты ошибаешься: до вчерашнего дня я и в глаза не видел ту, о ком ты говоришь.

— Ага, теперь понимаю: владельцы «Каролины» обошлись с вами не так учтиво, как следовало бы, и вы, как человек благодарный, хотите уплатить им небольшой должок.

— Может быть, такой способ мести и в твоем вкусе, — серьезным тоном произнес Уайлдер, — но мне он не очень-то по нраву. Кроме того, и хозяева судна и пассажиры для меня совершенно незнакомые люди.

— Гм! Так вы, наверно, с судна, что стоит на рейде, и хоть у нас и нет ненависти к врагам, зато вы любите друзей. Мы должны придумать, как уговорить дам ехать на работорговце.

— Боже упаси!

— «Боже упаси»! Сдается мне, друг Гаррис, вы слишком уж совестливы. Хоть я не могу согласиться с вами насчет всего, что вы наговорили о «Королевской Каролине», но насчет того, другого судна мы с вами, наверно, сойдемся во мнениях. По-моему, это красивое, хорошо построенное судно и на нем даже король мог бы путешествовать с полным удобством.

— Не отрицаю. Только оно мне не нравится.

— Что ж, я этому рад. И, раз уж мы с вами говорим начистоту, мистер Гаррис, я хотел бы сказать два слова касательно этого самого судна. Я старый морской волк, и меня не так-то легко провести. Не находите ли вы, что в этом корабле есть что-то необычное для честного купца? На якорь он стал не совсем так, как принято, далеко от форта, да и вид у него какой-то сонный, а ведь всякому ясно, что построен он не для ловли устриц или перевозки скота на острова.

— Я тоже нахожу, что это красивое и прочное судно. Но в каких неблаговидных делах ты его подозреваешь? Уж не в контрабанде ли?

— Гм! Я не уверен, что на таком судне приятно заниматься контрабандой, хотя работа эта, в общем, не скучная. На нем, кажется, отличная батарея, насколько можно видеть отсюда.

— Наверно, он еще не надоел своим владельцам и они не хотят, чтоб он попал в руки к французам.

— Что ж, может, я и ошибаюсь, но либо с годами у меня ослабело зрение, либо на этом работорговце не все обстоит как должно, даже если документы в порядке и каперское свидетельство выписано по всем правилам. А что ты думаешь насчет этого, честный Джо?

Уайлдер с досадой обернулся и увидел трактирщика, вошедшею в комнату так неслышно, что молодой человек его не заметил, ибо все его внимание было приковано к тому, что говорил его собеседник. Изумление, с которым Джорам взглянул на матроса, было таким неподдельным, что вопрос пришлось повторить в еще более определенных выражениях, прежде чем трактирщик сумел на него ответить.

— Я спрашиваю тебя, честный Джо, как по-твоему, работорговец на рейде — добропорядочное судно или нет?

— Ты просто ошеломить можешь человека, Боб! Задаешь такие неожиданные вопросы и делаешь такие намеки, что я даже с мыслями не могу собраться, чтобы толком тебе ответить, — сказал наконец трактирщик, озираясь вокруг, словно хотел убедиться, чго в комнате пет других слушателей.

— Право же, забавно видеть хозяина «Ржавого якоря» в таком смущении! — с полнейшей невозмутимостью заметил старик. — Я у тебя спрашиваю на чистейшем английском языке: не кажется ли тебе, что у этого работорговца не все чисто?

— Не все чисто! Бог ты мой, соображай, что болтаешь, Боб! Даже за должность главного адмирала его величества не хотел бы я, чтобы в моем доме говорилось хоть слово, порочащее честного работорговца! Упаси меня господь, чтобы я стал чернить хоть одного верноподданного нашего короля!

— Значит, ты, достойный и человеколюбивый Джорам, не видишь ничего подозрительного в эгом судне? — повторил Боб-Деготь, не моргнув и глазом.

— Ну, раз уж ты так настойчиво требуешь, чтобы я высказал свое мнение, и принимая во внимание, что ты постоянный мой посетитель и щедро платишь за все, что заказываешь, я, пожалуй, скажу, что, если есть что-нибудь непонятное или даже незаконное в поведении…

— Ты идешь так круто к ветру, друг Джорам, — хладнокровно прервал его старик, — что у тебя на палубе все трясется и стучит, в том числе и твои зубы. Подумай и ответь прямо: заметил ты на этом работорговце что-нибудь странное?

— Ничего, по совести говорю, ничего, — произнес трактирщик, пыхтя на манер кита, выплывшего на поверхность моря, чтобы набрать воздуху,

— хотя я всего лишь недостойный грешник, внимающий проповедям доброго и праведного доктора Догмы, — ровным счетом ничего.

— Ничего? Тогда ты глупее, чем я предполагал. И ничего не подозреваешь?

— Боже меня сохрани что-либо подозревать! Дьявол преисполняет умы наши сомнениями, но тот, кто им поддается, слаб духом и склонен ко злу. Офицеры и команда этого судна не дураки выпить и притом щедры, как князья. А кроме того, они никогда не забывают перед уходом уплатить по счету, и потому я смело могу сказать, что они порядочные люди.

— А я говорю, что они пираты.

— Пираты! — повторил Джорам, с подчеркнутым недоверием глядя прямо в лицо насторожившемуся Уайлдеру. — Пират — не просто слово, мистер Роберт, нельзя его швырять в лицо человеку, коли у тебя нет достаточных оснований, чтобы опровергнуть обвинение в клевете, если такое дело вынесут на суд двенадцати совестливых присяжных. Но ты, наверно, понимаешь, что и перед кем говоришь.

— Отлично понимаю. Ну, а теперь, поскольку у тебя на этот счет нет никакого настоящего мнения, поди, пожалуйста, и…

— Все, что прикажешь! — вскричал Джорам в восторге от возможности переменить разговор.

— … и спроси своих гостей в нижнем зале, не хотят ли они выпить,

— продолжал старик, указывая трактирщику на дверь с видом человека, уверенного в том, что его не ослушаются.

Как только дверь за хозяином закрылась, Боб повернулся к Уайлдеру.

— Вы, кажется, так же поражены моими словами, как и неверующий Джо? — спросил он.

— Подозрения твои — дело серьезное: их надо основательно подкрепить, прежде чем повторять. А о каком пирате идет слух у этих берегов?

— Поговаривают о знаменитом Красном Корсаре, — ответил старик, понизив голос и беспокойно оглядевшись по сторонам, словно считал, что даже произносить это грозное имя надо с осторожностью.

— Но ведь считается, что он плавает преимущественно в Карибском море.

— Он такой человек, что всегда может появиться в любом месте. Король хорошо заплатит тому, кто отдаст этого злодея в руки правосудия.

— Это легче сказать, чем сделать, — задумчиво произнес Уайлдер.

— Может быть, и так. Я уже старая посудина и могу только указать дорогу, но не вести. Но вы — судно, только что сошедшее с верфи, оснастка у вас новая, а на подводной части корпуса нет ракушек и водорослей. Почему бы вам не разбогатеть, выдав этих негодяев королевским властям? Это означало бы отдать черту то, что он все равно получит рано или поздно.

Уайлдер вздрогнул и отвернулся от собеседника, словно ему пришлась не по вкусу его манера выражаться, но, понимая, что молчать нельзя, спросил:

— Какие у тебя основания считать, что твои подозрения правильны? И, если они и правильны, как ты можешь осуществить свой план, раз поблизости нет военных кораблей?

— Я не могу присягнуть, что прав. Но если мы взяли неверный галс, то выправиться можно, только выяснив, в чем ошибка. Что же до способов осуществить мой план, то, признаюсь, их легче просто назвать, чем провести в жизнь.

— Ладно, ладно, все это пустая болтовня, фантазии твоей седой головы, — холодно бросил Уайлдер. — И чем меньше ты будешь об этом говорить, тем лучше. Между прочим, мы забыли о нашем деле. Сдается мне, мистер Роберт, что ты все время подаешь фальшивые световые сигналы, чтобы увильнуть от дела, за которое тебе уже наполовину заплачено.

Старый моряк слушал Уайлдера с явным удовольствием, что, вероятно, удивило бы молодого человека, если бы тот не встал и не принялся озабоченно расхаживать по тесной комнатке.

— Ну что ж, — отозвался старик, пытаясь скрыть свое удовлетворение за обычным хитроватым выражением лица, — я старый фантазер и частенько воображаю, будто плыву по морю, когда на самом деле накрепко пришвартован к берегу! Думаю, мне скоро придется свести счеты с дьяволом, чтобы он получил свою долю моего несчастного остова, а я остался бы капитаном своего корабля. Теперь я целиком к услугам вашей чести.

Уайлдер снова уселся на свое место и принялся подробно рассказывать своему собеседнику, как опровергнуть все им же самим сказанное в пользу судна, готового к выходу в море.

Глава XI

Несмотря на это, он человек состоятельный…

Три тысячи червонцев…

Пожалуй, вексель его взять можно.

Шекспир, Венецианский купец

С течением дня надежды на благоприятный ветер становились все определеннее, а по мере того как он усиливался, появлялись и признаки, говорившие о намерении бристольского купца [151] оставить порт. Шестьдесят лет назад выход в море большого судна был в американском порту событием гораздо более значительным, чем теперь, когда порты принимают и отправляют до двадцати кораблей в день. Хотя добрые обыватели Ньюпорта считали себя жителями одного из главных городов колонии, они еще не были пресыщены зрелищами и потому наблюдали за суетней на борту «Каролины» отнюдь не тем безразличным взглядом, которым с течением времени приучаешься созерцать даже целую маневрирующую эскадру. Поэтому набережные заполнены были не только мальчишками, но и зеваками всех возрастов. Даже многие из наиболее уважаемых и деятельных горожан решились разжать кулак, в котором они держали минуты своего драгоценного времени, и дали этим минутам течь свободно и без счета; впрочем, они были убеждены, что отнюдь не теряют времени, позволив любопытству возобладать над корыстолюбием, и вышли из своих лавок и мастерских, чтобы полюбоваться таким благородным зрелищем, как корабль, снимающийся с якоря.

Однако «Каролина» готовилась к отплытию так медленно, что не один ротозей потерял терпение. Многие из более чистой публики уже удалились с набережной, а благородное судно продолжало качаться на якоре от малейшего дуновения ветра, и нос его поворачивался то вправо, то влево, так что оно походило на норовистого скакуна, что рвет узду из рук конюха, яростно грызет удила и нетерпеливо бьет о землю копытом, стремясь помчаться по ипподрому. В непонятной медлительности прошел целый час, после чего в толпе распространился слух, будто одно важное лицо из командного состава корабля серьезно ранено. Но слух этот был уже почти забыт, когда из носового борта «Каролины» блеснул огонь, заклубился и поднялся к небу дым, и тотчас же вслед за тем грянул выстрел. Собравшиеся на берегу зрители оживились, как это обычно бывает перед началом долгожданного события, и теперь уже никто, казалось, не сомневался, что, даже если на корабле что-нибудь и случилось, все же он обязательно выйдет в море.

Уайлдер внимательно следил за всем, что происходило на палубе судна, за сигналом к отплытию, за поведением нетерпеливой толпы. Прислонившись к лапе якоря, брошенного за негодностью на небольшой пристани, несколько в стороне от той, где столпилось большинство зрителей, он целый час простоял без движения, не замечая ничего вокруг. Когда раздался пушечный выстрел, он вздрогнул, но отнюдь не от нервного возбуждения, заставившего многих сделать то же самое, — он только поднял голову и торопливо, тревожно обвел глазами улицы, находившиеся в поле его зрения. Затем он тотчас же снова опустил голову, но по его блуждающим глазам и взволнованному выражению лица наблюдатель мог бы понять, что молодой человек с беспокойством ожидает чего-то, что должно вот-вот произойти. Однако минута текла за минутой, и спокойствие постепенно возвращалось к нему; наконец довольная улыбка озарила его черты.

Но вдруг посреди всех этих приятных размышлений он услышал голоса и, обернувшись, увидел неподалеку от себя довольно большую группу людей. Уайлдер мгновенно различил среди них миссис Уиллис и Джертред, одетых в дорожные костюмы, что не оставляло никаких сомнений в их скором отъезде.

Облако, набежавшее на солнце, не так затемняет поверхность земли, как омрачила лицо Уайлдера эта неожиданная картина. Он слепо верил в успех своей хитрости; хотя она и была шита белыми нитками, он все же рассчитывал, что с ее помощью воздействует на боязливых и доверчивых женщин. И вот все надежды его рушились. Яростно проклиная сквозь зубы своего вероломного сообщника, он постарался укрыться за лапой якоря, не спуская помрачневшего взгляда с «Королевской Каролины».

Компания, сопровождавшая путешественниц на берег, была, подобно любой компании, собравшейся на проводы дорогих друзей, невесела и тревожно настроена. Кто-то говорил, но быстро и нетерпеливо, словно стараясь, чтобы разлука, о которой все так сожалели, наступила поскорее; другие молчали, но по лицам их можно было догадаться, что они чувствуют. Уайлдер слышал, как чьи-то голоса высказывали самые горячие пожелания, требовали каких-то обещаний, слышал, как на все это отвечал печальный голос Джертред, но сам упорно не желал бросить хотя бы беглый взгляд на говоривших.

В конце концов совсем близко от него послышались шаги, и он на миг посмотрел в ту сторону. Глаза его встретились с глазами миссис Уиллис. Внезапно узнав друг друга, оба вздрогнули; однако к миссис Уиллис сразу же вернулось самообладание.

— Вы видите, сэр, — сказала она с самым невозмутимым видом, — высказанных вами опасений оказалось недостаточно, чтобы мы переменили решение.

— Я очень хотел бы, сударыня, чтобы вам не пришлось раскаяться в своей смелости.

Наступило краткое молчание. Миссис Уиллис погрузилась в невеселые размышления. Оглянувшись, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает, она сделала шаг по направлению к юноше и сказала едва слышно:

— Еще есть время. Дайте мне хоть намек на какие-либо основания для того, о чем вы говорили, и я стану ждать другого судна. Нелепое предчувствие заставляет меня верить вам, молодой человек, хотя рассудок внушает мне, что вы, по всей вероятности, просто потешаетесь над нашей женской боязливостью.

— Потешаюсь! По такому поводу я не стал бы потешаться ни над одной женщиной, а уж над вами и подавно.

— Удивительно, совершенно необъяснимо со стороны незнакомого человека! Есть ли у вас хоть один факт, хоть малейший довод, который я могла бы представить друзьям моей юной воспитанницы?

— Вам они уже известны!

— Тогда, сэр, я против своей воли вынуждена считать, что вы имеете какие-то очень веские причины скрывать свои доводы, — холодно произнесла разочарованная и даже оскорбленная гувернантка. — Ради вас самого я надеюсь, что причины эти благовидные. Благодарю вас за все, если ваши намерения благородны. Если же нет, я вас прощаю.

Они расстались с холодностью людей, между которыми нет доверия. Уайлдер вновь отступил за свое укрытие. Он стоял, горделиво выпрямившись, с серьезным и, пожалуй, суровым лицом. Однако он расположился в таком месте, что волей-неволей слышал большую часть того, о чем разговаривала собравшаяся компания.

Говорила, как и следовало ожидать, главным образом миссис де Лэси. Она громким голосом давала мудрые советы вперемешку с различными соображениями по специальным вопросам, восхищая всех присутствующих смелостью мыслей, и, конечно, потягаться с ней в этом не могла бы ни одна женщина, которой не выпало на долю исключительное счастье быть доверенным лицом адмирала. Не переводя дыхания расточала она все свои запасы мореходных знаний и бесчисленные увещевания заботиться о здоровье, часто писать, повторить слово в слово то, что она просит передать от нее лично ее брату генералу, не выходить на палубу при сильном ветре, подробно сообщать обо всех необыкновенных вещах, которые, может быть, доведется увидеть во время плавания.

— А теперь, дорогая моя племянница, — закончила свою речь вдова контр-адмирала, высказав все то, что говорится в подобных случаях, — теперь, дорогая племянница, вверяю тебя могучему океану и промыслу того, кто еще могущественнее, — его творцу. Забудь все, что ты слышала о недостатках «Королевской Каролины»: мнение престарелого моряка, который плавал с покойным адмиралом, убеждает меня в том, что эти разговоры основаны на недоразумении. («Гнусный предатель! « — пробормотал Уайлдер.) Что, что? — спросила миссис де Лэси и, не получив ответа, продолжала: — По зрелом размышлении я пришла к тому же выводу, что и он. Конечно, полагаться на ватерштаги и ватервулинги при креплении бушприта — недопустимая небрежность, но, как сказал мне мой старый друг, даже этот недочет можно выправить, прибегнув к прибавочным снастям и пушечным найтовам. Я написала записку командиру,

— Джертред, милочка, пожалуйста, всегда называй командира этого судна «мистер Никольс», ибо только те, кто получил звание на королевской службе, имеют право называться капитаном: звание капитана очень почетное, к нему надлежит относиться с уважением, оно ведь следующее за флагманом, — так вот, я написала записку командиру насчет бушприта, и он позаботится, чтобы это упущение было исправлено. А теперь, голубка моя, благослови тебя господь! Береги себя, передай отцу мой нежнейший привет и как можно подробнее описывай китов, с которыми вы повстречаетесь.

На глазах достойной и добросердечной вдовы выступили слезы, голос ее задрожал почти естественно, и все присутствующие были растроганы. Это несколько скрасило последние минуты прощания. Наконец раздался плеск весел, и шлюпка унесла путешественниц к кораблю.

Уайлдер прислушивался к этим столь привычным для него звукам с лихорадочным возбуждением, причину которого и сам не мог себе объяснить; внезапно легкое прикосновение чьей-то руки к его плечу отвлекло молодого человека от неприятных мыслей. Он с удивлением взглянул на того, кто его потревожил: это оказался паренек лет пятнадцати. Лишь всмотревшись внимательнее, молодой моряк понял, что перед ним юный слуга Корсара, уже известный нам под именем Родерика.

— Что тебе? — спросил он, несколько оправившись от удивления.

— Мне велено вручить вам лично эти приказы, — был ответ.

— Приказы? — повторил молодой человек с легкой усмешкой. — Власть, передающую свои распоряжения с таким посыльным, придется уважать.

— Эта власть не раз доказала, что ослушаться ее — дело опасное, — серьезно возразил мальчик.

— Вот как! В таком случае, сейчас же посмотрим, в чем дело, чтобы не совершить роковой ошибки. Тебе велено дожидаться ответа?

Молодой человек сломал печать и, снова подняв глаза, увидел, что посыльный уже исчез. Понимая, что бесполезно преследовать такого легкого и быстроногого бегуна среди лабиринта бревен, загромождавших пристань и прилегающий берег, он развернул письмо и прочел:

«Несчастный случай вывел из строя командира „Королевской Каролины“, уже готовой к выходу в море. Отправители груза не решаются доверить судно помощнику, а оно должно отплыть. Я знаю, что оно считается быстроходным. Если у вас есть документы, удостоверяющие вашу добропорядочность и мореходные знания, воспользуйтесь случаем и займите должность, которую вы в конце концов все равно займете. О вас уже упоминали, и заинтересованные лица усердно вас ищут. Если вы получите это письмо вовремя, не теряйте ни минуты и проявите решительность. Не выражайте удивления, если встретите неожиданную поддержку. У меня больше агентов, чем вы думаете, и по вполне понятной причине: золото ведь желтое, хотя я Красный»

Подпись, содержание и стиль письма не оставили у Уайлдера ни малейшего сомнения в том, кто его писал. Быстро оглядевшись по сторонам, он вскочил в шлюпку и, прежде чем лодка путешественниц достигла «Каролины», был уже на полпути между нею и берегом. Налегая на весла сильными и умелыми руками, он вскоре очутился на палубе судна и, пробившись сквозь толпу провожающих, которые всегда загромождают отплывающее судно, он пробрался в ту часть его, где собралось несколько человек; по их деловитому виду легко было догадаться, что это и есть люди, более всех заинтересованные в судьбе корабля. Уайлдер даже не успел отдышаться, не то что поразмыслить, на какое отчаянное дело он так внезапно решился. Но теперь, если бы даже он захотел отказаться от задуманного, отступить уже нельзя было, не вызвав опасных подозрений. В один миг он собрался с мыслями и спросил:

— Я говорю с владельцами «Каролины»?

— Наша фирма зафрахтовала это судно, — ответил степенный, осторожный и хитроватый на вид человек в одежде богатого купца.

— Я слышал, что вы нуждаетесь в опытном командире.

— Опытные командиры всегда нужны владельцу ценного судна, — ответил купец. — Полагаю, что «Каролина» в этом отношении обеспечена.

— Но я слышал, что сейчас срочно нужен человек, способный временно заменить командира.

— Если бы оказалось, что командир «Каролины» по какой-либо причине не в состоянии выполнять свои обязанности, такая возможность, конечно, могла бы возникнуть. А вы ищете места?

— Я явился предложить себя на вакантную должность.

— Было бы благоразумнее, если бы вы сперва удостоверились, что она действительно вакантна. Но раз вы претендуете на командование таким судном, у вас, наверно, имеются доказательства ваших способностей и знаний?

— Надеюсь, этих документов будет достаточно, — сказал Уайлдер, подавая своему собеседнику два незапечатанных конверта.

Внимательно читая рекомендации, тот время от времени бросал на Уайлдера поверх очков проницательный взгляд, потом опять возвращался к бумагам, явно пытаясь по личному наблюдению убедиться в справедливости того, что читает.

— Гм! Рекомендации у вас действительно прекрасные, молодой человек, и вполне достойные доверия, принимая во внимание, что они исходят от двух таких уважаемых и богатых торговых домов, как «Спригс, Боге и Твид», а также «Хэммер и Хэкет». В колониях его величества не найдешь фирмы богаче и солиднее, чем первая. Вторую я также весьма уважаю, хотя завистники говорят, что она ведет слишком широкие операции.

— Раз вы о них столь высокого мнения, значит, опираться на их дружеское расположение не слишком уж большая дерзость с моей стороны?

— Ничуть, ничуть, мистер… э… о… — и он опять взглянул на письма, — мистер Уайлдер. В делах честное предложение никогда не бывает дерзостью. Не будь предложения и спроса, наши товары никогда не переходили бы из рук в руки, молодой джентльмен… ха-ха-ха! .. и никогда не давали бы нам прибыли!

— Я совершенно с вами согласен. Потому разрешите мне повторить мое предложение.

— Оно вполне честное и разумное. Но вы не можете требовать, мистер Уайлдер, чтобы мы создали вакансию специально для вас, хотя следует признать, что документы у вас падежные, как подпись самих Спригса, Богса и Твида.

— Я полагал, что командир судна серьезно пострадал…

— Пострадал, но не серьезно, — прервал его осторожный фрахтователь [152], поглядывая на нескольких владельцев груза и одного-двух праздных свидетелей разговора, которые могли его слышать. — Конечно, пострадал, но не настолько, чтобы оставить корабль. Нет, нет, господа, славное судно «Королевская Каролина» следует своим курсом, как обычно под командованием старого, опытного моряка Николаса Никольса.

— В таком случае, сэр, мне очень жаль, что я отнял у вас столь драгоценное сейчас время, — сказал Уайлдер, поклонившись с разочарованным видом и делая шаг назад, словно собрался уходить.

— Не спешите, молодой человек, не спешите. Сделку заключить — не парус спустить. Возможно, ваши услуги и понадобятся, хотя, вероятно, и не в ответственной должности командира. Во что вы цените звание капитана?

— Звание для меня безразлично, лишь бы мне доверили судно и дали соответственные полномочия.

— В высшей степени разумный молодой человек, — пробормотал осторожный купец, — и умеет отличить видимость от сущности! Однако джентльмен вашей профессии и с вашим здравым смыслом должен понимать, что вознаграждение всегда соответствует званию. Если бы в этом деле я выступал от своего имени, все было бы совершенно иначе, но, будучи только агентом, я обязан соблюдать интересы своего доверителя.

— Вознаграждение меня не интересует, — сказал Уайлдер с поспешностью, которая могла бы повредить ему, если бы его будущий хозяин не сосредоточил все свои помыслы на том, как бы подешевле нанять молодого человека. (Тут, как и во всех случаях, когда речь шла о сбережении лишнего гроша, купец проявлял самое решительное упорство.) — Я ищу службу.

— И вы ее получите. Вы также убедитесь, что мы вовсе не скареды. Конечно, вы не можете рассчитывать на аванс, поскольку рейс продлится не более месяца, ни не добавочное вознаграждение за погрузку, так как все трюмы уже загружены до самых люков, ни на очень большое жалованье, ибо мы берем вас главным образом из любезности к столь достойному молодому человеку и желая воздать честь рекомендации такой уважаемой фирмы, как «Спригс, Богс и Твид». Но вы увидите, что мы щедры исключительно щедры… Постойте-ка, а кто нам докажет, что вы именно то лицо, о котором идет речь в рекомендации?

— А разве то, что документы эти у меня, не доказательство?

— Этого было бы достаточно в мирное время, когда королевство не страдает от тягот войны. К этим документам следовало бы приложить описание внешних примет, подобно тому как сопроводительное письмо прилагается к корабельному патенту. Поскольку, предоставляя вам должность капитана, мы идем на некоторый риск, вас не удивит, если это отразится на сумме вознаграждения. Мы щедры; я полагаю, ни одна фирма в колониях не платит щедрее нас, но мы также и осмотрительны.

— Я уже говорил вам, сэр, что вопрос о вознаграждении не может повлиять на нашу сделку.

— Отлично! Очень приятно вести дело на таких великодушных и благородных началах. И все же мне жаль, что письма не снабжены нотариальной печатью или описанием ваших примет. Вот подпись Роберта Твида, я хорошо знаю ее и рад был бы, если бы она стояла под обязательством на десять тысяч фунтов, — разумеется, при наличии солидного поручителя. Однако в данном случае наша неуверенность наносит ущерб вашим материальным интересам, молодой человек, так как нам самим приходится выступать как бы поручителями в том, что вы действительно то лицо, за которое себя выдаете.

— Чтобы вы совершенно успокоились на этот счет, мистер Бэйл, — послышался голос из небольшого кружка людей, с заметным интересом следивших за переговорами, — я могу удостоверить — если угодно, даже под присягой — личность этого джентльмена.

Изумленный Уайлдер мгновенно обернулся, чтобы поглядеть, кого из знакомых свела с ним судьба столь неожиданным и, может быть, столь неприятным для него образом в этой местности, где, как он надеялся, его никто не знает. К своему величайшему удивлению, он увидел, что то был не кто иной, как хозяин «Ржавого якоря». Честный Джо с самым серьезным и невозмутимым видом ожидал, какое впечатление произведет его свидетельство на колеблющегося негоцианта.

— Понимаю. Этот джентльмен останавливался у вас на сутки, и вы можете удостоверить, что он аккуратно платил и благопристойно вел себя. Но мне нужен документ, который можно было бы присовокупить к нашей переписке с владельцами «Каролины» в Англии.

— Я не знаю, какого рода свидетельство вы сочли бы для этого достаточным, — все так же невозмутимо ответил трактирщик, с самым невинным видом разводя руками, — но если вам пригодится сделанное под присягой заявление домовладельца, то вы ведь сами должностное лицо и можете хоть сейчас продиктовать мне слова присяги.

— Нет, нет! Хоть я и должностное лицо, но присяга была бы сделана не по форме и не имела бы законной силы. Что же, однако, вам известно об этом молодом человеке?

— Что он один из лучших моряков в колонии, хоть еще и молод. Может быть, есть моряки более испытанные и опытные, да и, наверно, таких можно найти, но что касается энергии, бдительности, благоразумия — особенно благоразумия, — то равных ему найти трудно.

— И вы, значит, совершенно уверены, что этот джентльмен и есть то лицо, о котором говорится в бумагах?

Джорам взял документы с тем же поразительным спокойствием, какое хранил с самого начала, и с добросовестнейшим вниманием принялся изучать их. Для этого ему пришлось надеть очки, ибо владелец «Ржавого якоря» был уже в летах, и Уайлдер подумал, что Джо являет собой сейчас пример того, каким добропорядочным человеком может казаться мошенник, если только он сумеет напустить на себя достойный вид.

— Все в полном порядке, мистер Бэйл, — продолжал трактирщик, снимая очки и возвращая бумаги. — Здесь только забыли упомянуть о том, как он спас «Лайвли Нэнси» у Гаттераса и как он провел «Пегги и Долли» через Саваннский бар без лоцмана и к тому же при ураганном ветре с северо-востока. Я, как вы знаете, тоже поплавал в молодости и потому, когда услышал об этих делах от других моряков, сразу понял, как это было трудно. Я заинтересован в том, чтобы с этим кораблем все было благополучно, сосед Бэйл (хоть вы богач, а я бедняк, мы все же соседи), повторяю, заинтересован, ибо это судно редко уходит из Ньюпорта, не оставив у меня в кармане звонкой монеты, иначе я не явился бы сюда поглядеть, как оно поднимает якорь.

С этими словами трактирщик постарался дать ощутимое доказательство того, что его посещение не осталось без награды: в его кармане забренчало — звук, приятный слуху сребролюбивого купца не менее, чем его собственному. Оба достойных джентльмена засмеялись с полным взаимопониманием людей, извлекших немалую выгоду из «Королевской Каролины». Негоциант знаком отозвал Уайлдера в сторону, и после кратких переговоров условия, на которых нанимался молодой человек, были наконец согласованы. Настоящий капитан останется на судне и в качестве гарантии, и для сохранения репутации «Каролины». Но Уайлдеру откровенно сказали, что несчастный случай, а именно — перелом ноги, с которым сейчас возятся хирурги, — по всей вероятности, заставит его с месяц пролежать, и все это время его обязанности должен будет выполнять наш искатель приключений. Все это заняло еще добрый час, а затем фрахтователь сошел на берег, вполне удовлетворенный благоразумием и бережливостью, с которыми он выполнил свои долг в отношении владельцев корабля. Однако, прежде чем спуститься в шлюпку, он, желая соблюсти и свои собственные интересы, решил воспользоваться случаем и заставить трактирщика законным образом засвидетельствовать под присягой все, что тому было известно об Уайлдере. Честный Джо не скупился на обещания, но теперь, когда все так счастливо обернулось, постарался уклониться от их исполнения, ибо уже не видел никакой необходимости подвергаться излишнему риску. Все хорошенько обдумав, он счел, что обман в данном случае оправдывается полным отсутствием у него каких-либо сведений.

Нет нужды описывать суматоху, которая обычно поднимается минут за десять до отхода торгового судна, особенно если, на его счастье — или, вернее, несчастье, — оно взяло пассажиров. Некоторые люди расстаются с отплывающим кораблем так же неохотно, как с любым другим верным источником дохода, и вяло сползают с его бортов, словно раздувшиеся после кровавого пнршества пиявки. Простые матросы, которым приходится прямо-таки разрываться между приказаниями штурмана [153] и прощальными приветствиями родственников и друзей, носятся во все стороны, но только не туда, куда следует, и, может быть, это единственные мгновения в их жизни, когда oни словно забывают, как нужно обращаться со столь привычными для них снастями и канатами. Однако, несмотря на все эти досадные проволочки и обычные неполадки, «Королевская Каролина» избавилась наконец от всех своих посетителей, кроме одного, и Уайлдер смог вкусить радость, понятную только моряку: остаться на свободной от чужих палубе среди дисциплинированной команды.

Глава XII

Зови команду наверх!

Живей за дело, не то налетим на рифы.

Шекспир, Буря

Все рассказанное выше заняло добрую половину дня. Ветер дул непрерывно, по был еще недостаточно свеж. Тем не менее, едва Уайлдер избавился от праздного любопытства бездельников с берега и суетливых попечений деловитого фрахтователя, он стал осматриваться, желая как можно скорее и полнее использовать ветер. Послав за штурманом, он сообщил ему свои намерения и направился в ту часть палубы, откуда мог лучше всего разглядеть то, чем стал сейчас командовать и где мог обдумать неожиданное и необычайное свое положение.

«Королевская Каролина» не напрасно носила столь гордое имя. Это был корабль как раз таких пропорций, которые обеспечивают и удобства и мореходные качества. Из письма Корсара явствовало, что судно славится быстроходностью, и его новый молодой командир с величайшей радостью убедился, что «Каролина» — именно такое судно, какого бы ему хотелось. Дисциплинированная, деятельная и опытная команда, пропорциональный рангоут, легкая парусина, невысокие надстройки обеспечивали все преимущества, каких можно было желать. Повеселевшим взглядом Уайлдер быстро окинул людей и предметы, которыми ему предстояло распоряжаться, и губы его зашевелились, словно он мысленно благодарил судьбу или же просто радовался чему-то, не считая нужным высказаться вслух.

К этому времени все матросы по команде штурмана собрались у шпиля [154], чтобы выбрать якорь. — работа, где как нельзя лучше проявлялась сила каждого из них в отдельности и всех вместе. Мускулы их напряглись в согласованном быстром движении, работа сопровождалась певучими восклицаниями, четкими и бодрыми. Словно желая почувствовать свою власть, наш герой тоже возвысил голос, и в крики матросов ворвалось одно из тех ободряющих восклицаний, какими морские офицеры обычно воодушевляют своих людей. Голос капитана звучал громко, смело, повелительно. Матросы вздрогнули, словно горячие скакуны при звуке сигнала, и каждый бросал взгляд назад, словно желая по достоинству оценить нового начальника. Уайлдер улыбнулся, видимо довольный своим успехом, и, повернувшись, чтобы пройтись по шканцам, вдруг снова встретил спокойный, задумчивый, но, разумеется, изумленный взгляд миссис Уиллис.

— Вы изволили высказать по поводу этого корабля такое мнение, что я никак не ожидала увидеть вас здесь и в этой ответственной должности,

— сказала она с ледяной иронией.

— Вам, вероятно, известно, сударыня, о несчастном случае с капитаном? — ответил молодой моряк.

— Известно. Я также слыхала, что ему нашли временного заместителя. Но, полагаю, вы, поразмыслив, не найдете странным, что я удивилась, увидев, кто этот заместитель?

— Может быть, из наших разговоров вы составили себе неблагоприятное мнение о моих мореходных способностях? Но я надеюсь, что на этот счет вы успокоитесь, так как…

— Вы, несомненно, мастер своего дела! Во всяком случае, пустячная опасность, по-видимому, не заставит вас отказаться от возможности проявить свои познания. Скажите, мы будем иметь удовольствие находиться в вашем обществе в течение всего пути или вы оставите нас по выходе из порта?

— Мне поручено вести судно до порта назначения.

— Значит, можно надеяться, что та опасность, которую вы усматривали или воображали, теперь уменьшилась, иначе вы не согласились бы подвергнуться ей вместе с нами.

— Вы ко мне несправедливы, сударыня! — горячо возразил Уайлдер, сам не замечая того, что смотрит на Джертред, которая задумчиво, но внимательно прислушивалась к их разговору. — Я согласился бы подвергнуться любой опасности, чтобы обеспечить спокойствие вам и этой молодой даме.

— Надеюсь, эта молодая дама оценит ваше благородство! — И, сменив принужденный тон на более естественный и гораздо более соответствующий ее обычной кроткой задумчивости, миссис Уиллис продолжала: — У вас есть могущественный защитник, молодой человек, — мое необъяснимое желание верить вам, хотя желание это идет вразрез с моим рассудком. Но корабль, наверно, нуждается сейчас в своем командире, и потому я не стану вас задерживать. Мы, несомненно, еще не раз получим возможность оценить ваши достоинства и способность оказать нам услугу. Джертред, дитя мое, обычно считается, что женщины на корабле только мешают, а сейчас вдобавок предстоит сделать особенно сложный маневр.

Джертред вздрогнула, покраснела и последовала за гувернанткой на противоположную сторону шканцев, хотя наш искатель приключений и бросил на нее взгляд, не оставлявший сомнении в том, что он-то никак не считает ее присутствие помехой. Дамы устроились в таком месте, что находились в стороне от всех и не мешали работам, происходившим на корабле, но в то же время имели возможность во всех подробностях наблюдать за выполнением маневра. Разочарованный моряк вынужден был прервать разговор, который он с величайшей радостью продолжил бы до тех пор, пока не пришлось бы принять от лоцмана управление кораблем. К тому времени якорь был уже поднят, и матросы деятельно ставили паруса. Уайлдер с лихорадочным возбуждением отдался работе и, сменив офицера, отдававшего приказания, принял на себя непосредственное командование.

Паруса один за другим падали с реев, их растягивали и закрепляли, всюду кипела сложная работа, и Уайлдера целиком поглотила редко покидающая моряка забота о своем корабле. К моменту, когда все паруса

— от бом-брамселей до самых нижних — были поставлены и судно повернулось носом к выходу из гавани, наш искатель приключений уже почти забыл, что он чужой среди тех, чьим командиром сделался столь необычайным образом. Уайлдер внимательно оглядел каждый рей, каждый парус, — словом, все, от клотика до нижней части корпуса, — затем бросил взгляд за борт, чтобы убедиться, что в воде не осталось даже случайно болтающихся кончиков снастей, которые могли бы замедлить ход судна. И тут он заметил, что с подветренной стороны на буксире держится ялик, а в нем сидит какой-то мальчик; когда весь остов корабля пришел в движение, ялик заплясал на волнах, зыбкий и легкий, как перышко. Догадавшись, что ялик этот с берега, Уайлдер подошел поближе и спросил, чей он. Один из помощников капитана указал на Джорама; достойный трактирщик в эту минуту поднимался на палубу из внутренних помещений корабля, где он сводил счеты с ненадежным или — что в его глазах было то же самое — уходящим в плавание должником.

Один вид этого человека напомнил Уайлдеру обо всем, что произошло утром, и о сложности той миссии, которую он на себя взял. Но трактирщик думал только о своих денежных расчетах, и встреча с Уайлдером, по-видимому, не вызвала у него никаких особых чувств. Он подошел к молодому человеку и, назвав его капитаном, пожелал ему доброго пути с обычными изъявлениями вежливости, принятыми у моряков, когда они расстаются при подобных обстоятельствах.

— Удачный вы сделали галс, капитан Уайлдер, — сказал он в заключение, — и я надеюсь, что ваш путь будет недолог. К утру вы уже потеряете из виду берег, и, если я хорошо разбираюсь в погоде, ветер будет дуть с востока сильнее, чем, может быть, вам бы хотелось.

— А как вы думаете, сколько времени продлится мое плавание? — спросил Уайлдер, понизив голос так, чтобы его мог слышать только трактирщик.

Джорам украдкой огляделся по сторонам, и, когда он убедился, что поблизости никого нет, на его лице, обычно выражавшем лишь тупое самодовольство, появилась жестокая, хитрая усмешка, и, приложив палец к носу, он пробормотал:

— А ловкую клятву я дал фрахтователю, мистер Уайлдер?

— Я действительно не ожидал от вас такой прыти и…

— … осведомленности! — добавил владелец «Ржавого якоря», заметив, что его собеседник ищет подходящего слова. — Да, в таких вещах я всегда отличался сообразительностью. Но, когда человек что-нибудь знает наверняка, зря трепать языком просто глупо.

— Конечно, осведомленность — великое преимущество. Я полагаю, она доставляет вам немалую выгоду?

— Ах, мистер Уайлдер, ну что сталось бы со всеми нами в такие тяжелые времена, если бы мы честно не зарабатывали свои гроши любым способом? Я воспитал своих славных ребятишек, можно сказать, в кредит, но не моя вина будет, если я не оставлю им чего-нибудь, кроме доброго имени. Недаром ведь говорится, что оборотистый шестипенсовик стоит лежачего шиллинга. Но ведь всякий предпочитает человека, который не будет стоять, разинув рот и опустив руки, когда друг нуждается в его добром слове или помощи. Теперь вы будете знать, что такого человека найти можно, — как говорят наши политики, готовые пройти огонь и воду ради своего дела, правое оно или нет.

— Весьма достойные принципы, и рано или поздно они прославят вас в этом мире! Но вы забыли ответить на мой вопрос: сколько времени продлится мое плавание?

— Да бог с вами, мистер Уайлдер! Мне ли, ничтожному трактирщику, говорить капитану этого гордого корабля, с какой стороны подует ветер! Там, в своей каюте, лежит замечательный человек, достойный командир Никольс; он умел делать со своим судном все, что хотел, — с какой же стати предполагать, что джентльмен с такими хорошими рекомендациями, как ваши, не сделает того же? Я надеюсь услышать, что плавание вы провели отлично и вполне оправдали то доброе слово, которое мне удалось за вас замолвить.

Уайлдер в глубине души проклял хитроумие мошенника, с которым он невольно оказался в сговоре: он отлично понимал, что Джорам твердо решил не брать на себя никакой ответственности, кроме самой необходимой, и поэтому ни за что не ответит прямо на его вопрос. Поэтому после минутного размышления молодой человек снова поспешно заговорил:

— Вы видите, корабль набирает скорость, и нам сейчас не до шуток. Вы знаете о письме, которое я получил нынче утром?

— Бог ты мой! Что я, почтмейстер? Откуда мне знать, какие письма доходят в Ньюпорт, а какие задерживаются!

— Прожженный и в то же время трусливый негодяй! — пробормотал молодой моряк. — Но одно-то вы наверняка можете сказать: меня сразу начнут преследовать или там рассчитывают, что я под любым благовидным предлогом задержу судно в открытом море?

— Да хранит вас господь, молодой джентльмен! Вот уже поистине странно: человек, только сутки пробывший на берегу, задает такие вопросы человеку, который, можно сказать, последние двадцать пять лет только с берега и видит море. Насколько мне помнится, сэр, вы будете вести судно к югу до тех пор, пока не потеряете из виду острова. А затем уж вам придется делать все расчеты в зависимости от ветра, так чтобы не попасть в Гольфстрим, где, как вы знаете, течение потянет вас в одну сторону, в то время как вам приказано идти в противоположную.

— Круче к ветру! Держи круче! — недовольным голосом закричал лоцман матросу у румпеля. — Ни под каким видом нельзя оказаться под ветром у работорговца!

Уайлдер и трактирщик вздрогнули, словно оба испытывали тревожное чувство от такого соседства. Уайлдер указал на ялик и промолвил:

— Мистер Джорам, если вы не собираетесь выйти с нами в море, вам пора спуститься в ялик.

— Да, да, я вижу, вы уже довольно далеко отплыли и пора мне с вами расстаться, как ни приятно мне ваше общество.

С этими словами хозяин «Ржавого якоря» перемахнул ва борт, ловко спрыгнул в ялик и крикнул:

— Ладно, ребята, добрый вам путь! Крепкого попутного ветра, спокойного плавания, быстрого возвращения! .. Отдай конец! — приказал он, обращаясь к мальчику.

Приказ был тотчас выполнен. Ялик, уже не связанный с кораблем, тотчас же отстал от него. Сделав небольшой поворот, он остановился на месте, а мощный корабль прошел мимо, как слон, с чьей спины только что слетела бабочка. С минуту Уайлдер следил за яликом глазами, но вскоре его внимание привлек голос лоцмана с носовой части корабля:

— Эй, парень, подними-ка немножко легкие паруса! Подними, говорю тебе! Старайтесь выиграть каждый дюйм, иначе нам не пройти на ветре у работорговца. Держите круче, сор, говорю вам, держите круче!

— Работорговец… — пробормотал наш искатель приключений, устремляясь в ту часть корабля, откуда было лучше видно это крупное судно, с которым его связывал теперь двойной интерес. — Да, работорговец! Может быть, и не так-то легко нам будет пройти на ветре у работорговца!

Тут, сам того не заметив, он очутился неподалеку от миссис Уиллис и Джертред. Облокотившись о фальшборт шканцев, девушка с интересом и удовольствием, вполне естественным в ее возрасте, смотрела на странное судно, стоявшее на якоре.

— Может быть, вы станете смеяться надо мной и скажете, что я взбалмошна и легковерна, дорогая миссис Уиллис, — говорила девушка, даже не подозревая, что Уайлдер подошел к ним, — но я бы хотела, чтобы мы были сейчас не на этой «Королевской Каролине», а плыли по океану вон на том красивом корабле!

— Да, корабль действительно красивый! — ответила миссис Уиллис. — Но я не знаю, было бы там безопаснее или удобнее, чем здесь.

— Смотрите, как симметрично и в каком порядке натянуты все канаты! Он колышется на воде, словно морская птица!

— Если бы ты вдобавок назвала эту птицу, сравнение было бы настоящее морское, — с грустной улыбкой сказала гувернантка. — Ты проявляешь способности, достойные жены моряка!

Джертред слегка покраснела и повернулась к гувернантке, чтобы ответить ей в том же шутливом тоне, и тут взгляд ее встретился с устремленными на нее глазами Уайлдера. Девушка еще гуще покраснела и молча постаралась скрыть под широкополой шляпой свое лицо и отражавшееся на нем смущение.

— Ты молчишь, дитя мое, словно всерьез подумываешь о браке с моряком, — продолжала миссис Уиллис, но, судя по ее задумчивому и рассеянному виду, она вряд ли знала, что говорит.

— Море — стихия чересчур зыбкая для меня, — холодно ответила Джертред. — Скажите, миссис Уиллис, судно, к которому мы приближаемся,

— военное? Вид у него воинственный и, пожалуй, даже угрожающий.

— Лоцман дважды назвал его работорговцем.

— Работорговцем! Как же обманчивы его красота и порядок! Никогда больше не поверю внешности, если красота совместима с таким постыдным делом.

— Да, вид его обманчив! — громко произнес Уайлдер, повинуясь неодолимому бессознательному порыву. — Беру на себя смелость сказать, что, как бы ни были прекрасны пропорции и как ни хороша оснастка этого корабля, на всем просторе океана не найти более вероломного судна, чем этот…

— … работорговец? — докончила удивленная миссис Уиллис, которая успела обернуться к молодому человеку, прежде чем он закончил фразу.

— Работорговец! — повторил он и поклонился, словно в благодарность за подсказанное ему слово.

Воцарилось молчание. Миссис Уиллис с минуту пристально вглядывалась в искаженные волнением черты молодого человека, и на лице ее отразилось какое-то странное сложное чувство. Затем она задумчиво опустила глаза и стала смотреть в воду, совершенно поглощенная невеселыми мыслями. Правда, легкая, изящная фигурка Джертред продолжала опираться о фальшборт шканцев, но Уайлдеру уже не удавалось видеть ее лицо, а тем временем шли к своей развязке такие события, что ему вскоре пришлось оторваться даже от столь приятного предмета.

Судно уже прошло между небольшим островком и тем местом на берегу, где захватили Хоумспана, и можно было считать, что оно совсем покинуло внутреннюю гавань. Работорговец стоял прямо у него на дороге, и каждый человек на «Каролине» с интересом гадал, удастся ли им пройти с наветренной стороны другого судна. Всем очень этого хотелось, потому что самолюбие моряка требует, чтобы при встрече с другими судами почетная сторона оставалась за ним. Читатель, однако, легко поймет, что нового командира «Каролины» обуревали при этом чувства, не имеющие ничего общего с профессиональным самолюбием или желанием как можно удачнее сманеврировать.

Каждым нервом своим Уайлдер ощущал, что, возможно, приближается критический момент. Ведь он совершенно не знал ближайших намерений Корсара, а так как того нельзя было обстрелять из форта, он мог бы легко вцепиться в свою добычу на глазах у всего города и овладеть ею, не считаясь с той ничтожной помощью, какая могла быть оказана «Каролине». Позиция пирата оказалась очень выгодной для нападения. «Каролина» и без того была слабым соперником для мощного пиратского судна, а, не ожидающая нападения и не подготовленная, она представляла собой весьма легкую добычу. Нельзя было также ожидать, что хоть один выстрел береговой батареи достигнет цели, ибо суда уже успели отойти на такое расстояние, что ядра оказались бы слишком слабы, а то и вовсе безвредны. Дерзновенность такого шага вполне соответствовала бы славе этого отчаянного разбойника, и теперь осуществление его, по всей видимости, зависело исключительно от прихоти Корсара.

Не приходится удивляться, что наш искатель приключений, находясь во власти этих мыслей и предчувствуя быстрый конец своих новоявленных капитанских полномочий, ожидал развязки с гораздо большим волнением, чем все, кто его окружал. Он подошел к шкафуту и попытался разгадать намерения своих тайных соперников по признакам, знакомым каждому моряку. Но на мнимом работорговце он не заметил ни единого намека на подготовку к отплытию или хотя бы к перемене позиции. Судно стояло на якоре все с тем же глубоким, величавым, но обманчивым спокойствием, которое отличало его в течение всего этого богатого событиями утра. В паутине его оснастки и на длинных вытянутых реях можно было заметить только одного человека — матроса, сидевшего на самом ноке нижнего рея, где он, видимо, что-то чинил. Так как человек этот помещался на наветренной стороне своего судна, то Уайлдеру сразу пришло в голову, что он находится там для того, чтобы в случае надобности забросить на «Каролину» абордажный крюк и сцепить оба корабля. Чтобы предотвратить эту опасность, он тотчас же решил расстроить планы противника. Вызвав лоцмана, Уайлдер сказал ему, что попытка пройти мимо работорговца с его наветренной стороны вряд ли увенчается успехом и что безопаснее будет идти с подветренной.

— Не бойтесь, капитан, не бойтесь, — упрямо возразил лоцман, тем ревнивее блюдя полноту своей власти, что она была весьма кратковременной, и проявляя всю зависть узурпатора к законному государю, которого он временно отстранил от престола. — За меня нечего бояться. Я ведь шатался тут взад и вперед чаще, чем вы переплывали океан, и знаю название каждого подводного камня не хуже, чем городской глашатай знает названия ньюпортских улиц… Держи круче к ветру, паренек, веди на самый ветер, мы вполне можем…

— Судно все содрогается, сэр. Если мы столкнемся с работорговцем, кто станет платить за повреждения?

— Сейчас я отвечаю за все, — упрямо возразил лоцман. — Каждую дырочку, которую я проделаю в ваших парусах, моя жена заштопает иголкой не толще волоса, а руки у нее такие ловкие, словно феи одолжили ей свой наперсток.

— Все это очень красивые слова, а пока что судно сносит и оно теряет ход. Не успеете вы закончить свою похвальбу, как оно окажется в кандалах, словно приговоренный к каторге вор… Эй, парень, брасопь [155] паруса, ворочай рей!

— Да, да! Держи полнее [156]! — подхватил лоцман, который теперь уже не был так уверен в своей правоте, ибо ему стало ясно, что судно держит курс прямо на работорговца. — Держи полный бейдевинд [157], я всегда тебе говорил, полный бейдевинд! Право, не знаю, капитан, но, кажется, мы сможем пройти с подветренной стороны, хотя ветер и изменил направление. Согласитесь, что иначе нам придется лечь на другой галс.

Собственно говоря, ветер стал несколько более благоприятным, хотя немного ослабел. Но так как самые неотесанные люди особенно неохотно признают свои ошибки, то и лоцман старался смягчить свою вынужденную уступку такой оговоркой, которая позволила бы ему сохранить в глазах тех, кто его слушал, репутацию человека, способного предвидеть и предусмотреть любое изменение обстановки.

— Отворачивай от работорговца! — закричал Уайлдер, сменив увещевания на команду. — Отворачивайте от него, сэр, пока еще есть возможность, не то, клянусь…

Он внезапно умолк, ибо взгляд его упал на бледное лицо испуганной Джертред.

— Я тоже считаю, что надо это сделать, так как ветер заходит. Держи круче, парень, под корму судна, что стоит на якоре! Забирай ветра сколько можешь! Пусть задерут лиселя. Работорговец выбирает канат верпа как раз поперек нашего курса. Если на плантациях существуют законы, я за такое дело привлеку его капитана к суду!

— О чем это он? — пробормотал Уайлдер, живо вспрыгнув на пушку, чтобы лучше видеть.

Его помощник указал на подветренную сторону работорговца, где и впрямь по воде хлестал выбираемый канат Наш юный моряк сразу сообразил, в чем дело: Корсар скрытно стоял на шпринге с целью поскорее направить все свои пушки против береговой батареи в случае, если бы пришлось защищаться; а теперь он воспользовался своим выгодным положением, чтобы не дать купцу пройти под ветром. Обстоятельство это вызвало немалое удивление и сотни проклятий у офицеров «Каролины», хотя никто, кроме самого командира, не имел ни малейшего представления об истинной причине того, почему верп был положен поперек их курса. Из всей команды один только лоцман имел причины радоваться. Ведь это он привел судно в такое положение, когда тому одинаково трудно было двинуться в любую сторону. И теперь, если бы в результате труднейшего маневра, который во что бы то ни стало необходимо было выполнить, произошел несчастный случай, у него было бы совершенно достаточное оправдание.

— И беззастенчиво же ведут они себя у самого входа в гавань! — пробормотал Уайлдер, когда он увидел все, что мы сейчас описали — Придется провести судно с наветренной стороны, лоцман. Иного выхода у нас с вами нет.

— За последствия я не отвечаю и беру в свидетели всех находящихся на борту, — ответил тот, напуская на себя оскорбленный вид, но втайне радуясь, что его как будто принуждают сделать то, на чем сам он только что упорно настаивал. — Если рангоут треснет, а такелаж порвется, тут придется звать на помощь суд… Приводи к ветру, парень, и попытайся сделать полуповорот!

Рулевой исполнил приказание. Корабль, ощутив свежий порыв ветра, тяжело привелся к ветру, и паруса за полоскали так, словно взлетела целая стая водяных птиц. Но затем, удержанный рулем, обессилев и потеряв ход, он снова стал спускаться по ветру и боком сближаться с предполагаемым работорговцем, к которому его относил ветер, словно утративший свою силу как раз в ту решающую минуту, когда в нем больше всего нуждались.

Положение «Каролины» понятно будет всякому моряку. Она прошла вперед уже настолько, что была на наветренном траверзе работорговца, но слишком близко к нему и поэтому не могла развернуться в его сторону, опасаясь неминуемого столкновения носом к носу. Ветер был неровный — то налетал порывами, то моментами вовсе замирал. В первом случае высокие мачты «Каролины» изящно склонялись в сторону работорговца, словно посылая ему прощальный привет, но, когда ветер ослабевал, судно тяжело выпрямлялось в прежнее положение, ни на фут не продвигаясь вперед. Однако в результате всех этих движений оно все приближалось и приближалось к своему опасному соседу, и под конец даже последнему юнге стало ясно, что двинуться вперед оно сможет лишь при внезапной перемене ветра, тем более что к тому времени отлив кончился.

Младшие офицеры «Каролины» не стеснялись в выражениях по адресу болвана, из-за которого они оказались в таком нелепом и унизительном положении, а лоцман старался скрыть свою обиду, подчеркнуто громким голосом выкрикивая бесчисленные приказания. Но раж его вскоре сменился полной растерянностью, и матросы в конце концов вовсе перестали выполнять его неясные и противоречивые распоряжения. Между тем, Уайлдер с самым невозмутимым видом скрестил руки на груди и стал неподалеку от обеих пассажирок. Миссис Уиллис пытливо всматривалась в его лицо, стараясь понять характер и размеры опасности, которой они подвергались, если сближение в совершенно спокойном море двух судов, из коих одно стояло на якоре, а другое еле двигалось, вообще могло быть чревато опасностью. Но в лице этом она прочла суровую решимость и ощутила тревогу, хотя в другое время при подобных обстоятельствах она была бы совершенно спокойна.

— Есть у нас причины опасаться чего-нибудь, сэр? — спросила гувернантка, пытаясь скрыть свою тревогу от воспитанницы.

— Я ведь говорил вам, сударыня, что «Каролина» окажется несчастливым кораблем.

Слова эти сопровождались такой горькой усмешкой, что обе женщины усмотрели в ней недоброе предзнаменование. Джертред прижалась к своей спутнице, в которой она издавна привыкла находить опору.

— Но почему команда работорговца не помогает нам благополучно пройти мимо них? — с волнением спросила гувернантка.

— Вы правы: почему бы это? Думаю, что мы их довольно скоро увидим!

— Вы так говорите, молодой человек, и с таким видом, как будто эта встреча нам чем-то угрожает.

— Не отходите от меня, — ответил Уайлдер, сжав губы так, что голос его стал сдавленным. — Что бы ни случилось, держитесь как можно ближе ко мне.

— Выноси бизань-гик круто на ветер! — закричал лоцман. — Спускай шлюпки и отбуксируй нос от его верпа… Стянуть кливер-шкот, набить грота-галс!

Растерянные матросы стояли как вкопанные, не зная, куда бросаться. Одни кричали, что надо делать то-то и то-то, другие так же зычно возражали. Внезапно раздался спокойный, властный голос:

— Молчать на судне!

Сказано это было тоном, в котором звучало полное самообладание и который всегда внушает подчиненным доверие к командиру. Уайлдер стоял на голове шпиля, откуда отлично видел все, что творилось кругом. С одного взгляда он оценил положение «Каролины». В данный момент его глаза были с тревожным вниманием устремлены на невольничье судно — он старался понять, насколько можно было довериться царившему на нем предательскому спокойствию и какую пользу смогут принести какие-либо действия «Каролины». Но неподвижный работорговец казался каким-то заколдованным судном. Среди сложного переплетения его снастей не видно было ни одной человеческой фигуры, кроме упоминавшегося матроса; он продолжал заниматься своим делом так, словно «Каролина» находилась по крайней мере в сотне миль от него. Губы Уайлдера дрогнули в усмешке — горькой или довольной, сказать было трудно, — и он громко скомандовал, чтобы заставить присмиревший экипаж действовать побыстрей:

— Клади паруса на стеньги на всех мачтах!

— Да, — повторил лоцман, — клади все паруса на стеньгу.

— Есть ли на воде шлюпка? — спросил наш искатель приключений.

Дюжина голосов дала утвердительный ответ.

— Спустить в нее лоцмана.

— Это противозаконно! — завопил тот. — Запрещаю слушаться кого-нибудь, кроме меня!

— Швырнуть его в шлюпку! — повторил Уайлдер.

Все так торопливо бросились брасопить реи, что на сопротивление лоцмана никто не обратил внимания. Его живо подхватили два помощника капитана, в воздухе замелькали судорожно болтающиеся руки и ноги, и он очутился в шлюпке, куда его сбросили бесцеремонно, как полено. За ним швырнули фалинь [158], и незадачливый лоцман был предоставлен собственным мыслям.

Тем временем команда Уайлдера была выполнена. Только что широкие полотнища парусов трепетали в воздухе или раздувались, теперь они прижимались к своим мачтам, вынуждая судно отступать с неверно избранного пути. Маневр этот требовал величайшего внимания и исключительной точности, но молодой командир оказался во всех отношениях на должной высоте. Голос Уайлдера звучал спокойно и властно. Казалось, будто все судно, как живое существо, сознает, что судьба его теперь в других и гораздо более опытных руках, чем прежде.

В течение всего времени, потребовавшегося на то, чтобы сдвинуть «Каролину» с места, внимание Уайлдера раздваивалось между его судном и соседним, чье поведение оставалось необъяснимым: оно пребывало в зловещем безмолвии, ни в одном из многочисленных отверстий, через которые команда военного судна может обозревать морскую даль, нельзя было увидеть наблюдателя или уловить хоть один украдкой брошенный взгляд. Матрос на рее продолжал заниматься своим делом, словно ничто другое его не интересовало. Однако само судно очень медленно, почти совсем незаметно, двигалось, как лениво колышущийся на волнах, дремлющий кит, больше отдаваясь течению, чем повинуясь руке человека.

Ничто не ускользнуло от острого взгляда Уайлдера. Он заметил, что, по мере того как «Каролина» отступала, работорговец открывал ей свой борт. Грозные жерла пушек были неизменно направлены на купеческое судно, словно глаза тигра, который, притаившись, следит за каждым движением своей жертвы. Пока оба судна находились так близко друг от друга, залп с пирата мог в любое мгновение разнести в щепы палубу «Каролины». При каждой новой команде, слетавшей с уст нашего искателя приключений, глаза его устремлялись в ту сторону, и он со все возрастающим волнением спрашивал себя, даст ли Корсар экипажу «Каролины» возможность выполнить эту команду. Он отнюдь не был уверен, что и впрямь является единственным командиром «Каролины», пока не увидел, что она избавилась от опасного соседства и благодаря новому расположению парусов вышла на простор, где он мог, наконец, полностью ею распоряжаться.

Убедившись, что течение неблагоприятное, а попутного ветра недостаточно, чтобы идти против него, он велел убрать паруса и стать на якорь.

Глава XIII

Что это такое? Человек или рыба?

Шекспир. Буря

Теперь «Каролина» стояла на расстоянии одного кабельтова [159] от предполагаемого работорговца. Прогнав лоцмана, Уайлдер принял на себя ответственность, которой моряки обычно стараются избегать: если при выходе из порта с кораблем приключится несчастье, страховка теряет силу, а лицо, ответственное за вывод судна, подвергается наказанию. Из дальнейшего нашего рассказа читатель узнает, в какой мере повлияла на столь смелое решение Уаилдера его уверенность, что закон не имеет над ним власти; но с той минуты, когда Уайлдер принял эту меру, ему пришлось отдать «Каролине» все внимание, которое он раньше делил между нею и двумя своими пассажирками. Теперь, когда судно оказалось в безопасности, хоть и временной, и Уайлдер уже не был весь поглощен тревожным ожиданием внезапного нападения, он обрел возможность вернуться к прежнему своему занятию. Успех трудного маневра озарил лицо его чем-то вроде торжества, и он направился к миссис Уиллис и Джертред уверенной походкой человека, сознающего, что отлично вышел из опасного положения, которое потребовало от него как моряка немалого искусства и способностей. Во всяком случае, такой вывод сделала старшая дама, когда заметила его сияющий взгляд и возбужденный вид, хотя младшая, может быть, судила о его побуждениях более снисходительно. Обе, однако, даже не подозревали истинной причины скрытой радости Уайлдера, ибо в данный момент его одушевляло чувство более благородное, чем они могли вообразить.

Какова бы ни была причина его радости, но едва лишь Уайлдер убедился, что «Каролина» мирно покачивается па якоре и что от него лично пока больше ничего не требуется, как он тотчас же стал искать предлога возобновить беседу, которая до того протекала несколько вяло и так часто прерывалась. Миссис Уиллис внимательно разглядывала соседнее судно, по-прежнему безмолвное и неподвижное, и отвела от него взгляд лишь тогда, когда молодой моряк подошел к ней совсем близко. Она заговорила первая.

— На том судне какая-то удивительная команда — ее не видно и не слышно! — воскликнула гувернантка, и в голосе ее прозвучало изумление.

— Его можно было бы принять за призрак, если бы они вообще существовали!

— О, это превосходно построенное и отлично оснащенное судно!

— Скажите, я ошиблась или действительно была опасность столкновения?

— Некоторая опасность этого действительно была, но сейчас все хорошо.

— За что мы должны быть благодарны вашему искусству. Вы так быстро и ловко вывели нас из опасного положения, что это как бы противоречит всем вашим же мрачным предсказаниям.

— Я отлично сознаю, что мое поведение могло показаться неблаговидным, но…

— … вы считали, что не грех потешиться над робостью трех легковерных женщин, — с улыбкой подхватила миссис Уиллис. — Ну вот, вы позабавились и теперь, пожалуй, даже пожалеете нас за то, что почитается природным несовершенством женского ума.

И гувернантка посмотрела на Джертред с таким выражением, будто хотела сказать, что жестоко было бы шутить над тревогой, которую испытывает столь юное и невинное существо. Взор Уайлдера тоже обратился к девушке, и он ответил с самым искренним желанием убедить собеседницу:

— Со всей честностью порядочного человека, сударыня, скажу вам, что продолжаю держаться того же мнения, какое уже выражал.

— Насчет ватервулингов и брам-стеньг?

— Нет, нет, — прервал ее молодой моряк со смехом и в то же время густо краснея, — дело, может быть, совсем не в этом. Но, повторяю, ни матери своей, ни жене, ни сестре я бы не позволил стать пассажиркой «Королевской Каролины».

— Ваши взгляд, голос и честное выражение лица странно противоречат вашим словам, молодой человек, и если ваша искренность внушает доверие, то речи ваши не дают даже тени основания для этого. Пожалуй, мне следовало бы стыдиться такой слабости, но должна сознаться, что мне как-то не по себе от загадочного спокойствия, которое как будто навеки снизошло на тот корабль. Может быть, это оттого, что судно невольничье? Но точно ли это работорговец?

— Во всяком случае, корабль очень красивый! — вскричала Джертред.

— Очень, — согласился Уайлдер.

— Там на одной рее все время сидит человек, словно завороженный своей работой, — продолжала миссис Уиллис, задумчиво подпирая рукой подбородок и не спуская глаз с работорговца. — За все то время, что нашим судам угрожало столкновение, этот матрос не бросил в нашу сторону даже беглого взгляда. Он похож на единственного живого человека в уснувшем городе, ибо насколько мы можем судить, около него нет ни единой человеческой души.

— Может быть, его товарищи спят, — заметила Джертред.

— Спят! В такой день и час моряки не спят! Скажите, мистер Уайлдер, вы, как моряк, должны это знать: разве у команды в обычае спать, когда другое судно находится так близко, что оба корабля, можно сказать, едва не касаются друг друга?

— Конечно, нет.

— Я так и думала. Ведь я не совсем невежда в делах, касающихся вашей смелой, доблестной и благородной профессии, — продолжала гувернантка. — Как вы думаете, если бы мы столкнулись с работорговцем, его команда отнеслась бы к этому столь же безразлично?

— Думаю, что нет.

— Во всем этом деланном спокойствии есть нечто наводящее на самые мрачные подозрения. После того как это судно пришло в порт, кто-нибудь из его команды сходил на берег?

— Да.

— Я слыхала, что летом вблизи побережья видели судно под фальшивым флагом и торговые суда подвергались нападению и грабежу, а пассажиры — насилию. Ходили такие слухи, что знаменитому Корсару надоело совершать свои злодеяния у испанских берегов и что в Карибском море недавно видели судно, которое, как можно предполагать, принадлежит этому отчаянному пирату!

Уайлдер не ответил. Глаза его, пристально, но почтительно смотревшие прямо в глаза собеседницы, опустились, и он, казалось, ждал новых расспросов. На минуту гувернантка задумалась. Потом выражение лица ее изменилось — видимо, возникшие у нее подозрения были слишком легковесны, чтобы развивать их без дальнейшего и более основательного подтверждения.

— Впрочем, ремесло работорговца само по себе достаточно дурно, а судно это, к сожалению, по всей видимости действительно невольничье, так что незачем приписывать ему что-либо еще более дурное. Но все же я хотела бы знать причину вашего странного убеждения, мистер Уайлдер!

— Я не могу дать ему лучшее объяснение, сударыня. Если моя манера выражаться вас не убедила, значит, мне не удалось осуществить свое намерение, но оно, во всяком случае, было вполне искренним.

— А ваше присутствие здесь не уменьшило риск?

— Уменьшило, но не свело на нет.

До сих пор Джертред слушала их безучастно, не вмешиваясь в разговор. Теперь же она порывисто и даже нетерпеливо повернулась к Уайлдеру и, покраснев, спросила его с улыбкой, которая могла бы вызвать на откровенность и более черствого человека:

— Вам запрещено сказать больше?

Молодой капитан помедлил — вероятно, не столько для того, чтобы выбрать подходящие слова, сколько желая подольше смотреть на дышащее чистосердечием лицо девушки. Его смуглое лицо тоже покраснело, а глаза заблестели от радости. Но тут он вспомнил, что слишком задержался с ответом, и произнес:

— Я убежден, что могу смело довериться вам.

— Не сомневайтесь, — ответила миссис Уиллис. — Мы вас не предадим ни в коем случае.

— Предадите! За себя, сударыня, я ничуть не беспокоюсь. Если вы подозреваете меня в этом, то вы ко мне несправедливы.

— Мы не подозреваем вас ни в чем недостойном, — поспешно вмешалась Джертред, — но… мы боимся за самих себя.

— Тогда я избавлю вас от тревоги хотя бы ценой…

Тут он услышал слова, с которыми один из его помощников обратился к другому и которые заставили его вновь обратить внимание на соседнее судно.

— На работорговце вдруг догадались, что он построев не для того, чтобы красоваться под стеклянным колпаком на диво бабам и ребятам! — прокричал первый помощник достаточно громко, чтобы его услышали на баке, где тот, к кому он обращался, был занят каким-то своим делом.

— Да, да, — раздался ответ. — Они увидели, что мы движемся, и вспомнили, что и им тоже пора отправляться. Вахта у них на борту — как солнце в Гренландии: полгода на палубе, полгода в кубрике [160].

Эта шутка была, как всегда, встречена всеобщим смехом, и матросы принялись отпускать замечания в таком же духе, держась, однако, в присутствии начальства несколько более почтительного тона.

Тем временем Уайлдер не спускал глаз с мнимого работорговца. Человек, сидевший на грот-рее, исчез, и теперь на противоположном его конце преспокойно сидел другой матрос: в одной руке он держал конец снасти, видимо, намереваясь продернуть ее куда следовало. С первого же взгляда Уайлдер узнал в нем Фида, который настолько оправился после опьянения, что мог чувствовать себя на этой головокружительной высоте так же уверенно, как на твердой земле.

Лицо Уайлдера, еще за миг перед тем разрумянившееся от приятного волнения и сиявшее радостью от зарождавшегося доверия, теперь сразу помрачнело и стало замкнутым. Миссис Уиллис, не упустившая из виду ни малейшей перемены в выражении его лица, возобновила прежний разговор с того самого места, на котором он счел нужным прервать его.

— Вы сказали, что избавите нас от тревоги даже ценою…

— … жизни своей, сударыня, но не чести.

— Джертред, теперь мы можем уйти к себе в каюту, — заметила миссис Уиллис холодным и недовольным тоном, в котором, к разочарованию, примешивалось раздражение человека, считающего, что над ним посмеялись.

Джертред, так же как ее гувернантка, смотрела в сторону несколько отчужденным взглядом, но глаза ее сияли и лучились все-таки более мягко и в них было меньше суровости. Проходя мимо безмолвного Уайлдера, обе они сухо кивнули ему, и наш искатель приключений остался на шканцах в полном одиночестве.

Пока его команда свертывала канаты в бухту [161] и драила палубу, он, погруженный в задумчивость, стоял, опустив голову, у той части судна, которую добрейшая контр-адмиральская вдова столь странным образом путала с прямо противоположной. Под конец размышления его прервал звук, очень напоминавший всплески легкого весла. Полагая, что это какой-нибудь докучный гость с берега, он поднял голову и устремил за борт недовольный взгляд.

Футах в десяти от «Каролины» качалась на волнах лодочка — одна из тех, какими пользуются рыбаки в бухтах и мелководьях американского побережья. Она подплыла так осторожно, что ее не сразу можно было заметить. В ней находился всего один человек. Он сидел спиной к «Каролине» и, казалось, приплыл в эти места по делу, обычному для владельцев подобных лодок.

— Ты, приятель, верно, хочешь поймать руль-рыбу, что заплываешь под самую мою корму? — спросил Уайлдер. — В бухте, говорят, полно великолепных окуней и других чешуйчатых джентльменов, и ловить их куда прибыльнее.

— Поймать то, что ловишь, всегда прибыльно, — ответил тот, повернув голову, и Уайлдер тотчас же узнал хитрые глаза и насмешливую гримасу Боба Бланта, как назвал себя его неверный союзник.

— Ах, вот оно что! Ты, значит, смеешь показываться мне на глаза в местах, где глубина — пять саженей, и это после гнусной проделки, на которую ты решился…

— Тс-с, благородный капитан, не шумите! — прервал его Боб, предостерегающе подняв палец, чтобы напомнить Уайлдеру, что их разговор может быть услышан. — Незачем созывать всю команду, чтобы помочь нам договориться. За что же это я впал у вас в немилость, капитан?

— Как за что, бездельник! Разве ты не получил деньги, взявшись так расписать дамам это судно, что, как ты сам выразился, они скорее предпочтут заночевать на кладбище, чем сесть на «Каролину»?

— Разговор вроде этого у нас как будто и впрямь был, капитан, но вы позабыли одну половину наших условий, а я — другую. Такому опытному мореплавателю, как вы, нечего втолковывать, что целое состоит из двух половин. Неудивительно поэтому, что сделка наша не состоялась!

— Как! К вероломству ты еще добавляешь ложь! Каких же своих обязательств я не выполнил?

— Каких? — переспросил мнимый рыбак, беззаботно забрасывая удочку, щедро уснащенную, как заметил зоркий взгляд Уайлдера, свинцом, но совершенно лишенную столь существенного приспособления, как крючок. — Каких, капитан? А как же такой пустячок, как вторая гинея?

— Она полагалась тебе уже за конченое дело, а не вперед, как та, что я дал раньше.

— Ах, вот вы и подсказали мне нужное слово! Я решил, что впереди ждать нечего, и дела не закончил.

— Не закончил, негодяй ты этакий! Да ты и вовсе не начинал того, что так пылко клялся довести до конца!

— Ну, теперь вы, хозяин, взяли неверный курс: хотите попасть на полюс, а держите на восток. Я самым добросовестным образом выполнил половину обещанного и — сами должны признать — получил половину вознаграждения.

— Нелегко тебе будет доказать, что ты сделал хотя бы это.

— А ну-ка, заглянем в судовой журнал. Я завербовался подняться на холм до жилья бравой адмиральской вдовы и там внести кое-какие поправки в высказанные мною взгляды, какие именно — нам с вами повторять незачем.

— А ты этого не сделал. Ты сделал все шиворот-навыворот — наплел им как раз обратное.

— Верно.

— Верно, мерзавец! По справедливости тебя следовало бы хорошенько отделать линьками!

— Ну вот, целый шквал слов! Если судно пойдет у вас вихляться, как ваши мысли, капитан, ваше плавание на юг окажется не очень-то удачным. Как по-вашему, не проще ли такому старому человеку, как я, немножко соврать, чем карабкаться на такой высокий и крутой холм? По чистой правде говоря, больше половины дела я выполнил, когда предстал пред очи доверчивой вдовицы. А там уж я порешил отказаться от второй половины вознаграждения и принять даяние от другой стороны.

— Негодяй! — вскричал Уайлдер, ослепленный яростью. — Теперь тебя не защитит и возраст! Эй, кто там есть? Спустить шлюпку и доставить на борт того старика в лодке! Пусть вопит. Мне с ним надо свести кое-какие счеты, и без шума тут все равно не обойдется.

Помощник, отозвавшийся на этот приказ, вскочил на поручни и оттуда увидел добычу, которой ему было велено овладеть. Не прошло и минуты, как он с четырьмя матросами уже огибал в шлюпке нос «Каролины», чтобы выйти на ту сторону, где находилась его цель. Человек, назвавшийся Бобом Блантом, два-три раза взмахнул веслами, и шлюпка его вырвалась на двадцать — тридцать саженей вперед; там он остановился, усмехаясь, словно радовался успеху своей хитрости, нисколько не страшась ее последствий. Но, как только перед ним показалась шлюпка с «Каролины», он всерьез принялся работать своими сильными руками и вскоре убедил зрителей, что поймать его будет не так-то легко.

Сначала было неясно, куда направляется беглец, ибо он все время делал внезапные стремительные повороты и круги и сбивал с толку преследователей, ловко и легко маневрируя. Но, устав от этой забавы или, может быть, опасаясь, как бы не иссякли его силы, которые он пускал в ход с таким искусством, он в скором времени устремился по прямой линии к пирату.

Теперь началась действительно серьезная, яростная погоня под крики и одобрительные хлопки наблюдавших за ней моряков. Некоторое время исход казался сомнительным; но, хотя корабельная шлюпка несколько отстала, она в конце концов все же начала догонять рыбачью лодку. Однако лодка юркнула под корму работорговца, заслонившись его корпусом от «Каролины». Преследователи тотчас же бросились за ней, и матросы с «Каролины» принялись с громким хохотом лезть на снасти, чтобы получше разглядеть то, что должно было произойти. Но ничего не увидели, кроме воды и — вдалеке — островка с его маленьким укреплением. Через несколько минут команда корабельной шлюпки повернула в обратном направлении, возвращаясь медленно, словно потерпела неудачу. Весь экипаж «Каролины» столпился у борта, чтобы узнать, чем же кончилось приключение: даже обе пассажирки, заслышав шум, вышли из своей каюты на палубу. Но, вместо того чтобы с обычной словоохотливостью моряков ответить на расспросы товарищей, команда шлюпки озадаченно молчала. Офицер поднялся на палубу, не вымолвив ни слова, и тотчас же направился к капитану.

— Лодочка оказалась для вас слишком быстроходной, мистер Найтхед,

— спокойно заметил Уайлдер, который не сходил с места за все время погони.

— Так точно, сэр. Вы знаете этого человека?

— Не слишком хорошо. Знаю только, что он негодяй.

— Да, уж наверно, раз он из породы чертей.

— Не поручусь, что это так, но излишней честностью, которую можно сбросить в море, как балласт, он не страдает. А что с ним произошло?

— Такой вопрос легко задать, но не так-то просто ва него ответить. Во-первых, он хоть и седой старик, но лодка его словно по воздуху летела. Мы отстали от него на какую-нибудь минуту, ну на две, а когда очутились у того борта работорговца, — ни лодчонки, ни рыбака!

— Он, наверно, обогнул его нос, пока вы обходили корму.

— Значит, вы его видели?

— Признаюсь, нет.

— Не мог он этого сделать, сэр. Мы вырвались так далеко вперед, что имели возможность обозреть оба борта работорговца. К тому же, люди на том судне ничего о нем не знают.

— Вы видели его команду?

— Только одного человека. Похоже, что там на борту больше никого нет.

— А чем он занимался?

— Сидел на руслене [162] и как будто дремал. Ленивое это судно, сэр, и, видимо, стоит своим владельцам больше, чем приносит.

— Может быть, и так. Ладно. Значит, негодяй ускользнул… Мистер Иринг, с моря как будто начинает дуть ветер. Поставим-ка мы опять наши паруса и будем готовы принять его. Хорошо бы увидеть закат солнца в море!

Помощники и вся команда усердно принялись за дело, но, пока снова развертывались и подставлялись ветру паруса, удивленные матросы задали немало недоуменных вопросов своим товарищам на шлюпке и получили немало весьма торжественно звучавших ответов. Между тем, Уайлдер обернулся к миссис Уиллис — она тоже присутствовала при его разговоре с помощником.

— Вот видите, сударыня, — сказал он, — путешествие наше начинается не без дурных предзнаменований.

— Когда на вас, непостижимый молодой человек, находит ваша странная искренность, я начинаю вам верить и убеждаюсь, что мы поступили неразумно, доверившись океану на этом судне. Но, когда для подкрепления своих слов вы намекаете на какие-то таинственные обстоятельства, это лишь поддерживает во мне решимость плыть на нем дальше.

— Людей на шпиль! — закричал Уайлдер, бросив на собеседницу взгляд, который словно говорил: «Раз уж вы так смелы, то не сомневайтесь — вам представится возможность доказать свою смелость». — Людей на шпиль! Испытаем ветер еще раз и выведем судно в открытое море дотемна!

Тотчас же раздался стук вставляемых в шпиль вымбовок и протяжное пение матросов, и снова началась трудная работа — подъем тяжелого якоря со дна моря. Через несколько минут «Каролина» освободилась от уз, приковывавших ее к месту.

С океана подул свежий ветер, насыщенный соленой влагой. Он налетел на развернутые трепещущие паруса, и судно словно поклонилось желанному гостю. Затем после этого низкого поклона оно плавно поднялось, и послышалась сладостная для моряка музыка — певучий свист ветра в снастях и парусах. Эти долгожданные звуки и свежесть ветра придали сил матросам. Якорь был поднят, поставленные паруса забрали ветер, и не прошло десяти минут, как нос «Каролины» уже пенил волны.

Теперь Уайлдер взял на себя задачу провести судно между островами Канноникат и Род. Ответственность была велика, но, на его счастье, фарватер оказался достаточно широким, а ветер перешел на столько румбов к востоку, что теперь представлялась благоприятная возможность сразу взять прямой курс, сделав перед этим несколько галсов. Но такой маневр неизбежно ставил Уайлдера перед необходимостью либо пройти очень близко от Корсара, либо пожертвовать многими благоприятными обстоятельствами. Он не стал колебаться. Когда настало время, он скомандовал поворот оверштаг [163], и нос судна был теперь направлен прямо ко все еще неподвижному и как будто безучастному работорговцу.

На этот раз «Каролина» приблизилась к нему более удачно. Ветер не спадал, и команда вела корабль, как искусный наездник правит горячим скакуном.

Однако, пока они проходили мимо работорговца, на бристольском судне не было ни одного человека, который не следил бы затаив дыхание за этим маневром. У каждого была на то своя скрытая причина. Матросы все больше дивились на странное судно; гувернантка и ее воспитанница сами не понимали, почему испытывают такое волнение, а что касается Уайлдера, то он слишком хорошо знал, какому риску подвергаются в данном случае все, кроме него самого. Как и раньше, матрос у штурвала собирался было потешить свое морское самолюбие и пройти с наветренной стороны, но, хотя сейчас это спокойно можно было сделать, он получил совсем другую команду.

— Проходите у работорговца с подветренной стороны, — повелительно сказал Уайлдер.

Вслед за этим молодой капитан подошел к борту и стал внимательно вглядываться в судно, к которому они приближались. «Каролина» горделиво плыла, словно гоня перед собой ветер, но единственным звуком, долетавшим до нее с работорговца, был шелест этого ветра в его снастях. На нем не видно было ни души. Когда оба судна совсем поравнялись, Уайлдер уже подумал, что и тут мнимое невольничье судно не подаст никаких признаков жизни Однако он ошибся. Стройный, подвижный человек в форме морского офицера вскочил на гакаборт и в знак приветствия помахал ему треуголкой. Ветер отбросил назад светлые волосы этого человека, открыл его лицо, и Уайлдер узнал Корсара.

— Как вы полагаете, сэр, ветер удержится? — крикнул Корсар, изо всех сил напрягая голос.

— Он начинает свежеть и будет устойчивым, — ответил Уайлдер.

— Рассудительный моряк своевременно оторвался бы от берега. По-моему, в этом ветре есть определенный вест-индский привкус.

— Вы думаете, к югу он будет свежее?

— Да. Но, если вы будете держаться круто к ветру, все обойдется благополучно.

Теперь «Каролина» уже миновала работорговца и, обогнув его нос, шла к ветру своим курсом. Человек на гакаборте еще раз махнул на прощанье фуражкой и исчез.

— Возможно ли, что такой человек торгует живымн людьми? — воскликнула Джертред, когда оба перекликавшихся голоса смолкли.

Не получив ответа, она обернулась к своей спутнице. Гувернантка стояла словно завороженная, глаза ее были устремлены в пространство; они не изменили направления и после того, как незнакомец уже скрылся из виду. Джертред взяла ее за руку и повторила вопрос, и тут миссис Уиллис очнулась. Растерянно проведя рукой по лбу, она заставила себя улыбнуться и сказала:

— Встреча с кораблем и всякое новое морское путешествие всегда вызывают во мне воспоминания о далеком прошлом, дитя мое. Но человек, что показался наконец на невольничьем судне, право, выглядит не совсем обыкновенным!

— Для работорговца и впрямь необыкновенным!

Миссис Уиллис на мгновение опустила голову на руку, затем повернулась к Уайлдеру. Молодой моряк стоял рядом и с интересом наблюдал за выражением ее лица.

— Скажите, молодой человек, то был командир работорговца?

— Да.

— Вы его знаете?

— Мы встречались.

— А зовут его? ..

— Командир корабля. Другого имени я не знаю.

— Джертред, пойдем в каюту. Когда земля скроется из виду, мистер Уайлдер будет так добр, что известит нас об этом.

Молодой капитан поклонился, и дамы удалились. «Каролине» предстояло теперь выйти в открытое море. Уайлдер принял все меры, чтобы это произошло как можно скорее, тем не менее он сотни раз оборачивался, украдкой бросая взгляд на судно, оставшееся позади. Оно все стояло на якоре, такое же красивое и неподвижное.

Все старания молодого капитана, а также его большое мореходное искусство привели к тому, что бристольский купец несся по волнам с предельной быстротой. Прошло немного времени, и с обоих бортов уже не видно было земли; лишь сзади в голубоватой дымке еще виднелись острова. Пассажирок пригласили на палубу бросить прощальный взгляд на удаляющиеся берега, офицеры принялись за необходимые измерения. Перед наступлением темноты Уайлдер взобрался на грот-марс с подзорной трубой в руках и долго с тревогой разглядывал гавань, которую только что оставил. Но, когда он спустился, взгляд его и выражение лица стали гораздо спокойнее. На губах играла победная улыбка, слова команды звучали ясно и бодро. Старые матросы смотрели, как их судно разрезает волны, и уверяли, что «Каролина» еще никогда не шла так быстро. Помощники капитана бросили лаг [164], и оба одобрительно кивнули головой — корабль шел необыкновенно быстрым ходом. Словом, все на борту были довольны и веселы, ибо полагали, что плавание началось весьма благоприятно и можно надеяться, что закончится оно быстро и удачно. Затем солнце опустилось в море, на мгновение озарив безграничный простор холодной и мрачной стихии, и над беспредельной гладью океана стала сгущаться ночная мгла.

Глава XIV

Бывал ли день ужасней и славнее?

Шекспир, Макбет

Первая ночная вахта не принесла перемен. Уайлдер явился к пассажиркам в отличном настроении и с тем веселым выражением, которое появляется на лице любого морского командира, когда он удачно отошел от берега и судно его счастливо плывет по вольному бездорожью бездонной океанской пучины. Теперь он уже не говорил об опасности путешествия, а, напротив, старался изгладить из памяти обеих дам свои прежние речи, оказывая им бесчисленные знаки внимания. Миссис Уиллис уступила его столь явным усилиям рассеять их опасения, и посторонний наблюдатель, не знавший, что произошло между ними раньше, мог бы подумать, что эта сидящая за вечерним столом компания — просто спокойная и довольная группа путешественников, для которых плавание началось при самых счастливых предзнаменованиях.

И все же по временам гувернантка так вопросительно поглядывала на нашего искателя приключений, что ее взгляд и слегка сдвинутые брови выдавали скрытое беспокойство. Она слушала веселые шутки и рассказы молодого моряка со снисходительной, хоть и несколько грустной улыбкой, словно его юношеское воодушевление, скрашенное характерным, подлинно морским юмором, вызывало в ее памяти близкие сердцу, но печальные образы. В оживлении Джертред не было никакой примеси грусти. Ей предстояло вернуться домой, к любимому и любящему отцу, и при каждом свежем порыве ветра она всем существом своим ощущала, что позади осталась еще одна из разделяющих их скучных морских миль.

За эти недолгие, но приятные часы молодой человек, столь необычным образом оказавшийся капитаном бристольского купца, предстал девушке в совсем ином свете. Хотя речь его отличалась откровенной мужественностью моряка, она была в то же время не лишена изысканности, свойственной человеку воспитанному. Часто при шутках его Джертред старалась сдержать улыбку, и от этого на щеках девушки появлялись ямочки, словно легкий ветер рябил прозрачную гладь родника; а раза два, когда Уайлдер вставлял в разговор неожиданное и особенно забавное замечание, она заливалась веселым смехом.

После часа дружеской беседы на корабле ледяная оболочка, в которую так часто бывают заключены лучшие человеческие чувства, нередко тает быстрее, чем после многих недель вежливых церемоний на суше. Пусть тот, кто в этом сомневается, лучше подвергнет сомнению свою собственную способность к дружескому общению с другими людьми. Нам кажется, что человек, затерянный среди океанской пустыни, яснее понимает, насколько его счастье зависит от других. Он поддается чувствам, над которыми подшучивал в суете и рассеянности безопасной жизни на берегу: его радует и подбодряет симпатия тех, кто находится в таком же положении, как и он. Общность риска создает и общность интересов, из чего бы ни складывались эти интересы. Подлинный философ, может быть, добавит, что каждому путешественнику ясно, насколько обстоятельства и судьба его спутника тождественны с его собственными, и благодаря этому сходству они приобретают цену и в его глазах. Но, даже если это умозаключение правильно, провидение, к счастью, создало многих представителей рода человеческого такими, что это низменное чувство остается скрытым в глубине наших душ; во всяком случае, ни одного из трех человек, проведших вечерние часы за столом на борту «Королевской Каролины», нельзя было причислить к подобным эгоистам. Здесь они, казалось, совершенно забыли, что разговор, положивший начало их знакомству, вызвал между ними натянутость и недоверие; если же о нем и вспоминали, то таинственность всех обстоятельств и участие, которое проявил к ним молодой человек, вызывали еще больший интерес к нему обеих женщин.

Пробило восемь склянок [165], и не успели трое собеседников отдать себе отчет, что время уже позднее, как раздался грубый, хриплый голос, созывавший людей на новую вахту.

— Начинается вторая ночная вахта, — с улыбкой сказал Уайлдер, заметив, что при этих непонятных ей звуках Джертред вздрогнула, как робкая лань, заслышавшая зов охотничьего рога. — У нас, моряков, голоса не всегда благозвучные, как вы сейчас легко могли судить. Впрочем, здесь, на «Каролине», найдутся уши, для которых этот голос еще менее приятен.

— Вы имеете в виду спящих? — спросила миссис Уиллис.

— Я имею в виду тех, кто сейчас пойдет на вахту. Для матроса нет ничего слаще сна: это ведь самая непрочная из доступных ему радостей. С другой стороны, для командира нет ничего вероломнее сна.

— Но почему для командира сон не так приятен, как для простого матроса?

— Потому что даже во сне он отвечает за людей и судно.

— Вы молоды для такой ответственности, мистер Уайлдер.

— На морской службе все стареют преждевременно.

— Так почему бы вам не бросить эту службу? — быстро спросила Джертред.

— Бросить! — задумчиво повторил он, пристально глядя на девушку и словно медля с ответом. — Для меня это все равно, что отказаться от воздуха, которым я дышу.

— И давно вы так преданы своей профессии? — спросила миссис Уиллис, снова переводя взгляд с простодушного личика своей воспитанницы на молодого человека.

— У меня есть подозрение, что я и родился на море.

— Подозрение? Но вы же, конечно, знаете, где родились?

— Все мы основываем свое знание об этом немаловажном событии на свидетельствах других, — с улыбкой ответил Уайлдер. — Мои первые воспоминания связаны с океаном, и мне даже как-то трудно считать себя сухопутным существом.

— Но вам, по крайней мере, повезло с теми, кто опекал вас с детских лет и заботился о вашем воспитании?

— О да! — горячо ответил он. Затем, на миг закрыв лицо руками, молодой моряк встал и добавил с грустной улыбкой: — А теперь меня призывают мои последние обязанности за эти сутки. Не хотите ли посмотреть на ночное море? Такой искусный и мужественный моряк, как вы, не может лечь спать, пока не убедится, какова погода.

Гувернантка взяла предложенную ей руку, и они, погруженные каждый в свои мысли, молча поднялись по ступенькам. Джертред, как всегда простодушная и веселая, поднялась вслед за ними, и вскоре все трое оказались у подветренного борта шканцев.

Ночь была не столько темна, сколько туманна. В небе светила яркая полная луна, но теперь она плыла за пеленой темных туч, слишком густых для того, чтобы их мог пронизать ее отраженный свет. Лишь местами, там, где облачный покров был реже, пробивался беглый луч, озаряя воду, словно неясное мерцание далекого факела. Ветер был свежий и притом восточный; длинные полосы сверкающей пены шли друг за другом, и от них вода казалась даже более светлой, чем небо. Была довольно сильная бортовая качка, и каждый раз, когда судно врезалось в нарастающую волну, кверху взлетал широкий полумесяц пены, словно море прыгало от радости на всем пути корабля. Но, хотя погода была благоприятная, ветер не совсем противный, а небо скорее пасмурное, чем угрожающее, этот неясный (а с точки зрения не моряка, даже неестественный) свет делал весь пейзаж каким-то особенно опустошенным и диким.

Выйдя на палубу, Джертред вздрогнула, и у нее вырвалось приглушенное восторженное восклицание. Темные волны вздымались и опадали на горизонте, где главным образом и разливался этот казавшийся сверхъестественным свет, и даже миссис Уиллис глядела на них с ощущением глубокой беспомощности. Но Уайлдер смотрел на все так, словно перед его глазами расстилалось безоблачное небо, — для него в этой картине не было ничего нового, ужасного или чарующего. Совсем иначе вела себя его более юная и восторженная спутница. Когда улеглось первое чувство благоговейного страха, она воскликнула, охваченная пылким восторгом:

— Одна такая ночь вознаграждает за целый месяц заключения на корабле! Как вы, должно быть, наслаждаетесь такими картинами, мистер Уайлдер, — ведь вы можете постоянно любоваться ими!

— Да, конечно, они могут доставлять удовольствие. Хотел бы я только, чтобы ветер немного переменился. Не нравится мне это небо и затуманенный горизонт да и ветер, который так упорно дует с востока.

— Судно идет очень быстрым ходом, — спокойно возразила миссис Уиллис, заметив, что молодой человек говорит не думая, и опасаясь, как бы его слова не испугали ее воспитанницу. — Если мы все время будем идти своим курсом, то можно надеяться на скорый и благополучный конец путешествия.

— Конечно! — вскричал Уайлдер, понявший свою неосторожность. — Вы совершенно правы. Мистер Иринг, ветер становится слишком сильным, уберите брамсели. Если этот восточный ветер начнет отклоняться к югу, нам нужно будет выйти как можно дальше в открытое море.

Помощник ответил с должным почтением и, в свою очередь оглядев небо и горизонт, пошел отдавать команду. Покуда матросы на реях убирали паруса, женщины отошли в сторону, предоставив молодому капитану без всяких помех заниматься своим делом. Но Уайлдер отнюдь не считал, что судно требует сейчас его особого внимания, и, едва отдав распоряжение, совершенно, казалось, позабыл, что отдал его. Он стоял все на том же месте, где его впервые поразил вид моря и неба, и продолжал внимательно наблюдать за поведением стихий, особенно же за направлением ветра, который хотя и не был штормовым, но все же налетал на паруса резкими внезапными порывами. После долгого наблюдения молодой моряк что-то пробормотал и принялся быстро шагать взад и вперед по палубе. Однако временами он вдруг ненадолго останавливался, снова устремлял взор на ту часть горизонта, откуда налетали порывы ветра, как будто не доверяя погоде, и старался пронизать взглядом ночной мрак, чтобы рассеять какие-то тяжелые сомнения. Наконец он совсем остановился у одного из концов узкой дорожки, по которой ходил взад и вперед. И, когда глаза его уставились вдруг на какую-то очень далекую точку в океане, в части горизонта, совершенно противоположной той, куда он смотрел перед тем, миссис Уиллис и Джертред, стоявшие неподалеку, отчетливо прочли на его лице тревогу.

— Есть основания не доверять погоде? — спросила гувернантка, ибо Уайлдер так долго не отрывал глаз от этой точки, что она встревожилась.

— При таком ветре, как этот, на подветренной стороне не увидишь указаний на погоду.

— На что же вы так пристально смотрите?

Уайлдер поднял руку и хотел уже что-то сказать, но передумал.

— Мне просто показалось! — пробормотал он и, повернувшись, еще быстрее заходил по палубе.

С удивлением и затаенной тревогой следили собеседницы капитана за его необычными и будто бессознательными движениями. Глаза их, обращенные к подветренной стороне, блуждали по простору волнующегося моря, но не видели ничего, кроме вздымающихся валов, увенчанных сверкающими гребнями пены, что делало эту водную пустыню еще более мрачной и грозной.

— Мы ничего не видим, — сказала Джертред, когда Уайлдер снова остановился и устремил глаза в пространство.

— Смотрите! — ответил он, указывая пальцем. — Разве там ничего нет?

— Ничего.

— Смотрите в море, туда, где соприкасаются небо и вода, вдоль полосы туманного света, где волны вздымаются, как холмы… Ну вот, они опять опустились, и я вижу, что глаза меня не обманули. Клянусь небом, это судно!

— Парус! — раздался голос с грот-мачты. Крик этот прозвучал для нашего искателя приключений словно карканье зловещей птицы.

— С какой стороны? — резко спросил он.

— С подветренной, сэр! — изо всех сил закричал наблюдатель. — Это судно, идущее в крутой бейдевинд, но в течение целого часа оно было больше похоже на туманное пятно, чем на судно.

— Он прав, — пробормотал Уайлдер. — И все же очень странно, что здесь появилось судно.

— Но ведь и мы здесь. Почему же это странно?

— Почему? — переспросил молодой человек, глядя на миссис Уиллис, но явно не видя ее. — Говорю вам, странно, что он появился здесь. Я предпочел бы, чтоб он был где-нибудь в другом месте или шел на север.

— Вы опять ничего не объясняете. Неужели нам все время придется выслушивать от вас зловещие намеки без всяких объяснений? — продолжала гувернантка. — Или вы думаете, что мы совсем уж ничего не способны понять в морском деле. Но ведь вы еще и не попытались нам объяснить, а уже сделали свои выводы. Попробуйте, может быть, мы вас приятно разочаруем.

Уайлдер слегка усмехнулся и поклонился, словно показывая, что вполне заслужил упрек; впрочем, он не стал входить ни в какие объяснения, а только снова обратил свой взгляд туда, где, как сообщил наблюдатель, показался странный парус. Женщины смотрели туда же, но снова ничего не увидели. Джертред вслух выразила свою досаду, и молодой человек наконец сжалился над ней.

— Вы видите полосу туманного света вон там? — сказал он, снова указывая пальцем в пространство. — Там облака слегка рассеялись, но брызги морской пены заслоняют от нас прояснившееся место. Оснастка корабля выглядит на фоне неба как тончайшая паутина. И все же можно разглядеть все благородные пропорции трехмачтового судна.

С помощью его подробных объяснений Джертред под конец разглядела очертания судна, и вскоре ей удалось дать верное направление и взгляду гувернантки. Разобрать нельзя было ничего, кроме этих смутных очертаний, которые Уайлдер так верно сравнил с паутиной.

— Да, похоже на корабль! — сказала миссис Уиллис. — Только он очень далеко.

— Гм! Жаль, что не еще дальше! Я хотел бы, чтобы он был где угодно, только не здесь.

— Но почему же не здесь? Есть у вас причины опасаться, что именно в этом месте нас подстерегает враг?

— Нет. И все же не нравится мне его положение. Дай бог, чтобы он шел на север!

— Это, верно, какое-нибудь судно из Нью-Йоркскою порта, идущее на острова его величества в Карибское море?

— Нет, — сказал Уайлдер, покачав головой. — Ни одно судно из-под высот Нэйвсинка не могло бы оторваться так далеко в море при таком направлении ветра.

— Значит, это корабль, идущий туда же из другого места, или судно, плывущее в одну из гаваней средних колоний [166].

— Тогда у него был бы слишком несложный маршрут, чтобы он мог заблудиться. Смотрите, он идет круто к ветру.

— Может быть, это торговое судно или крейсер из какого-либо названного мною места?

— Это невозможно. За последние два дня ветер дул слишком с севера.

— Ну, тогда это судно, которое мы просто обогнали и которое, как и мы, вышло из Лонг-Айлендского пролива.

— Это наша последняя надежда, — пробормотал Уайлдер.

Гувернантка, задававшая все эти вопросы с целью выпытать у капитана «Каролины» сведения, которые тот столь упорно скрывал, теперь исчерпала все, что знала, и принуждена была дожидаться, пока Уайлдер сам наконец заговорит откровенно; в противном случае ей пришлось бы прибегнуть к прямым расспросам, без обиняков. Но сейчас такой возможности не было: Уайлдер был слишком озабочен, чтобы продолжать разговор. Он вызвал к себе вахтенного начальника, и они некоторое время совещались в стороне от всех. Смелый, но не слишком умный моряк, занимавший сейчас второе после Уайлдера место на «Каролине», не усматривал ничего особенного в появлении неизвестного судна в том именно месте, где и сейчас можно было видеть его туманные, как бы воздушные очертания: он без колебаний готов был считать это судно честным купцом, преследовавшим законные коммерческие цели. Но, как будет видно из состоявшегося между ними краткого разговора, начальник его думал иначе.

— По-вашему, нет ничего удивительного в том, что он очутился именно здесь? — спросил Уайлдер, после того как оба они по очереди внимательней рассмотрели еле видное судно в превосходную подзорную трубу.

— Конечно, для него безопаснее было бы оказаться сейчас мористее,

— ответил моряк. — Да и нам самим не вредно было бы находиться на добрую дюжину миль восточнее. Если ветер будет все время дуть с юго-юго-востока, нам следует быть как можно дальше в открытом море. Меня однажды здорово затерло между Гаттерасом и Голф…

— Разве вы не видите, что в таком месте не может и не должно быть ни одного судна, если только оно идет не нашим курсом, — прервал его Уайлдер. — Ни одно судно из какой-либо гавани южнее Нью-Йорка не пустится к северу при таком ветре, и ни одно из Йоркской колонии не очутится здесь и не будет держаться на этом галсе, направляясь на восток, если только оно не идет на юг.

Честный помощник мыслил обо всем в простоте, но вполне способен был внять рассуждению, которое читатель, может быть, найдет и не совсем ясным: в голове у него имелось нечто вроде карты океанских путей, и он в любой момент мог обратиться к ней, должным образом учитывая и направление ветра, и все румбы [167] компаса. Кроме того, он имел дело с человеком, умевшим ясно растолковать свою мысль, и потому скоро понял, что его молодой начальник, по-видимому, вполне прав. Теперь начал удивляться и он.

— В самом деле, непонятно, как это судно очутилось именно здесь! — сказал он.

— Да, удивительно! — ответил Уайлдер, но по его рассеянному виду ясно было, что он больше размышлял о чем-то своем, чем слушал собеседника.

— Некоторые моряки уверяют, что вот так «Летучий Голландец» часто подплывает к наветренному борту проходящих мимо него судов и гонится за ними, словно стремясь взять их на абордаж. Говорят, не один королевский крейсер поднимал всех наверх от сладкого сна, когда наблюдатели замечали ночью двухпалубное судно с открытыми портами и

готовыми к бою батареями. Но это не может быть «Голландец»: если это судно вообще крейсер, то в лучшем случае — большой военный шлюп [168].

— Нет — сказал Уайлдер, — это никак не может быть «Голландец».

— Огней на нем не видно, да и вообще очертания такие расплывчатые, что и не скажешь, взаправдашнее это судно или нет. Опять же «Голландец» всегда появляется с наветра, а это у нас с подветренной стороны.

— Это не «Голландец», — сказал Уайлдер с глубоким вздохом, словно только что очнулся от забытья. — Эй, там, на грот-салинге!

Матрос отозвался с салинга обычным образом, и затем последовал короткий разговор, состоявший преимущественно из выкриков.

— Давно ты видишь это судно?

— Я только что поднялся, сэр. Но матрос, которого я сменил, говорит, что оно там уже больше часа.

— А тот, кого ты сменил, уже спустился? Или это он сидит на подветренной стороне топа?

— Это Боб Брэйс, сэр. Говорит, ему не спится, и он остался со мной на салинге просто за компанию.

— Пошли его вниз. Мне надо с ним поговорить.

Пока страдающий бессонницей матрос спускался вниз, оба офицера молчали, погруженные в размышления.

— Почему ты не в кубрике? — довольно строго спросил Уайлдер матроса.

— Что-то не спится, ваша честь, вот и решил я еще часок посидеть наверху.

— У тебя ведь уже была ночная вахта и будет еще одна. Что ж ты так охотно вышел на третью?

— Сказать правду, сэр, с той минуты, когда мы подняли якорь, одолели меня всякие смутные мысли насчет нашего плавания.

Разговор этот не ускользнул от слуха миссис Уиллис и Джертред. Взволнованные, они невольно подошли поближе.

— Ах, и у вас есть сомнения, сэр! — саркастически воскликнул капитан. — Могу я спросить, что же вы здесь увидели и почему не доверяете своему капитану?

— Спрос не беда, ваша честь, — ответил матрос, сняв шапку и сжимая ее цепкими, как клещи, руками, — да, я полагаю, и ответ тоже. Нынче утром, когда мы погнались за стариком в лодке, я сидел на веслах, у мне не понравилось, как он от нас ускользнул. И еще скажу: в том судне есть что-то такое, что мне очень уж не по сердцу, и должен признаться, ваша честь, сколько бы я ни качался сегодня в койке, настоящего сна не будет.

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты обнаружил судно с подветра?

— Нельзя даже сказать, чтобы я обнаружил настоящее судно, сэр. Я что-то разглядел как раз перед тем, как пробило семь склянок: всякому, у кого хорошие глаза, оно и сейчас видно так же — не лучше и не хуже.

— А где находилось это судно, когда ты впервые увидел его?

— На два-три румба ближе к траверзу, чем сейчас, сэр.

— Значит, мы от него уходим! — вскричал Уайлдер с радостью, которую не мог скрыть.

— Никак нет, ваша честь. Вы забываете, сэр, что с начала вечерней вахты мы держим круче к ветру.

— Верно, — ответил молодой командир разочарованным тоном. — Совершенно верно, слишком верно. И оно ничуть не отстало от нас с тех пор, как ты его увидел?

— Нет. Оно очень быстроходное, иначе бы ему не нагнать «Королевскую Каролину»: оно может идти гораздо круче к ветру, а всем ясно, что это главный козырь.

— Иди к себе в кубрик. Утром мы, может быть, разглядим это судно получше.

— И вот что я тебе скажу, сударь мой, — добавил помощник, внимательно слушавший весь этот разговор. — Не развлекай там, в кубрике, народ всякими сказками длиной с якорный канат, а засни, как тебе положено, и не мешай другим людям сделать то же самое…

— Мистер Иринг, — сказал Уайлдер, когда матрос с явной неохотой направился вниз, — надо лечь на другой галс…

— Так точно, сэр, — ответил помощник, заметив, что его начальник запнулся. — К тому же, как вы говорите, никто не может предсказать, ни сколько будет длиться шторм, ни откуда он нагрянет.

— Вот именно! За погоду никак нельзя ручаться. Люди только-только легли. Свистните всех наверх, сэр, пока они еще не уснули, и мы повернем «Каролину» в другую сторону.

Помощник тотчас же прокричал хорошо известную команду, по которой отдыхающую вахту вызывают в помощь ее товарищам на палубе. Все было выполнено без промедления и без единого слова, кроме тех, которые счел нужным произнести сам Уайлдер. Теперь судну уже не приходилось с напряжением идти против ветра, и, повинуясь штурвалу, оно начало плавно поднимать нос из волн и подставлять ветру борт. Вместо того чтобы с трудом взбираться на бесконечные водяные холмы, задыхаясь, как путник на тяжкой дороге, оно низринулось в пространство между двумя валами и выпрыгнуло оттуда, словно резвый скакун, взявший подъем и помчавшийся теперь с удвоенной быстротой. На мгновение показалось, будто ветер упал, хотя широкая кайма пены, кипевшей вдоль бортов, достаточно ясно свидетельствовала, что он подгоняет судно, едва касавшееся волн. В следующую секунду высокие мачты начали опять склоняться к западу, и «Каролина» снова ныряла и подскакивала вверх так же яростно, как и раньше.

Когда каждый рей и парус закреплены были соответственно новому положению корабля, Уайлдер обернулся в ту сторону, где находилось неизвестное судно. С минуту он разыскивал точку горизонта, где оно должно было предстать его глазам, хоти при таком волнении на море он легко мог ошибиться — ведь ориентиром ему служили лишь близкие предметы.

— Судно исчезло! — произнес Иринг голосом, в котором странно сочетались облегчение и неуверенность.

— Оно действительно должно было бы находиться вон там, но я его не вижу!

— Да, да, сэр. Говорят, именно так возникает и исчезает по ночам судно, что появляется у мыса Доброй Надежды. Некоторые видели его словно в туманном облаке, а кругом тогда стояла самая ясная звездная ночь, какая только может быть в южных широтах… Но это никак не может быть «Голландец» — слишком уж велико расстояние от мыса Доброй Надежды до берегов Северной Америки.

— Да вот же оно! И, клянусь небом, оно тоже повернулось!

Уайлдер был прав, На светлом фоне горизонта рисовался все тот же затуманенный паутинный узор, напоминая зыбкие тени, какие волшебный фонарь отбрасывает на освещенную плоскость. Но всякому моряку, который хорошо разбирался в линиях, образуемых мачтами корабля в зависимости от его положения, было ясно, что курс судна был внезапно и очень искусно изменен и что теперь оно шло в соответствии с новым курсом «Каролины» — на северо-восток, то есть в открытый океан. Эта новость произвела на всех сильное впечатление, хотя, вероятно, причины у каждого были совершенно различные.

— Он тоже переменил галс! — произнес Иринг после долгого молчания голосом, в котором удивление начало уже сменяться страхом. — Давно я плаваю, но никогда не видел, чтобы судно так резко и стремительно поворачивало при таком сильном волнении.

— Хорошо построенному и подвижному судну это вполне доступно, особенно если его ведет твердая рука, — сказал Уайлдер.

— Ну, у дьявола всегда твердая рука. Для него и более трудное дело

— пустяк!

— Мистер Иринг, — прервал его Уайлдер, — мы поднимем на «Каролине» столько парусов, сколько можно, и попытаемся перегнать неизвестное судно. Поставьте брамселя.

Тугодум помощник, может быть, и возразил бы против подобного приказа, но в спокойном тоне молодого капитана было нечто предупреждавшее, что отваживаться на это не следует. Однако он не ошибался, полагая, что порученное ему дело весьма рискованно. Судно шло сейчас под всеми парусами, хотя в такую погоду это было небезопасно, если учесть, что на горизонте все сгущались угрожающие признаки. Тем не менее помощник повторил команду так же быстро, как она была ему дана. Матросы уже разглядывали неизвестное судно и переговаривались между собой относительно его появления и курса. Они выполнили команду с рвением, которое, может быть, объяснялось невыраженным, но общим для всех желанием поскорее избежать подобного соседства. Быстро один за другим поставлены были все три брамселя, после чего матросы стали пристально вглядываться в туманные очертания с подветренной стороны, желая собственными глазами увидеть, что же даст этот новый маневр.

Казалось, не только экипаж «Королевской Каролины», но и она сама понимала необходимость ускорить ход. Под нажимом ветра на широкие полотнища только что добавленных парусов «Каролина» еще глубже зарывалась носом, словно укладываясь на ложе вод, поднявшихся у подветренного борта до самых клюзов. У наветренного же борта обнажились темные доски и полированная медь обшивки, хотя и ее часто захлестывали волны, мутные, яростные и, как обычно, увенчанные гребнями светящейся пены. Каждый раз, когда судно накренялось, удары волн становились все сильнее, и после каждой такой встречи поднималось облако сверкающих брызг, которые либо падали искрящимся каскадом на палубу, либо, как светлый туман, уносились по воле ветра далеко над волнующимся морем.

Уайлдер долгое время следил за ходом «Каролины». Брови его были сдвинуты, но в упорном взгляде читалось свойственное моряку ясное понимание обстановки. Один или два раза, когда при яростном столкновении с очередным валом судно внезапно замедляло свой бег, как если бы оно вскарабкивалось на крутую гору, молодой капитан уже открывал рот, словно собираясь скомандовать, чтобы уменьшили парусность, но достаточно ему было взглянуть на туманные очертания другого судна на западном горизонте, как он сразу же менял свое намерение. Словно отчаянный авантюрист, вложивший все свое состояние в слишком смелое предприятие, он, казалось, ждал исхода с надменной, непоколебимой решимостью.

— Брам-стеньга изгибается, как хлыст, — прошептал рядом с ним осторожный Иринг.

— Пускай, дерева у нас тут хватит,

— «Каролина» всегда давала течь после долгой борьбы с ветром при бурном море.

— У нас есть помпы.

— Правильно, сэр. Но я своим слабым умишком полагаю, что стараться обогнать судно, где капитаном, а может, и вообще хозяином сам дьявол,

— дело совершенно бесполезное.

— Ничего нельзя сказать, мистер Иринг, пока не попробуешь.

— Было у нас такое состязание с «Голландцем». Должен сказать, что мы не только поставили все паруса, — у нас был даже самый что ни на есть попутный ветер. А какой вышел толк? Он все время был тут же, не прибавляя парусов, а мы поставили все добавочные паруса и все равно не смогли обогнать его ни на фут.

— «Голландец» никогда не показывается в северных широтах.

— Это правда, — ответил Иринг, вынужденный признать, хоть и нехотя, правоту капитана, — но тот, кто пустил этого летучего скитальца плавать у Мыса, может быть, нашел дело таким прибыльным, что послал судно и в наши места.

Уайлдер не ответил: возможно, он решил, что достаточно потакал суеверным страхам своего помощника, а может быть, мысли его были настолько поглощены одной заботой, что он не мог говорить о чем-либо ином.

Навстречу бристольскому купцу все чаще и чаще вздымались тяжелые валы, мешавшие ему быстро продвигаться вперед, но все же он вскоре прошел целую милю по волнующемуся морю. При каждом своем погружении он разрезал носом массу воды, казавшуюся еще более мощной и бурной, чем прежде, и не раз его содрогающийся корпус почти полностью уходил в волну, взгромоздиться на которую ему было так же трудно, как и пробиться сквозь нее.

Матросы с напряженным вниманием следили за движением своего судна. Люди часами не уходили с палубы. Суеверный ужас, так прочно завладевший невежественным сознанием первого помощника, очень скоро захватил весь экипаж до последнего юнги. Даже несчастный случай с их прежним капитаном и неожиданное появление на его месте молодого офицера, который прохаживался теперь взад и вперед по шканцам, сохраняя в такой тревожной обстановке столь странную твердость и спокойствие, — все способствовало тревоге и смятению. Безнаказанная дерзость, с какой «Каролина» несла все свои паруса в таких условиях, только усиливала их волнение и изумление. И не успел еще Уайлдер окончательно решить, какова же скорость его корабля по сравнению со скоростью судна, продолжавшего так странно маячить на горизонте, как он сам оказался предметом самых чудовищных подозрений своего экипажа.

Глава XV

… Сознайтесь правды ради.

Вы призраки иль существа живые?

Шекспир, Макбет

Величие и мощь океанской пучины невольно возбуждают суеверный трепет перед неведомым, который в большей или меньшей степени гнездится в душе каждого, даже мыслящего человека. Невежественный моряк, блуждающий по бескрайним водным просторам, на каждом шагу поддается соблазну искать помощи в тех или иных благоприятных предзнаменованиях. Некоторым из таких примет можно дать вполне научное объяснение, и на этом основании остаются жить многие другие приметы, порожденные лишь возбужденной и встревоженной фантазией моряка. Выпрыгивают ли из воды дельфины, проплывают ли с деловито-серьезным видом тюлени или тяжеловесный кит, кричат ли морские птицы — все это, подобно приметам гадателей, должно вызывать хорошие или дурные последствия.

Весь экипаж «Королевской Каролины» был родом с отдаленного острова. Событий истекшего дня было вполне достаточно, чтобы пробудить суеверие, дремавшее в сознании этих людей. Мы уже говорили, что несчастье, случившееся с их прежним капитаном, и появление на его месте неизвестного им человека усилили в них склонность ко всяческим сомнениям и страхам. Таинственное судно с подветренной стороны появилось весьма некстати для нашего искателя приключений: он еще не успел завоевать доверие экипажа, а тут возникла эта неприятность, грозившая окончательно лишить его такой возможности.

Нам только один раз довелось представить читателям моряка, исполнявшего обязанности второго помощника. Имя его — Найтхед — по произношению как бы намекало на сумрачный туман, царивший в его голове [169]. О свойствах его ума можно судить по тем немногим соображениям, которые он нашел нужным высказать по поводу исчезновения старого моряка, вызвавшего гнев Уайлдера. Человек этот занимал должность, лишь на одну ступень возвышавшую его над простыми матросами, а потому он по взглядам и привычкам был гораздо ближе к ним, чем Иринг. Власть его была меньше, чем у первого помощника, но зато он пользовался гораздо большим влиянием на матросов, и его мнение принималось ими за непреложную истину.

После того как судно повернуло на фордевинд и в течение всего времени, пока Уайлдер, стараясь оторваться от нежеланного соседа, делал все, чтобы оно неслось по волнам как можно быстрее, этот упрямый и суеверный морской волк находился на шкафуте в обществе старших и более опытных матросов и вел с ними беседу об удивительном появлении корабля-призрака и о необычайном способе, каким их новый, неизвестно откуда взявшийся капитан решил проверить мореходные качества «Каролины». Наш рассказ об этом разговоре мы начнем с того момента, когда Найтхед счел возможным отбросить всякие косвенные намеки и прямо перейти к делу.

— Слыхивал я от моряков, что плавали побольше нас, — говорил он, — будто дьявол частенько подсылает кого-нибудь из своих помощников на борт добропорядочного купца, чтобы тот привел судно прямо на рифы и мели, а после крушения черт поскорее забирает все причитающиеся ему души погибших. Можем мы сказать, кто хозяин капитанской каюты, если первым в списке команды стоит никому не ведомое имя?

— То судно словно в облаке! — вскричал один из матросов; прислушиваясь к рассуждениям офицера, он продолжал наблюдать за таинственным судном с подветренной стороны.

— Да, да, я нисколько не удивлюсь, если оно помчится прямо на луну. Говорят, на суше красным курткам [170] стало везти, а теперь вот пора и нам, честным морякам, побороться со шквалом. Я, братцы, дважды огибал Горн на военном корабле, видел светящееся облако, которое никогда не исчезает, и, можно сказать, в руке своей держал огонь святого Эльма [171]. Но эти вещи может видеть любой, кто в бурю лазит на рей или плавает в южных широтах. И все-таки я считаю необычным делом, чтобы судно видело свою собственную тень в тумане, как мы сейчас, — вон она опять появилась между бизань-вантами и бакштагом, — или чтобы на купце паруса несли так, что и на военном судне все будет ходить ходуном, словно зубная щетка во рту пассажира, которого основательно потрепала морская болезнь.

— А все же этот парень держит судно в руках, — сказал самый старший матрос, следивший за всеми действиями Уайлдера. — Правда, вести его так — чистейшее безумие. Но ведь у него до сих пор не разорвалась ни одна каболка [172].

— Каболка! — презрительно повторил помощник. — Да при чем тут каболка, когда тут и якорный канат скоро потеряешь! Имей в виду, старина Билл, дьявол никогда ничего не делает наполовину. Чему быть, того не миновать! И никто не станет уменьшать ход, словно ты спускаешь в шлюпку капитанскую жену, а он сам стоит на палубе и смотрит, чтобы все было как следует.

— Мистер Найтхед умеет вести судно во всякую погоду! — сказал другой моряк с подобострастным видом, указывающим, что он во всем полагается на второго помощника.

— Никто этого не ценит. Я всякую службу знаю, на всяких судах поплавал — от тендера [173] до двухпалубного крейсера! Немногие могут сказать о себе так, как я, ибо то малое, что я знаю, приобретено не учением, а тяжелым трудом. Но какой толк в знаниях или даже мореходных талантах, когда против тебя колдовство или козни того самого, кого я и называть-то не хочу, потому что незачем без нужды оскорблять джентльмена. Скажу вам только, братцы, что нашему судну сейчас дана такая нагрузка, какой не может допустить да никогда и не допустил бы разумный моряк.

Слова эти были встречены одобрительным ропотом если не всех, то, во всяком случае, большинства слушателей.

— Давайте спокойно, рассудительно, как подобает просвещенным англичанам, рассмотрим, как обстоит дело, — продолжал помощник, искоса глянув через плечо, чтобы проверить, не стоит ли сейчас рядом с ним тот, кто вызывал в нем столь душеспасительный страх. — Мы все до одного прирожденные островитяне [174], ни у кого здесь нет ни капли чужеземной крови, даже ирландца или шотландца не найдешь. Так разберемся же в самой сути дела со свойственным нам благоразумием. Перво-наперво: честный Николас Никольс срывается с этой вот бочки и ломает себе ногу! Знавал я, братцы, немало случаев, когда люди падали с мачт и реев, а отделывались гораздо легче. Потом является к нам на судно чужак, смахивающий на колониста, — уж лицо-то у него не английское: ясное, открытое, гладкое такое…

— Ну, парень он на вид благообразный, — вставил старый матрос.

— Вот тут-то и вся чертовщина! Верно, вид у него благообразный. Но не такая благообразность потребна доброму англичанину. Не нравится мне выражение его лица. Не люблю я, когда слишком много выражения у человека, потому что не всегда поймешь, что ему вздумается сделать. Да, а тут еще чужак становится у нас капитаном или вроде как капитаном, а тот, кому следовало бы стоять на мостике и командовать в такую погоду, лежит у себя на койке и не может сам повернуться на другой галс, не то что управлять судном. И никто даже не заметил, как все это случилось.

— Но он же договорился с фрахтователем, нанялся по всем правилам, и тот, хитрющий купец, видимо, был очень доволен, что может поручить «Каролину» такому молодцу.

— Купец, как и мы, грешные, тоже сделан из обыкновенной персти земной. И, что еще хуже, у купца эта персть редко бывает пропитана соленой водой. Частенько случается, что вот купец снимет очки, закроет счетные книги и шагнет в сторону, чтобы облапошить соседа, а потом возвращается и видит, что вместо того сам себя облапошил. Уж, наверно, мистер Бейл думал, что делает владельцам «Каролины» доброе дело, когда нанимал этого мистера Уайлдера. Но ведь он, верно, и понятия не имел, что судно запродано самому… Добропорядочному моряку полагается уважать своих хозяев, потому я и не стану без надобности называть того, кто, я думаю, приобрел немалые права на это судно путем ли честной покупки или каким иным.

— Никогда я не видел, чтобы судно так отлично выводили из трудного положения, как он это сделал нынче утром с «Каролиной».

Найтхед разразился не слишком громким, но, как показалось его слушателям, весьма многозначительным смехом.

— Когда на судне определенного рода командир, можно ничему не удивляться, — ответил он, снова обретя серьезность. — Что до меня, то я нанялся плыть из Бристоля в Каролины и на Ямайку с заходом в Ньюпорт на пути туда и обратно и могу смело сказать, что не имею желания отправляться куда-либо в иные места. А насчет того, как «Каролина» была выведена из трудного положения, когда находилась вблизи работорговца, — ну, что ж, это было сделано хорошо, слишком даже хорошо для такого молодого моряка. Я и сам не сделал бы лучше. Но что вы скажете, братцы, про старика в рыбачьей лодке? Даже самые старые морские волки не часто видели, чтобы за человеком так гнались и ему удалось так ускользнуть! Слыхал я про одного контрабандиста: за ним без конца охотились катера его величества в Ламанше, а у него под рукой всегда оказывался туман, и он в него нырял, но ни один человек еще не видел, чтобы этот контрабандист из тумана выходил! Может быть, та рыбачья лодка держала связь между берегом и этим контрабандистом — ничего другого не придумаешь. Но, во всяком случае, не хотел бы я работать веслом в этой лодке.

— Да, она удивительно ускользнула! — воскликнул старый матрос, чья вера в нашего искателя приключений начала колебаться под напором стольких доводов.

— Мне тоже так думается. Впрочем, может быть, другим виднее: ведь я плаваю-то всего-навсего тридцать пять лет. Смотрите, волны вздымаются как-то совсем необычно! Тучи затянули небо, а ведь океан излучает столько света, что грамотный человек мог бы читать!

— Я нередко видывал такую погоду.

— А кто ее не видел? .. Не часто бывает, чтобы человек, откуда бы он ни явился, первое свое плавание совершал в капитанском звании. Бьюсь об заклад, что он уже не новичок. Я видел небо куда хуже этого и даже воду пострашнее, но такое небо и такая вода никогда не сулили ничего хорошего. В ту ночь, когда я потерпел кораблекрушение в бухте…

— Эй, на шкафуте! — закричал Уайлдер.

Но молодому капитану пришлось крикнуть еще раз, прежде чем Найтхед, которому надлежало первому подать голос, набрался решимости ответить.

— Прикажите поставить фор-бом-брамсель, сэр, — продолжал Уайлдер, услышав положенный ответ.

Помощник и его собеседники обменялись взглядами, выражавшими тупое изумление. Многие тревожно покачали головой, прежде чем один из них бросился к снастям с наветренной стороны, чтобы с сомнением в душе влезть наверх и выполнить приказание.

В самом деле, отчаянная решимость, с которой, Уайлдер прибавлял парусов, могла вызвать недоверие к его целям или правильности его суждений даже у людей, менее подверженных суеверию, чем те, кем ему пришлось теперь командовать. Ирингу и его более невежественному, а потому более упрямому товарищу было ясно, что их молодой начальник так же стремится ускользнуть от призрачного корабля, неотступно преследовавшего «Каролину», как и они сами. Они не были согласны с ним лишь в способе достижения этой цели; но несогласие это оказалось столь существенным, что оба помощника посовещались между собой, и Иринг, побуждаемый резкими суждениями своего коллеги, подошел к капитану, полный решимости высказать ему их общее мнение со всей прямотой, какой требовали обстоятельства.

Но взгляд Уайлдера был так тверд, а выражение лица так невозмутимо, что Иринг решился затронуть опасную тему лишь с большой осторожностью. Прежде чем раскрыть рот, он постоял, следя за тем, как ставят фор-бом-брамсель, и ожидая, к чему это приведет. Но как раз в этот миг «Каролина» с ужасающей силой налетела на огромную волну, поднявшую свой гневно вспененный гребень футов на двенадцать над ее носом, и это придало Ирингу мужества заговорить, ибо молчать далее было явно опасно.

— Незаметно, чтобы мы удалялись от того судна, хотя «Каролина» делает все, что может, — начал он, решив выражаться как можно осторожнее.

Уайлдер снова бросил взгляд на туманное пятнышко на горизонте, нахмурился и затем поглядел в сторону, откуда дул ветер, словно умоляя его стать еще более бурным, но ничего не ответил.

— Команда у нас теперь не может откачивать воду, сэр, — продолжал Иринг, тщетно прождав ответа.

— Команда «Каролины» найдет нужным исполнить все, что я найду нужным приказать, мистер Иринг.

Уайлдер дал этот запоздалый ответ с таким властным видом, что он произвел желаемое действие. Иринг покорно отступил на шаг назад, делая вид, что поглощен созерцанием окутанного тучами неба. Затем, набравшись смелости, он попытался начать атаку с другого фланга.

— Вы твердо уверены, капитан Уайлдер, — спросил он, пытаясь задобрить нашего искателя приключений этим званием, на которое тот, может быть, и не имел настоящих прав, — что в человеческих силах заставить «Королевскую Каролину» уйти от того судна?

— Боюсь, что нет, — ответил молодой человек с таким глубоким вздохом, словно из его груди разом вырвались все обуревавшие его сомнения. — Возьмите эту трубу, — Иринг, и скажите мне, под какими парусами оно идет и на каком оно, по-вашему, расстоянии от нас, — продолжал он.

Помощник исполнил просьбу Уайлдера. Он смотрел долго и серьезно, потом прикрыл подзорную трубу широкой ладонью и ответил тоном человека, чье убеждение вполне созрело:

— Если то судно было построено и оснащено, как всякое другое, то я сказал бы, что оно несет полное корабельное вооружение и идет под нижними парусами, марселями, бизанью и кливером.

— Больше у него ничего нет?

— Это я готов утверждать, если только мне представится возможность убедиться, что оно во всех отношениях обычное морское судно.

— И все же, Иринг, мы со всей своей парусностью ни на фут не опередили его.

— Бог ты мой, сэр, — ответил помощник, покачав головой, как человек, убежденный в том, что все усилия ни к чему не приведут, — если даже вы разорвете в клочья все паруса на грот-мачте, это судно не отстанет от нас ни на дюйм до самого рассвета! А утром, конечно, тот, у кого очень хорошее зрение, может быть, и увидит, как оно по плывет в облаках. Впрочем, уж не знаю, на счастье мое или несчастье, мне никогда не доводилось видеть такого рода судна при солнечном свете.

— А расстояние? — снова спросил Уайлдер. — Вы еще не сказали, на каком оно от нас расстоянии.

— А это уж смотря по тому, как измерять. Оно, может быть, плывет совсем рядом, а может быть, оно там, где мы его сейчас видим, и корпус его уходит за линию горизонта.

— Ну, если оно там, где мы его видим?

— Во всяком случае, мы видим судно тонн на шестьсот водоизмещением, и, если судить только по тому, что нам кажется, можно, пожалуй, сказать, что оно находится на расстоянии около двух лиг [175] у нас с подветра.

— Я тоже так думаю! Шесть миль на ветре — преимущество не такое уж малое в тяжелых обстоятельствах. Клянусь небом, Иринг, я подниму «Каролину» на воздух, но оторвусь от этого судна!

— Это было бы возможно, имей она крылья, как у чайки или каравайки, но при том, как обстоит дело, гораздо вероятнее, что мы пойдем ко дну.

— Пока она отлично несет все паруса. Вы не знаете, на что может быть способно судно в большой крайности.

— Я плавал на нем во всякую погоду, капитан Уайлдер, но…

Иринг внезапно умолк. Огромный черный вал поднялся между кораблем и восточной стороной горизонта и покатился вперед, угрожая поглотить все на своем пути. Даже Уайлдер весь сжался, ожидая удара, и тревожно затаил дыхание: в эту минуту он понял, что преступил все пределы благоразумия, заставляя судно с такой быстротой идти против столь тяжелых волн. К счастью, вал разбился в нескольких саженях от «Каролины», захлестнув ее палубы пенистым водопадом. На мгновение вся носовая часть корабля скрылась из виду, словно он вынужден был прорываться сквозь волну, не в силах на нее подняться. Затем «Каролина» медленно вышла из волны, вся покрытая миллионами океанских светлячков, и остановилась, содрогаясь всем своим мощным и крепким корпусом, словно перепуганный конь. Когда же она возобновила свой бег по волнам, то уже не так быстро, и это замедление словно предупреждало тех, кто управлял судном, об их безумии.

Иринг молча смотрел на своего командира: он хорошо понимал, что никакие его слова не могли быть убедительнее всего происшедшего. Матросы уже не стеснялись выражать свое неодобрение вслух и высказали немало мрачных пророчеств о последствиях столь безрассудного риска; но Уайлдер словно ничего ие слышал; будучи тверд в своих тайных намерениях, он пошел бы и на гораздо больший риск ради достижения своей цели. Но весьма отчетливый, хотя и приглушенный крик, долетевший до него с кормы, напомнил ему о страхе, который испытывали другие. Быстро повернувшись, он подошел ко все еще дрожавшей Джертред и ее гувернантке: в течение всех этих долгих мучительных часов обе они молчаливо, но с глубоким вниманием наблюдали за малейшим его движением.

— «Каролина» так прекрасно выдержала этот удар, что теперь я твердо верю в ее силы, — произнес он ободряющим голосом и выбирая слова, способные успокоить женщин.

— Мистер Уайлдер, — ответила гувернантка, — я хорошо знаю грозную стихию, в которой протекает вся ваша жизнь. Не пытайтесь обмануть меня. Я отлично понимаю, что вы увеличиваете скорость сверх всякой меры. Достаточные ли у вас причины для подобной дерзости?

— Вполне достаточные, сударыня.

— И они, как многие другие причины, тоже останутся навеки сокрытыми от нас или мы, вынужденные делить с вами все последствия, имеем право их узнать?

— Поскольку вы так хорошо знакомы с мореходством, — ответил молодой человек с легкой усмешкой, от которой его предыдущие слова показались еще более угрожающими, — мне незачем говорить вам, что на судне, идущем круто к ветру, необходимо нести все паруса.

— Во всяком случае, ответьте более прямо хоть на один мой вопрос: достаточно ли благоприятный у нас ветер, чтобы мы могли пройти опасные мели у Гаттераса?

— Сомневаюсь.

— В таком случае, почему бы нам не вернуться в тот порт, откуда мы вышли?

— А вы бы на это согласились? — быстро спросил молодой человек.

— Я хочу поскорее к отцу! — воскликнула Джертред так же быстро, как и он; казалось, пылкой девушке едва хватило дыхания, чтобы вымолвить эти немногие слова.

— А я, мистер Уайлдер, хочу совсем оставить это судно, — спокойно сказала гувернантка. — Я не прошу вас разъяснять нам ваши таинственные намеки: возвратите нас к нашим друзьям в Ньюпорте, и мы никогда больше не зададим вам никаких вопросов.

— Это можно сделать, — пробормотал наш искатель приключений, — можно! При таком ветре нужно всего несколько часов хорошей работы. Мистер Иринг! Увалиться под ветер и выбрать наветренные брасы!

Команда была передана подчиненным и, разумеется, исполнена, хотя Найтхед и старые матросы довольно громко ворчали по поводу беспричинных и, по всей видимости, безрассудных перемен в настроении капитана.

Уаилдер проявил полнейшее безразличие ко всем этим выражениям неприязни. Если он их слышал, то либо не считал нужным обращать на них внимание, либо, руководствуясь благоразумием, делал вид, что он их не замечает. Между тем «Каролина», подобно птице, утомленной полетом против бури и ищущей иного, более легкого направления, быстро скользила по волнам, то поднимаясь на пенистые гребни, то плавно опускаясь, подгоняемая ветром, который теперь стал попутным. Море вздымало и катило свои валы, но уже в направлении нового курса «Каролины», а так как она шла теперь по ветру, то паруса не угрожали ей опасностью и Уайлдер приказал поставить один за другим лиселя. Заново подхлестнутое судно помчалось по волнам, оставляя за собой пенистый след, который густотой и белизной своей мог поспорить с пенистыми гребнями самых мощных валов.

Наш герой снова принялся расхаживать по палубе и внимательно оглядываться по сторонам, чтобы выяснить, чего он достиг своей новой попыткой. Когда судно изменило курс, изменилось и направление неизвестного корабля, который продолжал качаться на горизонте, как уменьшенная и затуманенная тень «Каролины». Однако безошибочный компас поведал настороженному моряку, что неизвестный сохраняет ту же дистанцию, какая была между ними, когда его впервые заметили. Никакие усилия Уайлдера ни на один дюйм не изменили относительного местоположения обоих судов. Прошел еще час, и Уайлдер установил по лагу, что его судно прошло уже три лиги, а незнакомец все продолжал маячить на западе, словно он был лишь уменьшенной тенью «Каролины» на далекой темной полосе облаков. Благодаря тому, что и он изменил курс, его паруса стали заметнее глазу наблюдателя, но никакой другой видимой перемены не произошло.

Между тем миссис Уиллис и ее воспитанница удалились в свою каюту. Гувернантка втайне радовалась тому, что вскоре они покинут судно: плавание началось при обстоятельствах настолько зловещих, что они вывели из равновесия даже ее ясный и трезвый рассудок. Джертред ничего не знала об изменении курса. Ее неопытному глазу казалось, что на пустынных океанских просторах не произошло никаких изменений: Уайлдер мог сколько угодно менять курс «Каролины» — все равно его юная и прелестная пассажирка не догадалась бы об этом.

Иначе обстояло дело с самим умудренным опытом командиром «Каролины». Для него в этой полуночной дороге не было ничего загадочного и сомнительного. С давних пор глаза его были хорошо знакомы с каждой звездой, поднимающейся над темной волнующейся линией морского горизонта; какой бы порыв заокеанских ветров ни обвевал его пылающие щеки, молодой моряк всегда мог безошибочно назвать ту часть небосклона, откуда исходило это дуновение. Ему понятен был любой наклон носа судна, он мгновенно реагировал на все зигзаги и повороты, которые оно делало, и ему почти не приходилось обращаться к инструментам и приспособлениям, помогающим мореходу решить, какой курс держать и как управлять движениями прекрасного сооружения, покорного его воле.

И все же он не мог уяснить себе смысл маневров таинственного судна. Казалось, на нем не столько даже повторяют каждое его приказание, сколько предвосхищают его, и надежды Уайлдера ускользнуть от столь неусыпной бдительности неизменно оказывались обманутыми благодаря такой легкости маневрирования, такому превосходству в управлении парусами, которые даже его трезвому разуму казались проявлением неких сверхъестественных сил.

Пока наш искатель приключений поглощен был мрачными мыслями, которых не могли не нагнать на него подобные впечатления, небо и море начали менять свой облик. Светлая полоса, так долго видневшаяся над восточной стороной горизонта, — словно завеса небосвода в этом месте приоткрылась, чтобы пропустить ветер, — внезапно исчезла, и на горизонте стали скопляться тяжелые черные тучи; над водой сгустился плотный туман, сливший воедино небо и море. Но с противоположной стороны, на западе, та же темная завеса приподнялась, и длинная полоса тусклого света разлилась по горизонту на траверзе «Каролины». И в этом зловещем светящемся тумане по-прежнему маячило неизвестное судно, хотя порой казалось, что его еле заметные зыбкие очертания словно тают в воздухе.

Глава XVI

Опять вы тут? Чего вам надо?

Что же, бросить все из-за вас и идти на дно?

Вам охота утонуть, что ли?

Шекспир, Буря

Все эти зловещие предзнаменования не ускользнули от нашего бдительного героя. Едва он заметил странный туман, окутавший таинственное видение, от которого он почти не отрывал глаз, как раздался его громкий, властный, предупреждающий голос:

— Приготовиться к урагану! Убрать лиселя! — И не успели его первые слова долететь до матросов, как он скомандовал: — Убрать все паруса, каждый лоскуток от носа до кормы! Веселей за дело, ребята!

Этот язык был понятен команде «Каролины», и она особенно радостно встретила распоряжение капитана, так как даже самый последний матрос давно уже считал, что этот неизвестно откуда взявшийся командир весьма беззаботно обращается с «Каролиной», пренебрегая признаками надвигающейся непогоды. Однако матросы недооценивали острый глаз и наблюдательность Уайлдера. Правда, он вел судно со скоростью, какой экипаж еще не знавал, но до сих пор сами факты свидетельствовали в пользу Уайлдера, ибо то, что все считали безрассудной смелостью, не повлекло за собой никаких повреждений. Во всяком случае, в ответ на внезапную команду все судно пришло в движение. Со всех концов его перекликались матросы, стараясь заглушить своими голосами рокот бушующих валов. Уайлдер отдавал приказания со спокойствием, которое направляло общие силы в нужную сторону. Огромные полотнища парусов, казавшиеся легкими облачками в сумрачном грозном небе, вскоре отчаянно затрепетали, подтягиваемые к реям, на которые их быстро укладывали, и через несколько минут единственной движущей силой на «Каролине» остались ее нижние, самые тяжелые и прочные паруса. Для достижения этой цели каждый матрос напрягал все свои силы, повинуясь уверенным, быстрым распоряжениям командира. Затем последовала краткая, настороженная пауза. Все глаза обратились к той стороне горизонта, где появились угрожающие признаки непогоды.

Смутные очертания неизвестного судна растворились в мутноватом свете, который постепенно охватывал все море, как расползающийся туман, — полупрозрачный, неестественный и как бы осязаемый. Сам океан, казалось, понимал, что предстоит быстрая и резкая перемена. Волны уже не закипали белоснежными пенистыми гребнями, мрачные громады валов закрывали своими черными головами восточную сторону горизонта, и от них уже не исходило характерное странное излучение. Ветер, еще недавно свежий и порою налетавший с почти штормовой мощью, становился неровным и даже затихал, словно робея перед более грозной силой, собиравшейся у горизонта в направлении близлежащего материка. Затем воцарилась устрашающая, зловещая тишина, блеснула неожиданная вспышка света, словно вырвавшаяся из недр мрачного океана, и над водой прокатился грохот, подобный внезапному удару грома. Моряки изумленно переглянулись и в ужасе застыли на месте, как будто услышали грозное предостережение самого неба. Но их спокойный и более прозорливый командир расценил этот сигнал совсем по-иному. Губы его скривила гордая усмешка уверенного в себе моряка, и он презрительно прошептал:

— Уж не думает ли он, будто мы спим? Он уже сам попал в переделку и теперь оповещает о том, что нас ждет! А что же мы, по его мнению, делали с начала ночной вахты?

Уайлдер раза два быстро прошелся взад и вперед по шканцам, переводя беглый взгляд с одной стороны горизонта на другую, с черной, почти неподвижной воды — на паруса, с молчаливой и настороженной команды — на смутные очертания реев, которые колыхались над его головой, словно карандаши, чертящие странные рисунки на плотном темном фоне громоздившихся вверху туч.

— Убрать нижние паруса! — приказал Уайлдер с красноречивым спокойствием. Потом, еще раз взглянув на угрожающий горизонт, он медленно, но выразительно добавил: — Убрать оба. Все на марсы, к нижним парусам! — закричал он затем. — Убрать их, ребята, да живо!

Матросы хорошо понимали, что от них требуется, и, подбодренные тоном своего капитана, горячо принялись за работу. В одно мгновение двадцать темных фигур уже поднимались по вантам с ловкостью обезьян. Еще через минуту широкие, мощные полотнища парусов уже перестали угрожать опасностью, ибо были туго свернуты и основательно закреплены на своих реях; затем наступило новое затишье.

«Каролина», уже не подгоняемая ветром, тяжело двигалась по волнам, опадавшим с каждой секундой, как будто взбудораженная стихия принимала в свое широкое лоно на отдых те частицы своего существа, которые еще так недавно бешено плясали на ее поверхности. Вода уныло плескалась о борта судна, а когда оно с трудом выкарабкивалось из пучины на гребни волн, искристым водопадом стекала с палубы в океан. Каждый оттенок неба, каждый всплеск моря, каждое человеческое лицо с печатью сумрачной тревоги на нем подчеркивали напряженность минуты. В этот краткий промежуток вынужденного бездействия и ожидания помощники опять подошли к командиру.

— Ужасная ночь, капитан Уайлдер! — произнес Иринг, которому по праву старшинства подобало заговорить первому.

— Мне случалось наблюдать, как ветер менялся еще внезапнее.

— Правда, сэр, нам удалось вовремя убрать паруса, но такая перемена ветра влечет за собой весьма угрожающие признаки, и их приходится опасаться даже самым старым и опытным морякам!

— Да, — подхватил Найтхед хриплым голосом, звучавшим зычно даже среди грозных явлений природы, — да, не по пустякам появляются в море те, кого я и называть не хочу, да еще в такую ночь. Вот в такую же погоду я видел, как «Везувий» пошел ко дну, да так глубоко, что оттуда не долетела бы на вольный воздух ни одна бомба из его мортиры, даже если бы на нем оставались руки, чтобы поджечь фитиль!

— Да, и такая же была погода, когда гренландское судно разбилось у Оркнейских островов, — самый что ни на есть мертвый штиль, какой когда-либо бывал на море.

— Господа, — сказал Уайлдер, нарочно и, может быть, даже несколько иронически подчеркивая это обращение, — чего вы хотите? В воздухе нет ни малейшего дуновения.

На это трудно было бы что-либо возразить. Обоих помощников тайно мучил загадочный суеверный страх, для которого реальные явления этой ночи казались достаточным основанием. Но ни один из них не утратил мужества настолько, чтобы обнаружить свою слабость в момент, когда настоятельно требовалось проявить и самообладание и твердость. Однако владевшее ими чувство выдало себя, хотя и в косвенной, скрытой форме, в ответе Иринга.

— Да, судно теперь в полном порядке, — сказал он, — хотя мы сейчас наглядно убедились, что нелегко вести груженое торговое судно по морю так же быстро, как корабль-летун, про который даже и сказать нельзя, кто там стоит у руля, каким курсом он идет и какая у него осадка!

— Да, согласился Найтхед, — я сказал бы, что для торгового судна «Каролина» очень быстроходна. Мало есть судов с прямым вооружением, не плавающих под королевским вымпелом [176], которые могли бы перенять у нее ветер на крутом курсе или заставить ее идти у них в кильватере, когда у нее поставлены лиселя. Но в такую погоду и в такой час моряк поневоле задумывается. Поглядите-ка на этот тусклый свет вон там, в направлении берега, что так быстро приближается к нам, и скажите, идет он от берегов Америки или же его распространяет то неизвестное судно, что так долго шло у нас под ветром, а теперь наконец начинает догонять нас, хотя никто здесь не может сказать, как оно это делает и зачем? Одно могу сказать: уж если за мной идет судно, так пусть это будет корабль, где командует капитан, которого я знаю!

— Таков ваш вкус, мистер Найтхед, — холодно сказал Уайлдер, — я могу его и не разделять.

— Да, да, — заметил более осторожный и дипломатичный Иринг, — в военное время да еще с каперским свидетельством [177] каждый может пожелать, чтобы встречное судно оказалось неизвестным ему: иначе он никогда и не встретится с неприятелем. Но хоть я сам и природный англичанин, а от этого судна предпочел бы скрыться в тумане, поскольку не знаю, ни какой оно национальности, ни куда идет. Ах, капитан Уайлдер, ужасное это зрелище для утренней вахты! Сколько раз видел я, как встает солнце на востоке, и никакой беды не случалось; но плох тот день, когда светает на западе. Я бы с радостью отдал владельцам «Каролины» мое месячное жалованье, хотя и заработал его нелегким трудом, чтобы только узнать, под каким флагом плавает этот неизвестный.

— Будь то француз, испанец или хоть сам дьявол, но он приближается! — закричал Уайлдер. Потом, повернувшись к настороженной команде, он крикнул голосом, в котором странная сила и грозное предостережение: — Трави бизань-фал! Тяни ходом фор-марсбрасы! Ходом!

Встревоженные матросы отлично понимали смысл этих слов. Все мускулы и нервы напряглись, чтобы выполнить приказ и хорошо подготовиться к надвигающейся буре. Никто не произнес ни слова, но каждый напрягал все свое умение и силы. И в самом деле, нельзя было терять ни мгновения, так что на «Каролине» не было ни одной пары рук, для которой не нашлось бы неотложного дела.

Тускло светившийся зловещий туман, уже с четверть часа собиравшийся на северо-западе, летел на них теперь со стремительностью скаковой лошади. Воздух совсем утратил характерный влажный привкус восточного ветра, но между мачтами стал посвистывать легкий ветерок — предвестье надвигающегося шквала. Затем мощный раскатистый рокот прошел по всему океану, и поверхность его сперва покрылась рябью, потом вспучилась и наконец вся растянулась сплошной пеленой белой кипящей пены. В следующее мгновение ураган со всей силой обрушился па бессильную, измученную «Каролину».

«Каролина» была судном крепким и отлично державшимся на воде: она стойко перенесла удар, но накренилась под ним так низко, что борт ее оказался почти под водой; затем, словно осознав опасность, испуганное судно подняло свои склонившиеся мачты и снова стало пробиваться вперед наперекор волне.

— Держи руль под ветер! Жми под ветер, а не то конец! — закричал Уайлдер среди шума бури.

Старый моряк у руля точно выполнил приказ, но тщетно не спускал он глаз с края переднего паруса, чтобы проверить, подчинится ли ему «Каролина». Дважды высокие мачты, словно охваченные головокружением, склонились к горизонту и дважды изящно выпрямились, но затем все же уступили мощному напору ветра, и обессиленное судно отдалось на волю волн.

— Спокойно! — сказал Уайлдер, схватив за руку ошеломленного Иринга, когда тот, словно обезумев, ринулся по палубе вверх. — Наш долг — соблюдать хладнокровие. Принесите топор.

В мгновение ока помощник повиновался, прыгнув на бизань-руслени, чтобы собственноручно выполнить распоряжение, которое, как он хорошо знал, должно было затем последовать.

— Рубить? — спросил он, занеся руки для удара; голос его звучал с силой и твердостью, словно помощник хотел загладить свою минутную растерянность.

— Постойте! Судно хоть немного слушается руля?

— Ни на дюйм, сэр.

— Тогда рубите, — спокойно и отчетливо произнес Уайлдер.

Одного удара оказалось достаточно, чтобы совершить эту важную операцию. Перерубленная Ирингом ванта была до предела натянута поддерживаемой ею тяжестью, и потому тотчас же вслед за нею полопались все другие. Теперь мачта и все сложное переплетение такелажа и реев, которые она на себе несла, остались без поддержки, раздался характерный треск, и мачта обрушилась, как дерево, подрубленное у корня.

— Судно поднимается? — крикнул Уайлдер.

— Немного поднялось, сэр, но новый шквал опять укладывает его.

— Рубить? — крикнул Иринг; теперь он был у грот-мачты, к которой бросился, словно тигр на свою добычу.

— Рубите!

Раздался еще более громкий и грозный треск, — но теперь для этого потребовалось нанести сперва несколько сильных ударов по самой мачте. Морская пучина снова приняла рухнувшую в нее бесформенную массу дерева, снастей, парусов. В то же мгновение «Каролина» поднялась на волну и с трудом двинулась по ветру.

— Выпрямляется, выпрямляется, — закричали разом двадцать голосов, которые были немы, пока длилась пауза, решавшая вопрос о жизни и смерти.

— Пусть спускается под ветер! — раздался спокойный, властный голос молодого командира. — Очистить палубу от обломков! Рубите, рубите, живей, ребята, — топорами, ножами, рубите все подряд всем, чем угодно!

Надежда придала людям энергии, и вскоре ванты и другие снасти, еще связывавшие срубленные мачты с кораблем, были перерезаны. «Каролина» поднялась теперь так высоко, что едва касалась пены, покрывавшей море. Ветер проносился над водной пустыней мощными порывами с такой силой, что, казалось, угрожал поднять судно в воздух. Единственный не убранный еще парус фор-марсель раздувался так, что последняя мачта грозила сломаться и рухнуть. Уайлдер подозвал Иринга, обратил его внимание на опасность и отдал необходимый приказ.

— Мачта не выдержит больше этих ужасных толчков, — закончил он, — и если она полетит за борт, то может нанести «Каролине» такой удар, что при скорости, с какой ее швыряет из стороны в сторону, он может оказаться роковым. Надо послать наверх людей, чтобы отрезать парус от рея.

— Рей гнется, словно ивовый прутик, — ответил помощник, — а колонна мачты дала трещину. Очень опасно посылать человека наверх, пока свирепствует такой шквал.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Уайлдер. — Оставайтесь здесь. Если со мной что-нибудь случится, постарайтесь довести судно до какого-либо порта не севернее Мысов Виргинии, но ни в коем случае не пытайтесь достичь Гаттераса при теперешнем состоянии…

— Что вы намереваетесь делать, капитан Уайлдер? — прервал его помощник, положив руку на плечо начальника, который уже бросил свою треуголку на палубу и собирался скинуть плащ.

— Я хочу отрубить этот марсель, иначе мы потеряем мачту и, может быть, погубим «Каролину».

— Это я вижу, сэр. Но слыханное ли дело, чтобы кто-нибудь выполнял за Эдварда Иринга его долг? Ваша обязанность довести судно до Мысов Виргинии, моя — обрубить марсель. Если со мной случится несчастье, — что ж, запишите это в судовой журнал да добавьте два слова о том, как я сделал то, что мне полагалось. Вот самая подходящая эпитафия для моряка.

Уайлдер не стал спорить и снова принялся за наблюдения. Между тем Иринг пошел на шкафут, выбрал подходящий топорик и, не сказав ни слова молчаливым, но внимательно наблюдавшим за ним матросам, прыгнул на фок-ванты, где каждая ванта натянута была напором ветра до того, что грозила вот-вот лопнуть. Все на судне отлично понимали, что именно он намеревается делать, и четыре или пять старших матросов, повинуясь тому же гордому сознанию долга, которое заставило помощника взяться за столь опасное дело, прыгнули на выбленки [178], чтобы подняться к небу, готовому, казалось, обрушить на них сотни ураганов.

— Прочь с фок-вантов! — закричал Уайлдер в рупор. — Прочь все до одного, кроме помощника!

Слова его донеслись до слуха возбужденных и пристыженных моряков, устремившихся за Ирингом, но на этот раз команда не возымела действия. Не прошло и минуты, как все онн были уже на рее, готовые действовать по первому сигналу офицера. Помощник огляделся по сторонам: убедившись, что буря свирепствует не так сильно, он ударил топориком по шкоту, крепящему рею одного из нижних углов растянутого и почти разрывающегося от напряжения паруса. Раздался звук, подобный взрыву, и парус, сорванный порывом ветра, на мгновение поднялся в воздух, раздуваясь перед носом судна, словно его поддерживали крылья. Моряки на рее все еще глядели туда, где, как маленькое облачко, исчез парус, и в этот миг с треском, долетевшим до Уайлдера, лопнула одна из фок-вант.

— Спускайтесь! — отчаянно закричал он в рупор. — Спускайтесь по бакштагам ради спасения своей жизни, все до одного спускайтесь!

Только один из матросов успел воспользоваться этим предупреждением и с быстротой ветра соскользнуть на палубу. Ванта лопалась за вантой, потом раздался роковой треск дерева. Мгновение мачта со всей паутиной снастей словно колебалась, какую сторону горизонта ей вы брать, затем, повинуясь движениям корпуса, с тяжким грохотом рухнула в море.

За катастрофой последовало затишье — немое, но красноречивое; сами стихии, казалось, умиротворились после того, что было ими содеяно. Уайлдер бросился к борту судна и отчетливо увидел жертв катастрофы, еще цеплявшихся за свою утлую опору — рухнувшую мачту и реи. Он различил даже, как Иринг на прощанье махнул ему рукой с мужеством моряка, который не только понимает безнадежность своего положения, но и умеет смело принять неизбежное. Затем обломки мачты со всем, что за них цеплялось, поглотил страшный, сверхъестественный туман, обступивший судно со всех сторон и заполнивший все пространство от моря до самых туч.

— Скорей спускайте шлюпку! — закричал Уайлдер, даже не подумав, что при таком сокрушительном урагане погибающие не в состоянии плыть, а оставшиеся на борту бессильны оказать им помощь.

Но потрясенным и растерянным морякам бесполезно было отдавать эту команду. Никто не шевельнулся, не проявил ни малейшей готовности выполнить приказ. Матросы испуганно оглядывались кругом, и каждый пытался прочесть на мрачных лицах товарищей, как велика, по их мнению, постигшая всех беда.

— Поздно… слишком поздно! — прошептал Уайлдер. — Никакое человеческое умение, никакие человеческие усилия их не спасут!

— Парус! — крикнул вдруг Найтхед; голос его дрожал от суеверного ужаса.

— Пусть проходит, — ответил с горечью молодой капитан.

— Будь это настоящее судно, мы обязаны были бы и перед владельцами «Каролины», и перед пассажирками окликнуть его, если бы, конечно, кто-нибудь из нас мог перекричать бурю, — продолжал второй помощник, указывая на нечто, неясно, но уже близко видневшееся сквозь туман.

— Окликнуть его? А пассажирки? .. — пробормотал Уайлдер, невольно повторяя его слова. — Нет, все, что угодно, только не окликать его. Видишь ты судно, что так быстро приближается к нам? — строго спросил он наблюдателя, все еще стоявшего, вцепившись в штурвал «Каролины».

— Так точно, сэр.

— Держись от него подальше. Лево на борт. Может быть, он не заметил нас в темноте — ведь мы сидим в воде почти по самую палубу. Держись от него как можно дальше!

Последовал обычный краткий ответ, и затем на несколько мгновений «Каролина» немного отклонилась от пути, по которому шло неизвестное судно. Но, вторично взглянув в его сторону, Уайлдер убедился, что попытка уйти оказалась тщетной. Странное судно (на «Каролине» все до одного уверены были, что это то самое, которое так долго виднелось на северо-западе) проходило сквозь туман с быстротой, почти равнявшейся быстроте ураганного ветра. На нем не видно было ни одного паруса. Каждая мачта, вплоть до тонкой брам-стеньги, стояла на своем месте, благодаря чему судно сохраняло всю свою красоту, но нигде ураганному ветру не подставился даже самый ничтожный клочок парусины. Под его носом вскипал целый водопад пены, различимый даже среди пенящегося кругом океана, и, когда оно подошло достаточно близко, глухой шум взбудораженной им воды можно было сравнить с рокотом водопада. Сперва матросы «Каролины» думали, что их не замечают, и кое-кто отчаянно завопил, что надо зажечь фонари, чтобы все бедствия этой ночи не завершились еще и столкновением.

— Они видят нас слишком хорошо, — сказал Уайлдер.

— Да, да, — пробормотал Найтхед, — нас, конечно, видят, да притом еще такие глаза, каких не бывает у человека!

Моряк смолк. В следующее мгновение таинственное судно очутилось в какой-нибудь сотне футов от них. На борту его не заметно было ни малейшего признака жизни. Если кто-нибудь и смотрел на израненный, истерзанный остров бристольского купца, то смотрел скрытно, прячась во мраке, таком же черном, как буря, которая подгоняла это судно. Уайлдер затаил дыхание, напряженно ожидая, что же сейчас произойдет. Но, не уловив и признаков того, что их заметили, не обнаружив ни одной человеческой фигуры, ни малейшего поползновения остановить стремительный бег незнакомца, он улыбнулся, и губы его быстро зашевелились, словно его радовало, что «Каролину» оставили в беде. Неизвестное судно пронеслось мимо, как темное видение, и еще через минуту очертания его стали тускнеть среди брызг и пены с подветренной стороны.

— Он исчезает в тумане! — вскричал Уайлдер, облегченно переведя дух после мучительного ожидания.

— Да, в тумане, а может, и в облаках, — ответил Найтхед, упорно не отходивший от Уайлдера и с подозрением и недоверием следивший за каждым движением командира.

— В небе он исчез или в море — мне все равно, лишь бы исчез.

— Моряки обычно счастливы, если видят парус, когда они находятся на голом остове судна, без всякой оснастки.

— Люди часто гибнут оттого, что не понимают своих истинных интересов. Пусть себе уходит! Говорю вам, я бога молю об этом! У него скорость четыре фута против нашего одного, и я просил бы у неба одной только милости: чтобы этот ураган продолжался до восхода солнца.

Найтхед вздрогнул и бросил на собеседника взгляд, похожий на молчаливое обвинение. Его суеверному уму казалось богохульством призывать бурю в момент, когда ветер свирепствовал, казалось, с самой неистовой силой.

— Верно, буря сейчас жестокая, — сказал он. — Моряку случается целую жизнь прожить, не видя такой бури, но мало знает о море человек, который думает, что там, откуда дует этот ветер, нет ветров еще посильнее.

— Пусть же они налетают! — вскричал Уайлдер, яростно сжав кулаки.

— Молю небо о ветре!

Если у Найтхеда и оставались еще сомнения насчет истинной природы того, кто столь неожиданным образом занял место Николаса Никольса, то теперь они совершенно рассеялись. Он отошел к группе молчаливых, погруженных в невеселые думы матросов с видом человека, у которого создалось некое вполне определенное мнение. Впрочем, Уайлдер не обратил на своего подчиненного ни малейшего внимания. Он продолжал расхаживать взад и вперед по палубе, то устремляя глаза к небу, то бросая частые, тревожные взгляды на затянутый тучами горизонт, а между тем «Королевская Каролина» — обезображенный, оголенный обломок крушения — продолжала свой дрейф, гонимая ветром.

Глава XVII

Сиди и слушай о конце скитаний.

Шекспир, Буря

В ту страшную минуту, когда мачта рухнула, увлекая в морскую пучину Иринга и его злополучных товарищей, буря достигла своего апогея. Правда, ветер дул еще долго после этого трагического происшествия, но сила его постепенно убывала. По мере того как стихал шторм, вздувшиеся валы стали опадать, и судно, напрягая все силы, начало медленно двигаться вперед. Призвав на помощь все свое умение и опыт, Уайлдер целых два часа неутомимо сражался со стихией, чтобы разбитая и потрепанная бурей «Каролина» не стала добычей алчущих волн. Молодой капитан оказался, однако, искуснейшим знатоком своего дела и с честью справился с трудной задачей, а когда на далеком горизонте появились первые проблески занимающейся зари, ветер почти совсем уже затих, и море успокоилось. В эти мучительные часы никто из матросов и пальцем не шевельнул, чтобы помочь нашему герою, если не считать двух опытных моряков, которых он, когда началась буря, поставил у руля. Впрочем, Уайлдер не обратил внимания на такую нерадивость, ибо тут все зависело только от его искусства да от усердия тех двоих, кто слушал его команду.

Взошедшее солнце озарило картину, ничем не напоминавшую бушующий хаос прошлой ночи. Казалось, в минувшей буре ветры исчерпали всю свою ярость. К концу вахты их порывы значительно ослабели, и вскоре это был всего лишь легкий ветер, а к восходу солнца наступил полный штиль.

Час был еще ранний, безоблачное небо обещало ясный, тихий день, и можно было без помехи залечить раны, нанесенные бурей, и заставить судно вновь повиноваться воле человека.

— Замерить воду в трюме! Подготовить помпы! — крикнул Уайлдер, заметив, что люди постепенно вылезают из щелей и укромных углов, куда они попрятались прошлой ночью. — Вы слышали команду? — сурово добавил он, видя, что никто не двигается с места. — Подготовить помпы и досуха выкачать воду!

Найтхед, к которому обращался Уайлдер, ответил своему командиру злобным взглядом исподлобья и многозначительно переглянулся с товарищами прежде, чем выказать хоть малейшие признаки покорности.

— Если кто сумеет колдовством высушить трюм, до половины наполненный водой, то пусть делает это поскорей, — сказал Найтхед, снова бросая угрожающий взгляд в сторону насторожившегося Уайлдера, — ибо только колдуну это под силу.

— Обнаружили течь? — быстро спросил молодой командир, и нетерпение, звучавшее в его голосе, показывало, с каким волнением ждет он ответа.

— Еще вчера я бы спокойно подписал контракт на любую посудину, что ходит по воде; и, спроси меня капитан, знаю ли я ее повадки, я бы не колеблясь ответил «да», и это так же верно, как то, что меня зовут Френсис Найтхед. Но, видно, море может провести и самого бывалого моряка.

— Что вы хотите этим сказать, сэр? — грозно спросил Уайлдер; он только теперь заметил вызывающее поведение своего помощника и злобные взгляды остальных матросов. — Немедленно вооружите помпы и начинайте качать!

Найтхед не спеша выполнил первую часть приказа, и через несколько минут все было готово. Однако ни один человек и не подумал взяться за столь необходимую и неотложную работу. Уайлдер, от напряженного внимания которого теперь уже ничто не ускользало, тотчас заметил, что люди повинуются неохотно, да и то только после того, как, назвав двух матросов по именам, он строго приказал им подать остальным пример послушания. Матросы медлили, явно ожидая от Найтхеда сигнала к мятежу.

— На этом судне незачем потеть над помпами, — с хриплым смехом заметил Найтхед. Тайный страх боролся в нем с открытой ненавистью. — Прошлой ночью мы тут такого навидались, что никто и глазом не моргнет, если «Каролина» вдруг начнет извергать воду, как кит.

— Как прикажете понимать эту непокорность и эти речи? — спросил Уайлдер, твердым шагом подходя к Найтхеду и глядя ему в глаза так решительно и властно, что дерзость помощника как рукой сняло. — Вы, кому в трудную минуту надлежит быть примером для людей, как смеете вы учить их неповиновению?

Найтхед на шаг отступил, губы его дрогнули, но с них не сорвалось ни звука. Уайлдер спокойно и строго приказал ему стать к помпе, но тут Найтхед обрел голос и наотрез отказался. В следующую секунду он рухнул па палубу к ногам разъяренного командира, сбитый с ног сокрушительным ударом кулака. Последовало минутное замешательство, и затем вся команда с громким криком кинулась на нашего беззащитного героя — начался открытый бунт. На Уайлдера уже посыпались было удары десятков рук, как вдруг женский крик, раздавшийся со шканцев, остановил нападающих. Это вскрикнула Джертред, и, по счастью, звук ее голоса отрезвил озверевшую толпу грубых, невежественных людей, потерявших всякую власть над собой и способных сейчас на любое преступление. Рассвирепевшая толпа неохотно выпустила Уайлдера и обратилась в сторону той, которая им помешала.

В памятные часы прошедшей ночи никто из матросов и не вспомнил о том, что на судне есть пассажирки. А если их облик и возникал перед мысленным взором молодого командира, то лишь в те редкие мгновения, когда он мог отвлечься от бушующей вокруг стихии и вызвать в памяти милые черты. Найтхед иногда упоминал о пассажирках, но так, словно речь шла о каком-то грузе, и судьба их ничуть не волновала этого черствого человека. Поэтому миссис Уиллис и ее питомица все время оставались внизу и не знали о бедствии, которое терпела «Каролина». Лежа на своих койках, они, конечно, слышали завывание ветра и рев бушующих волн, но за привычным шумом шторма не могли расслышать треск мачт и хриплые крики матросов. Минутами, когда судно особенно угрожающе кренилось набок, ужасное подозрение мелькало в голове гувернантки, но, понимая полную свою беспомощность и не желая тревожить ничего не подозревавшую Джертред, она старалась держать себя в руках и беспокойства своего не выдавала. Наступившая затем тишина и относительное спокойствие убедили ее, что все страхи были напрасны, и задолго до рассвета обе погрузились в глубокий, освежающий сон. Утром они проснулись, вместе вышли на палубу и замерли при виде картины разрушения, представшей их взору; и в эту самую минуту произошло давно замышлявшееся нападение на Уайлдера.

— Что означает эта ужасная перемена? — повелительно спросила миссис Уиллис. Губы ее дрожали, и, хотя она прекрасно умела владеть собой при любых обстоятельствах, лицо ее покрыла смертельная бледность.

Уайлдер был мрачен, как небеса минувшей ночи, глаза его сверкали, и, угрожающим жестом сдерживая своих недругов, он ответил:

— Она означает бунт, сударыня, — подлый, вероломный бунт.

— Разве бунт ломает мачты и беспомощным обломком швыряет судно на волю волн?

— Послушайте вы, мадам! — грубо вмешался Найтхед. — С вами мне нечего стесняться — ведь я знаю, кто вы, и знаю, что на борту «Каролины» вы платные пассажиры. Сегодня ночью я видел небо и море такими, какими никогда не видал их прежде. Одни суда мчались по волнам легкие, как пробки, подгоняемые бешеным ветром, целехонькие до кончиков мачт, а другие кидало волнами, и ветер сбривал с них мачты почище, чем бритва. Нам встречались крейсеры, которыми никто уже не управлял; словом, никому из нас не доводилось еще стоять такую вахту, как прошлой ночью.

— Но при чем же тут сцена насилия, свидетелем которой я была? Неужели все беды должны обрушиться на это несчастное судно? Мистер Уайлдер, может быть, вы объясните мне, что здесь происходит?

— Во всяком случае, вы не скажете, что я не предостерег вас, — с горечью ответил Уайлдер.

— Предостерег! — подхватил Найтхед. — Из-под палки и дьявол станет праведником! Ведь без его приказа ни один бесенок не выйдет в море; но и сатана при всем желании не в силах усмотреть за каждым. И слава богу! А то в наше неспокойное время благополучное плавание было бы такой редкостью, что немногие рискнули бы добывать себе хлеб морским ремеслом. Предостережения! ! Спасибо, уж в них-то недостатка не было… Фрахтователь напрасно оставил без внимания, что капитан Николас Никольс сломал ногу в ту самую минуту, когда поднимали якорь. А если в это время случается несчастье, то уж непременно жди новых бед. А старик в лодке — разве это не было знамением? Я уж не говорю о том, что лоцмана насильно выкинули с корабля: это уж наверняка дурной знак! Но и этого мало: вместо того чтобы покорно склонить голову и мирно стоять на якоре, мы пускаемся в путь и покидаем славную безопасную бухту, да еще в какой день? Именно в пятницу… Что ж тут удивляться тому, что произошло? Удивительно, что я еще жив! А все почему? Да потому, что я верую в то, во что положено веровать, а не слушаю незнакомых моряков и чужих капитанов. И Эдвард Иринг тоже стоял бы сейчас здесь, на палубе, а не покоился на дне морском, если бы следовал моему примеру; ибо хотя он наполовину и был правильный человек, но слишком уж доверчив и подвержен всяким предрассудкам.

Этот старательно изложенный символ веры второго помощника хотя и был вполне понятен Уайлдеру, но для слушательниц его остался полной загадкой. Однако Найтхед был не из тех, кто останавливается на полдороге, и не для того он шел так далеко, чтобы отказаться от своих намерений. В нескольких словах он объяснил миссис Уиллис отчаянное положение судна и полную невероятность того, чтобы оно продержалось на воде еще несколько часов, ибо он своими глазами убедился, что трюм наполовину залит водой.

— Что ж теперь делать? — спросила гувернантка, с отчаянием взглянув на побледневшую Джертред, внимательно прислушивавшуюся к разговору. — Нет ли поблизости судна, которое может нас подобрать? Неужели мы так и погибнем без всякой помощи?

— Сохрани нас бог от неизвестных судов! — угрюмо воскликнул Найтхед. — На корме есть шлюпка, а до земли ходу лиг около сорока к северо-западу; воды и съестных припасов вдоволь, а дюжина сильных рук быстро подведут лодку к Американскому континенту, если, конечно, Америка еще находится там, где мы видали ее вчера под вечер.

— Вы хотите покинуть судно?

— Да. Честный моряк должен соблюдать интересы владельца, но жизнь дороже денег.

— На все воля божия! Но вы ведь не таите зла против этого джентльмена, который — я в этом совершенно уверена, — несмотря на молодость, в трудную минуту командовал судном, как опытный моряк.

Найтхед пробормотал что-то себе под нос, но вслух ничего не сказал и отошел в сторону, видимо желая поговорить с матросами, ибо те весьма охотно готовы были поддержать его в любом беззаконном и даже преступном намерении. Прошло несколько томительных минут. Уайлдер ждал молча и держался спокойно, лишь на губах играла презрительная усмешка, словно в эту минуту решалась не его собственная судьба, а, наоборот, все эти люди были в его власти. Когда матросы наконец договорились, Найтхед вышел вперед и объявил их решение. Впрочем, слова были излишни

— приговор, вернее, главный его смысл был и так ясен: несколько матросов сразу же принялись спускать на воду спасательную шлюпку, в то время как другие сносили в нее все необходимое.

— В шлюпке хватит места для всех христианских душ, — закончил помощник. — Что же до тех, кто полагается на иные силы, то пусть зовут на помощь своих заступников.

— Значит ли это, что вы намерены изменить своему долгу и бросить судно на произвол судьбы? — спокойно осведомился Уайлдер.

Найтхед злобно, но с затаенным страхом взглянул на своего командира, и в голосе его послышалось торжество:

— Ну, уж вам-то шлюпка вовсе ни к чему, раз вы умеете вести судно без матросов. Неизвестно еще, что вы за птица и кто вам помогает; но уж никто не скажет, что вам не оставили никаких средств добраться до берега. Вот баркас [179]!

— Баркас? Но вы же отлично знаете, что без талей, которые были на грот-мачте, мы даже общими силами не могли бы сдвинуть его с места, иначе его давно бы уже не было.

— Что ж, тому, кто снес мачты с «Каролины», ничего не стоит вернуть их обратно, — с усмешкой возразил помощник. — Не пройдет и часа после нашего ухода, как здесь появится плавучий док [180], мачты поставят в степсы [181] и вы преспокойно поплывете дальше.

Уайлдер не удостоил его ответом. Он с задумчивым видом шагал взад и вперед по палубе, сохраняя, однако, полное самообладание. Тем временем матросы, спешившие как можно скорее покинуть судно, торопливо заканчивали все необходимые приготовления. Перепуганные и ничего не понимающие пассажирки не успели опомниться, как мимо них пронесли беспомощного капитана и предложили им занять места в шлюпке подле него.

Это вывело их из оцепенения — необходимо было немедленно на что-то решаться. Упрашивать матросов было бесполезно; напротив — это могло вызвать новый взрыв злобы против Уайлдера, ибо, делая свое дело, упрямые и невежественные люди бросали на него яростные, полные ненависти взгляды. Гувернантка хотела было обратиться к раненому, но, увидев, как тревожно и испуганно он оглядывается вокруг, как старается закрыть одеялом лицо, искаженное болью и отчаянием, она поняла, что от него им нечего ждать помощи.

— Что же нам делать? — спросила она безучастно стоявшего юношу, которому так сочувствовала.

— Если бы я знал! — быстро ответил он, окинув поспешным, по внимательным взглядом весь горизонт. — Вполне возможно, что они доберутся до берега, если штиль продлится не менее суток.

— А если нет?

— Северо-западный или любой другой ветер с суши погубит их.

— А «Каролина»?

— Если бросить ее на произвол судьбы, она затонет.

— В таком случае я попытаюсь умолить эти каменные сердца! Право, не знаю, почему меня так волнует ваша судьба, непонятный вы человек, но я готова многое вынести, лишь бы спасти вас от ужасной участи.

— Остановитесь, дорогая сударыня, — сказал Уайлдер, удерживая ее мягким, но решительным движением руки. — Я не могу покинуть судно.

— Еще не все потеряно. Можно смягчить самые жестокие натуры, даже невежество можно заставить слушаться голоса разума. Что, если мне удастся…

— Для этого надо смягчить одну душу, побудить один разум, одолеть одно предубеждение, но на это у вас не хватит сил.

— Чья же это душа, разум, предубеждение?

— Мои собственные.

— Что вы хотите этим сказать, сэр? Неужели вы так слабы духом, что негодование против этих людей толкает вас на безумный поступок?

— Разве я похож на безумца? Чувство, движущее мною, может быть, и ложно, но оно проистекает из моих привычек, убеждений, более того — моих принципов. Честь запрещает мне покидать судно, которым я командую, даже если от него осталась одна доска.

— Но что вы можете сделать совсем один?

— Ничего, — ответил Уайлдер с грустной улыбкой. — Я должен умереть, чтобы другие после меня так же честно выполняли свой долг.

Миссис Уиллис и Джертред с ужасом и состраданием смотрели на его потеплевшие глаза и совершенно спокойное лицо. Гувернантка читала в этом хладнокровии непреклонную решимость, а молодая девушка, содрогаясь при мысли об ожидающей капитана ужасной участи, все же ощущала восторг в юной душе своей и готова была поверить в величие такого самоотречения. Однако ее наставница видела в решимости Уайлдера лишь новые причины для тревоги. Она и прежде не решалась вверить судьбу свою и своей воспитанницы этому сброду, распоряжавшемуся сейчас на судне, но теперь, когда ей грубо приказали поторопиться и сойти к ним в шлюпку, ее недоверие усилилось еще более.

— Господи, на что же нам решиться? — воскликнула она. — Скажите что-нибудь, посоветуйте, что нам делать, как вы посоветовали бы вашей матери и сестре.

— Если бы на мою долю выпало счастье иметь таких близких и дорогих родственниц, ничто не разлучило бы меня с ними в такую минуту.

— Есть ли надежда для тех, кто останется на разбитом судне?

— Почти никакой.

— А для тех, кто будет в шлюпке?

Уайлдер ответил не сразу. Он долго и пытливо вглядывался в ясный, широкий небосвод, туда, где за горизонтом лежала далекая земля. Ни один признак грядущей непогоды не укрылся от его зоркого глаза.

— Я мужчина, — с жаром сказал он наконец, — и обязан не только советовать, но и защищать вас; а я не доверяю этой погоде. Нас может заметить проходящее мимо судно, и, по-моему, это ничуть не менее вероятно, чем возможность достичь берега в их шлюпке.

— В таком случае мы остаемся, — вдруг сказала Джертред, и впервые со времени их появления на палубе яркая краска залила ее бледные щеки.

— Быстрей, быстрей! — нетерпеливо кричал Найтхед. — С каждой минутой света мы теряем неделю жизни, а с каждой секундой штиля — год. Скорее, не то мы уйдем без вас!

Миссис Уиллис не отвечала, всем своим видом являя сомнение и нерешительность. Раздался всплеск весел, и в следующую секунду шлюпка, повинуясь усилиям шести пар сильных рук, плавно заскользила по волнам. На палубе воцарилась глубокая тишина, слышно было лишь дыхание покинутых. Зловещие физиономии моряков в шлюпке постепенно тускнели и расплывались вдали, а вскоре и сама шлюпка, все уменьшаясь, превратилась в чуть заметную точку, которая мерно поднималась и опускалась на синих волнах. Трое оставшихся до боли в глазах следили за удалявшейся шлюпкой, и, только когда черная точка совсем исчезла за горизонтом, Уайлдер очнулся от охватившего его оцепенения. Взгляд его упал на спутниц, и он прижал руку ко лбу, словно ужаснувшись ответственности, которую взял на себя, посоветовав им остаться на разбитом судне. Но жгучая тревога сразу же уступила место твердой решимости, которая не раз выручала его в трудные минуты.

— Мы остались одни! — сказал он, тяжело переводя дыхание, словно что-то мучительно мешало ему дышать.

— Одни! — отозвалась гувернантка, бросая тревожный взгляд на неподвижную, словно мраморное изваяние, питомицу. В лице ее не было ни кровинки. — Надежды больше нет.

Уайлдер тоже взглянул на прекрасную немую статую, и взор его был не менее красноречив, чем взгляд той, что воспитывала ее с младенческих лет. Лицо его помрачнело, губы плотно сжались; он старался призвать на помощь весь свой опыт, все смелое воображение.

— Есть ли еще надежда? — спросила гувернантка, не сводя глаз с Уайлдера и с тревогой стараясь уловить малейшие изменения в его чертах.

Наконец мрачное раздумье рассеялось, и черты эти озарились лучезарной улыбкой, словно яркий солнечный свет пробился сквозь темные тучи.

— Да, есть! — твердо сказал он. — Еще не все потеряно.

— В таком случае, возблагодарим того, кто правит небом и землею! — благоговейно воскликнула гувернантка, и долго сдерживаемые слезы хлынули из ее глаз.

Джертред бросилась на шею своей наставнице, и слезы их смешались.

— А теперь, дорогая сударыня, — сказала Джертред, освобождаясь из объятий гувернантки, — доверимся искусству мистера Уайлдера. Он предвидел и предсказал опасность, значит, сможет предусмотреть и наше избавление.

— Предвидел и предсказал? — возразила почтенная дама, и в тоне ее сквозило сомнение — она ведь не была столь доверчивой и пылкой, как ее молодая спутница. — Ни один смертный не мог предвидеть эту ужасную катастрофу; и если бы он ее предвидел, то постарался бы избежать. Мистер Уайлдер, не стану обременять вас просьбами разъяснить нам все, да теперь это и бесполезно, но вы не откажетесь поделиться основаниями для ваших надежд?

Уайлдер поспешил удовлетворить вполне естественное, хотя и тягостное для него любопытство старшей из женщин. Торопясь использовать часы затишья, бунтовщики оставили на «Каролине» большую по размеру и более надежную из двух шлюпок, ибо отлично знали, что спустить ее на воду будет стоить огромного труда, так как она была установлена в рострах между фок— и грот-мачтами. Эта операция, на которую в обычных условиях понадобилось бы всего несколько минут, теперь требовала напряжения всех сил Уайлдера и обеих женщин и заняла бы слишком много времени, столь драгоценного в это изменчивое и капризное время года. Поэтому Уайлдер предложил снести в крошечное суденышко все необходимое, что можно собрать наспех, затем войти туда самим и ждать страшной минуты, когда судно уйдет под воду.

— И это вы называете надеждой? — бледнея, воскликнула миссис Уиллис, когда Уайлдер коротко изложил им свой план. — Я слыхала, что водоворот, который возникает на месте тонущего судна, затягивает в пучину все более мелкие предметы, плавающие поблизости.

— Не стану вас обманывать, порой так и случается: но я считаю, что возможность спастись равна вероятности затонуть вместе с «Каролиной».

— Это ужасно, — пробормотала гувернантка, — но будь что будет! А нельзя ли ловкостью заменить силу и спустить шлюпку на воду раньше, чем судно начнет тонуть?

Уайлдер покачал головой. Он лишь указал на несколько мелких предметов, которые могли им понадобиться, если удастся отойти от судна, и посоветовал без промедления сложить их в шлюпку. И пока все три женщины прилежно выполняли его приказ, Уайлдер спустился в трюм, чтобы взглянуть, как быстро прибывает вода, и рассчитать, сколько у них осталось времени. Результаты осмотра оказались еще более печальными, чем он предполагал. Лишенная мачт «Каролина» так яростно боролась с волнами, что течь в ней открылась во множестве мест, и, по мере того как судно опускалось все ниже и ниже, вода в трюме прибывала с ужасающей быстротой. Молодой моряк, оглядываясь вокруг и видя страшные признаки неминуемой гибели, в отчаянии проклял невежественность и суеверие матросов, заставившие их покинуть судно. Ведь на свете нет такого зла, которое нельзя преодолеть с помощью труда и умения; но, лишенный помощи, он ясно видел бессмысленность любой попытки предотвратить неминуемую катастрофу. С тяжелым сердцем вернулся он на палубу и тотчас же принялся за все необходимые приготовления, в коих заключался последний проблеск надежды.

Пока его спутницы делали все, что было им по силам, стараясь заглушить в душе страх перед своей участью, Уайлдер поставил обе мачты баркаса и перенес туда паруса и другие предметы, которые могли бы понадобиться им в случае удачи. В хлопотах два часа пролетели словно единый миг. К концу этого срока все было готово. Тогда Уайлдер обрезал стропы, удерживавшие шлюпку на месте во время движения судна, и теперь баркас стоял в рострах ничем не прикрепленный. Между тем «Каролина» погрузилась уже настолько глубоко, что в любую минуту могла уйти под воду.

Приняв эту последнюю меру предосторожности, молодой капитан пригласил своих спутниц занять места в баркасе, ибо развязка могла наступить каждую минуту; Уайлдер слишком хорошо знал, что судно их сейчас подобно рушащейся стене и малейший толчок может оказаться роковым.

Яркое солнце заливало бесчисленными лучами пустынную палубу гибнущей «Каролины». Вокруг царила мертвая тишина. Море было спокойно, лишь изредка набегала ленивая волна и, словно нехотя, приподнимала беспомощную, изуродованную громаду, где, как в маленьком ковчеге, с трепетом ждали своей участи четверо путешественников. И все же погружение корабля происходило очень медленно, слишком медленно для тех, кто с нетерпением ждал развязки.

В эти долгие часы мучительного ожидания глубокая тишина лишь изредка прерывалась негромкими голосами, в которых звучало доверие и нежность. Точно сговорившись и стремясь щадить чувства друг друга, все избегали упоминать о подстерегавшей их опасности; однако никому не удавалось скрыть жажду жизни и страх перед нависшей угрозой. Так текли минуты, часы, прошел наконец целый день; начало смеркаться, и мир словно медленно сужался вокруг «Каролины», пока не остался один лишь небольшой, окутанный туманом круг. Прошел еще один томительный час, и день сменился ночью, — смерть, казалось, витала над ними, грозя всеми своими ужасами.

Вдруг послышался тяжелый всплеск — это на поверхности океана появился огромный кит, а за ним заплескались сотни мелких рыбешек, сопровождавших царя морей. При этих звуках встревоженное, лихорадочное воображение Джертред тотчас нарисовало ей всех чудищ ада, выплывающих из морской пучины: и, хотя Уайлдер пытался уверить ее, что эти привычные для него звуки были скорее глашатаями мира и спокойствия, нежели предвестниками новой опасности, девушка не переставала видеть перед собой таинственные подводные бездны, над которыми, словно на нитях, свисали обитатели глубин, отвратительные и устрашающие. Впрочем, и наш опытный моряк содрогнулся, заметив на темных волнах очертания плавников акулы-людоеда, крадущейся вдоль палубы, — очевидно, ее привлек инстинкт, подсказывающий, что обитатели покинутого корабля очень скоро станут ее жертвами. Наконец выплыла луна, озаряя обманчивым и неверным светом печальную картину разрушения и отчаяния.

— Взгляните, — промолвил Уайлдер, когда унылый и тусклый шар появился из-за горизонта, — у нас, по крайней мере, будет свет для нашего рискованного предприятия.

— А разве уже скоро? — встрепенулась миссис Уиллис, призывая на помощь все свое мужество.

— Да. Шпигаты [182] уже скрылись под водой. Иногда судно держится на поверхности до тех пор, пока не наполнится водой до краев. Если «Каролина» пойдет ко дну, то это случится очень скоро.

Его спутницы и сами заметили страшную перемену и словно оцепенели, не в силах произнести ни слова; вновь послышался угрожающий низкий, булькающий звук, и сжатый воздух с шумом вырвался из трюма; часть палубы взлетела вверх, словно в нее выстрелили снизу из пушки.

— Держитесь! — задыхаясь от волнения, вскричал Уайлдер.

Его голос потонул в реве и рокоте волн. «Каролина» судорожно дернулась, словно издыхающий кит, и, высоко подняв корму, камнем устремилась на дно. Неподвижный баркас поднялся вместе с кораблем и принял почти вертикальное положение. Когда же палуба погрузилась, баркас зарылся в волну почти до бортов и чуть не наполнился водой; однако, легкий и подвижный, он поднялся, выровнялся, корма тяжело осела на воду, и маленькое суденышко скользнуло вперед, словно управляемое рукой человека. И все же, когда вода на месте тонущего судна закружилась в бешеном водовороте, все вокруг, казалось, подчинилось его непреодолимой силе. Баркас рванулся было в пропасть вслед за громадным телом, частью которого он был так долго, но тут же, покачиваясь, выплыл на поверхность; несколько секунд его швыряло и крутило, словно щепку в весеннем ручье, потом океан застонал и вновь затих.

Глава XVIII

Несчастия такие повседневны:

Они знакомы женам моряков,

Судовладельцам и негоциантам…

Шекспир, Буря

— Мы спасены! — сказал Уайлдер, который все эти страшные минуты простоял, прижавшись к мачте и следя за малейшим движением шлюпки. — Пока, по крайней мере, мы спасены, и благодарить за это можем только небо, ибо все мои усилия были бы тщетны.

Женщины все еще не могли решиться поднять голову от узлов платья, на которых они сидели. Даже храбрая наставница решилась на это только после того, как ее спутник дважды заверил ее, что опасность миновала. В следующие минуты миссис Уиллис и Джертред возносили хвалу богу за свое чудесное избавление в гораздо более пылких выражениях, чем Уайлдер. Покончив с этим, обе они выпрямились, словно набравшись наконец мужества оглядеться вокруг.

Со всех сторон простиралась необозримая водная пустыня, и весь их мир заключался теперь в крошечном, утлом суденышке. Пока под их ногами оставалась палуба судна, пусть тонущего и грозящего увлечь их за собой на дно, между ними и страшной стихией была хоть какая-то преграда; одно мгновение — и эта ненадежная защита выскользнула из-под баркаса и оставила их одних в безбрежном океане. Джертред готова была отдать полжизни за то, чтобы перед ее глазами вновь появился огромный и почти необитаемый континент, который отделяла от них необъятная гладь океана.

Но вскоре взволнованные и отчаявшиеся путешественники начали понемногу успокаиваться, и мысли их обратились к тому, чтобы не погибнуть теперь, когда они избежали главной опасности. Уайлдер предвидел это заранее, и прежде чем миссис Уиллис и Джертред пришли в себя, он с помощью перепуганной и без умолку болтавшей Кассандры принялся перекладывать содержимое баркаса таким образом, чтоб он мог двигаться по воде с наименьшим усилием.

— При попутном ветре, в хорошо оснащенном баркасе мы можем добраться до земли через сутки! — ободряюще воскликнул он и продолжал:

— Для людей в нашем положении нет ничего хуже праздности. Скоро поднимется ветер; надо быть готовыми встретить его.

Уайлдер поставил оба паруса и, закрепив их, поместился у руля в ожидании той минуты, когда нужно будет приняться за дело. Минута эта не заставила себя ждать. Вскоре легкие крылья парусов затрепетали, молодой моряк взялся за руль, и послушное суденышко медленно двинулось в неизвестность по неверной водяной дороге.

Ветер, насыщенный сыростью ночи, все сильнее надувал паруса. Уайлдер воспользовался этим обстоятельством, чтобы уговорить женщин улечься на матрацы под небольшим тентом из брезента, который он предусмотрительно захватил с корабля.

Наступила глубокая ночь, а в положении наших путешественников ничего не изменилось. Ветер все крепчал, баркас двигался вперед и, по расчетам Уайлдера, прошел уже несколько лиг прямо на восток, где лежал узкий и длинный остров, который отделяет воды, омывающие берега штата Коннектикут, от открытого моря. Время от времени он приподнимался и склонялся к тенту, стараясь уловить ровное дыхание тех, кто спал под ним; затем усаживался на свое место. Опытный глаз его неотрывно следил то за небом над головой, то за направлением баркаса по компасу, то за бледным ликом печальной луны. Луна находилась в зените, и Уайлдер с тревогой отметил про себя, что воздух вокруг нее совершенно прозрачен. Он предпочел бы увидеть туманный зловещий ореол, что так часто окружает луну и считается предвестником бури, нежели этот жесткий и сухой воздух, сквозь который ее лучи свободно лились на морские просторы. К тому же исчезла и влажность, что нес с собою ветер, и вместо нее чуткое обоняние моряка уловило всегда благодатный, но сейчас вовсе не желанный запах земли. Все это было признаком того, что вскоре начнет дуть береговой ветер, и Уайлдер с тревогой вглядывался в рваные длинные тучи, собиравшиеся на западном горизонте и подтверждавшие, что в это бурное время года ветер будет дуть во всю мочь.

Если Уайлдер и не был вполне уверен в правильности своих предсказаний, то в предрассветные часы все его сомнения рассеялись. Переменчивый ветер снова начал спадать; но не успел он последний раз всколыхнуть трепетавшие паруса, как с запада уже мчались противные встречные ветры. Наш отважный моряк тотчас понял, что теперь-то и начнется настоящая борьба со стихией, и принялся усердно к ней готовиться. Паруса, которые до того наполнял мягкий южный ветер, были полностью зарифлены; наиболее громоздкие предметы, вряд ли нужные людям в их положении, были решительно выброшены за борт. Все это оказалось весьма кстати; очень скоро над волнами стали проноситься первые тяжкие вздохи юго-западного ветра.

— Знаю я тебя, — пробормотал Уайлдер, когда первый порыв этого зловещего ветра налетел на паруса и заставил баркас склониться перед его силой. — Знаю я тебя с твоим свежим запахом пресной воды и земли! Ты бы лучше разгулялся на озерах, а не отбрасывал назад усталых моряков и не удлинял и без того долгий их путь своим пронизывающим холодом и яростным упорством.

— Вы что-то сказали? — спросила Джертред, высовываясь из-под навеса и поспешно прячась обратно от ледяного дуновения ветра.

— Спите, спите, — ответил Уайлдер, ибо в эту минуту ему было вовсе не до разговоров даже с такой милой собеседницей.

— Новая опасность? — продолжала она, осторожно выскальзывая из-под навеса, чтобы не потревожить сон гувернантки. — Не бойтесь сказать мне худшее — я дочь солдата.

Уайлдер молча указал на зловещие признаки, такие понятные ему самому:

— Я чувствую, что ветер стал более холодным, но больше ничего не замечаю.

Джертред ему не ответила и вернулась под навес к своей наставнице. Ветер с каждой минутой крепчал и вскоре достиг такой силы, что Уайлдер вынужден был убрать задний парус. Дремавший океан встрепенулся, и к тому времени, как шлюпка шла под одним парусом, ее уже подбрасывало на гребнях растущих волн; они с шумом разбивались о борта баркаса, порывы ветра все сильнее обрушивались на равнину моря. Женщины невольно сели поближе к своему единственному защитнику. Уайлдер мягко, но коротко отвечал на их взволнованные вопросы. Наконец взошло солнце. Оно медленно ползло по неровному краю горизонта, карабкаясь на ясный голубой небосвод, безоблачный и холодный.

Уайлдер наблюдал за этими переменами с таким вниманием, что его спутницы ясно понимали, как тяжко их положение. Его, видно, больше тревожило небо, чем бурные, мятущиеся волны, которые словно решились во что бы то ни стало уничтожить их утлое суденышко. Опыт подсказывал моряку, где таится истинная опасность, хотя его неискушенных спутниц более всего пугало море.

— Как наши дела? — спросила миссис Уиллис, пытливо вглядываясь в черты капитана, словно пытаясь прочесть в них то, чего не надеялась услышать из его уст.

— Пока не переменится ветер, мы, может быть, продержимся на путях судов, курсирующих между большими северными портами; но если ветер перейдет в шторм и море начнет бушевать, то баркас может сбиться с курса.

— Значит, выход один — попытаться уйти от шторма?

— Тогда нужно идти под ветром.

— И куда же мы тогда пойдем? — спросила Джертред, в представлении которой от волнения и страшной картины пустынного, бушующего океана перепутались все направления и расстояния.

— Тогда мы будем удаляться от земли, куда нам так важно дойти, — ответил моряк, и в глазах его, устремленных на девушку, было столько сочувствия и бесконечной нежности, что в ее мягком взоре засветились робость и смущение.

— Что это там? — воскликнула вдруг Кассандра; она озиралась вокруг своими большими черными глазами, и любопытство ее не мог пересилить даже страх перед опасностью. — Там громадная рыба!

— Это шлюпка! — вскричал Уайлдер, вскакивая на банку [183], чтобы хорошенько разглядеть темный предмет, качавшийся на сверкающем гребне волны футах в ста от баркаса. — Эй, на шлюпке! Вы слышите меня? Эй, кто там! Отзовитесь!

Ветер с воем мчался по волнам, но он не донес с собой человеческого голоса. А баркас уже упал глубоко вниз, в провал между волнами, и теперь по обе стороны вздымалась такая высокая водяная стена, что больше ничего не было видно.

— Боже милосердный! — воскликнула гувернантка. — Неужели это такие же несчастные, как мы?

— Если мне не изменяет зрение, это безусловно шлюпка, — сказал Уайлдер.

Не успел он произнести последние слова, как волны пронесли темный предмет совсем близко, и мимо них между валами мелькнула перевернутая кверху дном шлюпка. Все тотчас ее узнали.

— Их шлюпка наполнилась водой, — сказал Уайлдер. — Она была слишком мала и чересчур перегружена.

— Неужели никому не удалось спастись? — еле слышно проговорила миссис Уиллис.

— Боюсь, что нет.

— Значит, из всех счастливых и беззаботных людей, так недавно покинувших гавань Ньюпорта, остались в живых мы одни?

— По-видимому, это так. Наш баркас и его обитатели — все, что осталось от «Королевской Каролины».

— И ни одному смертному не дано было предвидеть нашу участь? — продолжала миссис Уиллис, устремив пытливый взгляд на лицо Уайлдера, словно и ее заразило то самое суеверие, которое ускорило гибель несчастных, чьи останки теперь плыли мимо них, качаясь на волнах.

— Ни одному.

— А опасность, о которой вы так часто говорили, ничего не объясняя, она не имеет отношения к тому, что случилось?

— Никакого.

— Эта опасность миновала с изменением в нашем положении?

— Надеюсь, что да.

— Смотрите! — воскликнула Джертред, невольно хватая Уайлдера за руку. — Слава богу! Там вдали что-то движется!

— Это судно? — вскричала ее наставница.

Но тут коварная волна зеленой стеной поднялась между ними и предметом, который они так жаждали разглядеть; баркас пошел вниз, и дивное видение исчезло из глаз, словно желая подразнить измученных мореплавателей. Впрочем, Уайлдер успел заметить на фоне неба знакомые ему очертания судна. Когда баркас вновь поднялся на гребень волны, моряк убедился, что это и в самом деле судно. Волна набегала за волной, баркас то опускался, то поднимался, и судно то появлялось, то исчезало снова. Однако тому, кто вырос на море и теперь в борьбе со стихией должен был непрестанно призывать на помощь все свое искусство, довольно было и коротких, поспешных взглядов.

На расстоянии мили от них двигалось судно, уверенно и легко преодолевая бурные волны, в которых мучительно барахтался баркас. Судно несло всего один парус, который казался лишь маленьким снежным облачком, плывущим по воздуху. Высокие мачты изящно склонялись к косматой груди океана, точно ища спасения от бесконечной качки на поверхности волнующейся стихии. Бывали мгновения, когда длинный и низкий черный корпус судна будто отдыхал, прильнув к гребню волны, и вода, сверкая в солнечных лучах, сбегала с его бортов; но вот и баркас и судно ныряли вниз, и все исчезало, так что нельзя было разглядеть даже кончики самых высоких мачт.

Убедившись, что их надежды сбылись, миссис Уиллис и Джертред склонили голову и излили свою благодарность небу в страстной, хотя и молчаливой молитве. Радость Кассандры проявилась гораздо более бурно и несдержанно. Простодушная негритянка смеялась сквозь слезы, громко ликуя, что ее молодая госпожа да и она сама спасены от ужасной гибели. Но в искаженных тревогой чертах Уайлдера они не прочли ни ободрения, ни надежды.

— Теперь мы вполне можем надеяться на спасение, — сказала миссис Уиллис, схватив моряка за руку. — И тогда, храбрый и превосходный молодой человек, мы найдем случай доказать, как высоко мы ценим оказанную нам услугу.

Уайлдер не стал омрачать этот взрыв радости, но он не сказал ни слова в ответ и ничем не показал, что разделяет эти чувства.

— Неужели вас печалит, что мы наконец можем спастись от этих страшных волн? — с удивлением спросила Джертред.

— Я бы с радостью отдал жизнь, чтобы защитить вас от малейшей опасности, — возразил молодой моряк, — но…

— Сейчас не может быть иных чувств, кроме благодарности, — прервала его гувернантка. — Я не стану слушать ваши холодные рассуждения. Что означает это «но»?

— Добраться до судна не так-то легко, как вам представляется, — шторм может помешать нам. По правде говоря, терпящие бедствие часто видят суда, но суда эти не всегда замечают их сигнал.

— К счастью, наша судьба не так жестока. Я понимаю, вы не хотите подогревать наши надежды, так как они могут обмануть нас; но я слишком часто подолгу вверялась этим опасным стихиям и убедилась, что тот, кто находится на ветре, может давать сигнал или не давать — это зависит только от него.

— Вы правы, мы находимся на ветре, и, будь мы на корабле, я легко подошел бы к этому судну на расстояние человеческого голоса. Оно, конечно, тоже идет близко к ветру, по все же шторм не настолько силен, чтобы заставить такое крепкое судно идти почти без парусов.

— Значит, они нас заметили и ждут, когда мы подойдем?

— Нет, нет! Слава богу, нас еще не заметили — наш маленький парус совсем сливается с брызгами пены. А если и заметят, то примут наш баркас за чайку или за гребень волны.

— И за это вы благодарите бога? — воскликнула Джертред, глядя на встревоженного Уайлдера с изумлением, которое сумела скрыть ее более выдержанная наставница.

— Разве я благодарил бога за то, что нас не видят? Наверно, я не так выразился. Это вооруженный пушками корабль.

— Вероятно, королевский крейсер! Тем лучше, уж тут-то нас примут с радостью. Дайте же поскорее какой-либо сигнал, а не то они прибавят парусов и уйдут от нас.

— Вы забываете, что в этих водах может встретиться и вражеское судно. Что, если это французы?

— Я не боюсь благородного врага. Даже пират не откажется предоставить убежище женщинам, попавшим в беду.

Наступило глубокое молчание. Уайлдер, напрягая зрение, пытался как можно лучше разглядеть судно; занятие это, видно, не доставляло ему никакого удовольствия.

— Мы пойдем вперед, — сказал он наконец, — и так как судно лежит на другом галсе, попробуем занять такое положение, которое даст нам возможность двигаться в любом направлении.

На это его спутницы ничего не могли возразить. Миссис Уиллис была поражена непонятной холодностью, с какой молодой моряк встретил надежду на спасение из безвыходного положения, в котором, по его собственному признанию, они очутились; однако она склонна была пытаться сама угадать причину такого поведения, не беспокоя его явно бесполезными расспросами. Джертред же просто удивлялась, хотя, сама не зная почему, готова была думать, что он прав. Одна Кассандра была возмущена. Она громогласно изъявляла свое негодование, доказывая, что нельзя терять ни минуты, и заверяя рассеянно слушавшего ее Уайлдера, что генерал Грейсон будет сильно разгневан, если из-за его упрямства с юной госпожой что-нибудь случится. Высказав это, она оставила нашего моряка поразмыслить о последствиях неудовольствия генерала, которого, по простоте своей, боялась больше, чем гнева монарха. Наконец, рассерженная дерзким безразличием Уайлдера, негритянка позабыла всякое к нему почтение и, ослепленная страхом за ту, кого любила и почитала более всего на свете, схватила шлюпочный крюк, тайком привязала к нему полотняную тряпку, захваченную с затонувшего судна, и, прежде чем спутники успели ей помешать, выставила этот трепещущий флаг над приспущенным парусом. Правда, испуганная яростным взглядом капитана, она быстро убрала свой сигнал; однако, как бы коротко ни было торжество негритянки, оно сыграло свою роль.

Тяжелое молчание, так часто являющееся предвестником взрыва гнева, все еще царило на баркасе, когда на борту судна корабля взметнулся дымок и сквозь завывания ветра донесся приглушенный звук артиллерийского залпа, спорящего с ревом бури.

— Теперь поздно колебаться, — сказала миссис Уиллис. — Друзья или враги, они нас заметили.

Уайлдер не отвечал, продолжая пристально наблюдать за всеми движениями судна. В следующее мгновение оно развернулось и минуты через две двинулось в сторону баркаса. На всех его мачтах прибавили парусов, и судно неслось, взлетая на гребни волн так, словно хотело выскочить из воды. Фонтаны брызг и пены высоко вздымались над морем, рассыпаясь блестящим каскадом по парусам и снастям.

— Да, колебаться поздно, — пробормотал наш капитан, не выпуская руля своего суденышка, и баркас, что так долго с трудом продвигался по волнам, стараясь держаться поближе к земле, теперь полетел вперед, оставляя за собой длинный пенный след; не успели женщины окончательно прийти в себя, как баркас уже шел по сравнительно спокойной полосе воды, которая возникает при движении большого судна.

Сквозь снасти виднелась фигура человека, который отдавал команду, и вскоре Джертред, миссис Уиллис и их спутники, не без волнений и суеты, но благополучно перебрались на палубу судна. Наконец-то сами они и все их вещи были в безопасности, а покинутый баркас, как ненужная щепка, поплыл по воле волн. Двадцать матросов сновали уже по снастям; парус за парусом расправляли свои крылья. И судно, подгоняемое ветром, понеслось, поставив паруса, по непроторенным дорогам океана, точно быстрое облачко, скользящее в бескрайней выси неба.

Глава XIX

Я на ноги тебя поставлю, смута,

Иди любым путем.

Шекспир, Юлий Цезарь

При попутном ветре судно идет быстро, и неудивительно, что к концу недели, считая с того дня, когда произошли описанные выше события, мы видим наших путешественников совсем в другой части океана. Нет нужды следовать за корсаром, который более тысячи миль шел извилистым курсом и по вполне понятным причинам старался избегать королевских крейсеров и даже менее опасных встречных судов. Мы приподнимем занавес через неделю, в тот час, когда доблестное судно уже находится в более мягком климате, и если вспомнить о времени года, то и в более спокойных водах.

Для Джертред и ее гувернантки все еще оставалось тайной, на какое судно они попали, но нам незачем более скрывать это от читателя. Ровно через семь дней солнце осветило его стройные мачты, трепещущие от ветра паруса и темный корпус ввиду небольших скалистых островов. Если бы не голубая полоска холмов к западу, цвет воды в этом месте подсказал бы моряку, что на дне много рифов и следует остерегаться скрытых опасностей скалистого берега. Ветер стих, а ласкающее капризное движение воздуха, слегка колышущего легкие паруса, было лишь дыханием занимавшегося утра — дыханием столь нежным и мягким, точно сам дремлющий океан стал всего-навсего мирным и безмятежным озером.

На судне уже никто не спал. На снастях в различных частях судна виднелось пятьдесят дюжих матросов; некоторые, смеясь, переговаривались с товарищами, ожидавшими приказаний или занятыми несложными обязанностями, какие обычно выполняются в это время. Многие с праздным видом слонялись по палубе, с трудом находя себе занятие. Словом, вид у всех был такой, будто они занялись делом просто от скуки, а вовсе не потому, что это их прямая обязанность. На шканцах, которые почитаются священным местом на любом судне, где соблюдают правила дисциплины, собрались матросы, совсем уж ничем не занятые. Короче говоря, судно, видно, заразилось бездумной праздностью океана и погоды, а эти последние будто сберегали силы на тот случай, когда они им понадобятся.

Несколько молодых моряков появились на палубе в будничной морской форме, не похожей ни на одну из существующих форм. Несмотря на мир и покой, царившие вокруг, на поясе каждого красовался короткий кинжал, а когда кто-то из них перегнулся через борт, в складках его куртки мелькнула ручка небольшого пистолета. Впрочем, никаких других тревожных признаков не было заметно, и можно было предположить, что ношение оружия — ее более чем принятый на судне обычай. Два-три мрачных, свирепого вида часовых, не в пример обычным вахтенным одетые и снаряженные наподобие сухопутных пехотинцев, помещались, вопреки морским правилам, на границе, отделяющей шканцы — место обычного пребывания офицеров, — от носовой части палубы; это также указывало на чрезмерную осторожность. Однако матросы взирали на все с полным спокойствием — видно, порядки эти были им давно привычны.

Моряк, которого мы уже представили читателю под высоким званием генерала, стоял на палубе, прямой и строгий, как мачта, и критическим взглядом осматривал снаряжение двух своих наемников; он, по-видимому, совершенно не замечал, что происходит вокруг, будто и вправду считал себя только неотъемлемой частью судна. Один лишь человек выделялся из всей остальной массы своим властным видом, который не покидал его даже во время отдыха. Это был Корсар. Он стоял совершенно один, и никому и в голову не приходило подойти близко к тому месту, где он пожелал остановиться. Его зоркие глаза с пристальным вниманием оглядывали каждую мелочь в оснастке судна, и брови озабоченно хмурились, когда взгляд падал на голубой купол неба над его головой. Это дурное настроение временами было так заметно, что даже светлые кудри, выбивавшиеся из-под черного бархатного берета с золотой кистью, не скрашивали его лицо выражением мягкости, присущей ему в минуты покоя. Презирая лицемерие и словно желая подчеркнуть свою власть, он открыто носил пистолеты на кожаном поясе, за который был также заткнут легкий изогнутый ятаган; судя по резьбе на рукоятке, клинок, очевидно, был изготовлен на Востоке — тамошние мастера в то время славились своим искусством.

На корме лицом ко всем остальным, но поодаль стояли миссис Уиллис и ее питомица. Вид их ничем не выдавал тревоги, такой естественной для женщин, очутившихся в подобном положении; напротив, гувернантка с надеждой указывала девушке на синюю полоску суши, выступавшую из воды, точно темное, резко очерченное облако, и лицо ее светилось радостной надеждой. Она весело окликнула Уайлдера, и тот в одно мгновение очутился рядом с ними — он уже давно с нетерпением ожидал этого знака, стоя у трапа, который вел на шканцы.

— Я говорю Джертред, что вон там — ее дом, — сказала миссис Уиллис, — и что, как только поднимется ветер, можно надеяться, что мы быстро до него доберемся. Но эта кроткая упрямица уверяет, что после всех наших злоключений ни за что этому не поверит, пока не увидит собственными глазами родной дом и отца. Вы часто бывали у этих берегов прежде, мистер Уайлдер?

— Да.

— Значит, вы знаете название земли, которая виднеется вон там, вдалеке?

— Земли? — переспросил моряк, притворяясь удивленным. — Разве видна земля?

— Видна ли земля? Да ведь дозорные доложили об этом уже несколько часов назад.

— Возможно. Мы, моряки, так устаем после ночной вахты, что часто ничего не слышим.

Гувернантка бросила на него испытующий взгляд, словно с разбегу наткнувшись на невидимую преграду.

— Неужели радостная, благословенная американская земля настолько потеряла свою прелесть в ваших глазах, что вы приближаетесь к ней с таким унылым видом? Увлеченность людей вашей профессии коварной морской стихией всегда была для меня загадкой.

— Неужели моряки и в самом деле любят море такой преданной любовью? — наивно спросила Джертред.

— Во всяком случае, нас в этом обвиняют, — ответил Уайлдер, оборачиваясь к девушке и, забыв свою сдержанность, улыбнулся самой широкой улыбкой.

— И вполне справедливо?

— Боюсь, что да.

— Слишком справедливо, — выразительно произнесла миссис Уиллис. — Они любят море больше, чем покой и тишину родного дома.

Джертред не продолжала этого разговора, но потупила взор, словно удивляясь, как может человек предпочесть опасности, которые ей самой довелось пережить, тихим радостям домашнего очага.

— Меня-то, во всяком случае, нельзя в этом обвинить! — горячо воскликнул Уайлдер. — Корабль всегда был моим единственным домом.

— Большая часть и моей жизни прошла на корабле, — продолжала гувернантка, глядя вдаль и словно видя там картины далекого прошлого.

— На море знавала я и счастливые и горестные дни, и это судно — не первый королевский крейсер, на который забросила меня судьба. Но морские обычаи, по-видимому, переменились с тех пор, или, быть может, мне изменяет память и из нее изгладились глубокие впечатления тех лет. Вот, например: разве так принято, мистер Уайлдер, чтобы совершенно неизвестному человеку доверили командование на военном корабле?

— Разумеется, нет.

— И тем не менее с той минуты, как мы, несчастные и беспомощные, ступили на это судно, вы выполняете, если я не ошибаюсь, обязанности первого помощника?

Молодой моряк отвел взгляд и, с видимым трудом подбирая слова, ответил:

— Офицерское звание всегда вызывает уважение — в этом и причина того, о чем вы говорите.

— Значит, вы офицер королевского флота?

— На военном судне подчиняются только офицерам королевского флота. Смерть первого помощника оставила вакантной эту должность, и, к счастью, для судна — и, вероятно, для меня, — я оказался здесь и смог занять ее.

— Но скажите мне тогда, — продолжала гувернантка, пользуясь случаем полностью рассеять все свои недоумения, — разве принято, чтобы офицеры военного судна появлялись среди своих подчиненных вооруженными, как я наблюдаю здесь?

— Такова воля нашего командира.

— Этот командир, очевидно, искусный моряк, но его желания и вкусы так же необычны, как и его лицо. Я уверена, что уже встречалась с ним прежде, и не так давно.

Миссис Уиллис умолкла. Пока она говорила, взгляд ее ни на миг не отрывался от неподвижной фигуры командира, казалось совсем забывшего в своей глубокой задумчивости об окружающей его толпе матросов, над которыми он имел такую полную и безраздельную власть.

Гувернантка внимательно разглядывала его, стараясь не упустить ни малейшей подробности в его внешности. Наконец, она глубоко вздохнула, вспомнив, что спутники ждут, когда она закончит свою мысль. Ничуть не смутившись и зная, что Джертред простит ей обычную рассеянность, она продолжала разговор, снова обернувшись к Уайлдеру:

— Давно вы знаете капитана Хейдегера?

— Мы встречались прежде.

— Судя по фамилии, предки его были немцы. Мне она ничего не говорит, а ведь в былые времена я знала, хотя бы по фамилиям, всех офицеров его ранга. А давно его семья поселилась в Англии?

— Этот вопрос вам бы лучше задать ему самому, — отвечал Уайлдер, видя, что к ним приближается предмет их разговора. — А пока, прошу извинить, меня призывают мои обязанности.

Уайлдер нехотя отошел, и, если бы у его спутниц мелькнуло хоть малейшее подозрение, они несомненно заметили бы, с каким недоверчивым и настороженным видом молодой моряк наблюдал, как командир судна здоровается с ними. Впрочем, в поведении Корсара не было решительно ничего такого, что могло бы вызвать эту ревнивую настороженность. Напротив, капитан казался рассеянным и ко всему безучастным и здоровался с пассажирками, видимо, по долгу вежливости и гостеприимства, а вовсе не для собственного удовольствия. Правда, тон его был мягок и голос ласков, как легкий ветерок, дувший с островов, видневшихся на горизонте.

— Вот зрелище, — сказал он, обращаясь к Джертред и указывая на темневшую низко над водой кромку земли, — что приводит в восторг жителя суши и наполняет ужасом сердце моряка.

— Разве морякам так ненавистны места, где живут и радуются жизни миллионы других людей? — с откровенным негодованием спросила Джертред, ясно показывая этим, что и не подозревает, кто перед ней стоит.

— Включая и мисс Грейсон, — ответил тот с легким поклоном и улыбнулся, за шутливым тоном скрывая иронию. — После тех опасностей, которым вы подвергались, даже такой убежденный и упрямый морской волк, как я, не удивится вашему отвращению к океану. И все же вы сами видите, что море не лишено прелести. Ни одно озеро в пределах вашего континента не бывает спокойнее на вид, чем воды вокруг нас. Если бы мы находились на несколько градусов южнее, я показал бы вам скалы и горы, заливы и холмы, поросшие зеленью, медлительных китов и неторопливых рыбаков, далекие хижины и паруса вдали, — поверьте, эти картины ласкали бы и ваш женский глаз.

— И тем не менее лучшее из того, что вы описываете, связано с землей. А я бы пригласила вас на север и показала бы вам грозные, черные тучи, яростное зеленое море, кораблекрушения и мели; дома, холмы и горы, встающие перед мысленным взором тонущего человека; паруса, выгоревшие на солнце, палящем в тех местах, где живут хищные акулы и отвратительные медузы.

Джертред отвечала ему в том же шутливом тоне, но дрожь в голосе показывала, что пережитые ужасы еще свежи в ее памяти. Это не укрылось от внимания Корсара. Стремясь стереть всякое воспоминание, причиняющее девушке боль, он осторожно и искусно направил разговор по другому руслу.

— Некоторые люди думают, что на море нет никаких развлечений, — продолжал он. — Однако у нас регулярно бывают балы, и на борту есть подлинные артисты, которые хоть и не умеют выделывать такие замысловатые па, как профессиональные танцоры, но зато способны плясать в шторм и в бурю; а ведь этого не сделает ни один акробат на суше.

— Нам, невежественным жителям земли, бал без женщин кажется не слишком веселым развлечением.

— Гм! Конечно, присутствие двух-трех дам украсило бы наши балы. Но, кроме того, у нас есть свой театр. Фарс, комедия и трагедия поочередно помогают нам коротать время. Вон тот парень, что разлегся там, точно ленивый змей, греющийся в лучах солнца на ветке дерева, может «реветь для вас так нежно, как воркует голубка» [184]. А вон там — приверженец Момуса [185], способный вызвать улыбку на устах монаха, страдающего морской болезнью. Думаю, что лучшей рекомендации не требуется.

— Все это звучит очень хорошо, — возразила миссис Уиллис, — но кое-что зависит также от… поэта или художника — как вас лучше назвать?

— Я ни то, ни другое, а всего лишь мрачный, хоть и правдивый летописец. Но, как бы то ни было, коли вы сомневаетесь и так мало знаете море…

— Извините меня, — прервала его почтенная дама, — наоборот, я знаю его слишком хорошо.

Корсар, чей взгляд рассеянно скользил по юному лицу Джертред, не задерживаясь на лице ее спутницы, теперь обратил взор на миссис Уиллис и смотрел на нее так долго, что привел ее в некоторое смущение.

— Вы, по-видимому, удивлены, что женщина провела на море так много времени, — сказала миссис Уиллис, полагая, что этим замечанием обратит его внимание на неприличие его поведения.

— Если мне не изменяет память, мы говорили о море, — продолжал он, словно внезапно очнувшись от забытья. — Да, конечно, о море, — и я переусердствовал в своих восхвалениях. Я, конечно, сказал вам, что это судно быстрее всякого…

— Нет, вы этого не говорили, — смеясь, воскликнула Джертред. — Вы просто изображали церемониймейстера морского бала.

— Не хотите ли станцевать менуэт? Не окажете ли вы честь моему судну, украсив его вашей грацией?

— Я, сэр? Но с кем же? С одним из джентльменов, которые хорошо держатся на ногах в шторм?

— Вы собирались рассеять наши сомнения относительно развлечений моряков, — напомнила гувернантка, бросив укоризненный взгляд на свою питомицу за ее игривый тон.

— Да, мне этого захотелось, и я исполню свою прихоть. — Он обернулся к Уайлдеру, который стоял поодаль, но так, чтобы слышать весь разговор: — Дамы сомневаются в нашем умении веселиться, мистер Уайлдер. Прикажите боцману свистать всех наверх и разрешите людям развлекаться.

Наш герой поклонился и отправился выполнять приказ. Через несколько секунд в центре судна, подле главного трапа, появился моряк, с которым читатель уже познакомился в баре «Ржавого якоря». Украшенный, как всегда, дудкой на серебряной цепочке, он пришел в сопровождении двух помощников, казавшихся робкими его подражателями. Найтингейл пронзительно свистнул в свою дудку и проревел хриплым басом:

— Все гуляй!

Мы уже имели случай сравнить звук его голоса с ревом быка и теперь можем только повторить это сравнение. Когда дудка боцмана замолкла, его сигнал по очереди повторили оба помощника. Джертред призыв этот показался невразумительным и грубым, но он произвел весьма приятное впечатление на большинство тех, кто его услышал. Когда в воздухе разнесся первый свисток, все праздные молодые матросы подняли голову, чтобы не пропустить команду; так послушные спаниели настораживают уши, заслышав голос хозяина. Но, как только магическое слово было произнесено, глухой гул голосов сменился дружным криком.

В один миг на судне все переменилось, и от былой лености не осталось и следа. Молодые и проворные матросы кинулись вверх по раскачивающимся веревочным лестницам, словно белки, что по сигналу тревоги спешат укрыться в дуплах. Матросы полубака, стрелки, менее опытные, слегка встревоженные палубные и совсем еще зеленые и no-настоящему перепуганные солдаты — все, как один, поспешили на свои места; а наиболее искушенные в шутках и проделках побежали искать средства защиты. В один миг марсы и реи огласились смехом и шутками. Среди всеобщего шума и гама выделялась одна кучка людей; они быстро и деловито собрались вместе, видимо, привыкнув действовать сообща и понимая, что в таких случаях самое важное — сплоченность. Это были вышколенные солдаты генерала; между ними и настоящими матросами существовало нечто вроде интуитивной неприязни, которая нередко проявлялась в яростных и чуть ли не мятежных вспышках. Их было всего около двадцати, и мрачное выражение усатых физиономий яснее слов говорило, что они в любую минуту готовы пустить в ход штыки, торчащие у них за плечами. Генерал вместе с остальными офицерами удалился на ют, чтобы не стеснять своим присутствием веселившихся матросов.

На все приготовления ушло минуты две-три. Всевозможные ведра, кадки и бочонки, большинство которых предназначалось для тушения пожара, вмиг были привязаны к канатам и веревкам, свисающим с концов рей, и опущены в море. Невзирая на неуклюжие попытки тех, кто находился внизу, перехватить их, ведра и кадки быстро наполнились водой и были снова подняты на реи. Многим палубным и затянутым в мундиры солдатам пришлось познакомиться с морской стихией гораздо ближе, чем им бы хотелось. Пока шутки разыгрывались только над новичками, марсовые наслаждались в полной мере, но, как только было задето достоинство одного из солдат, вся масса младших офицеров и обитателей полубака грудью встала на его защиту. Ответный удар был нанесен быстро и ловко, что показывало, насколько такие потехи привычны для бывалых моряков. Они притащили пожарный насос, выдвинули его вперед и нацелили на ближайший марс, точно главную батарею, которая дает первый залп. Смеющиеся и весело болтающие марсовые были очень быстро обращены в бегство; некоторые спустились вниз, чтобы оказаться вне пределов действия насоса, другие на головокружительной высоте перебрались по канатам на соседние марсы.

Теперь, желая закрепить свой успех, разозленные и торжествующие солдаты принялись дразнить матросов и вызывать их на бой. Человек шесть солдат во главе с капралом, чья напудренная макушка от близкого соприкосновения с ведром воды превратилась в комок теста, попытались влезть на снасти, но для них это оказалось потруднее, чем ворваться в пролом стены осажденной крепости. Другие стрелки и палубные, окрыленные успехом, всячески их подбодряли, а боцман и его помощники, потихоньку посмеиваясь в кулак, время от времени пронзительно свистели и кричали: «Давай, давай! Шевелись! ». Вид новоиспеченных матросов, с великим трудом взбиравшихся по реям, подействовал на спрятавшихся было марсовых примерно так же, как муха на затаившегося в засаде паука, который с нетерпением поджидает, что она вот-вот запутается в его паутине. По выразительным взглядам оставшихся внизу матросы на реях поняли, что над солдатами можно подшучивать сколько душе угодно. Поэтому, как только все солдаты забрались достаточно высоко, человек двадцать марсовых ринулись на свою добычу. Не прошло и полминуты, как смельчаки были схвачены все до единого.

Но, поскольку события назревают, мы продолжим наш рассказ в следующей главе.

Глава XX

Скорей достань себе меч, хотя бы деревянный.

Вот уже два дня, как они поднялись.

Шекспир, Король Генрих VI

Схватка между хозяевами палубы и воинственными защитниками марса была далека от завершения. Язвительные слова зачастую сопровождались ударами, а так как в словесной баталии солдаты и матросы могли помериться силами со своими более ловкими мучителями, то исход боя начал было колебаться. Однако Найтингейл был начеку и своей знаменитой сигнальной дудкой, а то и просто ворчливыми окриками не уставал напоминать сражающимся о том, что следует держаться в рамках благопристойности.

Долгий, пронзительный свисток и возглас: «Полегче, вы там! » — до сих пор сдерживали разгоравшиеся страсти, когда шутка слишком больно задевала вспыльчивого солдата или менее горячего, но более мстительного караульного. Но рассеянность предводителя, обычно неустанно следившего за каждым движением своих подчиненных, чуть было не повлекла за собой самые прискорбные последствия.

Не успела команда начать грубую потеху, которую мы только что описывали, как мгновенная прихоть, заставившая Корсара ослабить строгую дисциплину, прошла так же внезапно, как появилась. Светлое и радостное расположение духа, какое он выказал во время разговора со своими пленницами или гостьями, исчезло, глаза больше не вспыхивали искорками своенравного и саркастического веселья, которому он любил предаваться; взгляд сделался сосредоточен и угрюм. И, в то время как матросы все поддались шутливому настроению, один Корсар, казалось, оставался безучастным к происходящему. Порой, правда, он следил взором за ловкими молодцами, которые, словно белки, сновали меж снастей, или переводил взгляд на менее проворных защитников палубы, но выражение его лица оставалось рассеянным, и видно было, что зрелище, представлявшееся его глазам, вызывало в душе образы смутные и далекие от действительности. Взгляды, которые он время от времени бросал на миссис Уиллис и на ее прекрасную, увлеченную зрелищем воспитанницу, выдавали глубокое внутреннее волнение.

Потеха шла своим чередом; зрелище, порой забавное, вызывавшее улыбку на устах слегка испуганной Джертред, все же отличалось грубостью и несдержанностью. Воды наплескали столько, что по палубам текли настоящие потоки, и брызги не раз долетали до запретной, огороженной части юта [186]. Чтобы досадить палубным, которые оказались в невыгодном положении, марсовые пускали в ход все, что попадалось под руку, а те, кто стоял внизу, тоже не оставались в долгу. Эти грубые шутки и проделки свидетельствовали о недопустимой вольности, на мгновение предоставленной этим людям, привыкшим к строгой дисциплине, которая необходима на военном корабле.

Среди общего шума и сутолоки раздался вдруг голос, громко выкликавший название судна; он шел, казалось, из глубин океана и доносился через рупор, приставленный к внешнему отверстию клюза.

— Кто требует «Дельфина»? — вопросил Уайлдер, убедившись, что командир корабля никак не откликнулся на призыв, словно и не слышал его.

— Сам отец Нептун [187] у вас под носом.

— Что угодно богу морей?

— Он узнал, что в подвластные ему воды проникли чужеземцы, и желает взойти на борт «Дельфина», чтобы спросить у смельчаков, куда они держат путь, да проверить но судовому журналу, что это за люди.

— Добро пожаловать! .. Примите старика на борт со стороны носа; столь бывалому моряку не пристало лезть через окно каюты.

На этом обмен речами закончился, ибо Уайлдер, которому противна была его шутовская роль, круто повернулся на каблуках и отошел прочь.

Вскоре на палубе показался могучего сложения моряк, словно бы действительно вышедший из недр стихии, чье божество он олицетворял. Вместо седых локонов на голове у него красовалась растрепанная мочалка, облитая морской водой; с плеч спускалась охапка водорослей, целые поля которых окружали судно; косматые травы должны были изображать нечто вроде небрежно накинутой мантии; в руке он держал трезубец, сделанный из трех костылей, надетых на древко дротика.

Разряженный подобным образом повелитель океана — его роль исполнял командир полубака собственной персоной — с подобающей торжественностью шествовал по палубе в сопровождении целой свиты бородатых нимф и наяд, разодетых столь же причудливо и нелепо. Дойдя до шканцев, где стояла группа офицеров, глава процессии приветственно взмахнул трезубцем и возобновил прерванную речь, а Уайлдер, видя, что мысли командира все еще где-то витают, счел себя обязанным продолжить беседу.

— Я вижу, сын мой, что на этот раз ты вошел в море на крепком, прекрасно оснащенном судне, с благородной командой моих сыновей. Давно ли вы покинули землю?

— Около восьми дней назад.

— Маловато для того, чтобы зеленые новички хлебнули качки. Но я отличу их и в безветренную погоду.

При этих словах генерал, с презрительной миной глядевший в сторону, поспешно выпустил из рук бизань-ванты, за которые схватился с единственной целью сохранить равновесие. Нептун улыбнулся и продолжал:

— Я не спрашиваю, откуда вы вышли, ибо вокруг лап якорей «Дельфина» еще болтаются обрывки лотов Ньюпорта. Надеюсь, что на борту немного новичков, ибо не более чем за сто миль отсюда идет балтиец, груженный товарами, запах которых щекочет мне ноздри; а посему у меня мало времени для проверки ваших людей и выдачи им документов.

— Они все здесь, перед вами. Не мне учить такого искусного морехода, как Нептун, отличать настоящих моряков.

— Тогда начнем с этого джентльмена, — продолжал проказливый командир полубака, поворотившись к неподвижно стоявшему генералу. — У него что-то уж слишком сухопутный вид, а посему я желал бы знать, много ли часов прошло с тех пор, как он впервые пустился в плавание.

— Сдается мне, что за его спиной немало путешествий, и осмелюсь добавить, что он уже давно уплатил вашему величеству обычную дань.

— Не знаю, не знаю. Весьма возможно, но если это и так и он давно служит на флоте, то замечу, что я знавал грамотеев, которые за короткий срок успевали научиться большему. А как насчет этих дам?

— Обе не раз ходили в плавание и заслужили право избежать экзамена, — с некоторой поспешностью заявил Уайлдер.

— Младшая столь хороша собой, что достойна быть рожденной в моих владениях, — сказал галантный повелитель морей, — но никто не смеет отмалчиваться, когда к нему обращается сам Нептун, а посему, если ваша честь не возражает, я попросил бы, чтобы молодая леди сама ответила за себя.

Затем, нимало не заботясь о том, что Уайлдер метнул в его сторону сердитый взгляд, решительный исполнитель роли морского божества обратился прямо к Джертред:

— Если это правда, миленькая барышня, что вам не впервой нестись по синим волнам, то, может быть, вы вспомните название судна и подробности вашего первого путешествия?

Джертред переменилась в лице. Щеки ее краснели и бледнели с такой же быстротой и внезапностью, как меняется вечернее небо, когда зарницы то гаснут, то вспыхивают, возвращая ему перламутровую прелесть; однако девушка быстро взяла себя в руки и ответила с полным самообладанием:

— Если я стану вдаваться в мелкие подробности, это отвлечет вас от более достойных предметов. Вот доказательство, которое убедит вас, что мне не впервой бывать в открытом море.

При этих словах золотая монета выскользнула из ее белой руки и упала прямо в протянутую широкую ладонь Нептуна.

— Извините, что за многочисленными и сложными обязанностями запамятовал вашу милость, — ответил дерзкий мошенник, пряча в карман подачку и кланяясь с грубой учтивостью. — Загляни я в свои книги прежде, чем взойти на борт, я бы не допустил такой промашки; мне помнится даже, что я велел своему живописцу запечатлеть ваше хорошенькое личико, чтобы показать его дома своей супруге. Парень намалевал неплохой портрет на раковине индийской устрицы; я прикажу снять с него копию и, оправив кораллом, пошлю вашему супругу, когда вы соизволите избрать себе такового.

Затем он отвесил еще поклон и, неуклюже шаркнув ногой, оборотился к гувернантке, чтобы продолжить свой допрос.

— А вы, сударыня? — спросил он. — Вы в первый раз посещаете мои владения?

— Не в первый и даже не в двадцатый. Мне не однажды доводилось встречаться с вашим величеством.

— Значит, старая знакомая! В каких же широтах мы познакомились с вами?

— Кажется, я имела это удовольствие лет тридцать назад, на экваторе.

— Верно, верно! Я частенько бываю там — люблю высматривать индийских и бразильских купцов, плывущих домой. В тот год судов было особенно много, и я не могу похвастать, что ваше лицо мне запомнилось.

— Боюсь, что черты его несколько переменились за тридцать лет, — возразила его собеседница с улыбкой хотя и грустной, но исполненной такого достоинства, что ее нельзя было заподозрить в тщеславном сожалении об утраченной красоте. — Я совершала плавание на корабле королевского флота; он был весьма примечателен своими размерами, ибо это был трехпалубный фрегат.

Бог морей благосклонно принял еще одну тайком протянутую ему монету, но удача, видимо, подстегнула его алчность, ибо вместо благодарности он явно пожелал увеличить сумму взятки.

— Может быть, все, что говорит ваша милость, правда, — возразил он, — но у меня большая семья на руках, да и государственные заботы вынуждают не упускать свои интересы. Корабль тот, конечно, плавал под определенным флагом?

— Да.

— И флаг этот, как положено, был поднят на утлегаре?

— Он был поднят на фор-бом-брам-стеньге, как положено на судне вице-адмирала.

— Неплохо сказано для юбки, — пробормотало божество, смутившись, что хитрость его не удалась. — Прошу прощения, но чертовски странно, что я запамятовал этот фрегат. Не напомните ли вы мне что-нибудь примечательное, чтобы освежить мою ослабевшую память?

Тень воспоминания набежала на черты миссис Уиллис и стерла деланную улыбку, устремив глаза в одну точку, она, казалось, унеслась мыслями в далекое прошлое.

— Как сейчас вижу перед собой лукавую мордашку своенравного мальчугана, — отвечала она, словно думая вслух. — Проказнику было не более восьми лет, но он ловко перехитрил мнимого Нептуна и отплатил за всех, сделав его посмешищем в глазах команды.

— Не более восьми лет? — повторил подле нее низкий, звучный голос.

— Он был юн годами, но неистощим в проказах, — ответила она, словно пробудившись, и, обернувшись, взглянула прямо в глаза Корсару.

— Ну ладно, — заявил бог морей, который счел за лучшее прекратить допрос, коль скоро в него вмешался сам грозный его начальник. — Пожалуй, это похоже на правду. Я еще загляну в свой журнал; если все так, как вы говорите, то счастливого плавания; если же нет, я пошлю вам навстречу противный ветер, а счеты сведу потом, когда разделаюсь с датчанином.

С этими словами бог поспешил отойти от офицеров и направился к солдатам, которые держались кучкой, понимая, что в минуту испытания каждому из них может понадобиться дружеская поддержка. Прекрасно зная все подробности их бурной разбойничьей жизни и помня, что ненадежная власть может быть в любую минуту вырвана у него из рук, генерал ткнул пальцем в двух новичков, только что прибывших с суши, и приказал своим клевретам вытащить жертвы вперед, торопясь без помехи устроить жестокую потеху. Но солдаты, раздосадованные общим смехом, твердо решились сопротивляться насилию и отстоять товарищей. Завязался долгий, шумный и злобный спор, в котором обе стороны отстаивали свою правоту. От слов противники не замедлили перейти к военным действиям. И ту самую минуту, когда мир и безопасность на корабле и так висели, можно сказать, на волоске, генерал выбрал для того, чтобы дать выход возмущению, которое клокотало в его груди при виде такого грубого нарушения воинской дисциплины.

— Я протестую против этой безобразной, недостойной солдата процедуры! — сказал он, оборотившись к задумавшемуся и ничего не замечавшему командиру судна. — Я полагаю, что сумел внушить своим людям истинное понятие о долге воина. Если не считать естественного и даже полезного наказания линьками, то для солдата нет большего позора, чем подвергнуться такому насилию. И предупреждаю, что каждого, кто тронет моих молодцов, — если, конечно, они не нарушили дисциплину, — ждет хорошая трепка.

Так как генерал не счел нужным понизить голос, то слова его были хорошо слышны всем подчиненным и возымели желанное действие. Сокрушительный удар в челюсть, нанесенный сержантом, залил кровью лицо морского бога, тем самым обнаружив его чисто земное происхождение. Вынужденный постоять за себя и доказать свою доблесть, храбрый моряк ответил на неожиданное приветствие с удвоенной силой. Обмен любезностями между столь выдающимися воинами послужил сигналом для открытия всеобщих военных действий. Вопли, которые возвестили начало побоища, привлекли внимание Фида; взглянув вниз и мгновенно поняв, что происходит, он покинул свой пост на рее и с ловкостью обезьяны соскользнул на палубу при помощи бакштага. Его примеру последовали остальные марсовые, и отважные солдаты, без сомнения, были бы раздавлены простым численным превосходством противника; но ожесточившиеся в бою и полные решимости, эти обученные воины, вместо того чтобы искать спасения в бегстве, лишь плотнее сомкнули свои ряды. Засверкали штыки; в свою очередь, стоявшие впереди толпы матросы быстро расхватали полупики.

— Стой! Назад! Ни с места! — вскричал Уайлдер, бросаясь в гущу людей и расталкивая их с силой, которая удваивалась при мысли об опасности, грозившей беззащитным женщинам, если бы буйная, обезумевшая от ярости толпа головорезов вышла из повиновения.

— Назад! Ни с места, кому жизнь дорога! А вы, сэр, коли считаете себя честным солдатом, обуздайте своих людей.

Генерал хоть и был взбешен всем происходящим, однако слишком хорошо понимал, как важно сохранить на судне порядок; поэтому он сразу откликнулся на этот призыв. Его примеру последовали и младшие офицеры, которые отлично знали, что не только покой, но и самая их жизнь целиком зависит от того, удастся ли остановить бурный поток, столь неожиданно прорвавший плотину. Но тут они лишний раз убедились, как трудно сохранить власть, если она не покоится на законной основе. Нептун сбросил маскарадный костюм и при поддержке своих храбрых, задиристых товарищей начал готовиться к схватке, ибо это сулило больше надежд на бессмертную славу, чем роль божества, от исполнения которой он только что отказался.

С помощью угроз и увещеваний офицерам до сих пор еще удавалось сдерживать страсти, и все были заняты лишь приготовлениями к бою. Но стоило солдатам взяться за оружие, как в тот же миг матросы, вооружившись пиками и ломами, разделились на два больших отряда и стали по обе стороны грот-мачты. Нашлись даже такие отчаянные головы, что добрались до пушки и повернули ее дулом внутрь судна, чтобы одним выстрелом снести половину шканцев. Короче говоря, страсти разгорались с такой силой, что малейший повод с любой стороны мог вызвать на судне кровавую резню.

В те несколько минут, когда нарастали эти зловещие и грозные признаки бунта, человек, который прежде всех должен был заботиться о дисциплине, выказывал необычайное равнодушие и полную безучастность ко всему, что творилось вокруг. Скрестив руки на груди и устремив свой взор на широкую гладь океана, Корсар стоял неподвижно, словно мачта, к которой он прислонился. Он издавна привык к подобным шумным потехам, и в нестройном гуле его рассеянное ухо не улавливало ничего, кроме обычной сумятицы, всегда сопровождающей эти грубые забавы.

Офицеры, служившие под его началом, оказались куда более деятельными. Уайлдеру удалось оттеснить назад наиболее ретивых матросов, и, понимая, что медлить нельзя, его помощники поспешно устремились в пустое пространство, которое очистилось между дерущимися. Однако этот первый успех таил серьезную опасность: полагая, что дух мятежа уже усмирен, наш смельчак решил воспользоваться удачей и схватил одного из главных зачинщиков: немедленно двадцать человек бросилось на выручку, и пленника буквально вырвали из его рук.

Положение нового лейтенанта становилось довольно плачевным.

В толпе раздавались злобные голоса.

— Кто это смеет командовать на борту «Дельфина»! Откуда он взялся и как попал сюда? — кричал один.

— А ну-ка, — подхватил другой, — спросите его, где бристольский купец, которого он должен был завлечь в наши сети! Чего ради мы без толку болтались на якоре в Ньюпорте и даром потеряли время?

Ответом был общий ропот, и уже по одному этому было ясно, что неизвестного офицера ожидала здесь такая же судьба, как и в предыдущем плавании. Обе партии единодушно выступили против его вмешательства, на его голову со всех сторон сыпались оскорбления и угрозы.

Нимало не страшась опасности, наш герой отвечал на колкости презрительной улыбкой, предлагая оскорбителям выступить вперед и ответить за свои слова, померившись с ним силой.

— Вы только послушайте! — кричали в толпе. — Он разговаривает с нами, как королевский таможенник с контрабандистами!

— Пока он на «Дельфине», нам не видать удачи!

— В воду его! За борт чужого! В воду! — послышались голоса, и многие поспешили показать, что готовы привести свою угрозу в исполнение.

Но в это мгновение из толпы стремительно выскочили два матроса и, словно разъяренные львы, кинулись между Уайлдером и его врагами. Первый из них грудью встретил наступавших матросов и сокрушительным ударом сбил с ног бывшего Нептуна, который повалился, как тряпичная кукла; второй не замедлил последовать примеру товарища. Толпа отступила, ошеломленная расколом в своих рядах, а Фид — это был он — между тем размахивал огромными кулаками, тяжелыми, как пушечные ядра, и в бешенстве вопил:

— Ах вы, собаки! Прочь! Неужели вы подло накинетесь все на одного, да еще на офицера!

— Назад! — крикнул Уайлдер, бросаясь между своими защитниками и врагами. — Назад, говорю! Я сам справлюсь с мятежными негодяями.

— За борт его! За борт их всех, — ревели матросы, — и его холуев вместе с ним!

— Неужели вы смолчите и допустите, чтобы на ваших глазах совершилось убийство? — воскликнула миссии Уиллис, выбежав из своего убежища и с горячностью схватив за руку Корсара.

Он вздрогнул, как человек, внезапно пробудившийся от сна, и пристально взглянул ей прямо в глаза.

— Глядите! — продолжала она, указывая на толпу, бушевавшую внизу, где каждую секунду готова была пролиться кровь. — Глядите, они убивают вашего офицера, и ему неоткуда ждать помощи!

Мраморная неподвижность, которую столь долго хранили черты Корсара, исчезла. Он с одного взгляда постиг смысл происходящего, и вся кровь бросилась ему в лицо. Схватившись за веревку, свисавшую с рея над его головой, он оттолкнулся и легко перелетел с юта в самую гущу мятежной толпы. Противники отскочили друг от друга, и внезапная тишина сменила дикий рев, который еще минуту назад способен был заглушить могучий шум водопада.

Корсар заговорил, подкрепляя каждое слово резким, надменным движением руки; в тоне его не было заметно перемены: только голос звучал глуше и более угрожающе, чем обычно. Однако каждый звук этого негромкого голоса отчетливо доносился до самых дальних рядов.

— Итак, бунт! — сказал он, и в этих словах презрение странно смешивалось с иронией. — Открытый, жестокий, кровавый бунт! Видно, вам жизнь надоела? Кто желает получить урок в назидание прочим? Если есть такой, то ему достаточно только пошевелить рукой или двинуть пальцем. Пусть скажет лишь слово, поглядит мне прямо в глаза, посмеет хоть рот раскрыть…

Он остановился, и столь глубоко и необоримо умел он подчинять людей своей воле, что в этой толпе свирепых и разъяренных головорезов не нашлось ни одного смельчака, который бы рискнул бросить ему вызов. Солдаты и матросы стояли неподвижно, укрощенные и покорные, как нашкодившие дети, понимающие, что им не уйти от наказания. Видя, что никто не решается вымолвить слово или хотя бы встретить его твердый горящий взгляд, Корсар продолжал тем же низким, повелительным голосом:

— Хорошо. Кажется, вы образумились; и счастье ваше, что вы взялись за ум. Убирайтесь отсюда, слышите? Своим присутствием вы оскверняете шканцы!

Ближайшие к нему матросы сделали шаг назад.

— Поставьте ружья в козлы. Когда понадобится, я прикажу пустить их в ход. А те наглецы, что без приказания схватились за пики, пусть берегутся, как бы не обжечь пальцы!

С дюжину древков одновременно грохнулось о палубу.

— Где барабанщик? Пусть подойдет!

Вперед с раболепным видом выступило дрожащее от страха существо, которому, видно, лишь инстинкт отчаяния помог отыскать его инструмент.

— Бей, да погромче, чтобы я сразу видел, кто у меня под командой — экипаж из добросовестных, дисциплинированных людей или шайка бандитов и убийц, которым нельзя доверять, не продраив [188] их как следует.

Первый же взмах палочек дал знать, что барабанщик отбивает сигнал «тревоги». Толпа сразу рассеялась, и преступники молча поплелись на свои места; а орудийный расчет, нацеливший было пушку на палубу, повернул орудие назад с быстротой, которая пригодилась бы им во время боя.

В течение всей этой сцены Корсар не проявлял ни раздражения, ни гнева, лишь глубочайшее презрение отражалось на его лице; но он совершенно владел собой, и нельзя было даже на миг вообразить, что он с трудом сохраняет хладнокровие. И теперь, когда команда подчинилась его воле и вернулась к своим обязанностям, он не был упоен этим успехом, точно так же как минуту назад не испугался бури, которая грозила сокрушить его власть.

Он внимательно следил, чтобы все выполнялось по форме, как этого требуют морские традиции и польза дела. Офицеры один за другим подходили и докладывали, что их подразделения готовы к бою, как это положено делать, когда на горизонте враг. Перекличка марсовых показала, что все на месте; пушечные ядра и стопоры приготовлены; пороховой склад открыт, оружие вынуто из ящиков; короче говоря, сделаны были приготовления, гораздо более тщательные, чем для обычных учений.

— Прикажите опустить реи и закрепить шкоты и фалы, — сказал Корсар первому помощнику, который только что проявил такое же знакомство с военным искусством, как и с морским делом. — Раздайте абордажной партии пики и абордажные топоры, сэр; надо показать людям, что мы не боимся доверить им оружие.

Приказ был выполнен в точности, и вслед за тем наступила та глубокая, торжественная тишина, которая превращает корабль, готовый к бою, в зрелище столь внушительное, что оно волнует даже тех, кто с детских лет привык его видеть. Так искусный командир «Дельфина» сумел смирить буйство этой шайки отъявленных головорезов оковами дисциплины. Когда он убедился, что обуздал их мятежный дух и вернул в привычные рамки, объявив чрезвычайное положение, при котором одно непокорное слово и даже просто дерзкий взгляд влекут за собой немедленное наказание, он удалился вместе с Уайлдером и потребовал объяснений.

От природы наш герой склонен был к милосердию, но, как истый моряк, считал всякий мятеж тяжким преступлением. Даже если бы из его памяти выветрилось недавнее бегство с обломков бристольского купца, то опыт всей службы на море должен был научить его, что для усмирения мятежников необходима строгая дисциплина, ибо, удаленные от общества, лишенные благотворного влияния женщин, возбуждаемые постоянными раздорами, они легко предаются мятежу и кровопролитию. Хотя Уайлдер не таил на них злобы, он вовсе не собирался смягчать краски в своем рассказе и доложил Корсару обо всем прямым, неприкрашенным языком истины.

— Этот народ не удержишь в подчинении проповедями, — возразил тот.

— У нас нет ни гауптвахты для преступников, ни желтого флага [189], поднятого напоказ всему флоту, ни судей, которые с умным видом перелистывают толстые книги, чтобы потом заявить: «Повесить его». Мерзавцы знали, что мне было не до них. Один раз им уже удалось превратить мой корабль в живую иллюстрацию к тому месту священного писания, которое напоминает нам, смиренным, что «последние станут первыми, а первые — последними из людей». Пьяная орава человек в двенадцать добралась до запасов спиртного, хватила лишнего и переарестовала всех офицеров — положение, как понимаете, не очень-то приятное.

— Как же вам удалось восстановить порядок?

— Я пришел к ним совершенно один, добравшись с берега на шлюпке; но мне нужно лишь место, куда поставить ногу да где взмахнуть рукой, и я сумею покорить своей воле тысячи таких, как они. Теперь они хорошо меня знают, и мы почти всегда понимаем друг друга.

— Видно, наказание было жестоким.

— Всякий получил по заслугам. Вам, наверно, кажется, мистер Уайлдер, что служба здесь идет не совсем по уставу, но через месяц вы привыкнете к нашим порядкам, и сцена, подобная сегодняшней, больше не повторится.

Корсар проговорил эти слова с беззаботной веселостью, глядя прямо в глаза новому помощнику, но улыбка его напоминала гримасу.

— Ну ладно, — поспешил добавить он, — на этот раз я сам во всем виноват; и потом, коли уж мы хозяева положения, то можем позволить себе роскошь быть милосердными. Кроме того, — тут он обратился в сторону миссис Уиллис и Джертред, которые словно оцепенели, ожидая его решения, — в такую минуту стоит прислушаться к советам прекрасного пола, благо, его представительницы у нас в гостях.

Затем Корсар отошел от Уайлдера и, выступив на середину палубы, приказал главным зачинщикам приблизиться. Он обратился к ним, не преминув предостеречь против возможных последствий подобных проступков, и люди с таким почтением слушали его увещевания, словно он был существом высшего порядка.

Он говорил, не повышая тона, но каждое слово, произнесенное ровным голосом, было слышно в самых отдаленных уголках палубы; а когда короткая проповедь окончилась, то люди, стоявшие перед ним, казались самим себе уже не просто озорниками, получившими выговор и затем прощенными, но серьезными преступниками, которых собственная совесть казнит так же сурово, как общественное мнение. Между всеми нашелся лишь один, кто, видно, в память старых заслуг осмелился вымолвить слово в свое оправдание.

— Что до стычки с солдатами, — сказал он, — то шканцы и правда не место, где сводить счеты, хотя ваша честь отлично знает, что промеж нас нет большой дружбы. Но этот джентльмен, самовольно занявший чужое место…

— Мне угодно, чтобы он остался на этом месте, — оборвал его предводитель. — Я один могу судить о его достоинствах.

— Извольте, сэр, кто же станет спорить, ежели такова ваша воля. Но нам ничего не сообщили о бристольце, а ведь мы здесь все надежды возлагали на тот корабль. Ваша честь — человек здравомыслящий, и вы не удивитесь, что люди, думавшие захватить вест-индский корабль, не захотят вместо него довольствоваться пустой разбитой посудиной.

— Ну, сэр, уж если я пожелаю, то вам придется довольствоваться веслом, румпелем или уключиной. Но довольно об этом. Вы видели, в каком состоянии было его судно! А где тот моряк, который в недобрый час устоял бы перед коварной стихией? Кто уберег «Дельфина» от той самой бури, что похитила нашу добычу? Уж не вы ли? Или его спасло искусство человека, который всегда выручал вас, но в один прекрасный день бросит эту шайку невежд на произвол судьбы и предоставит им самим думать о себе? Мистер Уайлдер предан нам; я в этом уверен, и этого достаточно. Сейчас у меня нет времени убеждать ваши тупые головы, что все шло как должно. Убирайтесь прочь да пришлите ко мне тех двоих, что так благородно вступились за своего офицера.

Появился Фид, а вслед за ним вразвалочку и негр; одной рукой он неловко мял шапку, а другую старался спрятать в карман робы.

— Молодец парень, ты и твой однокашник…

— Вовсе не однокашник, ваша милость, поскольку он черномазый, — вмешался Фид. — Он ест с другими неграми, а вот табачком мы и вправду балуемся из одной жестянки.

— Ну — приятель, если это название тебе больше по вкусу.

— Да, сэр, порой мы довольно дружны, но холодный ветер нет-нет да пробегает между нами. У Гвинеи чертовски нескладная привычка верховодить, а ваша милость сами знаете, белому не больно-то приятно поворачивать по ветру вслед за негром. Я так ему и говорю: это, мол, не годится. Но вообще-то он добрый малый, сэр; к тому же чистокровный африканец, и потому, я надеюсь, вы простите ему его маленькие слабости.

— Будь я даже не склонен к этому, — возразил Корсар, — решительность и энергия, проявленные им нынче, говорят в его пользу.

— Это-то да, сэр, он человек решительный, чего не могу сказать о себе. А уж какой моряк! Немногие могут с ним потягаться. Ежели бы ваша милость не сочли за труд пройти вперед и взглянуть на юферс, который он заделал в грот-штаг в недавний штиль… теперь выбрать скабину не труднее, чем стряхнуть грех с совести богача.

— Я удовлетворен твоей речью. Его зовут Гвинея?

— Называйте его в честь любого пункта африканского побережья; он не очень-то щепетилен, поскольку никогда не был крещен и знать не знает, что такое религия. Его правильное имя Сцип, или Сципион Африканский; его так назвали, наверно, потому, что привезли из той части света. Что касается имени, то здесь он кроток, как овечка; зовите как угодно, только не забудьте позвать к раздаче грога.

Во время всего разговора африканец стоял, вращая большими черными глазами, но всячески избегал смотреть на собеседников, видимо, весьма довольный, что испытанный друг изъясняется и за себя и за него. Между тем раздражение Корсара постепенно рассеивалось, лицо его посветлело, и суровость, туманившая взор, сменилась чем-то похожим на любопытство.

— Вы давно плаваете вместе? — небрежно спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Давненько. Вместе и в бурю и в штиль, ваша честь. В равноденствие стукнуло ровно двадцать четыре года, как мистер Гарри свалился на нас как снег на голову, а до того мы уже года три служили на «Громовержце» и на катере обогнули мыс Горн.

— Вот как! Целых двадцать четыре года вместе с мистером Уайлдером. Неудивительно, что вам дорога его жизнь.

— Дороже короны его величества, нашего короля, — перебил прямодушный моряк. — И вот, сэр, я услыхал, что ребята сговариваются спустить нас за борт, всех троих… Тут решили мы, что пора и нам замолвить за себя словечко; но слова-то не всегда под рукой, так негр и рассудил покамест дать такой ответ, чтобы был не хуже слов. Да, Гвинея не очень-то разговорчив, да я и сам в таких случаях не сразу найдусь; но ведь ваша милость сами видели, мы их застопорили, а значит, вышло не хуже, чем у ученого мичмана из колледжа, который простого языка не разумеет, вот и лезет с латынью.

Корсар улыбнулся и поглядел по сторонам, ища глазами нашего героя. Не видя Уайлдера, он чуть было не поддался искушению продолжить свои расспросы, но гордость помешала ему слишком откровенно проявлять любопытство. После минутного раздумья он опомнился и отбросил эту мысль как недостойную.

— Ваши заслуги не останутся без награды. Вот деньги, — сказал он, протягивая горсть золотых негру, который стоял ближе, — поделите их как добрые друзья и впредь можете рассчитывать на мое покровительство.

Сципион отпрянул назад и ответил, загораживаясь локтем:

— Ваша честь, пусть возьмет масса Гарри.

— Ваш мистер Гарри не нуждается в деньгах, ему хватит своих.

— Сцип тоже не нуждается.

— Не обращайте внимания на его неучтивость, сэр, — сказал Фид, преспокойно протягивая руку и отправляя подачку в карман. — Такому опытному моряку, как ваша честь, нет нужды объяснять, что в такой стране, как Гвинея, не больно-то наберешься хороших манер. Но уверяю вас, он благодарен ничуть не меньше, чем если бы ваша милость дали денег вдвое больше… Поклонись его чести, парень, — видишь, кто с тобой водит компанию. Ну, а теперь, когда моя находчивость помогла уладить этот щекотливый вопрос, я, с разрешения вашей чести, пошел на бак. Один новичок там болтается на рее. Парень не создан быть марсовым, сэр, — взгляните, что он творит со своими подпорками. Он так же запросто может связать морским узлом собственные ноги, как я стягиваю концы линя.

Корсар знаком отпустил Фида и, повернувшись, столкнулся лицом к лицу с Уайлдером. Глаза их встретились, и легкая краска выдала чувство неловкости, охватившее командира.

Мгновенно овладев собой, он произнес несколько шутливых слов по адресу Фида и приказал помощнику давать сигнал отбоя.

Пушки откатили назад, убрали концы, заперли пороховой склад, задраили люки, и команда занялась своими повседневными делами; мятежный дух полностью смирился под властным воздействием могучей воли. Теперь и Корсар мог покинуть палубу и оставить корабль на попечение старшего офицера.

Глава XXI

П е р в ы й р а з б о й н и к. Да ведь эти советы он давал нам из ненависти к человечеству. А до наших тайных занятий ему дела нет.

Шекспир, Тимон Афинский

Погода оставалась без перемен весь день. Океан дремал, мерно колыхаясь, словно гигантское, гладко отполированное зеркало, и лишь широкая зыбь тяжко вздымала его грудь, напоминая о бурях, вечно бушующих вдали. Корсар больше не показывался на палубе до самого вечера, когда солнце погрузило свое горящее око в воды океана. Довольный одержанной победой, он, казалось, и не думал больше о том, что какой-нибудь смельчак снова попытается ниспровергнуть его власть. Такая уверенность в своей силе не преминула расположить людей в его пользу. Видя, что малейшая небрежность не проходит даром и ни один проступок не остается безнаказанным, матросы уверились, что за ними неустанно наблюдает зоркий глаз и невидимая рука всегда готова покарать или наградить. Неукротимый натиск в решительную минуту и милосердие на вершине власти — такова тактика, с помощью которой этот удивительный человек подавлял не только тайную измену, но и интриги и хитрости открытых врагов.

Лишь после начала ночной вахты, в полной тишине, на юте снова появилась его фигура, одиноко шагавшая взад и вперед.

Течение отнесло судно так далеко к северу, что крошечная синяя полоска суши давно исчезла за краем океана; куда ни кинешь взор, судно окружала бескрайняя равнина вод. В воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения; паруса были спущены, и голый рангоут вырисовывался в вечернем сумраке так резко, точно судно стояло на якоре. Словом, это был тот редкий час полного покоя, которым стихия дарит порой искателей приключений, вручивших свою судьбу неверным и предательским ветрам.

Покой убаюкивал даже вахтенных, хотя по долгу службы им полагалось быть настороже; дисциплина и строгий порядок не позволяли им безмятежно спать в гамаках, и они лениво несли вахту, стараясь прилечь меж орудий или отыскать другой укромный уголок и отдохнуть. Там и сям мелькали фигуры офицеров, которые, опершись о фальшборт или прислонившись к пушке подальше от священных границ шканцев, сонно кивали головой в такт лениво покачивающемуся кораблю. Лишь один часовой стоял прямо, и ничто не ускользало от его бдительного взора. Это был Уайлдер, снова возглавлявший вахту.

Прошло два часа, а Корсар и его помощник не обменялись еще и единым словом. Они и не искали встречи, — скорее, избегали ее: каждый желал остаться наедине со своими сокровенными мыслями. После долгого, необычного молчания Корсар остановился и пристально посмотрел на безмолвную фигуру, неподвижно стоящую внизу.

— Мистер Уайлдер, — произнес он наконец, — воздух здесь свежее и свободен от нечистых испарений. Может быть, вы подниметесь ко мне?

Тот повиновался, и они снова молча продолжали ходить, шагая в ногу, по обыкновению моряков, несущих вахту в ночные часы.

— Мы пережили беспокойное утро, — продолжал Корсар, невольно выдавая свои мысли и говоря так тихо, что слова его не могли быть услышаны никем, кроме его помощника. — Вам еще никогда не приходилось стоять на краю той страшной пропасти, что зовется мятежом?

— Страдает тот, в кого попадает пуля, а не тот, кто только слышит ее свист.

— Я вижу, и вам досталось на вашем корабле. Не расстраивайтесь по поводу враждебности этих парней. Мне известны все их сокровенные мысли, и вы скоро в этом убедитесь.

— Сказать по правде, зная ваших людей, я бы никогда не мог спать спокойно. Всего несколько часов бесчинства — и корабль может быть захвачен властями, а сами вы попадете…

— … в руки палача? А вы разве нет? — быстро спросил Корсар, и в голосе его зазвучали нотки недоверия. — Ухо привыкает и к свисту пуль. Я слишком часто и подолгу смотрел в лицо опасности, чтобы дрожать при виде королевского флага. Да мы обычно и не ходим вдоль этих ненадежных берегов; острова и Испанская равнина куда более безопасны для плавания.

— И все же вы осмелились появиться здесь именно теперь, когда после победы у адмирала развязаны руки и он может бросить против вас большие силы…

— У меня были для этого причины. Не так-то легко стать только командиром и побороть в себе человека. И если я временно забыл свой долг ради простых человеческих чувств, то пока это никому не повредило. Мне надоело преследовать беспечного испанца или загонять в порты сторожевые катера. Наша жизнь полна бурь, за это я и люблю ее: для меня и мятеж имеет свою прелесть.

— Измена претит мне. Перед ней я теряюсь и становлюсь похожим на наглеца, чья смелость исчезает в темноте. Я не отступлю перед лицом врага, в этом вы сами убедились, по спать на пороховом погребе не в моем вкусе.

— Это с непривычки. Игра есть игра, какова бы она ни была. Человек равно привыкает и к тайным проискам, и к открытой опасности… Тише! Сколько пробило склянок — шесть или семь?

— Семь. Люди еще спят. В свой час они проснутся, как по команде.

— Хорошо. Я испугался, не упустили ли мы время. Да, Уайлдер, я люблю опасность. Она не позволяет угаснуть душевным силам и дает выход лучшим сторонам человеческой натуры. Вините в этом необузданность моих страстей, но даже противные ветры таят для меня наслаждение.

— А штиль?

— Штили милы для мягких натур, они не требуют борьбы. Стихиями нельзя повелевать, но зато с ними можно сражаться.

— Неужели вы принялись за трудное ремесло ваше…

— «Ваше»?

— Я мог бы сказать «наше», так как теперь и сам стал пиратом.

— Но вы еще новичок, — продолжал Корсар, мысль которого уже ушла дальше, — и я безмерно счастлив быть вашим духовным отцом. Вы мастер говорить обиняками, не касаясь главного, и, надеюсь, окажетесь способным учеником.

— Но не кающимся грешником.

— Это неизвестно; у всех есть минуты слабости, когда мы видим жизнь такой, как она описана в книгах, и чувствуем себя грешниками там, где должно наслаждаться. Я ловил вас, как рыбак вываживает форель. Я знал, что могу ошибиться, но, в общем, вы оказались мне верны, хотя впредь мне не хотелось бы, чтобы вы отгоняли дичь от моих сетей.

— Когда и как я это делал? Вы же сами сказали…

— … что вы прекрасно управляли «Королевской Каролиной» и она потерпела крушение по воле неба? .. Нет, речь идет о более благородной добыче, а не о той, которую может закогтить любой ястреб. Неужели вы столь ненавидите женщин, что готовы запугать благородную даму и прелестную девушку, лишь бы помешать им наслаждаться вашим обществом?

— Разве желание спасти женщин от страшной участи, что угрожала им сегодня, — предательство? Ведь, пока власть в ваших руках, надеюсь, ничто не грозит им обеим, даже той, что так прекрасна.

— Клянусь небом, Уайлдер, вы правы! Злодейская рука не коснется прелестного ребенка. Скорее я собственной рукой брошу спичку в пороховой погреб, и она взлетит на небеса такой же чистой и светлой, как была оттуда послана к нам.

Наш герой жадно внимал этим речам, хотя ему не очень-то понравилось, что Корсар выразил свои благородные мысли чересчур восторженным языком.

— Как вы узнали о моем желании помочь им? — спросил он после некоторого молчания, которое оба они не спешили нарушить.

— Вы сразу выдали себя. Стоило мне услышать ваши речи, как все стало ясно.

— Услышать! Значит, я вам признался, сам того не замечая.

Корсар промолчал, и лишь улыбка его дала понять собеседнику, что тот стал жертвой дерзкой и успешной мистификации, что старый матрос Боб Блант был не кто иной, как он сам, собственной персоной. Вот чем объяснялось поведение Джорама и непонятное исчезновение ялика. Уайлдер понял, что попал в искусно расставленные сети, и встревожился. Раздосадованный тем, что его так ловко провели, он некоторое время молча шагал взад и вперед по палубе.

— Признаюсь, вы меня перехитрили, — сказал он наконец, — и отныне преклоняюсь перед вами, как перед мастером, у которого можно кое-что перенять, но превзойти которого нельзя. Но кто бы ни был старый матрос, хозяин-то «Ржавого якоря», надеюсь, оставался самим собой?

— Славный Джо Джорам! Полезный человек для моряка, попавшего в беду. Верно? А как вам понравился ньюпортский боцман?

— Это тоже ваш агент?

— Только на один раз. Таким мерзавцам я не верю ни на грош. Но тс-с! .. Вы ничего не слышали?

— Кажется, в море упал канат.

— Совершенно верно. Сейчас вы убедитесь, что я не спускаю глаз с наших беспокойных джентльменов.

Корсар прервал разговор, который начинал всерьез интересовать Уайлдера, легкими шагами подошел к корме и, опершись о перила, сделал вид, что любуется морем. Уайлдер остановился рядом со своим командиром, и слуха его коснулся тихий шорох, похожий на скрип потревоженных канатов. И вскоре помощнику еще раз пришлось убедиться, насколько предводитель превосходит в хитрости и его самого, и всю остальную команду.

За кормой, держась за канаты и цепляясь за каждый выступ, с большим трудом и осторожностью двигался человек. Вскоре он уже висел на веревочной лестнице, стараясь разгадать, который из двоих наблюдающих за его передвижением людей ему нужен.

— Это ты, Дэвис? — спросил Корсар полушепотом и, желая привлечь внимание Уайлдера, слегка тронул его за плечо. — Ты пробрался незамеченным?

— Будьте спокойны, ваша честь. Я перелез через переборку в каюте и выбрался сквозь иллюминатор; вахтенные спят как убитые, словно их вахта в кубрике.

— Хорошо. Какие новости?

— Господи! Ваша честь, можете послать их в церковь, и самый отъявленный морской волк не посмеет сказать, что он забыл молитвы.

— Значит, их настроение улучшилось?

— Конечно, сэр. Лишь двое-трое все еще сеют смуту, но они не доверяют друг другу. Ваша честь всегда умеет их пронять, и им никогда вас не одолеть.

— Это единственный способ справиться со смутьянами, — пробормотал Корсар так тихо, чтобы его слышал один Уайлдер. — Будь они чуть почестнее, это было бы куда опасней, а так их губит собственная подлость… А какое впечатление произвела моя мягкость? Верно ли я поступил? Или следовало кое-кого наказать?

— Так лучше, сэр. Люди знают, что у вас хорошая память, и поговаривают, что теперь надо держать ухо востро, чтобы новыми проступками не увеличить тот счет, который вы и так не забудете. Как всегда, немного задет начальник полубака; на этот раз чуть больше, чем обычно, потому что негр свалил его с ног.

— Опасный негодяй! Когда-нибудь я с ним еще посчитаюсь.

— Его бы хорошо перевести на шлюпки, сэр; команде без него было бы лучше.

— Ладно, ладно, хватит о нем, — нетерпеливо прервал Корсар, как будто ему не хотелось, чтобы новый товарищ сразу слишком глубоко постиг все тайные пружины его правления. — Я им займусь. Если не ошибаюсь, ты сегодня перестарался, парень, и слишком лез вперед во время утренних беспорядков.

— Надеюсь, ваша честь помнит, что команде было приказано начать потеху, да и что тут такого, если смыли пудру с одного-двух солдат!

— Да, но тебя не остановило вмешательство офицера. Берегись, как бы твоя чересчур естественная игра не вызвала заслуженные аплодисменты.

Матрос обещал исправиться и быть осторожнее; затем он исчез, получив в награду золотой и наставление вернуться в кубрик незамеченным. А Корсар с Уайлдером опять стали прохаживаться по мостику, предварительно удостоверившись, что их не подслушивают. Снова наступило долгое, глубокое молчание.

— На таком судне, — возобновил разговор Корсар, — хорошие уши так же необходимы, как смелое сердце. Негодяи в кубрике не должны вкушать от древа познания, иначе нам, обитателям кают, несдобровать.

— Опасно наше ремесло, — заметил его собеседник, невольно выдавая свои затаенные мысли.

Прежде чем ответить, Корсар долго шагал взад и вперед по палубе. Потом он заговорил так тихо и мягко, словно это были увещевания заботливого друга, а не советы человека, издавна связавшего свою судьбу с грубыми, необузданными пиратами.

— Вы только начинаете жить, мистер Уайлдер, — сказал он, — у вас есть время выбрать себе дорогу. Вам не пришлось участвовать в том, что люди называют нарушением закона; еще не поздно решить, что вы никогда не станете это делать. Может быть, я эгоистичен в своем желании привлечь вас на свою сторону, но испытайте меня, и вы убедитесь, что собственные интересы при всем моем эгоизме не заполняют все мое существо целиком. Одно ваше слово — и вы свободны. Не останется никакого следа вашего пребывания на моем судне. Там, за полоской угасающего света, совсем недалеко лежит земля; завтра, еще до заката, вы можете ступить на эту землю.

— Почему я один, а не мы оба? Если жизнь вне закона не для меня, то она и не для вас. Если бы я смел надеяться…

— Что вы хотите сказать? — спокойно спросил Корсар после краткого молчания, поняв, что его собеседник не решается продолжать. — Говорите смело, вас слушает друг.

— Коли так, то позвольте мне, как другу, открыть вам свою душу. Вы сказали, что там, на западе, лежит земля. Мы оба вскормлены морем, нам ничего не стоит спустить на воду эту шлюпку и под покровом ночи скрыться от преследователей задолго до того, как наше бегство будет замечено.

— И куда же мы направим свой челн?

— К берегам Америки; там мы найдем не один укромный уголок, где можно скрыться.

— И вы думаете, человек, привыкший жить среди своих приспешников как король, согласится стать нищим в чужом краю?

— Но у вас же есть золото! Разве здесь мы не полновластные хозяева? Кто осмелится нам помешать, если мы сами пожелаем отказаться от власти, которой облечены? Не пройдет и половины вахты, как мы будем уже далеко.

— Одни! Вы хотите, чтобы мы бежали одни?

— Нет, не совсем. Бесчестьем будет, если мы, мужчины, покинем женщин, оставив их в жестоких руках разбойников, от которых бежим.

— А не будет ли бесчестьем, если мы, мужчины, покинем тех, кто слепо доверяется нам? Принять ваше предложение — значит стать негодяем. Пусть я давно преступник в глазах света, но стать предателем, изменить себе, нарушить клятву… Никогда! Настанет час, когда те, для кого это судно было целым миром, расстанутся, но мы сделаем это открыто и по доброй воле, как подобает мужчинам. Вы так и не знаете, что привело меня в Бостон, где мы встретились?

— Нет, — ответил Уайлдер тоном глубокого разочарования, ибо сладкая надежда на миг заставила биться его сердце.

— Я расскажу вам. Один из преданных мне людей попался в лапы законников. Его необходимо было спасти. Я его недолюбливал, но по-своему он был честен и верен мне. Я не мог бросить его в беде, и никто, кроме меня, не сумел бы устроить его побег. Золото и хитрый план сделали свое дело; он снова с нами и воздает хвалу славному предводителю. Неужели я пожертвую добрым именем, которое завоевал с таким риском?

— Вы пожертвуете добрым мнением о вас негодяев ради того, чтобы возвыситься в глазах тех, чье одобрение — честь для нас.

— Я в этом не уверен. Плохо же вы знаете человеческую натуру, если никогда не слыхивали, что человек гордится даже дурной славой, если она все-таки слава. Кроме того, я не создан для той жизни, которую ведут ваши зависимые колонисты.

— Стало быть, вы уроженец Англии?

— О нет, сэр, я всего лишь жалкий провинциал, скромный сателлит могущественного солнца. Вы видели мои флаги, мистер Уайлдер; среди них не хватает только одного. О, ежели бы он существовал, этот флаг, — моя гордость, моя слава! Я защищал бы его кровью своего сердца!

— Я вас не понимаю.

— Вы моряк, и мне нет нужды напоминать вам, сколько славных рек изливается в море с этих берегов, сколько там широких, удобных бухт, сколько белеет парусов, управляемых людьми, впервые увидевшими свет на этих широких и мирных землях.

— Я знаю, как богата моя родина!

— Боюсь, что нет, — с живостью возразил Корсар. — Ежели бы вы и вам подобные знали ей цену, то флаг, о котором я говорил, реял бы на всех морях и жители нашей страны не отступали бы перед наемниками чужеземного короля.

— Не стану притворяться, что не понял вас, ибо мне уже доводилось встречать мечтателей, которые, подобно вам, верят, что это может случиться.

— «Может»! Это так же неизбежно, как то, что вечером светило опускается в океан, а вслед за ночью наступает новый день. Когда бы этот флаг развевался на мачте, никто не услыхал бы о Красном Корсаре.

— Флот его величества открыт для всех подданных.

— Я мог бы служить королю, Уайлдер, но быть слугою слуги для меня невыносимо. Я был воспитан, можно сказать — рожден, на одном из королевских кораблей, но как часто мне с горечью приходилось чувствовать, что мою родину от его трона отделяет океан! Подумайте только, один из командиров осмелился прибавить к имени моей родины эпитет, которым я не смею оскорбить ваш слух.

— Надеюсь, вы проучили мерзавца.

Корсар взглянул Уайлдеру прямо в глаза и ответил с ужасной улыбкой:

— Ему не пришлось повторять оскорбление. Эго можно было смыть только кровью, и он дорого заплатил за свою наглость.

— Вы дрались как мужчины, и счастье улыбнулось оскорбленному?

— Мы дрались, сэр. Но ведь я осмелился поднять руку на уроженца священных Британских островов. Этого достаточно, мистер Уайлдер. Король превратил вернейшего из своих подданных в разбойника. Но горько же пришлось ему пожалеть об этом… Однако на сегодня хватит. Когда-нибудь я буду, возможно, более откровенен. Спокойной ночи.

Уайлдер смотрел, как его собеседник спустился на шканцы; теперь, предоставленный своим мыслям, он должен был в одиночестве стоять вахту, которая, казалось ему, не имела конца.

Глава XXII

Она в мои глаза

Столь неотрывно, пристально смотрела,

Что спотыкаться стал ее язык

И не вязались меж собою фразы…

Шекспир. Двенадцатая ночь

В то время как большая часть команды уже спала крепким сном, одни глаза, блестящие, полные тревоги, никак не могли сомкнуться. Когда миссис Уиллис с Джертред взошли на борт, Корсар тотчас уступил им свою каюту. Сюда мы теперь и перенесемся, возобновив нашу повесть с того мгновения, когда беседа, занявшая предыдущую главу, только что началась.

Нет нужды подробно описывать чувства наших путешественниц, владевшие ими после бурных событий дня.

Сомнения и догадки, возникшие по этому поводу, станут ясны читателю из последующего.

Мягкий и ровный свет массивной серебряной лампы, подвешенной к потолку, косо падал на черты задумчивой гувернантки и ярко освещал юное лицо ее подруги. На заднем плане, словно темная тень на картине, выделялся смутный силуэт спящей Кассандры. Наш занавес взвился над этой мирной сценой в ту самую минуту, когда воспитанница пытается прочитать в потупленном взоре наставницы ответ, который язык последней отказывается произнести.

— Я говорю, любезная сударыня, что все эти драгоценные безделушки и материал, из которых они сработаны, совершенно необычны для корабля.

— И что же ты из этого заключаешь?

— Не знаю. Я бы хотела быть в безопасности под крышей родного дома.

— Дай-то бог! Молчать долее было бы неразумно. То, чему сегодня мы оказались свидетельницами, Джертред, заронило чудовищные подозрения в мою душу.

Лицо молодой девушки побелело от страха, в глазах застыл вопрос.

— Мне издавна знакомы порядки на военных кораблях, — продолжала гувернантка (она остановилась лишь затем, чтобы еще раз взвесить основания для своих подозрений), но я нигде не наблюдала обычаев, которые с каждым часом открываю на этом судне.

— Каковы же ваши подозрения?

Взор, полный страстной материнской тревоги, брошенный в ответ, испугал бы всякого, кто более привык размышлять над порочностью человеческой натуры, нежели чистое существо, кому этот взгляд предназначался; но в душе Джертред этот взгляд вызвал лишь смутное чувство страха.

— Почему вы смотрите на меня такими глазами, мать моя! — воскликнула она, наклоняясь и умоляюще касаясь рукой плеча наставницы, как бы желая вывести ее из задумчивости.

— Я все объясню. Лучше знать самое худшее, чем обречь тебя на гибель. Я не доверяю этому кораблю и никому, кто на нем плавает.

— Никому?

— Никому.

— На флоте его величества могут встретиться дурные и злонамеренные люди, но нам нечего бояться: ведь если не боязнь бесчестья, то страх наказания будет нам защитой.

— Боюсь, что преступные души, собравшиеся здесь, не знают иных законов, кроме собственных страстей, и не признают власти, кроме той, что избрали себе сами.

— В таком случае, они пираты!

— Они и есть пираты.

— Пираты? Все?

— Наверное. Там, где один преступник, никто не уйдет от подозрения.

— Но, дорогая сударыня, мы же знаем, что среди них есть один, кто наверное невиновен, — ведь он попал сюда вместе с нами при обстоятельствах, когда обмана быть не могло.

— Этого я не знаю. Подлость столь многолика, и столь разные люди оказываются подлецами! Боюсь, что в этой каюте собраны единственные, кто может полагать себя честными на этом судне.

Джертред потупила взор, и губы ее задрожали от неудержимого волнения и от какого-то чувства, неизъяснимого для нее самой.

— Ведь нам известно, откуда взялся наш новый знакомый, — сказала она вполголоса. — Стоит ли зря винить его, даже если подозрения ваши справедливы в отношении других?

— Пускай я несправедлива к нему, но будем предполагать худшее. Возьми себя в руки, моя дорогая, сюда идет наш юный слуга; может быть, нам удастся что-нибудь выведать.

Миссис Уиллис красноречивым жестом предложила своей воспитаннице овладеть собой и сама быстро придала лицу выражение безмятежности, которое обмануло бы и более опытного человека, нежели мальчик, медленно спускавшийся в каюту. Джертред отвернулась, а ее наставница заговорила с юношей мягким голосом.

— Родерик, дитя мое, — начала она, — у тебя уже глаза слипаются. Видно, ты недавно служишь на судне?

— Достаточно давно, чтобы не засыпать во время вахты, — холодно отрезал мальчик.

— В твои годы лучше быть под крылышком заботливой матери, нежели под началом боцмана. Сколько тебе лет, Родерик?

— Я прожил довольно, чтобы стать мудрее и лучше, — ответил он, и тень задумчивости пробежала по его лицу. — Через месяц мне минет двадцать.

— Двадцать? Ты смеешься надо мной, шалун!

— Разве я сказал двадцать, сударыня? Пятнадцать будет куда ближе к истине.

— Это другое дело. И сколько же лет из них ты провел в море?

— По правде сказать, только два года, хотя они часто кажутся мне десятью, а порой думается, что прошел всего лишь день.

— Ты слишком романтичен, дитя мое. Тебе нравится это ремесло воина?

— Воина?

— Конечно. Разве те, кто служит на корабле, построенном для войны, не становятся воинами?

— О да, безусловно, наше ремесло — война.

— И тебе уже довелось видеть ее ужасы? С тех пор как ты служишь, судно побывало в сражениях?

— Это судно?

— Конечно, это. Разве ты плавал на другом?

— Никогда.

— Значит, об этом судне и идет речь. Много ли наградных получает экипаж?

— Чрезвычайно. Здесь никто не нуждается в деньгах.

— Значит, судно и его капитан в чести у команды. Моряк ценит судно и капитана, если жизнь у него привольная.

— Да, сударыня, нам здесь привольно живется. И среди нас многие любят и судно и капитана.

— А есть ли у тебя мать или близкий друг, которым ты отдаешь заработанные деньги?

— Есть ли…

Мальчик отвечал на вопросы с таким безразличием, что, пораженная его тоном, она повернула голову и бросила быстрый взгляд на его лицо, желая прочесть его чувства. Но он стоял словно в каком-то оцепенении и смотрел ей прямо в глаза ничего не выражающим взором, словно не сознавал, кого видит перед собой.

— Родерик, — продолжала она осторожно, стараясь не спугнуть его малейшим намеком на странность его поведения, — расскажи мне о твоей жизни. Наверно, тебе весело здесь?

— Мне очень грустно.

— Странно. Юнги обычно весельчаки. Наверно, командир чересчур строг с тобой?

Ответа не последовало.

— Я так и знала: ваш капитан деспот.

— Вы ошибаетесь, я никогда не слышал от него ни одного грубого или неласкового слова.

— Значит, он добр и ласков. Ну и счастливец же ты, Родерик!

— Это я счастливец, сударыня?

— Я, кажется, говорю ясно: счастливец.

— О да! Мы все здесь очень счастливы.

— Что ж, это хорошо. На корабле, где царит недовольство, живется не сладко. И вы часто заходите в порты, и ты там развлекаешься, на берегу?

— Я не стремился бы на берег, сударыня, если бы хоть один человек на борту любил меня.

— Разве у тебя нет друзей? А мистер Уайлдер?

— Я слишком мало его знаю. Я никогда не видел его до тех пор…

— До тех пор?

— … пока мы не встретились в Ньюпорте.

— В Ньюпорте?

— Вы же знаете, мы оба оттуда.

— Вот оно что! Теперь я понимаю. Значит, твое знакомство с мистером Уайлдером началось в Ньюпорте? Когда судно стояло вдали от крепости?

— Да. Я отвозил ему приказ принять команду над бристольцем. Он лишь накануне поступил на наше судно.

— Так недавно! Тогда вы действительно мало знакомы. Но капитан, наверно, хорошо его знает?

— Люди надеются, что да, но…

— Что ты хотел сказать?

— Никто не смеет спрашивать отчета у капитана. Даже я могу только молчать.

— Даже ты? ! — воскликнула миссис Уиллис, от изумления теряя всякую сдержанность.

Но мальчик был так погружен в свои мысли, что не уловил внезапной перемены. Он так мало замечал, что творится вокруг, что гувернантка без малейшего опасения тронула Джертред за руку, молча кивнув ей на его безучастную фигуру.

— А как ты думаешь, Родерик, — возобновила она свои расспросы, — нам он тоже не станет отвечать?

Мальчик вздрогнул. На лице его появилось осмысленное выражение, и он быстро взглянул на Джертред.

— Она очень красива, — горячо ответил он, — но пусть не слишком надеется на свою красоту. Ни одной женщине не укротить его нрав!

— Неужели сердце его столь очерствело? Неужели вопрос, заданный прекрасными устами, останется без ответа?

— Послушайте, сударыня, — сказал он с серьезностью столь же поразительной, как и скорбь, звучавшая в ею тихом голосе, — за эти два года я видел больше, чем иному довелось испытать за целую жизнь. Бегите отсюда, даже если вам придется покинуть судно так же, как вы прибыли: на шлюпке, без палубы и без каюты. Здесь не место невинности и красоте.

— Слишком поздно, мы уже не можем последовать твоему совету, — горестно сказала миссис Уиллис, взглянув на молчаливо сидящую Джертред. — Но расскажи нам еще что-нибудь об этом удивительном судне. Ведь ты случайно попал сюда?

Мальчик потупил очи и молча кивнул головой, видимо, не желая отвечать на вопрос.

— Почему «Дельфин» оказался сегодня другого цвета, чем вчера? И почему сегодня и вчера его окраска совсем иная, чем у невольничьего судна, что стояло в ньюпортской гавани?

— А почему, — ответил мальчик с горькой, тоскливой улыбкой, — никто не может заглянуть в сокровенные уголки души того, кто один властен совершать эти перемены? О, если бы на этом судне менялась только окраска, я мог бы еще считать себя счастливым!

— Значит, ты несчастлив, Родерик? Не попросить ли мне капитана Хайдегера, чтобы он списал тебя на берег?

— Я никогда не стану служить никому другому.

— Ты жалуешься и тут же цепляешься за свои оковы!

— Я не жалуюсь.

Гувернантка пристально посмотрела на него. Помолчав, она снова заговорила:

— И часто здесь бывают буйные потехи вроде той, что мы видели сегодня?

— Нет. Вам нечего их бояться. Тот, кто подчинил их себе, умеет держать их в руках.

— Они служат по указу короля?

— Какого короля? .. Да, конечно, короля, который не имеет себе равных.

— Но они осмелились угрожать жизни мистера Уайлдера. Разве на королевском корабле посмели бы позволить себе такую дерзость?

Взгляд, брошенный мальчиком на миссис Уиллис, показал, что ее хитрость не удалась: Родерик понял, что она только притворяется непонимающей, но прекрасно видит, куда она попала; однако он ничего не сказал.

— Не кажется ли тебе, Родерик, — продолжала гувернантка, из осторожности решив переменить тему, — не кажется ли тебе, что Кор… что капитан Хайдегер хочет высадить нас в первом же удобном порту?

— С тех пор как вы здесь, мы миновали множество портов.

— Да, но все — неудобные. А если мы дойдем до гавани, куда ему можно будет зайти?

— Таких здесь немного.

— И все же, если это случится, он разрешит нам сойти? У нас есть деньги, мы заплатим за беспокойство.

— Он равнодушен к деньгам. Когда ни попросишь, он бросает целую горсть.

— Какой же ты счастливчик! За золото можно стерпеть и суровый взгляд.

— Никогда! — горячо воскликнул мальчик. — Будь у меня целый корабль золота, я отдал бы этот мусор за один его ласковый взгляд.

Миссис Уиллис вздрогнула, пораженная и словами и страстностью тона. Встав с места, она приблизилась к юноше и заглянула ему в лицо, освещенное ярким светом лампы. Крупная слеза выкатилась из-под длинных шелковистых ресниц и поползла по щеке, на которой под ее испытующим взглядом сквозь загар медленно пробивалась краска. Острый взгляд гувернантки скользнул вдоль фигурки мальчика и задержался на ногах, маленьких и слишком изящных. На добром лице миссис Уиллис появилось непривычное для нее выражение суровой настороженности; она выпрямилась, и от всей ее фигуры повеяло холодом оскорбленного женского достоинства.

— Есть ли у тебя мать, мальчик? — спросила она строго.

— Не знаю.

Губы его едва шевелились, с трудом произнося слова.

— Достаточно, поговорим в другой раз. Отныне каюту будет убирать Кассандра; если ты понадобишься, я ударю в гонг.

Голова Родерика упала на грудь. Он весь сжался под суровым, пронизывающим взглядом и выскользнул сквозь люк. Не успел он исчезнуть, как миссис Уиллис обняла Джертред и крепко прижала к груди удивленную, растроганную девушку, как бы желая показать, сколь дорога она ей в эту тяжкую минуту.

Гувернантка не успела еще разобраться в вихре чувств, теснившихся в ее душе, как раздался легкий стук в дверь. Она ответила привычной вежливой фразой, и, прежде чем обе женщины успели обменяться хоть словом, в каюту вошел Корсар.

Глава XXIII

Растроган я

Как все другие люди,

Я создан не из камня

Шекспир. Кориолан

Дамы приняли своего гостя не очень приветливо, что вовсе не удивительно, если вспомнить содержание недавней беседы. Джертред вся сжалась, но миссис Уиллис сохраняла полное самообладание и держалась с холодным достоинством. Лишь брошенный на вошедшего настороженный взгляд выдавал ее душевное волнение, словно она стремилась угадать причину его прихода.

Лицо самого Корсара было задумчиво, почти сурово. Войдя в освещенную часть каюты, он поклонился и что-то пробормотал, но так тихо и отрывисто, что слушательницы даже не разобрали сдов. Мысли его витали далеко, и в рассеянности он чуть было не опустился на диван без всяких извинений, как человек, который пришел к себе; однако он вовремя спохватился, что нарушает приличия. Улыбаясь, он отвесил еще более низкий поклон, приблизился к столу и, совершенно овладев собой, выразил опасение, что визит его не совсем своевремен и поведение недостаточно учтиво. Это краткое вступление он произнес мелодичным голосом и держал себя так почтительно, словно и впрямь считал неделикатным свое вторжение в каюту судна, где был полновластным хозяином.

— Прошу извинить мой приход в столь поздний час, — продолжал он, — но после событий, которых вы была свидетелями, я, как внимательный хозяин, не могу отойти ко сну, не заверив вас снова в полной безопасности. Имею удовольствие сказать вам, что буйный пыл моих людей угас и они мирно спят на койках, как овцы в своем хлеву.

— Пока рядом с нами тот, кто так искусно усмирил смутьянов, мы можем надеяться на защиту, — осторожно ответила гувернантка, жестом приглашая его сесть. — Мы целиком полагаемся на ваше благородство и деликатность.

— Я не обману этого доверия. Во всяком случае, мятежа вам больше нечего бояться.

— Надеюсь, нам не грозят и другие напасти.

— Судьба наша вверена бурной и вероломной стихии, — ответил он, опускаясь в кресло. — Вам это хорошо известно, и нет нужды напоминать, что мы, моряки, никогда не знаем, что ждет нас завтра. Нынче я ослабил узду и в какой-то мере сам вызвал этот взрыв; но теперь все уже в прошлом, как шквал или ураган; гладь океана не более спокойна сейчас, чем нрав этих негодяев.

— На королевских судах я часто наблюдала эти грубые забавы, но не припомню, чтобы они кончались чем-нибудь, кроме сведения старых счетов да безобидных, хоть и нелепых матросских шуток.

— Да. Но тот, кто не боится мелей, рискует в конце концов разбить свое судно. Еслп я отдаю в их распоряжение шканцы, то обычно не спускаю с них глаз во время их забав, но сегодня…

— Что же сегодня?

— Нептун с его грубыми шутками — не новость для вас, сударыня.

— Я встречала это божество в былые времена.

— Я так и понял. Это было на экваторе?

— Да, и в других местах.

— В других местах, — разочарованно повторил он. — Конечно, этот могучий властелин посещает все моря; сотни судов, больших и малых, качаются на волнах под палящим солнцем экватора. Бессмысленно было и думать об этом!

— Вы изволили что-то сказать, я не расслышала.

Корсар вздрогнул, ибо в рассеянности он скорее прошептал, чем произнес вслух последние слова. Быстро оглянувшись по сторонам, как бы желая увериться, что ничье нескромное ухо не подслушало тайные мысли, которые он редко открывал перед своими приспешниками, оп снова овладел собой и как ни в чем не бывало возобновил разговор.

— Я совсем забыл, что ваш пол так же робок, как и прекрасен, — добавил он с улыбкой столь мягкой и пленительной, что гувернантка невольно с тревогой взглянула на свою воспитанницу, — иначе я гораздо раньше заверил бы вас в полной безопасности.

— Вы ничуть не опоздали.

— А как себя чувствует ваша юная и нежная подруга? — продолжал он, наклоняясь к Джертред, хотя слова его по-прежнему были обращены к гувернантке. — Надеюсь, сны ее не будут потревожены тем, что произошло?

— Невинность редко видит плохие сны.

— Священная и непостижимая тайна: ничто не нарушает покой невинности! Боже мой, если бы грешники могли укрыться от душевных терзаний! Но в наше время и в том мире, где мы живем, нельзя доверять даже себе.

Он умолк, и молчание его было столь продолжительным и глубоким, что миссис Уиллис почувствовала неловкость положения и поспешила возобновить беседу.

— А мистер Уайлдер так же склонен проявить милосердие, как и вы? — спросила она. — В таком случае, его терпимость очень похвальна, так как именно на него обрушилась злоба мятежников.

— Но вы же видели, у него есть и друзья. С каким самоотречением они встали на его защиту!

— Да, меня поразило, что за столь короткий срок он сумел завоевать расположение этих грубых людей.

— Двадцать четыре года вовсе не мало.

— Так давно тянется их дружба?

— Они сами назвали эту цифру. Между юношей и его неотесанными друзьями существует какая-то таинственная связь! Наверно, это не первая услуга, которую они ему оказывают.

Миссис Уиллис опечалилась. Она была подготовлена к мысли о том, что Уайлдер — тайный агент Корсара, но в душе надеялась, что связь с морскими разбойниками может быть как-то благоприятно для него объяснена. Ведь, хотя он в равной степени разделял преступную жизнь обитателей этого объявленного вне закона судна, сердце у него было благородное и он не желал, чтобы она и ее юная воспитанница сделались жертвами его сообщников. Теперь ей стали понятны его настойчивые и таинственные предостережения. Да, то, что казалось необъяснимым, становилось все более и более понятным. В чертах лица и во всем облике Корсара она узнала человека, который окликал бристольского купца с борта работорговца; образ этого человека невольно владел ее воображением все время их пребывания на «Дельфине» и был подобен тем смутным воспоминаниям далекого прошлого, что порой тревожат нас. Она поняла теперь, как трудно было Уайлдеру раскрыть ей тайну, ибо он мог потерять не только жизнь, но и их уважение — угроза не менее страшная для того, чья душа еще не совсем закоснела в пороке. Короче говоря, умной женщине стало понятно то, что давно уже известно читателю, хотя она все еще терялась в догадках и мучилась сомнениями, которых не могла ни разрешить, ни выбросить из головы. Обо всем этом она имела время спокойно поразмыслить, так как ее гость или, вернее сказать, хозяин вовсе не расположен был прерывать ее раздумья.

— Удивительно, — сказала наконец миссис Уиллис, — что люди столь необразованные способны на такую же преданность, как и те, в натуре которых душевная тонкость сочетается с образованием!

— Это и правда достойно удивления, — подхватил Корсар, как бы очнувшись. — Я отдал бы тысячу самых блестящих гиней, когда-либо отчеканенных на монетном дворе Георга Второго, чтобы узнать историю жизни этого юноши.

— Значит, он вам незнаком? — стремительно вмешалась Джертред.

Корсар обратил к ней рассеянный взор, но постепенно глаза его оживились, и в них появилось такое выражение, что у гувернантки от волнения подкосились ноги и она начала дрожать всем телом.

— Кто осмелится сказать, что знает сердце человека? — заявил он, почтительно кланяясь в сторону девушки. — Все мы не знакомы друг другу, пока не научимся читать чужие мысли.

— Лишь избранным дано прозревать тайны человеческой души, — сухо заметила гувернантка. — Нужно хорошо знать людей и многое испытать, прежде чем судить о помыслах тех, кто нас окружает.

— И все же мир хорош для тех, кто сумеет сделать его веселым, — воскликнул Корсар, внезапно поддавшись свойственной ему смене настроения. — Все легко тому, кто достаточно смел, чтобы следовать своей прихоти. Истинный философ не тот, кто живет долго, но тот, кто умеет пользоваться жизнью. Человек, который умирает в пятьдесят лет, испив полную чашу наслаждений, более счастлив, чем тот, кто скрипит сто лет, влача тяжкие цепи светских условностей и боясь вымолвить лишнее слово, чтобы его не осудили соседи.

— Однако есть люди, для которых высшее наслаждение — идти по стезе добродетели.

— В устах дамы это звучит мило, — ответил он с таким видом, за которым проницательная гувернантка расслышала нотки сдерживаемой необузданности.

Она с радостью избавилась бы от своего гостя, но блеск его глаз и ненатуральная веселость, стоившая ему немалых усилий, удержали ее от риска оскорбить человека, который не знал иных законов, кроме собетвенной прихоти. Поэтому она искусно переменила тему разговора и с мягкой женственностью, исполненной достоинства, указала на музыкальные инструменты, видневшиеся среди сборной мебели каюты.

— Тот, чья душа смягчается под влиянием гармонии, чьи чувства живо откликаются на сладостные созвучия, не станет порицать радости невинных душ. Эта флейта и гитара принадлежат вам?

— Ужели такие пустяки дают вам основание наделять меня достоинствами, о которых вы говорили! О люди, люди, как вам свойственно ошибаться! Прямодушные всегда принимают кажущееся за сущее. Тогда уж считайте, что я денно и нощно молюсь перед этой блестящей безделушкой, — ответил Корсар, указывая на осыпанное бриллиантами распятие, висевшее подле двери.

— Я все же надеюсь, что вы испытываете хотя бы почтение к тому, в чью память мы чтим это распятие. Люди могущественные и счастливые мало думают в своей гордыне об утешении, ниспосылаемом свыше; но тот, кто часто прибегал к его благотворному воздействию, не может не испытывать глубочайшее благоговение.

Гувернантка сидела опустив голову, но, произнося эти бесхитростные слова, охваченная глубоким чувством, она подняла глаза и обратила к нему проникновенный взор. Ответный взгляд был столь же серьезен и вдумчив, как и ее собственный. Легким, почти неощутимым движением Корсар коснулся ее руки.

— Значит, мы сами повинны в том, что склонны к греху и не имеем сил ему противиться?

— Спотыкается лишь тот, кто хочет пройти свой жизненный путь один, без всякой помощи. Не сочтите мой вопрос оскорбительным, но неужели вы никогда не обращаетесь к богу?

— Это слово давно не произносится на нашем судне, разве что при сквернословии и богохульной брани, которая теряет остроту, коли выражена простым языком. Но ведь во всяком божестве заключено не более того, чем наделило его воображение человека.

— Глупец сказал в своем сердце: «Бога нет», — ответила она голосом столь твердым, что он проник даже в душу того, кто давно свыкся с величием и превратностями своего буйного ремесла. — «Опояшь чресла свои и будь мужчиной, ибо я вопрошаю и жду твоего ответа: где был ты, когда я создавал землю? Ответствуй, понял ли ты меня? »

Огненным взором впился Корсар в горевшее воодушевлением лицо гувернантки. Склонив голову набок, он громко сказал, как бы отвечая собственным мыслям:

— Все это я не раз слыхал, почему же слова твои волнуют мне грудь, словно я вновь вдыхаю живительный воздух родины! Повтори то, что ты сказала. Умоляю, не меняй ни единого слова, ни одной интонации!

Пораженная и даже испуганная его просьбой, миссис Уиллис повиновалась и с жаром повторила слова священного писания. Ее собеседник слушал как зачарованный. Звук ее голоса давно уже замер, и только тогда он перевел дыхание и снова заговорил.

— В эти мгновения я словно вновь пережил свою жизнь, — сказал он.

— Не знаю почему, но, словно выкованное из стали, сердце мое сейчас бьется неровно. Сударыня, вы своей маленькой рукой сумели укротить того, кто столь часто бросал вызов…

Он внезапно смолк: взгляд его случайно упал на руку миссис Уиллис, которой он в запальчивости коснулся, и он уже не мог оторвать взор от этой руки, рассматривая ее, как драгоценную реликвию. Затем он глубоко вздохнул, словно пробудился от сладостных грез, и отвернулся, так и не закончив начатой фразы…

— Вам хочется музыки, — воскликнул он беспечно, — вот вам музыка, хотя симфония создается ударами в гонг.

И этот своенравный и капризный человек ударил в гонг с такой силой и энергией, словно хотел заглушить ответные слова.

Гувернантка была очень уязвлена, видя, что после кратковременного успеха он так легко ускользнул из-под ее влияния; кроме того, ей не понравилась настойчивость, с какой он вновь подчеркнул свою независимость; однако она сумела скрыть разочарование.

— Конечно, я ожидала не совсем такой гармонии, — проговорила она, когда затихло мощное гудение, казалось, заполнившее все судно, — да и вряд ли подобные звуки могут убаюкать тех, кто на койках менее опасен, чем на ногах.

— Не бойтесь за них. Спящего матроса пушкой не разбудишь, а по первому свистку боцманской дудки он вскакивает как встрепанный. Он так вышколен, что удары гонга для него все равно что пение флейты. Еще удар означал бы пожарную тревогу, а так — это просто музыка, знак, поданный оркестру. Ночь тиха, и мы можем спокойно насладиться нежной мелодией.

Едва он умолк, как где-то за стеной каюты раздались тихие аккорды: видно, музыканты собрались заранее, выполняя приказ капитана. Корсар усмехнулся, словно наслаждаясь этим новым доказательством своей почти волшебной власти. Затем он бросился на диван, откинулся и стал слушать. Звуки, возникшие в ночи, мягко и мелодично разливались по волнам, ничем не уступая искусству настоящих музыкантов. Это была печальная и странная мелодия, вероятно, как нельзя более отвечавшая настроению человека, для ушей которого она предназначалась. Но вот напев переменился; гениальный творец хотел, казалось, излить в тихих и пленительных созвучиях всю душу. Расположение духа Корсара менялось вместе с музыкой; и, когда струны зазвучали особенно нежно, он склонил голову, словно пытаясь скрыть слезы.

Втайне сами поддавшись чарующей музыке, миссис Уиллис и ее воспитанница с изумлением взирали на этого удивительного, сотканного из противоречий человека, в чьи руки их забросила злая судьба. Старшая из дам была потрясена разноречивостью страстей, которые уживались в душе одного человека и проявлялись в столь многоразличных и коварных формах; вторая же со снисходительностью, свойственной ее возрасту, желала верить, что тот, кому свойственны столь благородные порывы, — скорее жертва обстоятельств, нежели раб своих страстей.

— Вся Италия в этих звуках, — произнес Корсар, когда последний аккорд замер в воздухе. — Милая, беспечная, яркая, всепрощающая Италия! Вам никогда не случалось, сударыня, посетить эту страну, столь великую в своем прошлом и столь бессильную в настоящем?

Гувернантка ничего не ответила, она лишь низко склонила голову, и ее собеседники подумали, что она все еще находится под обаянием музыки. Наконец, когда музыка стихла, Корсар ударил в гонг.

— Родерик, — позвал он, заслышав легкие шаги на лестнице, ведущей в нижнюю каюту, — ты не спишь?

Ответ был тих и невнятен, но мальчик, конечно, ответил отрицательно.

— Сам Аполлон стоял у колыбели Родерика, сударыня. В его груди таятся звуки, которым дано смягчать даже грубые чувства матроса. Встань у дверей каюты, мой милый, и пусть музыка вторит твоей песне.

Мальчик повиновался, и его стройная фигурка укрылась в тени так, чтобы сидящие под лампой не могли разглядеть его лицо. Оркестр заиграл нежную мелодию; вскоре она оборвалась, затем зазвучала снова, но голос не вступал.

— Пой, Родерик, пой, без слов нам не дано понимать небесную гармонию.

И мальчик запел сильным, красивым контральто, хотя голос его дрожал и грозил сорваться. Слова, насколько можно было их различить, звучали так:

За морем западным цветет Прекрасная страна, Благословенный край свобод, Где правит тишина.

Багровый диск По вечерам Дарит свои лучи полям, Стремнинам быстрых рек.

Он для тебя сияет там, — Ты слышишь, человек?

И предзакатною порой Там девушек веселых рой Ведет свой хоровод.

В тот нежный час Надежды глас Звучит в тени лесной.

— Довольно, мой милый, — нетерпеливо перебил его хозяин. — На вкус матроса от этой песни слишком несет аркадским пастушком. Спой нам о море и его радостях. Ударь по струнам так, чтобы повеселить сердце моряка.

Но юноша безмолвствовал; может быть, ему не нравился приказ, а может, он не в силах был его выполнить.

— Что с тобой, Родерик? Ужели муза покинула тебя? Или память ослабела? Как видите, ребенок что-то упрямится: он хочет петь лишь о любви и о солнце или не петь вовсе… Играйте громче, ребята, больше жизни, я сам буду петь в честь нашего судна.

Оркестр почувствовал настроение своего господина и стройно заиграл бодрое вступление, подготовившее слушателей к песне Корсара. Мягкие, ласкающие интонации, часто проскальзывавшие в его голосе, не обманули слушателей. Этот сильный, глубокий голос был красив и мелодичен. Слова, очевидно, сочинил он сам: они были проникнуты духом его опасного ремесла и говорили о его собственных склонностях и вкусах.

«Всем якорь поднимать! « — Дан грозным голосом приказ.

Команда принялась за дело, И песня хриплая тотчас Над бурным морем полетела.

Пора. Безродные бродяги Подхватывают клич отваги:

«Всем якорь поднимать! « На горизонте паруса!

Мужайся, правь врагу навстречу, Будь настоящим моряком.

Готовясь в роковую сечу, Любимых помяни тайком.

Пускай наполнит ветром парус, Пускай волны смирится ярость.

На горизонте — паруса!

Виктория! Ура!

Мы победили, не рыдай Над другом в безутешном горе, На небе ждет героя рай, Его могила — в синем море.

Пой веселей. Содвинем кружки В шумливой праздничной пирушке.

Виктория! Ура!

Он кончил петь и поднялся, не дожидаясь похвал, которые должны были последовать за исполнением; предложив дамам пользоваться услугами оркестра, когда им будет угодно, он пожелал им спокойной ночи и приятных снов и удалился в нижнее помещение, намереваясь, очевидно, тоже лечь спать.

Сколько ни были миссис Уиллис и Джертред заинтригованы и даже пленены этой необузданностью страстей, но после его ухода в их душной темнице словно пахнуло свежим воздухом. Гувернантка окинула воспитанницу взглядом, в котором нежность мешалась с беспокойством; но обе молчали, ибо легкий шорох у двери напоминал им, что они еще не одни.

— Не хотите ли еще музыки, сударыня? — спросил наконец Родерик, робко выступая из темноты. — Если желаете, я могу убаюкать вас песней, но я не в силах петь, когда он требует веселья, которое мне не по душе.

Чело гувернантки потемнело, и она готова была ответить резким отказом, но жалобный тон и униженная поза юноши смягчили ее сердце; нахмуренный лоб разгладился, и лишь во взгляде, сменив материнскую тревогу, засветился укор.

— Родерик, — сказала она, — я надеялась, что мы больше не увидим тебя сегодня.

— Вы слышали гонг? Он может быть так весел, может распевать свои чудные песни в хорошую минуту, но вы еще не видели, каков он в гневе.

— Ужели гнев его столь страшен?

— Может быть, я боюсь его больше, чем другие, но для меня нет ничего ужаснее, чем одно его недоброе слово.

— Он груб с тобой?

— Никогда.

— Ты противоречишь себе, Родерик. То он суров, то нет. Разве ты не сказал, что в минуту раздражения он ужасен?

— Да, потому что теперь он переменился. Когда-то он вовсе не задумывался и не выходил из себя, но с недавних пор он сам не свой.

Миссис Уиллис ничего не ответила. Язык мальчика был ей куда более понятен, чем ее любопытной, но ничего не подозревающей спутнице, ибо в тот момент, когда она сделала мальчику знак удалиться, Джертред выразила желание побольше узнать о жизни и характере Корсара. Но гувернантка повелительным голосом повторила приказание, и юноша медленно, с явной неохотой выскользнул из комнаты.

Наконец-то наставница вместе со своей питомицей удалились в спальню и после привычных вечерних молитв заснули сном невинности, уповая на защиту того, кому они молились.

Корабельный колокол регулярно отбивал склянки во время ночной вахты, и теперь это был, пожалуй, единственный звук, который раздавался во мраке ночи, нарушая покой, царивший в океане и на судах, что плыли по лону вод.

Глава XXIV

Но мало кто — один на сотню тысяч —

Поведать мог бы о спасенье чудном.

Шекспир, Буря

В эти минуты обманчивой тишины «Дельфина» можно было бы уподобить дремлющему хищнику. И точно: бездействию пиратов не суждено было длиться долго. С восходом солнца потянул свежий ветер, неся с собой запах суши, и тронул с места дремлющее на волнах судно. Весь этот день, расправив широкие паруса, судно держало курс на юг. Вахта следовала за вахтой, ночь сменила день, а «Дельфин» все шел, не меняя направления. Но вот из моря один за другим начали подниматься голубые острова. Пленницы, ибо таковыми они себя теперь считали, молча провожали глазами проплывавшие мимо зеленые холмы, голые песчаные косы и горы, пока, по расчету гувернантки, они не очутились у берегов Западного архипелага [190].

За все это время гостьи не задали ни одного вопроса и ничем не показали, что прекрасно понимают: Корсар вовсе не собирается высаживать их в желанном порту. Джертред плакала, тоскуя по отцу, но делала это втихомолку или на груди у своей наставницы. Уайлдера она избегала, интуитивно чувствуя, что он не тот, кем она его считала, но на людях старалась держаться спокойно и ко всем относилась одинаково ровно.

Такое поведение встречало полную поддержку наставницы. С другой стороны, ни сам капитан, ни его помощник не искали встреч с обитательницами кают-компании чаще, чем этого требовала простая вежливость. Первый, словно жалея, что так откровенно проявил изменчивость своего нрава, ушел в себя и не только не искал общения, но избегал близости с кем бы то ни было; что же касается второго, то он отлично видел холодность гувернантки и переменившийся, хоть и все еще сочувственный взор ее воспитанницы. Уайлдер легко догадался о причинах такой перемены. Но, вместо того чтобы оправдываться, он держал себя так же отчужденно, как и они. А это лишний раз доказало бывшим друзьям бесчестность его помыслов, хотя даже миссис Уиллис признавала, что он ведет себя как человек, в чьей душе еще не умолк голос совести.

Мы не станем затягивать рассказ, описывая естественные сожаления, охватившие Джертред, когда она пришла к печальному убеждению в его виновности; не будем также описывать нежные мечты, которым она не стыдилась предаваться, — мечты о том, чтобы человек, наделенный столь многими благородными и высокими качествами, понял свои заблуждения и вернулся на ту стезю, для коей, как признавала рассудительная гувернантка, предназначила так богато одарившая его природа.

Много дней «Дельфин» спорил с ветрами, не перестававшими дуть в этих водах. Но, вместо того чтобы пробиваться к назначенной гавани, как это делают торговые суда, пиратский корабль внезапно изменил курс и, точно птица, спешащая в гнездо, метнулся в один из многочисленных проливов, разделявших острова архипелага. Им попадались десятки самых различных судов, но они избегали встреч; жизнь научила пиратов быть осторожными в водах, где кишат военные суда. Проскочив узкий пролив, разрывавший цепь Антильских островов, они благополучно вышли в открытое море, которое отделяло Антилы от Испанского моря. Как только пролив остался позади и во все стороны раскинулись широкие просторы океана, команда заметно повеселела. Да и на лице самого Корсара растаяла тень заботы, гнавшая его прочь от людей; исчезла отчужденность, и перед нами вновь появился гордый, своевольный человек, которого мы уже знаем. Матросы вздохнули свободнее, когда избавились от необходимости все время быть начеку, двигаясь сквозь строй крейсеров, заполнявших узкие проливы; веселые голоса и беспечный смех снова зазвучали там, где так долго царили взаимное недоверие и вражда.

Однако для гувернантки новый курс «Дельфина» явился лишь источником новых тревог. Пока они шли в виду островов, она могла надеяться, что захватчик ждет только случая отдать их под охрану колониальных властей. Собственные наблюдения убедили ее, что в характере обоих командиров необузданность и беззаконие столь прочно перемешались с задатками добрыми и даже благородными, что ее надежды не могли оказаться пустыми мечтаниями. Даже в рассказах о беззакониях Корсара, несмотря на преувеличения и фантастические подробности, часто упоминались многочисленные примеры подлинно рыцарского благородства. Словом, это был человек, который, объявив себя врагом всего рода человеческого, делал, однако, различие между слабым и сильным и столь же искал удовлетворения в исправлении несправедливостей, нанесенных первому, сколь в унижении гордыни второго.

Но сладкие надежды, питаемые этими рассказами, исчезли, как только в морской дали потонул последний из островов архипелага и судно осталось одно в пустынном океане. Как бы стремясь сбросить маску, Корсар приказал убрать паруса и, невзирая на попутный ветер, лег в дрейф. «Дельфин» стоял посреди океана, а офицеры и матросы бездельничали или предавались удовольствиям, каждый по своему вкусу.

— Я надеялась, что вам будет угодно разрешить нам высадиться на одном из островов его величества, — сказала миссис Уиллис, впервые заводя об этом речь с тех пор, как укрепились ее сомнения в возможности высадки, и обратившись к мнимому капитану Хайдегеру, который только что отдал приказ лечь в дрейф. — Боюсь, что мы слишком надолго лишили вас вашей каюты.

— Трудно найти для нее более достойных обитателей, — последовал учтивый ответ, но от острого взора встревоженной женщины не укрылось, что Корсар держится более уверенно и непринужденно, чем в тот раз, когда она впервые заговорила на эту тему. — Если бы обычай не требовал, чтобы суда ходили под флагом какой-либо страны, на моих мачтах всегда развевались бы знамена прекрасного пола.

— Но, коль скоро…

— Коль скоро это не так, я вывешиваю знаки, соответствующие моей службе.

— За те пятнадцать дней, что я обременяю вас своим присутствием, я еще не имела счастья видеть эти флаги.

— Разве? — воскликнул Корсар, бросая на нее острый взгляд, словно пытаясь прочитать ее мысли. — Пусть же эта неопределенность окончится на шестнадцатый день. Эй, кто там на корме!

— Ричард Фид собственной персоной! — ответил тот и поспешно добавил, увидев, кто к нему обращается: — Всегда к услугам вашей чести!

— А! Это приятель нашего друга, — многозначительно произнес Корсар, обращаясь к миссис Уиллис, которая поняла его намек. — Он будет моим переводчиком. Поди сюда, парень, мне надо услышать от тебя несколько слов.

— Хоть тысячу, если угодно вашей чести, — ответил, подходя, Ричард. — Я хоть и не мастер говорить, но если порыться в мозгах, то кое-что всегда взбредет на ум.

— Надеюсь, тебе неплохо живется на моем судне?

— Не стану кривить душой, ваша честь: лучшей посудины не сыскать.

— А курс? Надеюсь, и курс по вкусу настоящему моряку?

— Видите ли, сэр, меня не шибко обучали грамоте, прежде чем пустить на заработки, поэтому я редко беру на себя смелость разбираться в приказах капитана.

— Но все же у вас есть к кому-нибудь привязанность? — сказала миссис Уиллис, твердо решив узнать больше, чем собирался ей сообщить Корсар.

— Не то чтобы я был нечувствителен по природе, миледи, — ответил Фид, отвешивая неуклюжий поклон в знак преклонения перед прекрасным полом, — хоть тумаки и шишки сыпались на меня градом. Я думал, что мы с Кейт Уиффл связаны самым крепким морским узлом, но тут вмешался закон со своими параграфами и судовыми правилами, одним махом расстроил мое счастье и в пух и прах разбил надежды бедной девушки; а мне осталось только грустить в одиночестве.

— И после этого случая ты навсегда отказался от брачных уз?

— Да, да, с этих самых пор, ваша честь, — подтвердил Фид, бросая на своего командира один из тех хитрых взглядов, в которых лукавство сочеталось со своеобразной честностью.

— Это произошло уже после вашего знакомства с мистером Уайлдером?

— Раньше, ваша честь, гораздо раньше. Если вспомнить, что в мае будет уже двадцать четыре года, как я пришвартовался к мистеру Гарри, то и выходит, что в те времена я был еще совсем юнцом. А раз у меня самого на руках оказалась вроде как семья, то мне, знаете, и нужды не стало лезть в чужую койку.

— Вы сказали, — вмешалась миссис Уиллис, — что познакомились с мистером Уайлдером двадцать четыре года назад?

— Познакомились! Боже мой, миледи, много он тогда понимал в знакомствах! Хотя, дай бог ему здоровья, с тех пор ему не раз пришлось вспоминать об этом дне.

— Встреча людей столь высоких достоинств должна была стать воистину примечательной, — заметил Корсар.

— Она и была достаточно примечательной, ваша честь А коли говорить о достоинствах, то, хотя мистер Гарри всегда преувеличивает мои, я же их просто и в грош не ставлю.

— Ну, если двое столь рассудительных людей не сходятся во мнениях, то не берусь решать, кто из них прав. Хотя, наверно, я мог бы вынести более здравое суждение, если бы мне были известны факты.

— Ваша честь забывает Гвинею, который думает в точности, как я, и не признает за собой никаких заслуг в этом деле. Но вы правы, сэр, скорость судна можно узнать, только прочитав судовой журнал; если эта леди и вы, ваша честь, желаете узнать, как было дело, то вам стоит только сказать слово, и я выложу все, как на духу.

— Пожалуй, это разумное предложение, — заметил Корсар, жестом приглашая свою спутницу последовать за ним в ту часть юта, где они были бы избавлены от любопытных взоров. — Теперь поведай нам свою повесть и можешь быть уверен, что твои заслуги будут оценены совершенно точно и с полной беспристрастностью.

Фид без малейшего колебания готов был рассказать все подробности; и к тому времени, как он откашлялся, взял свежую понюшку табаку и приготовился говорить, миссис Уиллис уже поборола свое нежелание интересоваться чужими секретами и, поддавшись непреодолимому любопытству, села в кресло, которое ей предложил ее спутник.

— Отец рано отправил меня в море, ваша честь, — начал Фид, когда все приготовления были окончены. — Он, как и я, большую часть жизни провел на воде, а не на суше, хотя, будучи всего-навсего рыбаком, обычно держался у берега, что, в конечном счете, ненамного лучше, чем просто жить на суше. Как бы то ни было, я-то сразу ушел в открытое море и одним прыжком обогнул мыс Горн; это было мое первое плавание, не ближнее путешествие для зеленого новичка! .. Но потом, так как мне было всего восемь лет…

— Восемь! Значит, вы рассказываете свою собственную историю! — разочарованно прервала его гувернантка.

— Конечно, сударыня; можно было бы потолковать и о более знатных людях, но трудно сыскать человека, который бы лучше умел вооружить или разоружить судно. Мне сдается, вашей светлости не хотелось бы тратить время на историю моих родителей, и, чтобы попасть в самую точку, я начал сразу с того года, когда мне стукнуло восемь, а все, что касается моего рождения, имени и прочих подробностей из судового журнала, я выпустил.

— Продолжайте, — возразила она, вынужденная покориться.

— Моя голова — точь-в-точь как новое судно перед спуском на воду,

— продолжал Фид. — Ежели сразу пойдет без сучка без задоринки, то летит стремглав, как парус, спущенный в штиль; но уж коли где заест, то придется попыхтеть, пока сдвинешь его с места. Так вот, чтобы расшевелить мои мозги и чтоб все шло как по маслу, придется вернуться к началу. Значит, отец мой был рыбаком, и я обогнул мыс Горн. Вот! Теперь я снова поймал нить, без узлов, петлю за петлей, как хорошо свернутый канат. Так вот, обогнул я мыс Горн да года четыре плавал в тех местах — исходил все моря, побывал на всех островах, которые и теперь-то нам не очень знакомы, а тогда и подавно. Потом всю войну прослужил на флоте его величества и заработал три раны и почестей на два костыля. Тогда-то я и столкнулся с Гвинеей — с тем чернокожим, миледи, что вон там сворачивает паруси.

— Так, значит, вот когда ты натолкнулся на африканца, — вставил Корсар.

— Тут мы и познакомились. И, хоть кожа у него не белее китовой спины, я плевать на это хотел и скажу всем и каждому: после мистера Гарри он самый лучший человек на свете. Что там говорить, ваша чееть, парень упрям, слишком выхваляется своей силой и считает, что ему нет равных в предсказании погоды и в управлении судном. Но ведь он простой чернокожий, а мы знаем, что нельзя слишком строго судить тех, кого не можешь считать ровней.

— Да, это было бы совсем бесчеловечно.

— Слово в слово, как говаривал, бывало, капеллан с «Брунсвика». Великая вещь образование, ваша честь, ибо от него уже та польза, что оно готовит человека в боцманы и учит прямым курсом вести свое судно на небеса. Так вот, как я уже сказал, мы с Гвинеей лет пять плавали вместе и даже некоторым образом дружили; и настал час, когда в Вест-Индии мы встретились с несчастным, потерпевшим крушение судном.

— Каким судном?

— Прошу прощения у вашей чести, я никогда не трогаю верхнего рея, пока не уверюсь, что судно не повернет обратно по ветру; и, прежде чем описывать разбитое судно, я должен переворошить свои мысли, чтобы не упустить того, о чем надо упомянуть в первую очередь.

Корсар по лицу своей гостьи видел, с какой жадностью она слушает, как волнуется из-за бесконечных отступлений и боится, что кто-нибудь прервет рассказ; он сделал ей знак не мешать честному моряку идти своим путем, ибо понял, что так они скорее всего доберутся до событий, о которых оба горели желанием узнать.

— Так вот, как я уже говорил, — продолжал он, — мы с Гвинеей служили тогда марсовыми на «Прозерпине», быстроходном тридцатидвухпушечном фрегате, и на пути от островов к Испанскому морю наткнулись на контрабандиста! Капитан захватил судно и приказал нам доставить его в порт, а ведь он был человек рассудительный, и, значит, так ему самому было приказано. Но из этого все равно ничего не вышло: почти у цели, когда до гавани осталось не более двух дней пути при попутном ветре, на нас обрушился жестокий ураган, и посудина покончила счеты с жизнью и затонула. Это было небольшое суденышко, и, прежде чем заснуть навеки, ему вздумалось опрокинуться набок, и помощник капитана и трое матросов очутились на дне морском; по крайней мере, я так думаю, ибо с тех пор никогда их больше не видал. Вот тут-то Гвинея и сослужил мне добрую службу; ибо хоть мы и раньше делили голод и жажду, но тут, если бы он не прыгнул за борт, то я, как рыба, наглотался бы соленой воды.

— Он спас тебя и не дал утонуть вместе с другими?

— Не слишком ли сильно сказано, ваша честь? Кто знает, может, меня выручил бы другой счастливый случай. Но, если учесть, что плаваю я точь-в-точь как двойное пушечное ядро, то, пожалуй, я и вправду перед ним в долгу, хотя мы редко говорим об этом деле; а все потому, что не настал еще мой час отплатить ему той же монетой. Так вот, видя, что от контрабандиста толку больше никакого, мы кое-как умудрились спустить шлюпку, прежде чем он окончательно пошел ко дну, и погрузить в нее съестные припасы, чтобы перебиться первое время, и начали изо всех сил грести к земле. Не стану объяснять этой леди, что такое идти на шлюпке, — она только что испытала это на собственном опыте, — скажу только, что если бы не эта шлюпка, на которой нас дней пять болтало, то путешествие миледи не закончилось бы так счастливо.

— Я вас не понимаю.

— А чего ж тут понимать, ваша честь: когда мы их подобрали, баркас с бристольца держался на воде только благодаря ловкости мистера Гарри.

— Но какая же связь между вашим кораблекрушением и спасением мистера Уайлдера? — спросила гувернантка, не в силах более выносить бесконечный рассказ словоохотливого матроса.

— Связь весьма простая и вполне естественная, сударыня; вы со мной согласитесь, когда услышите самую трогательную часть моей повести. Так вот, две ночи и день мы с Гвинеей носились по океану, терпели всякую нужду — только в работе не было недостатка — и держали курс на острова; ибо пусть мы и не великие мореходы, но землю чуяли и гребли как бешеные — ведь сами понимаете, в этой гонке ставкой была наша жизнь. И вот настает распрекрасное утро, когда мы вдруг увидели корабль без парусов; если вообще можно так назвать судно, у которого на палубе торчат три голых пенька от мачт и ни одного обрывка каната или клочка флага, чтобы определить его оснастку или национальность. Однако, судя по этим пенькам от мачт, я всегда считал, что это был большой военный корабль, а когда мы подошли ближе и рассмотрели корпус, я твердо сказал, что судно английское.

— Вы побывали на борту? — спросил Корсар.

— Это не составляло труда, ваша честь, так как весь экипаж, который мог нам помешать, состоял из заморенной собаки.

— Значит, на корабле никого не было?

— Да, сэр, люди покинули его, а может, их смыло волной во время урагана. Я так толком и не узнал, что произошло. Собака, видно, мешала на палубе, и ее привязали к крюку. Так вот, сэр, находим мы эту собаку, а больше ни души, хотя мы целых полдня шарили по всем углам, чтобы не пропустить ни одной мелочи, которая могла нам пригодиться. Но входы в трюм и кают-компанию все равно были затоплены, так что мы не больно-то надеялись на большую добычу.

— Что ж, вы так и уехали?

— Постойте, ваша честь. Вот, значит, роемся мы на палубе в обрывках такелажа, а Гвинея вдруг и говорит: «Мистер Дик, мне слышится, будто кто-то стонет там, внизу». А я и сам слышал какие-то жалостные звуки, да подумал, что это души матросов оплакивают свою смерть, и промолчал, чтобы не перепугать суеверного негра; ведь и лучшие из них — только невежественные, суеверные чернокожие, сударыня. Вот я и помалкиваю, пока он сам не заговорит об этом предмете. Тут уж мы оба навострили уши и в самом деле слышим — плачет живая душа. И все же я не сразу уверился, что это не судно стонет, ибо знаете, сударыня, судно, идя ко дну, всегда жалуется, точно живое существо.

— Да, да, — подхватила гувернантка, вся дрожа, — я сама слышала эти стоны, и они до самой смерти не изгладятся из моей памяти!

— Я так и думал, что вам довелось их слышать, — ну и страшные же стоны! Но судно все качалось на поверхности и вовсе не собиралось тонуть; я и подумал, не попытаться ли попасть внутрь с кормы и посмотреть, не прихлопнуло ли там какого-нибудь беднягу, который не успел выскочить из койки, когда судно перевернулось. И что же, добрая воля и крепкий топор вскоре помогли нам открыть тайну этих стонов.

— Вы нашли ребенка?

— Вместе с его матерью, сударыня. По счастью, койка была с наветренной стороны, и вода до них не дошла. Но спертый воздух и голод, оказывается, ничуть не лучше, чем соленая влага. Мать испускала последний вздох, когда мы ее нашли; что до мальчонки, то стройный молодец, которого вы видите на той пушке, был тогда в самом жалком состоянии. Немало пришлось нам повозиться, пока он проглотил каплю вина с водой, которая каким-то чудом сохранилась, чтобы помочь ему стать тем, что он есть, — красою и гордостью океана.

— А его мать? Она умерла?

— Мне жаль, но это так. Бедняжка уже не могла глотать, когда мы нашли ее, да нам и нечего было предложить ей. Так вот, значит, видя, что взять здесь нечего и что через пробитое нами отверстие воздух выходит наружу и судно от этого быстрее погружается, мы сочли за благо покинуть его. И не зря мы спешили — оно сразу пошло ко дну, и мы едва успели оттолкнуться, чтоб не попасть в водоворот.

— А как же мальчик — брошенный ребенок? — воскликнула гувернантка с полными слез глазами.

— Вы ошибаетесь, сударыня. Мы его вовсе не бросили, а взяли с собой, точно так же, как и другое живое существо, найденное на корабле, да еще горсть риса и завалящий сухарь. Но нам предстоял долгий путь, и, что еще хуже, мы находились в стороне от торговых путей. Все это я высказал на общем совете экипажа, состоявшего из меня и негра, так как мальчик от слабости не мог говорить, да и что он вообще мог сказать о нашем положении? Поэтому я открыл совет и сказал: «Гвинея, нам придется съесть либо эту собаку, либо мальчонку». Тогда Гвинея мне так сказал: «Я вообще могу обойтись без еды; отдай все мальчику, он так мал, ему надо набраться сил». Но мистеру Гарри собака не очень-то пришлась по вкусу, и мы вдвоем быстро покончили с ней. Тут для нас настали голодные деньки; ведь если бы мы не поддерживали паренька, то жизнь, что и так еле теплилась в нем, совсем бы угасла.

— И вы кормили мальчика, а сами голодали?

— Ну, не совсем, сударыня, мы точили зубы о собачью кожу, хотя не скажу, чтоб это было большое лакомство; зато, раз уж нам не приходилось тратить время на еду, мы живее работали веслами. В конце концов добрались мы до одного из островов, хотя к тому времени, как мы пришвартовались к первой попавшейся кухне, ни я, ни негр не могли похвастать ни силой, ни могучим весом.

— А что же ребенок?

— Он чувствовал себя прекрасно; доктора потом говорили, что пост не причинил ему вреда.

— Вы разыскивали его близких?

— Что до этого, сударыня, то, насколько я мог судить, мы остались самыми близкими ему людьми. У нас не было ни карт, ни румбов, которые облегчили бы поиска его семьи. Он называл себя мистером Гарри, а значит — по рождению был джентльменом, в чем легко убедиться, только взглянув на него; больше я ничего не смог добиться ни о семействе, ни об отечестве его; но говорил он по-английски и был подобран на английском корабле; стало быть, он англичанин.

— И вы так и не узнали название корабля? — спросил внимательно слушавший Корсар, черты лица которого выдавали живой интерес.

— Что до этого, ваша честь, то ведь школ тогда было у нас маловато, а в Африке, сами знаете, тоже учености не наберешься, так что если бы даже название судна не было покрыто водой, то мы изрядно попотели бы, пока прочитали его. Но на палубе нам попалось ведро, которое, по счастливой случайности, застряло среди помп и не было смыто за борт. Так вот, на этом ведре было что-то написано. Чтобы сохранить эти мелкие буковки, я в свободную минуту попросил Гвинею — у него природный дар к татуировке — втереть мне это имя в кожу порохом. Ваша честь, сейчас вы увидите его работу.

С этими словами Фид преспокойно снял куртку и обнажил до локтя загорелую руку, на которой отчетливо виднелись синие знаки. Буквы были скопированы грубо, но можно было без труда прочесть слова «Арк из Линнхейвена».

— Значит, у вас была хоть зацепка, чтобы найти родных ребенка, — заметил Корсар, прочитав надпись.

— Видно, нет, ваша честь; мы взяли ребенка с собой на «Прозерпину», и наш доблестный капитан на всех парусах пустился на розыски его родни. Но никто и слыхом не слыхал про судно, под названием «Арк из Линнхейвена», и через год нам пришлось прекратить поиски.

— А ребенок ничего не мог рассказать о своих близких? — спросила гувернантка.

— Очень мало, миледи, по той причине, что он почти ничего не знал о себе. Так что в конце концов мы отказались от этой затеи. Я, Гвинея, капитан и вся наша команда сами взялись за воспитание мальчика. Мы с негром обучали его морскому ремеслу и немного хорошим манерам; навигации, мореплаванию и латыни он научился у капитана, который был ему другом до тех пор, пока он не встал на собственные ноги, что произошло значительно позже.

— Сколько же времени мистер Уайлдер пробыл на военном корабле? — спросил Корсар небрежным и явно безразличным тоном.

— Достаточно долго, ваша милость, чтобы выучить все, чему там обучали, — уклончиво ответил тот.

— И дослужился до чина офицера?

— Если этого не случилось, то внакладе остался только король… Но что это там виднеется? Похоже, что парус! Или просто чайка хлопает крыльями, прежде чем взлететь?

— Парус на горизонте! — закричал с мачты дозорный.

— Парус! — одновременно раздалось со всех сторон на мачтах и палубе.

Несмотря на дальность расстояния, сверкающий предмет был мгновенно замечен дюжиной зорких глаз. Корсар не мог не откликнуться на общие возгласы, а Фид воспользовался удобным случаем и покинул корму с поспешностью человека, весьма обрадованного неожиданной помехой.

Гувернантка тоже встала и в печальной задумчивости удалилась в свою каюту, видимо, желая остаться одна.

Глава XXV

Они готовятся к морскому бою

Шекспир, Атоний и Клеопатра

Возглас «Парус!», раздавшийся в пустынных, редко посещаемых водах, где стоял Корсар, заставил все сердца биться сильней. По мнению команды, они напрасно потеряли мною недель из-за бесплодных, пустых мечтаний своего предводителя; они не способны были понять, что бристольского купца вырвал из их рук несчастный случай; в грубых умах запечатлелось лишь одно: что богатая добыча от них ускользнула. Не задумываясь над причинами, они готовы были выместить досаду на ни в чем не повинном офицере, назначенном командовать судном, которое они уже почитали своей добычей. И вот наконец представился случай возместить эту потерю.

Неизвестное судно повстречалось им в пустынных водах, где неоткуда ждать помощи, и ничто не могло помешать пиратам спокойно завладеть добычей. Весь экипаж понимал, какая это удача; добрая весть передавалась с марса на реи и с рей на палубу, звенела в устах каждого из пятидесяти матросов, пока радостный крик не проник в самые отдаленные уголки судна.

Сам Корсар не скрывал живейшего удовольствия при виде неожиданной добычи. Он прекрасно знал, что лишь удачное предприятие, сулящее большие выгоды, может пресечь нарастающий ропот команды. Он появился среди матросов с просветлевшим лицом, оживленно беседовал то с тем, то с другим, называя их по именам, и терпеливо выслушивал их мнение о появившемся корабле. Показав тем самым, что все прощено и забыто, он пригласил на ют Уайлдера, генерала и старших офицеров, чтобы при помощи полудюжины превосходных подзорных труб произвести более тщательные и точные наблюдения.

Долгое время все напряженно всматривались вдаль. Безоблачное небо, свежий умеренный ветер, ровная гладь широких вод — все, казалось, соединилось в не знающем покоя океане, чтобы помочь их наблюдениям и благоприятствовать предприятию, которое с каждой минутой становилось не только возможным, но и неизбежным.

— Это корабль! — сказал Корсар, первым прервав наблюдение и опуская трубу.

— Это корабль! — как эхо отозвался генерал, и что-то похожее на радость засветилось на его обветренном лице.

— Судно с полным корабельным вооружением! — подхватил третий, опуская трубу и отвечая солдату мрачной улыбкой.

— Этот высокий рангоут говорит о многом, — заключил их командир. — Там под парусами скрывается крепкий корпус. А вы что ж молчите, мистер Уайлдер? Вы считаете, что это…

— … большое судно, — ответил наш герой, чье молчание вовсе не означало, что он с меньшим вниманием следил за парусом. — Если моя труба меня не обманывает, то…

— Что, сэр?

— … он идет под нижними парусами.

— Вы видите то же, что и я. Этот большой корабль несет все, что может нести, идя по ветру с раздернутыми булинями. Он идет в нашу сторону.

— Мне тоже так кажется, но…

— Какие могут быть «но», сэр? Без сомнения, он идет курсом северо-восток. Если он так любезен, что хочет избавить нас от труда гнаться за ним, то не будем торопиться. Пусть подойдет ближе. Что вы скажете, генерал, каков вид у этого фрегата?

— Не такой, как у военных кораблей, но пленительный. Один вид этой бом-брам-стеньги заставляет вспомнить золотые прииски.

— А ваше мнение, джентльмены? Вам тоже кажется, что верхние паруса у него, как у галеона?

— Весьма возможно, — ответил один из младших офицеров. — Говорят, доны часто ходят этим путем, не желая встречаться с нами, джентльменами, имеющими патент пиратов.

— Это большой фрегат!

— Тем вероятнее, что он везет благородный груз. Вы еще новичок в нашем веселом ремесле, мистер Уайлдер, и не знаете, что величина корабля — это качество, которое мы высоко ценим.

— Мне кажется, незнакомец подает сигналы, — быстро проговорил Уайлдер.

— Неужели он нас заметил? Надо хорошо смотреть, чтобы на таком расстоянии увидеть судно, лежащее в дрейфе. Такая бдительность — верный признак того, что у них ценный груз.

Наступило молчание, н все подзорные трубы повернулись в сторону неизвестного фрегата. Мнения разделились: одни уверяли, что видят сигналы, другие сомневались. Сам Корсар хранил молчание, неотрывно наблюдая за незнакомцем.

— Мы так долго напрягали зрение, что все плывет перед глазами, — сказал он наконец. — А если глаза отказываются мне служить, я обращаюсь к свежему человеку. Подойди-ка сюда, парень, — обратился он к матросу, который был чем-то занят на юте, недалеко от того места, где стояли офицеры. — Поди-ка сюда. Что ты скажешь об этом судне там, на юго-западе?

Это оказался Сципион. Его отправили на ют как опытного моряка. Сняв шапку в знак почтения, он положил ее на палубу и стал глядеть в подзорную трубу, закрыв другой глаз рукой. Но не успела труба повернуться в сторону предмета, вызвавшего их любопытство, как он ее опустил и в немом восхищении уставился на Уайлдера.

— Ты видел парус? — спросил Корсар.

— Масса капитан может хорошо видеть его простым глазом.

— Верно. Но что ты скажешь, взглянув в подзорную трубу?

— Это фрегат, сэр.

— Верно. Куда он идет?

— В нашу сторону.

— Правильно. Он подает какие-то сигналы?

— У него три новых бом-брамселя.

— Исправность украшает судно. Ты видишь его флаг?

— На нем нет флага, масса капитан.

— Мне тоже так показалось. Дальше… Нет, постой! Часто хорошую мысль найдешь там, где не ожидаешь. Как ты думаешь, каков его тоннаж?

— Ровно семьсот пятьдесят тонн, масса капитан.

— Вот как! Язык вашего негра точен, как наугольник плотника, мистер Уайлдер. Он с такой уверенностью определяет тоннаж судна, корпус которого скрыт за горизонтом, словно он сам — королевский таможенник и только что произвел все официальные обмеры.

— Будьте снисходительны к невежеству негра; люди его несчастной расы не очень-то умеют отвечать на вопросы.

— Невежество? — переспросил Корсар, по своей привычке быстро переводя взгляд с одного на другого и затем на парус, маячивший на горизонте. — Не очень-то умеет отвечать? Я вижу, что у него нет и тени сомнения в своей правоте. Ты уверен, что точно назвал тоннаж?

Сципион, в свою очередь, перевел большие черные глаза с нового командира на давнего хозяина, и на лице его появилась растерянность. Но это длилось всего лишь мгновение. Ему достаточно было одного взгляда на нахмуренное чело Уайлдера, чтобы и ум и уверенность, с какой он говорил о тоннаже судна, сменились выражением такой безнадежной тупости, что даже ценой отчаянных усилий не удалось бы добиться от него проблеска мысли.

— Я спрашиваю, разве фрегат не может быть тонн на десяток тяжелее или легче, чем ты сказал? — повторил Корсар, убедившись, что не дождется ответа на первый вопрос.

— Он такой, как будет угодно массе капитану, — ответил Сципион.

— Мне угодно, чтобы он был в тысячу тонн: богаче будет добыча.

— Я думаю, в нем точно тысяча, масса капитан.

— А может, это уютное суденышко тонн в триста; если оно гружено золотом, то этого достаточно.

— На вид в нем ровно триста тонн.

— По-моему, это бриг.

— Мне тоже так кажется, масса капитан.

— А не шхуна [191] ли это с высокими и легкими парусами?

— На шхунах часто есть бом-брам-стеньги, — согласился негр, видно твердо решив поддакивать своему собеседнику.

— Может быть, это вообще не парус? Эй, вы там! В таком важном деле стоит спросить мнения и других. Эй, кто там? Пришлите ко мне марсового, по имени Фид. Ваши друзья, мистер Уайлдер, столь умны и преданны вам, что вас не должно удивлять, если я хочу выслушать их мнение.

Уайлдер стиснул зубы, а остальные офицеры не могли скрыть изумление, но они слишком хорошо знали капризный нрав своего капитана, а первый помощник счел благоразумным промолчать, чтобы не раздражать готового вспыхнуть капитана.

Марсовый не заставил себя ждать, и Корсар возобновил свои расспросы.

— Значит, ты вообще сомневаешься, парус ли это? — спросил он.

— Это наверняка только мерещится, — повторил упрямый негр.

— Слышите, мистер Фид, что говорит ваш дружок негр; он считает, что предмет, который так быстро приближается с подветренной стороны, вовсе не парус.

Марсовый не видел причин скрывать свое удивление по поводу столь нелепой ошибки, и выразил его со всей пылкостью, на какую был способен. Затем он скользнул взглядом в сторону паруса, дабы увериться, что ошибки быть не может, и с глубоким возмущением оборотился к Сципиону, желая ценой презрения к невежеству товарища поднять свой престиж в глазах присутствующих.

— За что, черт возьми, ты его принял, Гвинея? За церковь, что ли?

— Пожалуй, это и есть церковь, — покорно согласился негр.

— Помилуй боже чернокожего дурака! Вашей чести известно, что в Африке мораль находится в дьявольски запущенном состоянии; не осуждайте же бедного черномазого за промахи по части религии. Но он опытный моряк и должен отличать бом-брамсель от церковного флюгера. Послушай-ка, Сцип, если у тебя самого нет самолюбия, то хоть ради своих друзей скажи его милости…

— Ладно, оставим это, — прервал его Корсар. — Вот тебе подзорная труба и скажи, что ты сам думаешь об этом парусе.

Фид галантно повозил ногой, отвесил низкий поклон в знак того, что ценит оказанное доверие, и, положив шапку на палубу, преспокойно и, как он полагал, очень ловко начал приноравливать к глазам подзорную трубу, чтобы лучше рассмотреть желаемый предмет. Он всматривался гораздо дольше и, очевидно, более тщательно, чем его чернокожий друг; когда же глаза его устали, он, не говоря ни слова, опустил трубу и, склонив голову, застыл в позе человека, которому есть над чем подумать.

— Я жду, — напомнил внимательно следивший за ним командир, когда прошло достаточно времени, чтобы сложилось мнение даже у Ричарда Фида.

— Не угодно ли вашей чести, если это вас не очень затруднит, напомнить мне, какое у нас сегодня число, а также и день недели?

На оба вопроса был получен ответ.

— Что же ты скажешь о фрегате? — с легким нетерпением спросил Корсар.

— Во всяком случае, ваша милость, это наверняка не церковь, — решительно заявил Фид.

— Тебе видны сигнальные флаги?

— Может, он и подает сигналы, но, чтобы понять их, надо быть поученее, чем Ричард Фид. На мой взгляд, у него просто три новых бом-брамселя, а никаких сигнальных флагов я не вижу.

— Счастлив капитан, который командует таким прекрасным судном! Мистер Уайлдер, а вы тоже видите эти новые паруса?

— Вижу какие-то пятна, похожие на новую ткань. Скорее всего, я ошибся и при ярком солнце принял их за сигналы.

— Стало быть, нас еще не заметили и мы можем спокойно оставаться на месте, хотя сами разглядели незнакомое судно во всех подробностях, вплоть до новых парусов на бом-брам-стеньгах!

Корсар говорил с насмешкой, но в голосе сквознло подозрение. Нетерпеливым жестом он приказал матросам удалиться. Когда они ушли, он повернулся к офицерам, стоявшим в почтительном молчании, и продолжал серьезным тоном, но более спокойно:

— Итак, джентльмены, бездействие кончилось, и судьба наконец посылает нам настоящее дело. Не берусь утверждать, что тоннаж этого судна ровно семьсот пятьдесят тонн, однако есть вещи, которые сразу бросаются в глаза любому опытному моряку. Взгляните, как стройны верхние реи, как точно пригнана оснастка, какую стену парусов он выставил навстречу ветру… Я утверждаю, что это военный фрегат. Кто из вас иного мнения? Что скажете вы, Уайлдер?

— Я вполне согласен с вами, ваши доводы бесспорны.

Эти прямые и откровенные слова развеяли тень недоверия, омрачавшую лицо Корсара во время всего предыдущего разговора.

— Вы считаете, что это королевский фрегат? Ценю решительность вашего ответа. Тогда еще один вопрос: стоит ли нам вступать с ним в бой?

На этот вопрос нелегко было ответить с такой же уверенностью. Офицеры переглядывались между собой, и каждый старался прочесть ответ в глазах товарищей. Тогда предводитель решил обратиться к каждому в отдельности.

— Ваша мудрость, генерал, конечно, разрешит этот вопрос, — начал он. — Будем ли мы сражаться или лучше расправить крылья и лететь прочь?

— Мои молодцы не обучены отступать. Любой другой приказ — и я ручаюсь за успех.

— Но стоит ли рисковать понапрасну?

— Испанцы часто отправляют слитки золота домой под охраной пушек,

— заметил один из младших офицеров, который редко искал опасности, если это не сулило барыша. — Фрегат надо прощупать. Если ему есть что охранять, то он попытается уклониться от встречи и тем выдаст себя; если же трюмы его пусты, то он бросится на нас с яростью голодного тигра.

— Это дельный совет, Брейс, его стоит обдумать. А пока, джентльмены, вернитесь к своим обязанностям. Фрегат будет виден целиком не раньше чем через полчаса, а за это время мы успеем проверить такелаж и осмотреть орудия. Еще не решено, будем ли мы сражаться, и потому приготовления надо делать без шума.

Офицеры разошлись по местам, и каждый занялся делом, которое соответствовало его должности на судне. Уайлдер хотел было удалиться вместе с другими, но капитан знаком задержал его.

— Однообразное течение нашей жизни скоро нарушится, — начал он, оглядевшись по сторонам и удостоверившись, что их никто не подслушивает. — Я знаю ваше мужество и решительность и уверен, что, если судьба лишит меня возможности руководить людьми, моя власть перейдет в надежные и крепкие руки.

— Если суждено случиться такому несчастью, надеюсь не обмануть ваших ожиданий.

— Я верю вам, сэр; а благородный человек вправе надеяться, что его доверие не будет обмануто. Не так ли?

— Слова ваши справедливы!

— Жаль, Уайлдер, что мы не встретились раньше. Но что жалеть попусту? У ваших ребят острые глаза, они сразу приметили эти новые паруса.

— Они судят не выше других людей своего звания. Это вы, сударь, первым назвали особые приметы крейсера.

— А ваш негр с его семьюстами пятьюдесятью тоннами? .. Определил ведь с точностью до одной тонны!

— Невежда обо всем судит с совершенным апломбом.

— Вы правы. Ну-ка, взгляните на тот фрегат: как по-вашему, он приближается?

Уайлдер повиновался, очень довольный, что можно прервать неприятный разговор. Он долго не отрывался от трубы, и за все это время Корсар не произнес ни единого слова. Но, когда Уайлдер наконец повернулся, чтобы доложить результаты наблюдения, то почувствовал на себе зоркий взгляд, стремившийся, казалось, проникнуть в глубину его души. Юноша вспыхнул, задетый этим новым проявлением недоверия, и приготовленные слова замерли на его устах.

— Что ж фрегат? — спросил Корсар.

— Еще несколько минут, и будет виден весь корпус.

— Это быстроходное судно! Оно идет прямо на нас.

— По-моему, нет. Нос смотрит на восток.

— Это надо уточнить… Вы правы, — добавил он, взглянув на приближающееся облако парусов, — совершенно правы. Они нас еще не заметили. Эй, там! Убрать стаксель! Пусть теперь смотрит во все глаза; нужно очень острое зрение, чтобы на таком расстоянии разглядеть наши голые мачты.

Уайлдер ничего не ответил, лишь в знак согласия кивнул головой. И оба моряка снова принялись шагать по палубе, одинаково не испытывая желания возобновить разговор.

— Пока мы с равным успехом можем принять сражение и избежать его,

— проговорил наконец Корсар, беглым взором окинув приготовления, которые не прекращались с той минуты, как офицеры разошлись по своим местам. — Признаюсь, Уайлдер, я втайне лелею надежду, что на флагштоке этого дерзкого безумца развевается хвастливый флаг германца, надевшего британскую корону [192]. Коли он настолько сильнее нас, что нападать было бы слишком рискованно, то я благоразумно уклонюсь от боя, но уж зато повеселюсь на его счет; если же силы наши равны, то вам предстоят приятное зрелище — увидеть, как падает в воду флаг святого Георга.

— А я думал, что люди нашей профессии почитают глупцами тех, кто печется о чести, и редко вступают в бой за менее звонкий металл, чем золото.

— Такая слава ходит о нас среди людей… Но все сокровища английской короны я отдал бы за то, чтобы унизить надменных клевретов короля Георга. Не правда ли, генерал? — обратился он к подошедшему вояке. — Что может быть выше наслаждения гнать перед собой королевский штандарт?

— Главное — это победа, — ответил тот. — Я ринусь в бой по первому знаку.

— Скор и решителен, как истый солдат. А скажите, генерал, если бы судьба, случай или провидение — словом, та сила, которую вы почитаете своим руководителем, предоставила вам на выбор высшее счастье, — что бы вы предпочли?

— Я часто думал, — ответил тот после краткого размышления, — что, будь я земным владыкой, я бы с десятком храбрецов захватил пещеру, куда пробрался тот паренек — сын портного, по имени Аладдин.

— Вот вам идеал пирата. Да, вы бы живо оборвали плоды с волшебных деревьев. Но это была бы бесславная победа: ведь у ваших противников нет иного оружия, кроме чар да заклинаний. Ну, а честь ничто для вас?

— Ха! Полжизни я сражался ради чести, а на закате дней увидал, что кошелек мой так же пуст, как и в начале долгого и тяжкого пути. Тогда я распрощался с честью, — но только не с честью победителя! Я ненавижу поражения, хотя победу ради одной чести всегда готов продать по дешевке!

— Ладно, пусть так. Главное — верная служба, а мотивы могут быть разные… Но что это? Кто осмелился поставить брамсель? — загремел Корсар, и звук его голоса заставил всех затрепетать.

В его тоне слышались волнение, ярость и угроза, и взоры всех невольно обратились кверху, чтобы увидеть того, на чью голову сейчас обрушится страшный гнев их командира. Это был Фид. Он стоял на вертах брам-рея, а над ним болтался по ветру брамсель с распущенными канатами. Громкое хлопанье паруса, видно, помешало матросу услышать резкий окрик, ибо, вместо того чтобы ответить, он задумчиво смотрел на дело рук своих, нимало не заботясь о том, что думают зрители, стоящие внизу. Но второй окрик был настолько грозен, что не мог не достичь ушей виновника.

— По чьему приказанию ты посмел распустить парус? — спросил Корсар.

— По приказанию его величества ветра, ваша честь. Самый лучший моряк отступает перед победителем — шквалом.

— Убрать парус! Быстро наверх и убрать парус! — кричал разъяренный командир. — Сверните его и приведите сюда этого наглеца! Здесь командую я, и горе тому, кто осмелится подчиниться иной воле, будь то даже воля урагана! ..

Десяток матросов бросились на подмогу Фиду. Еще минута, и непокорный парус был убран, а сам Ричард уже спускался на ют. В эти короткие мгновения хмурое и мрачное лицо Корсара напоминало любимый им океан, потемневший перед бурей. Уайлдер, который впервые видел своего нового командира в таком гневе, дрожал за судьбу старого друга и придвинулся ближе, чтобы при случае замолвить за него слово.

— Что это значит? — строго спросил рассерженный капитан. — Не успел я похвалить тебя, как ты посмел распустить парус, да еще в такую минуту, когда нам важно, чтобы на судне торчали одни голые мачты.

— Ветер порой не то что лоскут, а кусок хлеба из рук вырывает, как известно вашей-милости. Пусть меня повесят! Если я сделал что не так, готов нести наказание.

— Так оно и будет: ты дорого заплатишь за свой проступок! Уведите его и отхлестайте кошками.

— Мы с ними старые знакомые, ваша честь, и не раз встречались из-за таких дел, что и вспомнить стыдно; а нынче хоть и много влепят, да стыдиться нечего.

— Позвольте мне вступиться за виновного, — поспешно вставил слово взволнованный Уайлдер. — Фид часто делает промахи, но ошибался бы реже, если бы не был усерден не по разуму.

— Не говорите так, мистер Гарри, — возразил марсовый, выразительно подмигнув ему. — Парус распустился во всю ширь, теперь поздно это отрицать, и факт сей должен быть пропечатан на спине Ричарда Фида с такой же точностью, с которой вы записываете в судовой журнал прочие неприятные происшествия.

— Очень прошу вас простить его. Осмелюсь обещать от его имени, что это будет последний проступок…

— Хорошо, пусть все будет прощено и забыто, — согласился Корсар, с трудом подавляя свой гнев. — Мне не хочется нарушать наше доброе согласие, отказав вам в такой мелочи; но вы ведь сами понимаете, чего нам может стоить его небрежность. Дайте подзорную трубу: я хочу взглянуть, заметили ли там этот парус.

Фид украдкой метнул на Уайлдера торжествующий взгляд, но последний поспешно отослал его, а сам присоединился к командиру, продолжавшему наблюдение.

Глава XXVI

Клянусь честью, он выглядит бледным.

Ты болен или сердит?

Шекспир, Много шума из ничего

Между тем неизвестный фрегат быстро приближался, и вскоре его уже можно было видеть невооруженным глазом. Крошечная белая точка на горизонте, похожая на качающуюся на волнах чайку, все росла, и за последние полчаса из воды выступила высокая пирамида парусов.

Заметив, что Уайлдер снова смотрит в сторону движущегося силуэта, Корсар передал ему трубу, всем своим видом словно говоря: «Взгляните, к чему ведет предательская неосторожность вашего подчиненного». Однако взор капитана выражал скорее сожаление, и ни единым словом не подкрепил он безмолвный укор.

— Как видите, у нашего соседа зоркий глаз, — заметил капитан. — Он повернул на другой галс и идет теперь прямо на нас. Что ж! Пусть подойдет ближе. Скоро мы увидим его батареи и тогда решим, как нам себя вести.

— Если подпустить фрегат слишком близко, будет нелегко уйти от погони, коли мы решим уходить.

— Только очень быстроходное судно может вынудить нашего «Дельфина» поставить все паруса.

— Не знаю, сэр. Тот фрегат, что перед нами, прекрасно идет по ветру, да и против, наверно, не хуже. Мне редко случалось видеть судно, которое с такой быстротой вырастало бы на горизонте.

Молодой человек произнес эти слова с таким жаром, что предводитель отвел глаза от объекта их наблюдения и взглянул ему в лицо.

— Мистер Уайлдер, — сказал он быстро и решительно, — этот корабль вам знаком?

— Не стану отрицать. Если не ошибаюсь, судно это более мощное, чем «Дельфин», и не стоит риска, ибо не сулит большой выгоды.

— Каков его тоннаж?

— Его называл вам негр.

— Значит, и людям вашим знаком этот корабль?

— Марсовый вряд ли ошибется при виде парусов, с которыми работал месяцы, а то и годы.

— Вот оно что! Теперь понятно, что значит «новые бом-брамсели»! Давно ли вы покинули это судно, мистер Уайлдер?

— Перед тем как вступить на борт вашего.

Несколько минут длилось молчание. Корсар безмолвствовал, а Уайлдер не пытался прервать его размышления и лишь время от времени бросал на капитана взгляды, выдававшие тревогу, с которой он ждал последствий своей откровенности.

— Сколько у них пушек? — коротко спросил наконец капитан.

— На четыре больше, чем у «Дельфина»,

— Вес ядер?

— Более тяжелый. Этот фрегат по всем статьям превосходит ваше судно.

— И, без сомнения, принадлежит королю?

— Да.

— Что ж, ему придется переменить хозяина. Оп будет мой, клянусь вам!

В ответ Уайлдер только недоверчиво улыбнулся и покачал головой.

— Вы сомневаетесь? Подите сюда и взгляните вниз, на палубу. Разве у капитана, с которым вы недавно расстались, есть под началом такие молодцы?

Человек, подбиравший команду «Дельфина» во всех портах христианского мира, отлично знал, какие качества требуются хорошему моряку. В его шайке собрались самые отчаянные головорезы из всех морских держав Европы. На земле или на суше — все они вели разбойничью жизнь, и она хорошо подготовила их к теперешнему беззаконному ремеслу; под командой человека, подчинившего их своей деспотической власти, они составляли грозную и, судя по их количеству, непреодолимую силу.

С торжествующей улыбкой следил капитан за выражением лица своего собеседника; тот явно призадумался, увидев, что весть о предстоящей схватке встречена матросами с полным хладнокровием, если не со злобной радостью. Даже самые зеленые новички и незадачливые марсовые были так же уверены в победе, как старые пираты, чью отвагу можно было оправдать «честью мундира» и постоянными победами.

— Разве эти люди ничего не стоят? — произнес Корсар над самым ухом помощника, дав ему время вдоволь насмотреться на грозную шайку. — Взгляните! Вот датчанин, стойкий и несокрушимый, как порученная ему пушка. Режь его на куски — он все равно будет стоять, как крепость, которую можно взять, лишь взорвав до основания. В его орудийный расчет войдут и соседи — русский и швед, и уверяю вас — они стоят друг друга; их орудие будет греметь не умолкая, пока у последнего оставшегося в живых хватит сил забить снаряд и поднести фитиль. А тот широкоплечий, могучего сложения матрос — сын одного из вольных городов. Но среди нас он чувствует себя более свободным, чем в родном краю; и вы убедитесь, что старинные привилегии ганзейских купцов сгинут раньше, нежели он покинет пост, на который будет поставлен. Те двое — англичане; и, хотя они уроженцы ненавистного мне острова, признаюсь, я редко встречал лучших бойцов. Теперь взгляните на того тощего прохвоста, у которого, несмотря на его злодейства, такой постный вид. Он шотландец, с одного из северных озер.

— И он станет драться?

— Да. За деньги, милые сердцу шотландцев, и за свою веру. Он толковый парень, и во время драки я люблю видеть его подле себя. А тот молодчик так и рвется в бой! Я однажды приказал ему побыстрее обрубить веревку, так он перерезал ее не у ног, а над головой, и в награду за подвиг свалился в воду с нижнего рея. С тех пор он всегда хвастает, что у него хватило присутствия духа не утонуть. Видите подле него тощего парня с самодовольной физиономией? Он всегда сражается с большим воодушевлением и не лишен рыцарских чувств; при желании его можно подтолкнуть и на героический поступок. В его груди бьется сердце истого кастильца. А его товарищ родом из Лиссабона. Ему я не очень-то доверяю, но здесь он вряд ли может быть подкуплен неприятелем. А как вам по вкусу этот красавчик с воскресной танцульки? Язык и ноги у него ни на минуту не остаются в покое. Вот кто соткан из противоречий. Ему не занимать ни ума, ни доброты.

— А кто это там рядом стаскивает с себя лишнее платье? — спросил Уайлдер, невольно увлеченный рассказом Корсара.

— Это бережливый голландец. Он мудро расчел, что убитому все равно, какое на нем платье — старое или новое. А рядом с ним — гасконец. Если бы исход сражения зависел от поединка этой достойный пары, то ловкий француз одолел бы нашего голландца прежде, чем тот успел бы сообразить, что схватка началась; но, если гасконец упустит удачный момент, можно не сомневаться, что голландец наделает ему хлопот. Ведь было время, Уайлдер, когда соотечественники этого медлительного, неуклюжего парня бороздили темные моря и, как щеткой, выметали всех своих соперников.

В голосе Корсара звучала горечь, и губы кривились в злой усмешке. Но это признание, видимо, причинило ему боль, и, чтобы отмахнуться от неприятных воспоминаний, он поспешил продолжить разговор:

— Вы пропустили двух высоких матросов, что так пристально разглядывают оснастку этого фрегата.

— А, эти двое — уроженцы той страны, судьба которой не безразлична и нам с вами. Море не столь изменчиво, как неистощимы эти мошенники на выдумки и темные дела. Они не так уж преданны морскому разбою. Это грубое название, но боюсь, что мы его заслужили… Впрочем, при всей подлости у негодяев еще сохранилась в душе искра человечности.

— Они с таким видом рассматривают фрегат, будто понимают, что нельзя подпускать его так близко.

— О! Они очень дальновидны. И уже, наверно, заметили четыре лишние пушки, о которых вы упоминали; ибо там, где дело идет о наживе, прозорливость их обостряется до чрезвычайности. У этих ребят крепкие нервы и стальные мускулы; и, самое главное, у них есть голова на плечах, и она помогает им использовать и то и другое.

— Вы считаете, что им не хватает воодушевления?

— Гм! Я бы не рискнул проверять их в деле, где задет их личный интерес. Вот уж кто не полезет в драку из рыцарских побуждений! Но коли эти умники решают, что надобно сражаться, то поверьте, их пушки будут лучшими из всей батареи. Что же до чести, помилуйте! Прохвосты слишком закалены в житейских битвах, чтобы говорить о чести у людей нашей профессии… Но мы заболтались о пустяках, а время подумать о деле. Мистер Уайлдер, пора и нам ставить паруса.

Обращение Корсара переменилось столь же внезапно, как и тон. Ирония и легкая насмешка уступили место выражению серьезности, более подобающей командиру, и он отошел, предоставив помощнику выполнять полученное приказание и отдать команду. Найтингейл проиграл привычный сигнал и крикнул хриплым голосом:

— Ставить паруса!

До этой минуты матросы «Дельфина» следили за быстро приближающимся фрегатом с самыми разноречивыми чувствами, в зависимости от нрава каждого. Одни с восторгом предвкушали богатую добычу; другие, более знакомые с характером своего командира, вовсе не были уверены, что он примет бой; наиболее осторожные покачивали головой, видимо считая, что рискованно подпускать незнакомца так близко. Однако радостная готовность, с которой матросы дружно бросились выполнять команду, показала, что принятое решение встретило общее одобрение. Уайлдер отдавал команду за командой, ибо по положению был сейчас старшим офицером, которому все подчинялись.

Помощник и матросы работали с одинаковым воодушевлением, и очень скоро голые мачты «Дельфина» оделись белоснежными облаками парусов. Рей за реем, парус за парусом вздымались до самых верхушек мачт, и вот судно уже качалось на волнах, колеблемое ветром. Оно еще не двигалось, сдерживаемое искусным расположением парусов, но все было готово, чтобы взять любой курс, и Уайлдер снова поднялся на ют, чтобы доложить об этом капитану. Корсар по-прежнему пристально разглядывал незнакомый фрегат, корпус которого теперь полностью виднелся над водой; вдоль всего борта шла желтая полоса, испещренная черными квадратами вертов, где, как было известно любому матросу, гнездились пушки — свидетельство исключительной мощи военного судна.

Подле Корсара стояли Джертред и ее наставница, как всегда задумчивая, но зорко следящая за всем происходящим.

— Мы готовы идти на сближение и ждем только приказа лечь на курс,

— сказал Уайлдер.

Корсар вздрогнул и сделал шаг к своему подчиненному. Взглянув ему прямо в глаза, он сказал:

— Вы уверены, что знаете этот корабль, Уайлдер?

— Да, уверен.

— Это королевский крейсер, — быстро вставила гувернантка.

— Так точно. Я уже это знаю… Мистер Уайлдер, — продолжал Корсар,

— я хочу испытать его ход. Возьмите нижние паруса на гитовы.

Молодой человек поклонился в знак повиновения и поспешил выполнить приказание. Но голос его, когда он отдавал команду, дрожал от волнения и тревоги, и это составило разительный контраст с ледяным спокойствием Корсара.

Необычные нотки не ускользнули от внимания старых матросов, и, слушая команду, они многозначительно переглядывались между собой. Но все беспрекословно повиновались: реи были повернуты, свежий ветер наполнил паруса, и огромное тело «Дельфина», только что безвольно стоявшее на месте, начало рассекать волны, словно с трудом преодолевая собственную неподвижность. «Дельфин» быстро набрал ход, и внимание всех действующих лиц было поглощено состязанием судов-соперников.

К этому времени неизвестное судно находилось в полумиле от «Дельфина», с подветренной стороны. Теперь все матросы своими глазами могли убедиться, что перед ними сильный противник. Тень парусов незнакомца падала в противоположную от «Дельфина» сторону, и лучи солнца ярко освещали весь ряд его бортовых пушек. При помощи зрительной трубы через открытые порты можно было порой заглянуть внутрь фрегата, где мелькали какие-то тени.

На снастях отчетливо виднелись человеческие фигуры; в остальном на фрегате царили покой и полный порядок, указывавший на отменную дисциплину.

Когда Корсар услышал, как зашумели за кормой встревоженные волны и брызги пены окутали его славное судно, он сделал знак помощнику снова подняться к нему. Долго смотрел он на неизвестный фрегат, мысленно прикидывая его мощь.

— Мистер Уайлдер, я уже видел этот крейсер, — сказал он тоном человека, который в чем-то окончательно уверился.

— Вполне возможно: он бороздит воды Атлантики во всех направлениях.

— Да, это не первая наша встреча! Немного краски изменило его вид, но я узнаю его по расположению мачт.

— У них больший наклон назад, чем обыкновенно.

— По-видимому, это сделано с определенной целью. Вы долго служили на нем?

— Несколько лет.

— И покинули его…

— … чтобы перейти к вам.

— Скажите, Уайлдер, они и вас третировали как существо низшего порядка? Называли провинциалом? И во всех случаях попрекали тем, что вы американец?

— Я покинул этот фрегат, капитан Хайдегер.

— Видно, вас до этого довели! Хоть раз я должен быть им благодарен за услугу. Вы были еще на борту во время мартовского равноденствия?

Уайлдер кивнул.

— Я так и думал. Во время шторма вам пришлось сражаться с неизвестным фрегатом. Волны, ветры и люди — все соединилось тогда против него.

— Это верно. Мы узнали вас и подумали было, что настал наш последний час.

— Мне нравится ваша откровенность. Мы бились насмерть, как мужчины, и это только скрепит наш союз теперь, когда мы стали друзьями. Я не стану расспрашивать вас об этом случае, Уайлдер, ибо мою благосклонность нельзя купить изменой тем, кому вы служили раньше. Довольно того, что теперь вы плаваете под моим флагом.

— А что это за флаг? — раздался подле них нежный, но решительный голос.

Корсар быстро обернулся и встретился взглядом с сосредоточенно-спокойным, испытующим взором гувернантки. Вспышка противоречивых чувств на миг изобразилась на его лице и сразу сменилась выражением светской учтивости, с которой он всегда обращался к своим пленницам.

— Женщина напоминает двум опытным морякам их долг! — воскликнул он. — Мы забыли, что вежливость требует показать незнакомцам наш флаг. Мистер Уайлдер, прикажите поднять флаг, чтобы мы ни в чем не отступали от морского этикета.

— Тот фрегат также не несет флага.

— Нужды нет; предупредим его в учтивости. Прикажите поднять флаг.

Уайлдер открыл небольшой шкаф, где хранились наиболее употребительные флаги, и остановился в нерешительности, не зная, который из дюжины длинных свертков ему выбрать.

— Но я не знаю, какой из этих флагов вам угодно предпочесть? — проговорил он полувопросительным тоном.

— Начнем с тяжеловесного голландца. Командир такого славного судна, наверно, владеет всеми языками христианского мира.

Помощник подал знак вахтенному, и через мгновение на флагштоке «Дельфина» уже развевался флаг Объединенных Провинций. Оба офицера внимательно следили за тем, какое действие это произведет на незнакомца, однако тот отказался ответить на ложный сигнал.

— Они знают, что тяжелый корпус нашего судна не предназначен для голландского мелководья. А может быть, они нас узнали? — сказал Корсар, вопросительно взглянув на своего собеседника.

— Не думаю. «Дельфин» так часто меняет окраску, что даже друзьям не так легко его узнать.

— Да, наш «Дельфин» большой франт. Давайте попробуем португальский флаг: не прельстят ли их бразильские алмазы?

Первый флаг был спущен, и на его месте по ветру заструился украшенный гербом штандарт Брагантского королевского дома. Но незнакомец продолжал идти своим курсом, не желая замечать сигналы и (как говорят моряки) все глубже и глубже вгрызаясь в ветер, чтобы поскорее сократить расстояние, отделявшее его от «Дельфина».

— Он равнодушен к союзнику, — сказал Корсар. — А ну-ка, подразним его и вывесим drapeau blanc [193].

Уайлдер молча повиновался. Португальский флаг спустили на палубу, и в воздух взлетело белое знамя Франции. Но едва оно успело появиться на флагштоке, как над палубами неизвестного судна, словно крылья гигантской птицы, развернулось и волнами заструилось по ветру широкое блестящее полотнище с геральдической розой. В то же мгновение у правого борта противника появилось облако дыма; свежий ветер отнес его назад и окутал мачты и снасти, прежде чем донести до команды «Дельфина» зловещий гром пушек.

— Вот она, дружба двух государств, — сухо сказал Корсар. — Его пушки безмолвствуют перед голландским флагом или бразильской короной, но один вид белой скатерти вызывает у него разлитие желчи! Пусть, пусть полюбуется на этот столь ненавистный ему флаг; когда он нам наскучит, мы отыщем в своих запасах какой-нибудь другой.

Однако выбранный Корсаром флаг, видимо, подействовал на незнакомца так же, как красный плащ пикадора на разъяренного быка. На фрегате мгновенно были поставлены все паруса, вплоть до самых малых; польза от них была невелика, но это свидетельствовало о желании еще больше ускорить ход. К этому времени оба противника напрягали уже свои силы без всякой выгоды для себя. «Дельфин» славился своей быстроходностью, но самый строгий судья подтвердил бы, что незнакомец ничуть не уступает ему в этом. Пиратское судно почти лежало на боку, все выше и дальше летели сверкающие брызги; но и незнакомец чутко отзывался на каждый порыв ветра и так же грациозно и стремительно скользил по зыбким волнам, как и его соперник.

— Он рассекает волны, как ласточка воздух, — заметил предводитель пиратов, обращаясь к Уайлдеру, который все еще стоял рядом и пытался скрыть нарастающую тревогу. — Он славится своей быстроходностью?

— Он летит быстрее птицы. Вам не кажется, что для праздных путешественников мы уже достаточно близко подошли друг к другу?

Во взоре, скользнувшем по лицу юноши, сверкнуло недоверие; но на губах Корсара тотчас же заиграла надменная и дерзкая улыбка.

— Пусть бег его подобен могучему полету орла, — он убедится, что и мы не кувыркаемся при ветре. Почему вас смущает, что в миле от нас находится королевский фрегат?

— Потому что я знаю, что это сильный противник и что борьба с ним бесполезна, — твердо ответил Уайлдер. — Капитан Хайдегер, вы не сможете одолеть его в бою; необходимо сейчас воспользоваться тем, что мы его опередили, иначе вам не удастся ускользнуть. Боюсь только, что уже поздно.

— Так думает тот, кто переоценивает силы врага и, привыкнув верить бабьим сказкам, трепещет перед ним и наделяет его чуть ли не сверхчеловеческими свойствами. По-настоящему храбр или осторожен лишь тот, кто всегда привык рассчитывать только на себя, мистер Уайлдер. Мне по впервой сходиться с этим флагом, и, как видите, я пока цел и невредим.

— Вы слышите? Это барабан. Они наводят пушки.

Корсар прислушался, и ухо его уловило привычную дробь — сигнал, которым призывают экипаж военного корабля к бою. Он взглянул вверх, на паруса; затем придирчивым взором окинул все подвластное ему судно и сказал спокойно:

— Последуем его примеру, мистер Уайлдер. Дайте команду.

До этой минуты матросы «Дельфина» были заняты предварительными приготовлениями, либо наблюдали за ходом незнакомца. Тихий, но несмолкаемый гул голосов в пределах, допускаемых дисциплиной, был единственным свидетельством того, насколько их волновало это зрелище; но при первом же звуке барабана люди, кучками стоявшие на палубе, мгновенно рассеялись, и каждый поспешил на свой пост. Это движение длилось несколько секунд; вслед за тем наступила та напряженная тишина, о которой нам уже приходилось упоминать при подобных же обстоятельствах. Раздавались лишь короткие, отрывистые команды офицеров, проверявших готовность своих подчиненных, да из складов тащили так много военных припасов, что одно их количество уже указывало на серьезность предстоящего боя. Сам Корсар исчез, но вскоре снова появился на своем месте, вооруженный для предстоящего сражения. Он по-прежнему вел наблюдение, тщательно взвешивал силы, возможности и маневры приближающегося врага. Однако те, кто хорошо знал его, утверждали, что он еще не пришел к окончательному решению, и не один жадный взор следил за выражением его лица, как бы желая проникнуть в тайну его планов. Он снял треуголку, и его прекрасные белокурые волосы свободно падали на высокий лоб, созданный, казалось, для мыслей более благородных, чем те, что подсказывала его жизнь; у ног его покоился устрашающего вида кожаный шлем, который должен был придавать лицу своего обладателя выражение необычайной жестокости. Надетый на голову шлем служил сигналом к началу сражения; но пока Корсар еще не прикасался к этому безошибочному знаку своих воинственных намерений.

Между тем все офицеры проверили своих людей и отрапортовали о готовности к бою; и только тогда, после негласного разрешения начальников, гробовая тишина была нарушена сдержанным говором: умный предводитель намеренно шел на это отступление от правил, принятых на военных кораблях: ему важно было знать настроение людей; ведь от них зависел успех его отчаянных предприятий.

Глава XXVII

… Меня бесил

Его блестящий вид и запах сладкий,

И то, что он, как фрейлина, болтал.

Шекспир, Король Генрих IV

Настал решительный час. Все, кто был облечен какой-то властью, еще раз проверили готовность своих отрядов с тщательностью, возраставшей по мере того, как приближалась ответственная минута. Даже острый и взыскательный взгляд Корсара не приметил ничего, что вызвало бы сомнение в храбрости его людей. Перед битвой самые отважные становятся молчаливы: он видел вокруг серьезные лица, но за их сдержанностью не чувствовалось беспокойства. За ней скорее угадывалась твердая, отчаянная решимость, что вдохновляет на ратные подвиги, превосходящие обычную воинскую доблесть. Однако от взора мудрого и осторожного предводителя не укрылось, что три человека не разделяют общего настроения: это были помощник и его удивительные товарищи.

Уайлдер вел себя в минуту решительного испытания не совсем так, как подобает офицеру его ранга, это было очевидно. Силясь понять причину такого поведения, Корсар снова и снова бросал на своего помощника пронизывающие взгляды, но так и не смог прийти ни к какому заключению. На щеках Уайлдера по-прежнему играл свежий румянец, поступь была тверда, как в минуту полной безопасности, но глаза его блуждали, тень сомнения и нерешительности туманила черты, и это не могло не огорчить Корсара, который надеялся прочитать на его лице противоположные чувства. Как бы желая найти разрешение этой загадки в поведении преданных Уайлдеру матросов, капитан отыскал глазами Фида и негра. Они были приставлены к ближайшей от него пушке, и первый выполнял обязанности бомбардира [194].

Старый моряк стоял на своем посту, уверенный и надежный, как самый крепкий шпангоут, искоса поглядывая на массивный ствол чугунного орудия, которым командовал; нельзя было бы упрекнуть его и в недостатке той привычной отеческой заботы о порученном деле, что всегда отличает моряков. И, однако же, обветренное лицо выражало явное недоумение; он то и дело переводил взгляд с Уайлдера на неприятельское судно, и ему, видно, никак не удавалось свыкнуться с мыслью, что перед ним враги. Однако он не жаловался и не высказывал изумления по поводу столь необыкновенных обстоятельств и, судя по всему, был полон решимости следовать известному матросскому правилу: «выполняй команду и не рассуждай». Что до негра, то его могучая фигура была неподвижна, и жили, казалось, одни глаза. Большие, круглые, черные, как уголь, они, подобно глазам его приятеля, беспрестанно перебегали с Уайлдера на фрегат, и удивление его, казалось, удесятерялось с каждым новым взглядом.

Корсар воспользовался тем, что помощник был далеко, и решил поговорить с ними. Перегнувшись через легкие перила, отделявшие ют от шканцев, он обратился к ним дружеским тоном, каким начальник обыкновенно разговаривает с подчиненными, когда нуждается в их услугах.

— Надеюсь, мистер Фид, ваше орудие пришлось вам но вкусу?

— На всем судне, ваша милость, не найдется более гладкого канала и более широкого жерла, чем у моего «огнедышащего Билли», — ответил марсовый, ласково похлопывая предмет своих похвал. — Дайте мне только чистую тряпку да тугой пыж! А ну, Гвинея, пометь-ка с полдюжины ядер; когда все кончится, то оставшиеся в живых смогут навестить неприятельский фрегат да посмотреть, как мы вспахали свое поле.

— Я вижу, вы не новичок в деле, мистер Фид!

— Боже спаси, ваша милость! Для моего носа порох, что твой сухой табак, хотя, ежели сказать по правде…

— То что?

— Порой я не совсем разбираюсь, что к чему, — ответил марсовый, поглядев сперва на французский флаг, а затем переведя взор на видневшуюся вдали эмблему Англии. — Вот мистер Гарри, тот все до тонкости знает, как свои пять пальцев; только я так скажу: уж ежели швырять камни, так лучше бить чужие тарелки, чем посуду собственной матушки… Ну-ка, Гвинея, пометь побольше ядер; если придется позабавиться, так пусть «огнедышащий Билли» поддержит честь своего доброго имени.

Корсар задумался и молча отошел от перил. Перехватив взгляд Уайлдера, он знаком пригласил его приблизиться.

— Мистер Уайлдер, — сказал он прямо, — мне понятны ваши чувства. Не все одинаково ненавистны вам на том фрегате, и вы бы предпочли, чтобы первое ваше сражение против надменного флага произошло с другим судном. В этом бою нам не добыть ничего, кроме чести: из уважения к вашим чувствам я уклонюсь от встречи.

— Слишком поздно, — сказал Уайлдер, печально покачав головой.

— Сейчас вы увидите, что ошиблись. Опыт может стоить нам одного залпа, но он удастся. Проводите наших гостей в безопасное место; когда вы вернетесь, все уже будет по-иному.

Уайлдер поспешно направился в каюту, куда еще раньше удалилась миссис Уиллис. Он сообщил дамам решение командира уклониться от боя и проводил их в глубь судна, чтобы не подвергать никаким случайностям. Выполнив свой приятный долг с величайшей поспешностью и заботой, наш герой в мгновение ока вновь очутился на палубе.

Ему показалось, что его отсутствие длилось не более минуты, однако здесь в самом деле все переменилось и от военных приготовлений не осталось и следа. Вместо французского флага на флагштоке «Дельфина» реял герб Англии, и между обоимп судами шел оживленный обмен сигналами. Стена парусов, еще недавно окружавшая судно Корсара, исчезла, остались только марсели; остальные паруса свободно свисали с мачт, мягко колеблемые попутным ветром. Судно направлялось прямо к незнакомцу, на котором также убирали верхние паруса, но угрюмо и неохотно, подобно человеку, обманутому в самых радужных надеждах.

— Эти господа весьма недовольны, что недавний враг оказался другом, — сказал Корсар, обращая внимание помощника на доверчивость, с какой противник дал обмануть себя ложными сигналами. — Соблазнительная добыча… Но ради вас, Уайлдер, я пропущу этот случай.

Во взоре помощника мелькнуло удивление, но он но сказал ни слова. Да, по правде говоря, для споров и обсуждений уже не было времени. «Дельфин» стремительно летел по своей пенной тропе, и с каждой минутой все отчетливее вырисовывались мелкие предметы на палубе незнакомого фрегата, доселе скрытые в туманной дали. Пушки, блоки, снасти, фигуры людей и даже их лица ясно проступали одно за другим, по мере того как разделявшая суда водная преграда, пенясь, оставалась за кормой «Дельфина». Еще несколько минут — и незнакомец, повернув передние реи, лег в дрейф.

Команда «Дельфина», подражая простодушной доверчивости обманутого королевского крейсера, проделала тот же маневр; матросы слепо доверяли необыкновенному человеку, который по своей прихоти так дерзко подвел судно почти вплотную к могучему противнику, ибо его мудрость и отвага не раз выручали людей в обстоятельствах более щекотливых, чем теперь. Но Уайлдер, в безмолвном изумлении следивший за действиями своего начальника, тут же заметил, что нос «Дельфина» направлен был в противоположном направлении по сравнению с другим кораблем и что их судно сдерживали на месте перпендикулярно расположенные передние реи, что создавало преимущество маневренности, если бы неожиданно пришлось пустить в дело пушки.

«Дельфин» покачивался на воде, не успев еще успокоиться от быстрого хода, когда над волнами раздался голос, хрипло и неразборчиво выкрикивавший обычные вопросы о его грузе и названии.

Многозначительно взглянув на помощника, Корсар поднес к губам рупор и назвал королевский фрегат, величина и мощность которого равнялись «Дельфину».

— Хорошо, — отвечал голос, — я так и понял ваши сигналы.

«Дельфин», в свою очередь, задал те же вопросы и вслед за сообщением названия королевского крейсера получил от капитана приглашение навестить его как старшего по званию.

До сих пор все шло обычным порядком, как принято между моряками одного флота; но это приглашение придало встрече такой неожиданный оборот, что многие стали бы в тупик, сочтя, что дальнейший обман невозможен. Однако зоркий взгляд Уайлдера не обнаружил и тени сомнения или замешательства в поведении его командира. С крейсера донеслась дробь барабана, бившего сигнал «отбоя», и Корсар с полным хладнокровием также отдал своим людям команду покинуть орудия. Короче, не прошло и пяти минут, как между двумя суднами воцарились отношения самые мирные и дружественные, которые, однако, не преминули бы превратиться в смертельную схватку, если бы один из них знал истинное лицо другого. В разгар этой игры, когда приглашение еще звенело в ушах Уайлдера, Корсар подозвал к себе своего помощника.

— Вы слышали, меня пригласили посетить старшего по званию на службе его величества, — сказал он, насмешливо улыбаясь. — Не угодно ли составить мне компанию?

Невольная дрожь, которую вызвало у Уайлдера это смелое предложение, не позволила усомниться в его чувствах. Придя в себя, он воскликнул:

— Но это же безумие так рисковать жизнью!

— Если вы боитесь, я пойду один!

— Боюсь! — воскликнул Уайлдер, и в глазах его сверкнул огонь, словно отблеск румянца, залившего все лицо. — Не страх, а благоразумие заставляет меня скрываться, капитан. Мое появление обнаружит тайну вашего судна: вы забываете, что на фрегате меня все знают.

— Да, я совсем забыл об этой части нашей комедии. Тогда оставайтесь, а я пойду посмеюсь над легковерием капитана его величества.

Не ожидая ответа, Корсар спустился вниз, сделав Уайлдеру знак следовать за собой. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы совершенно по-новому причесать прекрасные белокурые волосы, придававшие его лицу выражение юношеской живости. Офицерский мундир, подобающий принятому им рангу и званию, сменил фантастический костюм, который он обыкновенно носил; тщательно пригнанный, он щегольски подчеркивал стройность его прекрасной фигуры; остальной убор также во всем соответствовал избранной им роли. Изменив свою внешность (а быстрота и сноровка обнаруживали привычку к подобного рода переодеваниям), он изъявил готовность приступить к выполнению плана.

— Я обманывал и более зоркие глаза, чем те, что украшают обветренное лицо капитана Бигнала, — спокойно сказал Корсар, отводя взор от зеркала и поворачиваясь к своему помощнику.

— Значит, он вам знаком?

— Мое ремесло, мистер Уайлдер, требует знания множества вещей, которыми другие пренебрегают. И это предприятие, которое, судя по выражению вашего лица, вы считаете обреченным на неудачу, вовсе не так уж трудно. Я убежден, что на борту «Стрелы» нет ни одного человека, знающего судно, именем которого я воспользовался. Оно совсем недавно спущено с верфи, и здесь нет никакого риска. Затем, маловероятно, что кто-либо из офицеров вспомнит меня по моей прежней службе, ибо вам хорошо известно, что ваш фрегат очень давно не был в Европе; а взглянув на эти бумаги, вы узнаете, что я счастливейший из смертных: сын лорда и стал капитаном да и просто взрослым мужчиной уже после отплытия «Стрелы» от берегов Англии.

— Обстоятельства действительно вам благоприятствуют, и я просто этого не знал. Но к чему вообще рисковать?

— К чему? Может быть, у меня есть тайный план разведать, стоит ли сражаться, а может быть, это просто моя прихоть. Такие приключения заставляют сильнее кипеть кровь!

— Но опасность?

— За наслаждения приходится платить, Уайлдер, — добавил он, доверительно взглянув юноше прямо в глаза. — Вам вручаю я жизнь свою и честь, ибо я счел бы бесчестьем изменить интересам своих людей.

— Я оправдаю это доверие, — повторил наш герой, и голос его звучал так глухо и хрипло, что слов почти невозможно было разобрать.

Мгновение Корсар пристально вглядывался в лицо собеседника, затем улыбнулся, принимая эту клятву, помахал на прощанье рукой и, повернувшись, хотел было выйти из каюты, как вдруг заметил, что в комнате есть кто-то третий. Слегка коснувшись рукой плеча мальчика, появившегося на его пути, он спросил довольно строго:

— Родерик! Что ты собираешься делать?

— Следовать в шлюпку за моим господином.

— Я не нуждаюсь в твоих услугах, мальчик.

— Теперь вы редко в них нуждаетесь.

— К чему без нужды рисковать еще одной жизнью?

— Рискуя собой, вы ставите на карту все, что я имею, — сказал Родерик робким, прерывающимся голосом, дрожащие, тихие звуки которого предназначались лишь для слуха того, к кому он обращался.

Некоторое время Корсар безмолвствовал. Рука его все еще покоилась на плече мальчика, чьи выразительные черты были для него открытой книгой, ибо взор наш способен порой проникать в сокровенные тайны сердца.

— Родерик, — сказал он смягчившимся голосом, — ты разделишь мою судьбу. Мы пойдем вместе.

Порывисто проведя рукой по лбу, своенравный командир вместе с мальчиком вышел из каюты, а за ними последовал и тот, на чью верность он так смело полагался.

Корсар шел по палубе твердым шагом и держался спокойно, как будто ему не грозила никакая опасность. Прежде чем подойти к трапу, он, как истый моряк, заботливо осмотрел все паруса, не пропустив ни одного браса, рея или булиня. Затем он начал спускаться в ожидавшую его шлюпку. И тут тень сомнения и неуверенности впервые скользнула по его решительному, гордому лицу. На мгновение нога его задержалась на трапе.

— Дэвис, — повелительным тоном сказал он матросу, которому имел причины не доверять, — выйди из шлюпки. Пришлите на его место этого ворчуна — капитана бака. Этот дерзкий болтун сумеет помолчать в нужную минуту.

Замену произвели мгновенно, ибо никто не осмеливался прекословить приказаниям, произнесенным таким повелительным голосом. Несколько минут Корсар стоял неподвижно, погруженный в свои мысли. Затем чело его прояснилось, и он добавил, повернув к Уайлдеру сияющее добротой благородное лицо:

— Прощайте, Уайлдер. Я оставляю вас капитаном моего судна и хозяином моей судьбы. Я убежден, что не ошибся и выбрал надежные руки.

Не дожидаясь ответа, словно презирая пустые заверения, он быстро спустился в шлюпку, которая тотчас же отчалила и понеслась к королевскому крейсеру. Несколько минут, которые понадобились, чтобы наши искатели приключений отчалили от «Дельфина» и причалили к вражескому фрегату, были тягостным и долгим испытанием для тех, кто остался на борту. Но главный герой этой драмы не проявлял никаких признаков беспокойства, охватившего его сподвижников. Он спокойно взошел на борт судна и так уверенно принимал подобающие его мнимому рангу почести, что ничего не подозревавшие хозяева легко поддались обману и сочли его притворную непринужденность барственной важностью, свойственной его высокому сану и знатному происхождению. Честный служака, для которого командование судном было жалкой наградой за долгие годы тягостной службы, принял гостя с радушием и гостеприимством, свойственными морякам. После обычных приветствий он пригласил его в свою каюту.

— Располагайтесь поудобнее, капитан Хауард, — сказал простодушный старик, усаживаясь без всяких церемоний и предлагая гостю последовать его примеру. — Человек ваших достоинств, без сомнения, не станет тратить время на пустую болтовню, хотя вы молоды, слишком молоды, чтобы занимать столь почетный пост, который послала вам счастливая судьба.

— Молод? Да я чувствую себя столетним стариком! — возразил Корсар, спокойно усаживаясь у стола напротив, чтобы удобнее наблюдать за лицом хозяина. — Поверите ли, сэр, завтра мне исполнится целых двадцать три года, если, конечно, я доживу до утра!

— Я бы дал вам больше, молодой человек; но Лондон сжигает лица людей так же быстро, как солнце экватора

— Ваша правда, сударь. Из всех путешествий, сэр, да сохранит меня бог от рейсов в Сейнт-Джеймсский дворец [195]. Уверяю вас, Бигнал, придворная служба расшатывает самое крепкое здоровье. Бывали минуты, когда я чувствовал, что так и умру жалким, ничтожным лейтенантом!

— Это, видно, могла быть только скоротечная чахотка! — пробормотал старый моряк. — Однако же в конце концов вы получили прекрасное судно, капитан Хауард.

— Терпимое, Бигнал, да уж очень мало. Я говорил отцу, что если Адмиралтейство не станет строить более удобные суда, флот попадет в руки простонародья и придет в полный упадок. Вы не находите, что на однопалубных судах страшно болтает?

— Когда тебя болтает целых сорок пять лет, — ответил его хозяин, поглаживая седые кудри, словно желая сдержать свое негодование, — то уж все равно, подбрасывает ли корабль на фут выше или на фут ниже.

— Ну, такое философское спокойствие не в моем вкусе. После этого плавания я непременно получу повышение; надеюсь, по протекции мне дадут судно береговой охраны, на Темзе. В наше время, Бигнал, все делается только по протекции!

Честный старый служака как умел пытался скрыть свое раздражение и, чтобы не нарушить долга гостеприимства, поспешил переменить тему разговора.

— Надеюсь, капитан Хауард, — сказал он, — несмотря на новые обычаи, флаг старой Англии все еще реет над Адмиралтейством? Сегодня вы так долго показывали цвета Людовика, что еще полчаса — и дело дошло бы до драки.

— О! Это была славная военная хитрость. Я напишу об этом в Англию подробнейшие донесения.

— Непременно, сэр, непременно, за этот подвиг вас возведут в рыцарское достоинство.

— Какой ужас! Моя благородная матушка упала бы в обморок при одной мысли об этом. С тех пор как рыцарство дают кому попало, никто из нашего семейства не опускался столь низко.

— Ладно, ладно, капитан Хауард; нам обоим повезло, что вы так скоро избавились от приступа галльского юмора. Я чуть было не ответил залпом из всех орудий. Клянусь небом, сэр, еще пять минут — и мои пушки начали бы палить сами собой.

— Значит, нам действительно повезло. Чем же вы развлекаетесь в этих унылых краях? — зевая, спросил Корсар.

— По правде сказать, сударь, в сражениях с врагами его величества, в заботах о судне и в обществе моих офицеров я не замечаю, как бежит время.

— Ах, офицеры! Действительно, ведь на борту есть еще и офицеры; боюсь только, не слишком ли они староваты для вас, — усмехнулся гость.

— Вы разрешите мне посмотреть их список?

Командир «Стрелы» молча исполнил просьбу и вручил тайному врагу корабельный список, не удостаивая даже взглядом человека, которого так откровенно презирал.

— Ну и имена! Одни низкорослые Ярмуты да Плимуты, Портсмуты да Эксмуты. А Смитов [196] столько, что они могли бы изготовить все металлические части корабля. А вот и парень, который может пригодиться на случай второго всемирного потопа. Кто же этот Генри Арк [197], что числится здесь вашим первым помощником?

— Юноша, которому недостает лишь нескольких капель вашей голубой крови, капитан Хауард, чтобы когда-нибудь стать во главе флота его величества.

— Если столь велики его достоинства, то смею ли я надеяться, что вы удостоите меня чести знакомства с ним? По утрам я всегда уделяю полчаса своему помощнику, если бываю в состоянии выносить его…

— Бедный мальчик! Один бог знает, где он теперь. Благородный юноша сам вызвался идти на опаснейшее дело, и я понятия не имею, чем кончилось его предприятие. Все мои возражения и даже мольбы ни к чему не привели. Адмиралу нужен был верный человек, а когда речь идет о благе отечества, то никто не думает об опасности. Да и, кроме того, люди низкого происхождения не курсируют вокруг Сейнт-Джеймсского дворца: чтобы добиться продвижения по службе, им надо плавать в других морях; ведь самое имя «Арк», что показалось вам столь странным, отважный юноша получил в память разбитого судна, где был найден ребенком.

— Однако ж он все еще числится вашим первым помощником?

— Надеюсь, он им и останется, пока не получит свой корабль, он его вполне заслужил… Боже мой! Вам дурно, капитан Хауард? Эй, юнга, подай стакан грогу.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Корсар со спокойной улыбкой, отводя рукой предложенный напиток, хотя кровь с силой бросилась ему в лицо. — Это лишь недомогание, унаследованное мною от матери. В семейном кругу мы называем эту болезнь «слоновым бивнем» по той единственной причине, что одна из моих прапрабабушек, будучи в интересном положении, страшно испугалась слонового бивня. Мне говорили, что во время приступа у больного довольно приятный вид.

— Да, вид человека, которому лучше сидеть у маменькиной юбки, чем на корабле во время бури. Но я рад, что приступ быстро прошел.

— В наше время, Бигнал, все мы часто меняем личины. Итак, ваш мистер Арк вовсе не такая уж важная персона.

— Не знаю, что вы называете «персоной», сэр, но, если истинное мужество, прекрасное знание морского дела и преданность королю, по вашему разумению, чего-то стоят, то Генри Арк скоро будет командовать фрегатом.

— Возможно, если быть уверенным, что он этого заслуживает, — продолжал Корсар с пленительной улыбкой и столь мягким голосом, что почти рассеял неприятное впечатление, произведенное его притворной заносчивостью, — а то можно в письме в Англию замолвить словечко в пользу этого молодого человека.

— О, если бы я мог сообщить вам суть его тайного поручения! — с жаром воскликнул добрый старик, уже готовый забыть неприязнь к своему гостю. — Но, однако, вы можете смело утверждать, что это благородное и опасное предприятие и совершается оно исключительно ради блага подданных его величества. Какой-нибудь час назад я подумал было, что оно увенчалось полным успехом. Капитан Хауард, вы часто поднимаете верхние паруса, в то время как нижние остаются опущенными? Что до меня, то судно в таком виде напоминает мне человека, который щеголяет в камзоле, забыв натянуть штаны.

— Вы намекаете на грот-брамсель, который болтался, когда вы впервые меня обнаружили?

— Именно. Сначала в подзорную трубу был вроде виден ваш рангоут, но затем мы совершенно потеряли его из виду, пока внимание дозорных не привлекла болтающаяся тряпка. По правде сказать, это было, по меньшей мере, странно и могло иметь для вас неприятные последствия.

— О! Я порой проделываю подобные вещи, чтобы прослыть чудаком: чудаковатость — признак ума. Но ведь и я не случайно в этих водах: я послан сюда с особым поручением.

— А именно? — прямо спросил его собеседник, слишком простодушный, чтобы скрывать свое беспокойство.

— Я послан на розыски судна, встреча с которым поднимет меня очень высоко, если только мне посчастливится его захватить. Я было принял вас за этого самого джентльмена, и, сказать по правде, если бы сигналы ваши не рассеяли мои сомнения, то дело дошло бы до серьезной драки.

— Бог мой, сударь, за кого же вы меня приняли?

— Не за кого другого, как за знаменитого разбойника, Красного Корсара.

— Черт побери! Да неужели вы считаете, что разбойничье судно может иметь такую скорость, как у «Стрелы», такие паруса, такие мачты, такой идеальный силуэт? К чести вашего судна, надеюсь, что подобную ошибку допустил лишь капитан его?

— Уверяю вас, Бигнал, пока мы не подошли настолько близко, чтобы прочитать сигналы, половина лучших моих матросов была решительно настроена против вас. Вы так давно находитесь в плавании, что «Стрела» стала походить на пиратское судно. Вы этого, может быть, не замечаете, но я, как друг, считаю своим долгом уверить вас, что это так.

— Коль скоро вы оказываете мне честь принять мое судно за разбойничий корабль, — возразил старый моряк, скрывая душивший его гнев за деланной усмешкой, — то этого достойного джентльмена примете, наверно, за самого дьявола?

С этими словами капитан, оскорбленный столь позорным сравнением, указал гостю на вновь пришедшего, который вошел в каюту без стука, по праву лица привилегированного, и ступал так неслышно, что Корсар не заметил его появления. Мнимый офицер окинул нового гостя беспокойным взглядом, невольно встал со своего места и на мгновение, казалось, совершенно утерял ту удивительную способность управлять своими нервами и мускулами, что помогали ему в совершенстве играть свою роль. Однако он настолько быстро овладел собой, что растерянность его осталась незамеченной, и совершенно спокойно, с видом привычной светской учтивости ответил на смиренное приветствие немолодого человека с кротким лицом.

— Судя по платью, этот джентльмен ваш корабельный капеллан, — сказал он, раскланиваясь с незнакомцем.

— Да, сэр, это славный, достойный человек, и я не стыжусь называть его своим другом. Адмирал был столь любезен, что после тридцатилетнего перерыва отпустил его со мной в это плавание; и, хотя судно мое не из самых больших, я надеюсь, ему здесь так же удобно, как и на флагмане. Позвольте, пастор, представить вам благородного капитана Хауарда, командира «Антилопы». Нет нужды упоминать о его достоинствах, ибо должность, которую он занимает в столь юные лета, говорит сама за себя.

Во взоре священника, обратившемся на мнимого отпрыска знатного рода, появилось выражение изумления, но не более разительного, чем смятение, мелькнувшее на лице его нового знакомого и исчезнувшее много скорее. Издавна приученный питать уважение к дворянскому сословию, старик смиренно и почтительно поклонился, но не счел нужным сказать что-либо, кроме обычного приветствия. А Корсар спокойно повернулся к своему собеседнику и возобновил разговор.

— Капитан Бигнал, — сказал он с обычным обаянием, которое привлекало к нему сердца, — мой долг — следовать вашему примеру. Я возвращаюсь на свое судно; и если, как я подозреваю, мы посланы в здешние края с одной и той же целью, то можем спокойно выработать совместный план действий и под вашим опытным руководством успешно завершить наше общее дело.

Польщенный подобным уважением к его летам и званию, командир «Стрелы» почувствовал прилив радушия и простер свое гостеприимство столь далеко, что пригласил нового знакомого отобедать в тот же день. «Капитан Хауард» учтиво отклонил прочие знаки внимания, но приглашение на обед принял и поспешил откланяться под предлогом, что ему необходимо возвратиться на свое судно и выбрать из числа офицеров наиболее достойных принять участие в обещанном празднестве.

Опытный служака и человек, несмотря на горячий нрав, действительно достойный всяческого уважения, Бигдал слишком долго тянул служебную лямку в бедности и безвестности, чтобы не мечтать о заслуженном продвижении по службе. При всей своей природной честности он всячески выискивал пути для достижения этой важной цели. Поэтому не следует удивляться, что его прощание с мнимым сыном могущественного вельможи было гораздо более дружелюбным, чем встреча. Он с поклоном проводил Корсара от каюты до палубы и всячески выказывал ему знаки благоволения. Выйдя на палубу, гость торопливо скользнул подозрительным взглядом по лицам многочисленных зрителей, столпившихся у трапа; однако он сразу же успокоился и принял надменный вид, соответствующий той роли, которую ему вздумалось разыграть. Дружески пожав руку достойному, обманутому им моряку, он прикоснулся к треуголке, этим полунадменным, полуснисходительным жестом простившись с младшими офицерами, и уже начал было спускаться в шлюпку, когда капеллан с серьезным видом шепнул что-то своему капитану. Тот поспешил окликнуть отъезжающего, прося уделить ему еще минутку внимания. Корсар дал отвести себя в сторону и ожидал, что им угодно будет сказать, с хладнокровием, которое в данных обстоятельствах делало честь его выдержке.

— Капитан Хауард, — начал простодушный Бигнал, — есть ли у вас на судне лица духовного звания?

— Двое, сэр.

— Двое! Это редкость для военных кораблей. Но при его связях при дворе он мог бы заполучить и епископа, — пробормотал Бпгнал. — Вам посчастливилось, молодой человек, — сказал он вслух, — ибо обществом моего уважаемого друга я обязан исключительно его старой дружбе, а вовсе не законному порядку. Он очень бы желал, чтобы в числе приглашенных был и ваш капеллан, точнее — оба капеллана.

— Клянусь вам, что все святые лица с моего корабля прибудут вместе со мной!

— Я полагаю, что не забыл упомянуть также и вашего первого помощника.

— О! Этот будет у вас непременно, живой или мертвый! — воскликнул Корсар с таким жаром, что оба собеседника даже вздрогнули от неожиданности. — А теперь еще раз до свиданья, мне пора.

Снова поклонившись, он с прежней непринужденностью прошел к трапу и, спускаясь в лодку, глядел на оснастку «Стрелы» с таким видом, с каким придворный щеголь рассматривает платье приезжего провинциала. Капитан радушно повторил свое приглашение; так, ничего не подозревая, он выпустил из своих рук человека, за поимку которого он мог бы получить долгожданное и все еще далекое продвижение по службе, чего он втайне жаждал со всей страстью манящей, но обманчивой надежды.

Глава XXVIII

Пусть любую ложь

Они возводят на меня, отвечу

Я им по чести.

Шекспир, Кориолан

— Да, — глухо проговорил Корсар, когда шлюпка его проходила под кормой королевского крейсера, — да, я и мои офицеры отведаем ваших яств, но королевские наемники вряд ли получат от этого удовольствие. Гребите дружней, ребята! В награду вы через час будете хозяйничать в погребах и складах этого дурака!

Жадные пираты с трудом сдерживали крики радости, но из осторожности постарались скрыть свои чувства и лишь с удвоенной энергией налегали на весла, торопясь вернуться на свое судно. Через несколько мгновений все смельчаки были уже в безопасности под защитой пушек «Дельфина».

Не успел Корсар ступить на палубу, как по решительному виду своего командира люди поняли, что настало время действовать. На мгновение он приостановился на шканцах, с какой-то суровой радостью окинув взором свое славное судно и сильных людей, покорных его воле; затем быстро прошел в каюту, забыв или от волнения не заботясь о том, что уступил ее дамам. Внезапный и сильный удар гонга возвестил не только о неожиданном появлении капитана, но и о чувствах, кипевших в его груди.

— Передайте первому помощнику, что я его жду, — повелительно сказал он явившемуся на зов матросу.

В те короткие минуты, когда Корсар ждал исполнения этого приказа, он, видимо, пытался справиться с душившим его гневом; но, когда дверь отворилась и перед ним появился Уайлдер, самый тонкий и проницательный наблюдатель не нашел бы в чертах этого лица и следов жестокой борьбы, происходившей в глубине его души. Овладев своими чувствами, он в ту же минуту вспомнил, что бесцеремонно ворвался в каюту, которую сам приказал считать неприкосновенной. Тут он впервые отыскал глазами трепещущих женщин и, видя ужас, написанный на их лицах, поспешил извиниться и объяснить свое поведение.

— Желая скорее свидеться с другом, — сказал он, — я совсем забыл, что у меня в гостях дамы, которых я счастлив принимать, хотя и плохо выполняю обязанности любезного хозяина.

— Не надо извинений, сударь, — с достоинством возразила миссис Уиллис. — Мы воспримем ваше вторжение куда менее остро, если вы будете вести себя как хозяин.

Корсар прежде всего усадил дам, а затем, считая, видимо, что обстоятельства позволяют отступить oт общепринятых правил, с учтивой улыбкой жестом предложил сесть и Уайлдеру.

— Мастерам его величества случалось спускать на воду и худшие корабли, нежели «Стрела», — начал он многозначительно, как бы надеясь, что собеседник поймет скрытый смысл его слов, — но на него могли бы назначить более толкового командира.

— Капитан Бигнал — отважный и честный моряк.

— Наверно: ведь если отнять эти два качества, то у него ничего не останется. Он дал мне понять, что послан в эти широты специально на розыски корабля, о котором все мы слыхали и хорошее и дурное; я имею в виду Красного Корсара.

Миссис Уиллис невольно вздрогнула, а Джертред схватила наставницу за руку. Но Корсар сделал вид, что ничего не заметил. Уайлдер выказал такое же хладнокровие, и самый придирчивый наблюдатель не счел бы притворной непринужденность его ответа:

— Предприятие это опасное, чтобы не сказать безрассудное.

— А вернее, и то и другое вместе. Но он весьма рассчитывает на успех.

— Очевидно, он разделяет общее заблуждение насчет характера человека, которого ищет.

— Какое заблуждение?

— Он полагает, что встретит обыкновенного разбойника, грубого, хищного, невежественного и безжалостного, как и все…

— Кто все, сэр?

— Я хотел сказать, как и все люди его профессии. Но моряк, о котором мы говорим, на голову выше всех ему подобных.

— Не будем бояться слов, мистер Уайлдер, и назовем его, как его зовут все: пиратом. Однако не странно ли, что такой опытный командир крейсирует в этих пустынных водах, разыскивая корабль, который наверняка должен держаться более оживленных морских путей?

— Возможно, он выследил судно, когда оно скользило по узким проливам между островами, и последовал за ним.

— Допустим, — задумчиво согласился Корсар. — Ваш превосходный моряк умеет рассчитывать силу ветра и быстроту течений и в океане чувствует себя так же свободно, как птица в воздухе. Но при всем том, чтобы узнать судно, он должен иметь хотя бы его описание.

Несмотря на все усилия, Уайлдер не смог вынести пронизывающий взгляд собеседника и ответил, опуская глаза:

— Может быть, он и располагал этими сведениями.

— Возможно. Он дал мне основания думать, что его агенту удалось втереться в доверие к неприятелю и узнать его секреты. Он явно дал мне это понять и признал, что его успех зависит от ловкости и осведомленности этого человека, который, без сомнения, каким-то способом сообщает ему о действиях тех, среди кого он находится.

— Капитан называл его имя?

— Да.

— И это имя…

— Генри Арк, он же Уайлдер.

— Отпираться бесполезно, — сказал наш герой, вставая и гордым видом стараясь замаскировать неприятное чувство неловкости. — Я вижу, что вы узнали, кто я.

— Вероломный предатель, сударь!

— Вы здесь хозяин, капитан Хайдегер, и можете безнаказанно оскорблять меня.

Корсар огромным усилием воли подавил свой гнев, но на лице его изобразилось горькое презрение.

— Что ж, доложите и это своим начальникам, — сказал он с язвительной усмешкой. — Чудовище, которое топит безоружных рыбаков, опустошает беззащитные прибрежные селения и бежит перед флагом короля Георга, словно гад морской, что спасается в темную нору, заслышав шаги человека, — это чудовище бесстрашно высказывает все, что думает, только сидя в своей каюте, под охраной сотни разбойников. Здесь он не боится оскорблять всех.

Но тот, на кого направлено было это презрение, уже овладел собой, и у него не удалось вырвать ни ответных оскорблений, ни мольбы о пощаде. Уайлдер спокойно скрестил на груди руки.

— Я шел навстречу опасности, — сказал он просто, — чтобы избавить просторы океана от этого зла, которое до сих пор нам никак не удавалось уничтожить. Я знал, на что иду, и не дрогну перед казнью.

— Прекрасно, сударь! — воскликнул Корсар, с таким неистовством ударив в гонг, словно в руках его была сила исполина. — Заковать в цепи негра и его дружка, — сказал он явившемуся матросу, — и ни под каким видом не допускать, чтобы они хоть словом или знаком обменялись с королевским судном.

Матрос побежал исполнять грозный приказ, а Корсар снова обратился к юноше, который стоял неподвижно с видом непоколебимой решимости.

— Мистер Уайлдер, — продолжал он, — люди, в среду которых вы так вероломно пробрались, живут по своим законам; как только команде станет известно ваше истинное лицо, вы и ваши презренные сообщники будете болтаться на рее. Мне стоит только открыть дверь, объявить о предательстве и отдать вас на нежное попечение своих людей.

— Вы этого не сделаете! Нет! Никогда! — воскликнул рядом голос, звука которого не могли вынести даже стальные нервы Корсара. — Вы отвергли узы, связывающие людей, но сердце ваше не ожесточилось. Именем тех, кто лелеял и хранил ваши младенческие годы, именем того, кто не оставляет неотмщенным волос, упавший с головы невинного, я заклинаю вас остановиться, прежде чем вы совершите непоправимое. Вы не будете, не можете, не смеете быть столь безжалостным!

— А какую судьбу готовил он мне и моим товарищам, выполняя свой вероломный замысел? — хрипло спросил Корсар.

— На его стороне закон, божеский и человеческий, — продолжала миссис Уиллис, так как это была она. — Я говорю с вами языком разума и знаю, что милосердие стучится в ваше сердце. Его поступок оправдывается высокими целями и благородными мотивами, вам же нет оправдания ни на земле, ни на небе.

— Ваши речи чересчур дерзки для слуха кровожадного, жестокосердного разбойника, — сказал Корсар, оглядываясь кругом с гордой улыбкой, подчеркивающей его уверенность, что собеседница знает за ним совершенно противоположные качества.

— Это правдивые речи, и вы не можете остаться глухи к моим словам. Если…

— Не продолжайте, сударыня, — остановил ее Корсар спокойным движением руки. — Решение мое было принято в первую же минуту, и его не изменят ни увещевания, ни страх перед последствиями. Мистер Уайлдер, вы свободны. Если в вашем лице я не встретил верного сподвижника, то вы научили меня, как можно ошибаться в людях. Это был хороший урок, и я не забуду его до самой смерти.

Уайлдер молчал, пристыженный и мучимый укорами совести. Притворное хладнокровие покинуло его, и лицо выдавало жестокую внутреннюю борьбу: стыд и глубокая печаль мешались в его чертах. Но душевные терзания длились недолго.

— Может быть, вам неизвестна конечная цель моего предприятия, капитан, — сказал он. — Дело идет о лишении вас жизни и об истреблении или рассеянии всей команды.

— О, это вполне соответствует обычаям страны, которая подавляет и угнетает остальные народы. Идите, сударь, возвращайтесь на тот фрегат: там вы будете на своем месте. Повторяю, вы свободны.

— Я не могу покинуть вас, не сказав хоть слово в свое оправдание.

— Как! Давать объяснения гонимому, опознанному и осужденному разбойнику? Что значит его доброе мнение для добродетельного слуги короля?

— Издевайтесь и укоряйте меня, как вам будет угодно, сэр, слова ваши не могут меня оскорбить; но мне не хотелось бы покидать вас, хотя бы частично не рассеяв то отвращение, которого я заслуживаю в ваших глазах.

— Говорите все, что пожелаете, сударь, — вы мой гость.

Это благородство и великодушие ранило мучимого угрызениями совести юношу сильнее, чем самые обидные оскорбления. Но он сдержал волнение и продолжал:

— Для вас не новость, что молва расписала ваш характер и ваши поступки такими черными красками, что вы потеряли уважение порядочных людей.

— Можете чернить меня, как вам будет угодно, — быстро перебил Корсар, но дрогнувший голос показывал, как глубоко уязвило его осуждение тех, кого он, казалось, презирал.

— Капитан Хайдегер, если уж я начал говорить, то выскажу всю правду. Что удивительного в том, что вдохновленный любовью к флоту, на котором некогда и вы считали за честь служить, я готов был пожертвовать своею жизнью и пойти даже на обман, чтобы исполнить данное мне поручение. Но бог мне свидетель — не успел я приступить к делу, как ваше благородное доверие почти меня обезоружило.

— И все же вы не отказались от своего намерения.

— Я не мог поступить иначе, — настаивал Уайлдер, невольно взглянув на женщин. — В Ньюпорте я сдержал слово, и, если бы мои матросы не остались заложниками на вашем корабле, ноги моей не было бы на этой палубе.

— Я хочу верить вам, молодой человек. Ваши побуждения мне понятны. Вы вели трудную игру: когда-нибудь, вместо того чтобы сожалеть, вы будете радоваться, что проиграли. Идите, сэр, шлюпка отвезет вас на «Стрелу».

— Не обманывайте себя, капитан Хайдегер, не думайте, что ваше великодушие помешает мне выполнить мой долг. Как только я увижу командира этого судна, я немедленно сообщу ему, кто вы такой.

— Я к этому готов.

— И не стану сидеть сложа руки, когда начнется сражение. Если вам будет угодно, я готов умереть и жизнью заплатить за свою ошибку, но в ту секунду, когда я окажусь на свободе, я стану вашим врагом.

— Уайлдер! — воскликнул Корсар, лихорадочно улыбаясь и с жаром хватая его за руку. — Зачем мы не встретились раньше! Но теперь ни к чему пустые сожаления… Идите. Если команда узнает правду, все мои увещевания будут слышны не более, чем шепот в реве урагана.

— Я не один взошел на борт «Дельфина».

— Разве недостаточно, что я оставляю вам жизнь и свободу? — спросил Корсар, отступая на шаг.

— Зачем вам слабые, беспомощные женщины? Разве такие нежные существа могут принести вам какую-либо пользу?

— Неужели я навсегда должен быть лишен общества прекраснейшей половины человечества? Идите, сэр. Если я сам утратил добродетель, то пусть хоть рядом со мной сияет ее образ.

— Капитан Хайдегер, однажды в порыве благородных чувств вы от всего сердца поклялись охранять этих женщин.

— Я понял вас, сударь. Слово мое и теперь нерушимо. Но куда бы вы повели своих спутниц? Как знать, на каком корабле им будет безопаснее в бурную погоду. Неужели я навеки лишен права иметь друзей? Оставьте меня, сударь, идите своей дорогой. Не медлите, чтобы мое разрешение на ваш отъезд не оказалось бесполезным.

— Я не оставлю тех, кто вверился моему покровительству, — решительно сказал Уайлдер.

— Мистер Уайлдер — впрочем, я должен называть вас лейтенант Арк, — не играйте моими добрыми чувствами: это может окончиться плохо.

— Делайте со мною что хотите, я умру здесь или уеду вместе с теми, с кем прибыл на ваше судно.

— Сударь, знакомство, которым вы столь гордитесь, состоялось тогда же, когда и мое. Почему же вы думаете, что именно вас выберут они своим защитником? Может быть, я заблуждаюсь или дурно выполнил свой долг хозяина и они испытывают неудобства и имеют причины считать себя несчастными под моим покровительством? Скажите сами, прелестная сударыня, кого из нас вам угодно избрать своим покровителем?

— Оставьте, оставьте меня! — воскликнула Джертред и закрыла лицо руками, словно боясь его прельстительной улыбки, как взгляда василиска. — О, если есть в вашем сердце хоть капля жалости, позвольте нам покинуть это судно!

В голосе ее звучал такой откровенный ужас и отвращение, что Корсар, несмотря на умение владеть собой, не мог скрыть глубокое страдание, которое причинили ему эти уничижающие слова. Горькая улыбка появилась на его измученном лице, и он глухо пробормотал, тщетно стараясь побороть волнение:

— Видно, я заслужил презрение всех окружающих и должен расплачиваться дорогой ценой. Сударыня, вы и ваша прелестная воспитанница вольны поступать, как вам угодно. Это судно и каюта к вашим услугам, если же вы пожелаете покинуть нас, вас примут другие.

— Мы, женщины, чувствуем себя в безопасности лишь под благодетельной сенью закона, — сказала миссис Уиллис. — Если бы…

— Довольно, — прервал Корсар. — Вы поедете вместе с вашим другом. Все покидают меня, и скоро сердце мое опустеет, точно так же, как и мое судно.

— Вы меня звали? — мягко спросил кто-то подле него, и звук этого голоса был так печален и тих, что не мог не проникнуть ему в душу.

— Родерик, — поспешно откликнулся он, — ступай вниз и займись делом. Оставь нас, милый; оставь меня на минуту.

И, словно желая поскорее прекратить эту сцену, он снова нетерпеливо ударил в гонг. Затем последовал приказ спустить в шлюпку Фида и негра и туда же отправить скудный багаж женщин. Когда все распоряжения были выполнены, он с изысканной учтивостью предложил руку миссис Уиллис, провел ее среди изумленных матросов и заботливо проследил, чтобы она вместе со своей питомицей и Уайлдером без помех спустилась в шлюпку. Фид и негр сели на весла. Корсар взмахнул рукой в знак прощания и молча скрылся из глаз тех, кому их освобождение показалось не менее чудесным и фантастическим, чем все события последних недель.

Но в ушах Уайлдера все еще звучали предостережения против возможного нападения на них команды «Дельфина». Он подал нетерпеливый знак матросам проворнее работать веслами и искусно направил шлюпку так, чтобы побыстрее вывести ее из-под пушек разбойников.

Когда они проходили под кормой, с «Дельфина» хрипло окликнули «Стрелу», и над волнами раздался голос Корсара, обращавшегося к капитану Бигналу.

— Я направляю к вам часть приглашенных, — сказал он, — и среди них все святое, что было на моем судне.

Путешествие было коротким; освобожденные пленники не успели даже собраться с мыслями, как настала пора взойти на борт королевского крейсера.

— Господи помилуй! — воскликнул Бигнал, увидев в иллюминатор, что в лодке женщины. — Господи помилуй нас обоих, пастор! Этот безголовый юнец посылает нам пару юбок! Так вот кого распутный нечестивец называет святыми созданиями! Нетрудно догадаться, где он подобрал этих особ, но не волнуйтесь, пастор: кругом одна вода, а без свидетелей можно ненадолго и позабыть о своем сане.

Старый капитан говорил шутливым тоном и, видно, склонен был простить дерзкую выходку младшего офицера. Но, когда на палубе появилась прелестная Джертред, щеки которой еще пылали от пережитого волнения, старик от изумления стал тереть глаза, как будто с облаков действительно спустилось святое существо.

— Ах, бессовестный негодяй! — воскликнул добрый старик. — Совратить такую юную и прелестную девушку! Но что я вижу! Клянусь жизнью, это мой лейтенант! Что это значит, мистер Арк? Времена чудес, кажется, прошли?

Слабый крик, вырвавшийся, казалось, из самого сердца миссис Уиллис, как эхом отозвался в глухом и горьком возгласе капеллана и прервал дальнейшие излияния изумленного Бигнала.

— Капитан Бигнал, — произнес пастор, указывая на трепещущую женщину, которая еле держалась на ногах и, чтобы не упасть, оперлась на руку Уайлдера, — клянусь, вы заблуждаетесь насчет этой дамы. Более двадцати лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз, но я честью своей ручаюсь за ее благородство и чистоту.

— Проводите меня в каюту, — прошептала миссис Уиллис. — Джертред, дитя мое, куда мы попали? Проводите меня куда-нибудь подальше отсюда.

Желание ее было исполнено, и дамы вместе со своими спутниками поспешно укрылись от взоров любопытных зрителей, толпившихся на палубе. Здесь взволнованная женщина несколько оправилась, и ее блуждающий взор вновь упал на кроткие черты капеллана.

— Какая горестная и запоздалая встреча! — сказала она, прижимая к губам его руку. — Джертред, перед тобой тот самый пастор, который обвенчал меня с человеком, некогда бывшим гордостью и счастьем всей моей жизни.

— Не оплакивайте его, — прошептал священник, склоняясь к ней с отеческой нежностью. — Он рано ушел от вас, но смерть его была такова, какую только могли пожелать ему все любившие его.

— И не осталось ничего, чтобы передать потомству славу его доброго имени и память о его доблести. Скажите, Мертон, разве это не суд господень? Не должна ли я смиренно принять все как кару за непокорность воле любящего, хотя и непреклонного родителя?

— Никому не дано прозревать тайны провидения, управляющего Вселенной. Довольно и того, что мы учимся покоряться воле всемогущего, не сомневаясь в его справедливости.

— Но разве мало было отнять одну жизнь? — продолжала миссис Уиллис, задыхаясь от волнения и словно не слушая его увещеваний. — Почему я должна была лишиться всего?

— Опомнитесь, сударыня! Все, что свершилось, свершилось по велению высшей мудрости и, я верю, ради нашего блага.

— Вы правы. Надо забыть эти горькие утраты и думать лишь о собственной судьбе. А вы, мой добрый Мертон, как жили вы все эти годы?

— Я лишь смиренный и безвестный пастырь кочующего стада, — со вздохом ответил капеллан. — Много дальних морей я избороздил и много незнакомых лиц и еще более незнакомых нравов повидал в своих странствиях. Лишь недавно вернулся я из Восточного полушария в края, где впервые увидел свет, и получил разрешение провести месяц на корабле старого товарища.

— Да, да, сударыня, — вмешался Бигнал, растроганный всем услышанным. — Лет пятьдесят прошло с тех пор, как мы вместе бегали мальчишками. В этом плавании мы частенько вспоминаем старину. Я счастлив, что наше общество почтила своим присутствием столь достойная дама.

— Эта дама — дочь покойного капитана и вдова сына нашего старого командира, контр-адмирала де Лэси, — поспешил вмешаться священник, боясь, что простодушный друг его может оказаться нескромным.

— Я знал их обоих; это были храбрые люди и настоящие моряки! Я рад был познакомиться с вашей приятельницей, Мертон, но вдвое счастлив видеть вдову и дочь этих славных офицеров.

— Де Лэси… — взволнованно прошептал нежный голос.

— Я с полным правом могу носить это имя, дитя мое, — подхватила та, которую мы по-прежнему будем называть миссис Уиллис, ласково прижимая к груди плачущую воспитанницу. — Тайна моя неожиданно раскрылась, и хранить ее долее бесполезно. Отец мой был капитаном флагмана. Обстоятельства часто вынуждали его оставлять меня в обществе твоего молодого родственника, чего он никогда бы не допустил, если бы мог предвидеть последствия. А я, зная, что отец мой беден и горд, побоялась ему довериться, ибо девичьему сердцу разлука с любимым страшнее родительского гнева. Этот джентльмен тайно обвенчал нас, и никто из родных не знал о нашем союзе. Смерть… — Голос вдовы прервался, и она знаком попросила капеллана продолжать рассказ.

— Не прошло и месяца, как мистер де Лэси и его тесть пали в одном бою, — негромко продолжал Мертон. — Даже вам, дорогая сударыня, неизвестны горестные подробности их гибели. Я был единственным свидетелем их смерти, ибо в сумятице битвы мне было поручено позаботиться о раненых. Кровь их смешалась, и ваш родитель, благословляя юного героя, сам того не подозревая, благословил своего зятя.

— О! Я обманула этого благородного человека и дорого заплатила за свой обман! — воскликнула вдова в порыве раскаяния. — Скажите, Мертон, он так и не узнал о моем браке?

— Нет. Мистер де Лэси скончался первым, опустив голову на грудь вашего отца, который любил его, как родного сына; но в это время им было не до бесполезных объяснений: другие мысли занимали их.

— Джертред, — глухо сказала гувернантка, — для нас, слабых женщин, покой — лишь в покорности, а счастье — в повиновении.

— Все это прошло, — шептала девушка, обливаясь слезами. — Все прошло и забыто. Я дочь ваша — ваша Джертред, которую вы воспитали.

— Гарри Арк! — воскликнул Бигнал, закашлявшись так сильно, что его слышно было на палубе. Он схватил за руку оцепеневшего лейтенанта и потащил его в сторону со словами: — Какого дьявола, парень! Вы забыли, что о ваших приключениях мне известно столь же мало, сколь премьер-министру о навигации. Почему вы явились сюда на королевском крейсере, вместо того чтобы разыгрывать роль пирата? И откуда у этого сиятельного вертопраха такое благородное общество и такое прекрасное судно?

Уайлдер глубоко вздохнул как человек, который пробудился от приятного сна и неохотно дает увести себя из страны грез, где он готов остаться навеки.

Глава XXIX

Сперва меня убейте, а потом

Мои продайте кости.

Шекспир, Король Генрих V

Смущенный лейтенант не успел ответить, как они уже вышли на шканцы. Уайлдер сразу отыскал глазами соседний корабль. Судно Корсара было на виду, радуя глаз красотой линий и совершенством пропорций. Но оно уже не стояло на месте: реи были повернуты, паруса надуты ветром, стройный, величественный корпус медленно и грациозно разворачивался. Однако в его движениях незаметно было торопливости: он, видно, вовсе не собирался обращаться в бегство. Наоборот, верхние паруса были свернуты на реях, и матросы спускали на палубу лисель-спирты. Уайлдер отвернулся, внутри у него все похолодело: он хорошо знал, что все эти приготовления делаются перед жестокой битвой.

— Я вижу, что наш сейнт-джеймсский моряк поднял три марселя и убрал бизань, — недовольно проворчал Бигнал. — Видно, он уже запамятовал, что обедает у меня и что в списке офицеров нашего флота мое имя стоит в начале, а его — в конце. Но, надеюсь, его аппетит напомнит ему о нас в обеденное время. Между прочим, ему не мешало бы вывесить флаги из уважения к старшему по званию; это ничуть не унизило бы его дворянскую честь. Но, клянусь богом, Генри Арк, он прекрасно справляется со своими реями! Уверяю вас, у него на борту есть какой-то настоящий парень, приставленный к нему нянькой в качестве первого помощника; увидите, как он начнет хвастать во время обеда: «мое судно то, да мое судно се», «у меня такого не бывает»… Ну что, прав я? Его помощник — бывалый моряк?

— Капитан этого судна знает морское дело как никто, — возразил Уайлдер.

— Как бы не так! Вы, наверно, толковали с ним на эту тему, и он перенял некоторые маневры «Стрелы». Я не глупее других и сразу вижу, в чем секрет!

— Уверяю вас, капитан Бигнал, считать этого удивительного человека невежественным просто опасно.

— Да, теперь я тоже начинаю его понимать! Молокосос, видно, шутник и вздумал позабавиться над моряком, как он считает, старой школы. Не правда ли, сэр? Ему, видно, не впервой пробовать соленой водички.

— Он настоящий сын моря и уже более тридцати лет плавает по волнам.

— Вот тут-то, Генри Арк, вы дали себя провести! Он сам сказал мне, что ему только завтра исполнится двадцать три года.

— Он обманул вас, сударь, даю вам в этом слово.

— Сомневаюсь, мистер Арк, это не так-то просто в мои годы. Шесть десятков лет прибавляют человеку мозгов. Может, я и недооценил знания этого молодца, но что касается его возраста, тут ошибки быть не может… Однако куда, к чертям, его несет? Или для обеда на военном корабле необходимо, чтобы благородная матушка повязала ему слюнявчик?

— Смотрите! Он и вправду уходит! — радостно вскричал Уайлдер.

— Если я еще отличаю корму от носа, то вы правы. Послушайте, Арк, я хочу дать урок этому вертопраху и научить его уважать старших; пусть нагуляет аппетит к обеду. Видит бог, я заставлю их попрыгать! Пусть сообщит об этом маневре в очередных донесениях по начальству… Брасопьте задние реи, сударь! Если юному вельможе пришла охота затеять морские гонки, то пусть не обижается, что мы согласились в них участвовать.

Начальник вахты исполнил приказание, и минуту спустя «Стрела» тоже двинулась вперед, в направлении, прямо противоположном «Дельфину». Старик был в восторге от принятого решения и шумно изъявлял свое удовольствие, то и дело разражаясь веселым, громким смехом. Он был так доволен своей шуткой, что совершенно позабыл о самом главном, что занимало его, и вспомнил о продолжении разговора лишь тогда, когда быстро бегущие, каждый своим курсом, суда значительно отдалились друг от друга.

— Пусть запишет это в свой судовой журнал, — кипятился старик, возвратившись на то место, где все еще стоял Арк. — Мой кок не умеет приготовлять лягушек, но кто хоть раз отведал его стряпни, знает, что такого повара поискать! Клянусь богом, теперь им придется попыхтеть, чтобы нас догнать. Но как вы-то попали на его судно? Ведь я еще ничего об этом не знаю.

— После моего последнего к вам письма я потерпел кораблекрушение.

— Как! Неужели этот красный джентльмен угодил-таки наконец в лапы Дэви Джонса [198]?!

— Несчастье произошло с бристольским кораблем, на котором я служил чем-то вроде агента пиратов… Смотрите, он медленно, но верно продолжает идти к северу.

— Не обращайте внимания па повесу, пусть нагуливает аппетит! Значит, вас подобрал крейсер его величества «Антилопа». Теперь все понятно: старому моряку только дайте курс и компас, он и в самую темную ночь найдет свой порт. Но почему этот мистер Хауард сделал вид, что не знает вашего имени, увидев его в списке моих офицеров?

— Не знает? Сделал вид, что не знает? Может быть…

— Не продолжайте, мой храбрый друг, не продолжайте, — прервал Уайлдера его заботливый, но желчный начальник. — Мне самому доводилось переносить унижения; но мы выше этого. Тот, кто заслужил офицерский патент тем, что честно трудился, не должен этого стыдиться. Черт возьми, я однажды целую неделю кормил такого же выскочку, а когда встретил его в Лондоне, он отвел глаза в сторону и стал пялиться на какую-то церковь — можно было подумать, что щенок что-нибудь смыслит в архитектуре. Забудьте об этом, Гарри! Уверяю вас, мне приходилось бывать в худших переделках.

— На его судне меня знали под вымышленным именем, — с трудом выговорил Уайлдер. — Даже дамы, спасшиеся вместе со мной с затонувшего судна, не знают, кто я такой.

— Вы предусмотрительны! Значит, не дворянская спесь помешала юному вертопраху узнать вас… А, вот и мистер Фид! Рад вас видеть снова на «Стреле».

— Я, ваша честь, позволил себе эту смелость и уже поздравил самого себя, — ответил марсовый. — Хороша та посудина, и капитан храбрец, и команда крепкая, но на мой вкус, если уж речь идет о моем добром имени, лучше плавать на судне, где не боятся предъявить судовые документы, коли понадобится.

Краска то приливала, то отливала на лице Уайлдера, глаза его бегали по сторонам, стараясь не встречаться с недоумевающим взглядом его старого друга.

— Я, кажется, не совсем понял, о чем он говорит. На королевском флоте каждый офицер, от капитана до боцмана, непременно берет в море патент, удостоверяющий его звание, иначе он рискует оказаться в неловком положении: его могут принять за пирата.

— Вот-вот, сэр, это я и хотел сказать. Но ваша честь — человек образованный и более привычны подбирать слова; мы с Гвинеей часто обсуждали это дело и не раз сильно призадумывались, капитан. «Представь, — говорю я, бывало, — что ихнее судно сталкивается с фрегатом его величества и дело доходит до драки; что же, — говорю, — нам делать при таком везении? „ — «Как что? — отвечает негр. — Будем, говорит, стоять у пушек подле мистера Гарри“. Я не спорю, конечно, но, не в обиду мистеру Гарри и вашей чести, осмелюсь добавить, что, по моему слабому разумению, куда сподручнее быть убитым на честном фрегате, нежели на палубе разбойничьего судна.

— Разбойничьего? — воскликнул командир, выпучив глаза и раскрыв рот.

— Капитан Бигнал, — начал Уайлдер, — я очень виноват перед вами за то, что так долго молчал, но, когда вы услышите мой рассказ, вы, может быть, поймете и простите меня. Судно там, на горизонте, принадлежит знаменитому Красному Корсару… Нет, погодите, заклинаю вас добрым расположением, которое вы всегда мне выказывали, не судите меня, не выслушав до конца…

Проникновенные слова Уайлдера, сказанные мужественным и серьезным тоном, заставили все более распалявшегося вспыльчивого старика сдержать свой гнев. Он молча и внимательно выслушал краткую, но ясную повесть о приключениях своего лейтенанта, и не успел еще наш герой закончить свой рассказ, как бравый моряк уже почти разделял признательность юноши и те истинно благородные чувства, которые помешали тому предать человека, поступившего с ним так великодушно. Во время рассказа с уст Бигнала изредка срывались крепкие словечки, но большей частью ему удавалось сдерживать свои чувства.

— Это поистине замечательно! — воскликнул он, когда Уайлдер кончил рассказ. — Чертовски жаль, что этот главный парень такой ужасный негодяй. Но, Гарри, мы все равно не можем дать ему уйти: наш моральный долг и преданность закону запрещают это. Необходимо повернуть судно и пуститься за ним в погоню. Если слова убеждения не помогут, то я не вижу иного лекарства, чем хорошая взбучка.

— Боюсь, что это наш долг, сэр, — со вздохом ответил молодой человек.

— Это вопрос принципа. Значит, болтливый щенок, которого он прислал ко мне, — вовсе не капитан? Но видом и манерами он похож на джентльмена, тут уж меня не обманешь. Я убежден, что бездельник из хорошей семьи, иначе он бы не сумел так ловко играть роль шалопая. Надо скрыть его имя, чтобы не повредить его друзьям. Столпы аристократического общества, хоть они и обветшали и потрескались, все же опора трона, и нам негоже выставлять напоказ черни их слабости и недостатки.

— «Стрелу» посетил сам Корсар, собственной персоной.

— Красный Корсар — на моем судне, рядом со мной! — в ужасе завопил старый моряк. — Вам угодно смеяться надо мной, пользуясь моею добротой!

— Я вам слишком обязан, чтобы позволить себе такую дерзость. Но клянусь, сударь, это был он сам.

— Это поразительно! Необыкновенно! Просто чудо! Признаюсь, маскарад его был удачен, раз он сумел обмануть такого физиономиста, как я. Где же косматые бакенбарды и громовой голос? Я вовсе не видел перед собой безобразное чудовище, каким его изображают.

— Все это лишь слухи, приукрашенные молвой. Боюсь, сэр, что самые страшные из наших пороков слишком часто скрываются под приятнейшей внешностью.

— Он и ростом-то не очень велик.

— Да, но в этом стройном теле таится душа исполина.

— И вы считаете, что это то самое судно, которое атаковало нас на мартовское равноденствие?

— Я уверен в этом.

— Послушайте, Гарри, ради вас я готов проявить великодушие к этому негодяю. Однажды ему удалось ускользнуть, когда в бурю мы потеряли грот-мачту, но сейчас море спокойно и дует свежий попутный ветер, — погоде можно довериться. Он в моих руках, стоит только захотеть. Да, сказать по правде, я не замечаю, чтобы он так уж стремился уйти.

— Боюсь, что вы правы, — подтвердил Уайлдер, невольно выдавая свои тайные мысли.

— Сражаться он не может, так как не имеет ни малейших шансов на победу, но, если он действительно не таков, каким я его считал, попробуем вступить в переговоры. Согласны ли вы сообщить ему мои условия? Или он может пожалеть о своем великодушии?

— О, я ручаюсь, слово его твердо! — с жаром воскликнул Уайлдер. — Прикажите дать пушечный выстрел с подветренной стороны. Пусть сигналы будут дружественными — поднимите флаг перемирия: я готов идти на любой риск, лишь бы снова вернуть его людям.

— Клянусь богом, это истинно христианский поступок, — сказал капитан после короткого раздумья. — И хотя за этот подвиг нам теперь не получить дворянства здесь, на земле, но, пожалуй, на небесах мы обеспечим себе лучшие места.

Великодушный капитан может показаться кое-кому нерасчетливым мечтателем, но, как бы то ни было, приняв решение, он вместе с лейтенантом ревностно взялся за его выполнение. Руль был повернут по ветру, и, когда судно разворачивалось, из подветренного носового порта вырвался столб пламени, сигнализируя о дружественных намерениях и извещая встречное судно, что командование хочет вступить с ним в переговоры. В ту же минуту эмблема Англии была спущена, и на верхушке мачты появился небольшой белый флаг. После подачи сигналов наступило тревожное ожидание, но не надолго. По борту пиратского корабля расплылось облако дыма, и затем до слуха офицеров донесся глухой звук ответного выстрела. Высоко над кораблем, словно крыло голубки, затрепетал такой же белый четырехугольник. Но там, где обыкновенно вывешивают национальный флаг военного корабля, не было никакого флага.

— У парня хватило скромности встретить нас пустым флагштоком, — заметил Бигнал, считая это признаком, предвещающим успех переговоров.

— Мы подойдем поближе и спустим для вас шлюпку.

«Стрелу» повернули на другой галс и подняли добавочные паруса для ускорения хода. Когда судно приблизилось меньше чем на пушечный выстрел, Уайлдер предложил остановиться, чтобы их действия не были истолкованы как враждебные. На море спустили шлюпку, на носу укрепили белый флаг парламентера и доложили лейтенанту, что все готово для отправления.

— Сообщите ему о превосходстве наших сил, мистер Арк, ибо он человек разумный и сам увидит, насколько мы сильнее, — заключил капитан, в сотый раз повторив пространные наставления. — Если он примет мои условия, можете обещать ему, что прошлое будет забыто; во всяком случае, скажите, что я употреблю все усилия, чтобы добиться полного помилования, хотя бы для него лично… Ну, с богом, мой мальчик! Смотрите не проговоритесь о том, как нас потрепало в мартовской стычке… Право, все дело в этом ужасном ветре… Ну, до свиданья, желаю успеха.

Не успел он кончить, как шлюпка отвалила, и последних наставлений Уайлдер уже не слышал.

Наш герой имел достаточно времени, чтобы поразмыслить над необычным поручением, ибо судно находилось довольно далеко и путешествие оказалось продолжительным. Порой его охватывала легкая тревога и неуверенность в разумности своего поступка, но эти мысли всякий раз отступали при воспоминании о благородстве и возвышенных чувствах человека, которому он вручал свою судьбу. Несмотря на сложность и опасность положения, он, как истый моряк, влюбленный в свое дело, невольно залюбовался судном Корсара. Идеальная правильность рангоута, благородная чистота линий судна, когда оно, точно морская птица, грациозно неслось по волнам, послушное ровному дыханию пассатов, стройные мачты на фоне синего неба, оплетенные причудливым кружевом снастей, — все это не укрылось от взора человека, который не только умел оценить порядок на корабле, но и восхищался его красотой.

Подобно художнику, привыкшему близко и пристально созерцать лучшие памятники древнего искусства, моряк, который сжился со своим кораблем, приобретает вкус тонкий и совершенный; этот вкус позволяет ему видеть недостатки, неприметные для менее острого глаза, и усиливает наслаждение от зрелища плывущего корабля, ибо разум и чувства сливаются здесь воедино. Вот в чем секрет непонятной для жителей суши могучей и таинственной связи моряка с его кораблем, который он любит, как близкого друга, и гордится его стройными мачтами, словно красотой возлюбленной. Это его дом, его святая святых, предмет его гордости и преклонения. Быстроходностью и маневренностью в сражениях, среди бурь и опасных мелей судно может оправдать или, наоборот, обмануть ожидания моряка, и так создаются легенды о счастливых или несчастливых кораблях, хотя свойства эти чаще объясняются искусством тех, кто ими командует, чем особенностями конструкции. Но в глазах моряков лавры победы и позор поражения принадлежат одному лишь кораблю; и если рейс оказывается неудачным, то это объявляют случайностью, не свойственной данному судну, как будто у машины есть своя воля и она управляется сама собой.

Уайлдер был далек от слепого суеверия простых матросов, но в полной мере разделял их любовь к морю и кораблю. И сейчас, когда перед ним предстало прекрасное судно, по чести достойное быть названным жемчужиной океана, это чувство возникло в душе его с такой силой, что на мгновение он позабыл о своем щекотливом и рискованном поручении.

— Стоп, ребята! — скомандовал он, делая знак остановить шлюпку. — Суши весла! [199] Мистер Фид, ты когда-нибудь видел более стройные мачты и лучше пригнанные паруса?

Фид, который был загребным, взглянул через плечо, сунул за щеку порцию жвачки размером с орудийный пыж и, как всегда, бойко ответил:

— Готов сказать кому угодно, — начал он, — бандиты они или честные люди, но я, как вернулся на «Стрелу», сразу объявил товарищам, что такого легкого да податливого рулевого колеса, как у этого «Дельфина», не найдешь ни на одном корабле, хоть месяц торчи в Спитхеде. Снасти на нем затянуты, как корсет на девичьей талии, блоки аккуратные и сидят на своих мачтах, словно глазки на хорошеньком личике. Вон те снасти продернуты через фор-брас-блок рукой некоего Ричарда Фида, а Гвинея уже позаботился о грот-мачте; хоть он и негр, но скажу, что сделано все в лучшем виде.

— Чудесное судно! Всем хорошо… — с глубоким вздохом сказал Уайлдер. — А ну, навались на весла, ребята! Дружней! Ведь мы не затем здесь, чтобы мерять глубину океана!

При этом напоминании люди взялись за весла, и минуту спустя шлюпка подлетела к судну. Ступив на палубу, наш герой приостановился, не решаясь идти дальше под злобными и угрожающими взглядами матросов; однако присутствие самого Корсара, с обычным для него надменным и повелительным видом стоявшего на корме, подбодрило Уайлдера; он двинулся вперед, и заминка была настолько мгновенной, что ее никто не заметил. Но не успел он открыть рот, как Корсар знаком предложил ему молчать и пригласил следовать за ним в каюту.

— Команда начинает кое-что подозревать, мистер Арк. — Корсар сделал ударение на имени гостя. — Подозрения эти усиливаются, но пока они еще очень смутны. Люди недовольны маневрами обоих судов, и есть голоса, которые втихомолку распускают слухи, не слишком для нас благоприятные. Вы поступили неосторожно, возвратившись к нам, сэр.

— Я пришел по приказу своего командира, под защитой белого флага.

— Мы не очень-то считаемся с общепринятыми законами и обычаями и можем не признать ваших прав в этой новой роли парламентера; но если вы явились с поручением, то, полагаю, оно адресовано мне.

— Конечно. Однако мы не одни, капитан Хайдегер.

— Мальчик в счет не идет, он мне слепо предан.

— Но мое поручение я хотел бы сообщить лично вам.

— Повторяю, Родерик нем, как мачта, — спокойно и решительно ответил Корсар.

— Как вам угодно. Командир того фрегата, офицер флота его величества, именем нашего всемилостивейшего короля Георга Второго приказал передать вам следующие условия: вы сдадите корабль в полной сохранности, со всем провиантом, вооружением и боеприпасами; в таком случае он согласен взять десять заложников из числа матросов и, кроме того, одного из офицеров; остальные могут либо поступить на королевскую службу, либо идти на все четыре стороны и подыскать себе более достойное или хотя бы менее опасное занятие.

— Вот уж поистине царское великодушие! Наверно, мне следует преклонить колена и целовать палубу у ног того, чьи уста возгласили эту милость!

— Я лишь повторяю слова моего командира, — краснея, продолжал Уайлдер. — Он обещает также употребить все свое влияние, чтобы добиться прощения для вас лично при условии, что вы покинете море и перестанете называть себя англичанином.

— Последнее я уже сделал. Но осмелюсь спросить, чем вызвана подобная снисходительность к человеку, давно объявленному вне закона?

— Капитану Бигналу известно, сколь великодушно вы отнеслись к его офицеру и с какой учтивостью приняли вдову и дочь его старинных сослуживцев. Он считает, что молва несправедлива к вам.

Страшным усилием воли Корсару удалось подавить радостное волнение, но он продолжал с полным спокойствием и невозмутимостью.

— Значит, он был обманут? — спросил он, видимо, желая продлить разговор.

— Да, и готов признать свою ошибку. Сообщив властям об этом всеобщем заблуждении, он рассчитывает добиться для вас обещанной амнистии за прошлые проступки и питает надежду на более светлое будущее.

— Но неужели ради того, чтобы доставить ему удовольствие, я должен резко изменить свою жизнь, покинуть стихию, необходимую мне, как воздух, и — самое главное — отказаться от величайшей привилегии называть себя британцем? Может быть, у него есть и иные мотивы?

— Да. Вот сведения о наших силах; если угодно, можете собственными глазами убедиться, что сопротивление бесполезно. Он надеется, что это заставит вас принять его условия.

— А вы как считаете? — с ударением спросил Корсар, взяв в руки бумагу. — Впрочем, — поспешно добавил он, глядя в серьезное лицо собеседника, — прошу прощения за неуместные шутки!

Он быстро пробежал глазами бумагу, обнаружив признаки некоторого интереса к отдельным ее пунктам.

— Теперь вы убедились, что я не зря уверял вас в превосходстве наших сил? — спросил Уайлдер, видя, что тот поднял глаза.

— Да.

— Осмелюсь спросить, каков будет ваш ответ?

— А что подсказывает вам сердце? Ведь это предлагает другой?

— Капитан, — с чувством сказал Уайлдер, — не скрою, что, если бы я мог сам предлагать условия, они были бы иными; но, как человек, хранящий воспоминания о вашем великодушии, как человек, который и врага не вынудил бы совершить бесчестный поступок, я умоляю вас согласиться. Простите мою смелость, но, узнав вас ближе, я уверился, что ваше положение не приносит вам ни славы, ни внутреннего удовлетворения и что вы сами это понимаете.

— Вот уж не думал, что в вашем лице встречу такого искусного адвоката! Вы хотите сказать что-либо еще, сэр?

— Нет, — печально ответил огорченный юноша.

— О, ему есть что сказать! — проговорил рядом тихий, взволнованный голос. — Он еще и наполовину не выполнил своего поручения, если только не забыл о священном долге парламентера!

— Мальчик часто грезит наяву, — вмешался Корсар, криво улыбаясь, — и облекает в слова свои неясные мечты.

— Это вовсе не неясные мечты, — смело возразил Родерик окрепшим голосом. — Мистер Уайлдер, если вам дороги его покой и счастье, не оставляйте его! Напомните ему о прославленном имени его предков, о его юности, о нежном и невинном существе, которое он так пламенно любил когда-то и перед чьею памятью благоговеет даже теперь. Скажите ему обо всем этом, ведь вы умеете быть красноречивым, и, клянусь жизнью, его слух и сердце раскроются навстречу вашим словам!

— Этот ребенок сошел с ума!

— Нет, я в своем уме! А если и потерял рассудок, то от преступлений и опасностей, которые окружают тех, кого я люблю. О, мистер Уайлдер, не оставляйте его! С тех пор как вы появились среди нас, он снова стал похож на того, кем был когда-то. Уберите это свидетельство вашей силы, угрозы принесут только вред. Говорите с ним как друг: посланец врага — вы не добьетесь ничего. Вам еще незнаком неукротимый нрав этого человека. Спорить с ним — все равно что попытаться остановить поток. Скажите что-нибудь, не медлите, пока глаза его потеплели.

— Это от жалости мешается твой разум, дитя мое.

— Если бы мой разум всегда был так ясен, как сейчас, Уолтер, никому не пришлось бы говорить с тобой вместо меня. Ты бы не был глух к звуку моего голоса и прислушался бы к моим словам. Почему вы молчите, Уайлдер? Одно ваше слово может его спасти!

— Уайлдер, этот ребенок запуган количеством ваших пушек и людей. Он боится гнева вашего венценосного владыки. Уходите! Дайте ему место в вашей шлюпке и поручите милости вашего капитана.

— Нет! Нет! — вскричал Родерик. — Я не оставлю тебя! Я не хочу, не могу, не в силах тебя покинуть! Ты один у меня в целом свете!

— Да, — продолжал Корсар, чье деланное спокойствие перешло теперь в грустную задумчивость, — лучше всего, если он уйдет с вами. Вот мешок золота; поручите мальчика заботам замечательной женщины, которая уже печется о существе почти столь же беспомощном, хотя, быть может, и менее…

— … греховном! .. Не бойся произнести это слово, Уолтер! Я заслужил его и выслушаю без дрожи. Взгляни, — продолжал Родерик, взяв в руки увесистый мешок и с презрительной улыбкой подняв его над головой, — я могу выбросить золото, но узы, соединяющие нас, неразрывны.

При этих словах юноша подошел к открытому окну. Раздался всплеск, и сокровища, достаточные, чтобы на всю жизнь обеспечить скромное существование человека, исчезли под водой. Уайлдер поспешно повернулся, чтобы смягчить гнев Корсара; но в чертах предводителя разбойников он не прочитал ничего, кроме жалости.

— Родерик был бы плохим казначеем, — сказал он. — Однако еще не поздно вернуть его друзьям. Золото — это поправимая потеря, но, если что-нибудь случится с мальчиком, я никогда себе этого не прощу.

— Тогда не отпускайте его от себя, — прошептал Родерик, чья энергия, казалось, иссякла. — Идите, мистер Уайлдер, шлюпка ждет вас. Здесь вы ничего больше не добьетесь.

— Боюсь, что ты прав, — ответил наш герой; в продолжение всего разговора он не переставал с участием смотреть на мальчика, — очень боюсь, что ты прав. Но я лишь исполнил приказ и теперь должен отвезти ответ.

Корсар взял его под руку и подвел к такому месту, откуда видна была палуба. Указав на рангоут и на малое количество поднятых парусов, он сказал просто:

— Вы моряк, сударь, судите же сами о моих намерениях. Я не ищу встречи, но и не уклонюсь от нее.

Глава XXX

… Благое небо,

Приблизь тот день, когда с врагом отчизны

Ты на длину меча меня сведешь,

И, если он тогда избегнет смерти,

Прости его!

Шекспир. Макбет

— Вы привезли согласие Корсара? Он счастлив принять мои предложения? — такими шумными восклицаниями встретил своего посланца капитан «Стрелы».

— Я не добился ничего, кроме прямого отказа.

— А он читал бумагу? Не может быть, чтобы вы упустили из виду столь важный документ.

— Я не упустил ничего, что мне подсказывала самая искренняя забота о его судьбе, капитан Бигнал. Но, несмотря ни на что, он отказывается принять ваши условия.

— Может быть, он воображает, что у нас поврежден рангоут, и надеется ускользнуть на своем быстрокрылом паруснике?

— Разве это походит на бегство? — спросил Уайлдер, указывая на обнаженные мачты неподвижно стоящего «Дельфина». — Единственное, чего я смог добиться, — это обещания, что он не начнет первым.

— Какое великодушие, черт возьми! Этот юнец просто заслуживает награды за скромность! Он, видите ли, не хочет подставлять своих разбойников под пушки английского военного корабля из почтения к флагу его величества. Что ж, когда он предстанет перед судом, это будет сочтено смягчающим обстоятельством… Довольно глупых шуток! Поставьте людей к пушкам и поверните судно на другой галс, а то он еще, чего доброго, пришлет шлюпку проверять наши патенты.

— Капитан Бигнал, — начал Уайлдер, отводя своего командира подальше от матросов, которые могли их услышать, — надеюсь, вы сами были свидетелем моей беспорочной службы и беспрекословного подчинения вашим приказам. Если прошлые заслуги дают мне смелость подать совет столь опытному человеку, как вы, то я умоляю вас немного подождать.

— Подождать! Неужели Гарри Арк колеблется исполнить свой долг и принять вызов врага своего государя и всего рода человеческого?

— Вы меня не поняли, сэр. Я колеблюсь потому, что не хочу запятнать наш флаг, а вовсе не из желания избежать схватки. Наш враг — мой враг — отлично знает, что, попади он к нам в плен, мы добротой отплатим ему за его благородство. Но мне нужно время, капитан, чтобы подготовиться к бою, который потребует напряжения всех сил, ибо не дешево достанется нам эта победа.

— А если он ускользнет…

— Клянусь, что он не сделает и попытки ускользнуть! Я знаю и этого человека и боеспособность его людей. Получасовая отсрочка даст нам возможность подготовиться, не роняя достоинства и не греша против благоразумия.

Старый моряк с большой неохотой дал уговорить себя и еще долго ворчал под нос, что для британского военного корабля позор не напасть на знаменитого пирата и не разбить его единым ударом. Уайлдер позволил ему брюзжать сколько душе угодно, а сам занялся наиболее важными из своих непосредственных обязанностей.

Снова был дан сигнал боевой тревоги, и команда поднялась с той радостной готовностью, с которой моряки встречают все превратности своего бурного ремесла. Впрочем, дел осталось немного, так как основные приготовления были закончены еще к первой встрече судов, а сейчас начались последние зловещие приготовления к бою. Но вот все готово: канониры стоят у орудий, матросы — у брасов, офицеры — у своих батарей; задние реи обрасоплены, и судно снова движется вперед.

Все это время «Дельфин» лежал в дрейфе на расстоянии полумили, не подавая признаков жизни и не проявляя ни малейшего интереса к явно враждебным действиям соседа. Однако, когда «Стрела», подгоняемая ветром, ускорила бег, второе судно развернулось против ветра и на всех парусах двинулось навстречу ветру. Над «Стрелой» вновь реял спущенный было во время переговоров флаг, победоносно пронесенный сквозь бури и опасности бесчисленных сражений. Но флагшток врага был по-прежнему пуст.

Так оба судна, словно свирепые морские чудовища, сближались, набирая скорость, и зорко следили за каждым движением противника, стараясь скрыть от него свой следующий маневр. Озабоченность Уайлдера наконец передалась простодушному командиру «Стрелы», и теперь тот, как и его лейтенант, решил действовать не спеша, со всяческой осторожностью.

До сих пор день был безоблачен, и никогда еще лазурный свод, осенявший бескрайние равнины океана, не сиял такой яркой синевой, как небеса над головами наших храбрых моряков. Но вдруг природа словно возмутилась их кровавыми замыслами: зловещие черные тучи затянули горизонт, соединив небо с океаном в стороне, противоположной той, откуда дул ветер. Эти грозные признаки не ускользнули от внимания матросов враждующих судов, но опасность, казалось, была еще слишком далеко, чтобы отвлечь их от предстоящего сражения.

— С запада надвигается шквал, — проговорил многоопытный и осторожный Бигнал, указывая на эти первые приметы, — но мы успеем справиться с пиратом и привести все в порядок прежде, чем шторм поглотит ветер и обрушится на нас.

Уайлдер согласился, ибо к этому времени в душе его также заговорила профессиональная гордость и благородное соперничество взяло верх над добрыми чувствами.

— Корсар убирает все верхние паруса! — воскликнул юноша. — Он, видно, тоже не доверяет погоде.

— Мы этого не сделаем, а он пожалеет об этом, когда попадет под огонь наших батарей. Но клянусь Георгом, нашим королем, судно у него отличное! Прикажите поставить грот, сэр. Поторапливайтесь, а то мы и к ночи не настигнем разбойника.

Приказание было выполнено, и «Стрела» рванулась вперед, ускорив бег, словно живое существо, подгоняемое страхом или надеждой достигнуть желанной цели. К этому времени королевский фрегат обошел противника с наветренной стороны, причем пират не сделал ни малейшей попытки помешать ему занять эту выгодную позицию. Напротив, «Дельфин» продолжал убирать верхние паруса, всячески стараясь облегчить гордо вознесенные мачты и обеспечить устойчивость судна при ударе шквала. И все же, по мнению Бигнала, расстояние, разделявшее их, было еще слишком велико, чтобы начать сражение; а между тем противник все уходил вперед с такой быстротой, что это грозило оттянуть решающую минуту или вынудить старого капитана поднять столько парусов, что в них можно будет заблудиться в дыму и суматохе боя.

— Что ж, раз он, по вашим словам, человек самолюбивый, то постараемся задеть его гордость, сэр, — сказал старик. — Дать пушечный выстрел с подветренной стороны и показать ему эмблему его государя!

Однако гром пушечного выстрела, так же как и появление еще трех английских флагов на всех трех мачтах «Стрелы», не произвели, казалось, ни малейшего впечатления на противника: судно Корсара продолжало идти взятым курсом, порой поворачиваясь навстречу ветру, затем отклоняясь в подветренную сторону, точно это на самом деле был дельфин, лениво играющий в соленых волнах и сворачивающий с пути, чтобы понюхать ветер.

— Он остается безучастен ко всем законным и общепринятым приемам ведения войны, — сказал Уайлдер, убедившись в равнодушии, с которым был встречен их вызов. — Тогда пусть заговорят пушки.

С борта, повернутого в сторону удаляющегося «Дельфина», раздался пушечный выстрел. Железный гонец пронесся над морем, легко перескакивая с волны на волну, просвистел над кораблем и обрушился в воду, не причинив ему никакого вреда и лишь окутав палубу легким облаком брызг и пены. За первым выстрелом последовали второй и третий, но Корсар по-прежнему не обращал на них ни малейшего внимания.

— В чем дело? — воскликнул с досадой Бигнал. — Заговоренный он, что ли? Все наши ядра пролетают мимо! Фид, неужели вы не можете вступиться за честь нашего флага во славу всех честных людей? Ну-ка, развяжите язык вашей любимой старушке; в былые времена она певала на славу.

— Рад стараться, сэр! — услужливо откликнулся Ричард, которого капризная судьба вновь вернула к его любимому детищу. — А ну-ка, посторонитесь, ребята, и дайте болтушке вставить словечко.

Сказав это, Ричард спокойно прицелился, собственной рукой неторопливо поднес фитиль и с невозмутимым видом послал в сторону своего недавнего сообщника ядро, прибавив: «Прямо в точку». Последовала минута напряженного ожидания, и взлетевшие в воздух обрывки снастей показали, что выстрел прорвал на «Дельфине» паутину такелажа.

В ту же минуту с «Дельфином» произошло поистине волшебное превращение. Длинная лента светлого холста, которым искусно были затянуты пушки по всему борту, мгновенно исчезла, словно птица взмахнула крылом, и на ее месте открылась широкая кроваво-красная перевязь, зияющая жерлами орудий. Флаг того же дерзкого цвета взвился на корме, и темная масса его вызывающе затрепетала на верхушке флагштока.

— Вот он, мерзавец, во всей красе! — взволнованно вскричал Бигнал.

— Взгляните: он сбросил маску и показал свой истинный цвет; вот откуда его знаменитое прозвище. К орудиям, ребята! Пират больше не шутит!

Не успел он договорить, как столб яркого пламени вырвался из кровавой ленты, один вид которой нагонял страх на суеверных моряков; за первым выстрелом грянули другие из дюжины орудий. Внезапный пугающий переход от полного бездействия и равнодушия к решительным военным действиям произвел сильное впечатление на сердца даже самых храбрых матросов королевского крейсера. На мгновение все словно застыли в растерянности; но вот с шумом упали первые капли страшного чугунного ливня, и воздух наполнился свистом. Стоны раненых смешивались с громом взрывов, с треском лопающихся досок, рвущихся канатов, с шумом разлетающихся блоков и военного снаряжения. У Корсара были меткие канониры. Но изумление и замешательство длились не более мгновения. Англичане быстро и мужественно оправились от пережитого испуга и с громким криком дали ответный залп.

За первыми выстрелами последовала длительная канонада, и началось морское сражение по всем правилам. Горя желанием приблизить исход боя, суда сходились все ближе и ближе, пока две шапки дыма, нависшие над их мачтами, — зловещий символ войны — не слились в единое облако, нарушившее ясность и покой окружающей природы. Яростные выстрелы следовали непрерывной чередой. Враги с одинаковым рвением стремились уничтожить друг друга, однако поведение двух экипажей резко различалось между собой: каждый залп с военного корабля сопровождался громкими, ликующими криками, в то время как матросы Корсара делали свое кровавое дело в ожесточенном молчании.

В пылу и шуме сражения даже старый Бигнал почувствовал, как кипит в его жилах охладевшая было с годами кровь.

— Парень знает свое дело! — с досадой воскликнул он, оглядев свое судно и увидев рваные паруса, разбитые реи, пошатнувшиеся мачты — свидетели меткости врага. — Если бы он сражался за короля, это был бы настоящий герой!

Но к этому времени положение стало настолько критическим, что было не до разговоров. Уайлдер лишь с удвоенным усердием подгонял людей, торопя их выполнять жестокий и тяжкий долг. Суда неслись теперь по ветру, держась рядом и не отставая друг от друга. Яркие вспышки пламени ежеминутно пронизывали густые клубы дыма, и в их неверном свете на мгновение возникали лишь контуры мачт да силуэты судов. Так прошло немало времени, хотя для сражающихся оно пролетело, как единый миг, как вдруг на «Стреле» заметили, что фрегат не повинуется рулю с той легкостью, что необходима в бою. Это важное обстоятельство было тотчас же доложено Уайлдеру, а тот сообщил об этом своему командиру. Надо было спешно выяснить причины и предупредить последствия этого неожиданного осложнения.

— Взгляните! — воскликнул Уайлдер. — Паруса повисли, как тряпки.

— Прислушайтесь, — ответил более опытный капитан. — Гром наших пушек заглушает небесная канонада. Начинается шквал. Скомандуйте лево руля, сэр! Надо вывести судно из этого дыма. Лево руля!

Но ленивое судно и не думало повиноваться людям, которые горели нетерпением ускорить его бег. Бигнал, окружавшие его офицеры и матросы прилагали все усилия, чтобы заставить судно двигаться с той быстротой, какой требовали обстоятельства, между тем как орудийная прислуга и канониры продолжали вести огонь и сеять смерть и разрушение. Пушки гремели не переставая, заглушая все вокруг, хотя порой сквозь шум канонады можно было безошибочно различить зловещие грозовые раскаты. Но тщетно старались моряки разглядеть, что происходит в природе, — зрение было бессильно помочь слуху: рангоут, мачты, паруса, — все потонуло в клубящемся тумане, который плотным белым облаком заволок небо и море.

— Я никогда еще не видывал, чтоб дым так заволакивал палубу, — сказал Бигнал, не в силах скрыть свою тревогу. — Лево руля, сэр! Клянусь небом, разбойники бьются не на жизнь, а на смерть!

— Мы победили! — раздался вдруг голос второго лейтенанта, который, отирая кровь с лица, стоял около орудия. Его сильно ранило обломком, и, занятый своей раной, он не заметил, что погода изменилась. — Его пушки молчат: вот уже целая минута, как оттуда не раздалось ни единого выстрела.

— Благодарение богу, мы расправились с мерзавцами! Трижды ура в честь побе…

— Постойте, сударь! — решительно прервал Уайлдер преждевременные изъявления восторга своего командира. — Клянусь жизнью, дело еще не кончено. Пушки его молчат, это верно, но взгляните: дым постепенно рассеивается, и если мы тоже прекратим огонь, то через мгновение увидим, что произошло.

Слова его были прерваны громкими возгласами радости — матросы, стоявшие у орудий, хором кричали, что пират бежит. Однако ликование, вызванное этим мнимым доказательством их превосходства, было непродолжительно, и разочарование оказалось жестоким. Яростная вспышка молнии прорезала густую шапку дыма, нависавшую над их головами, а за нею последовал такой страшный удар грома, который мог бы заглушить залп из пятидесяти орудий.

— Отзовите людей от пушек и займитесь парусами, — тихо сказал Бигнал, и неестественная сдержанность его голоса только подчеркнула серьезность положения.

Уайлдер не замедлил повторить команду. Люди отходили от орудий, точно гладиаторы, покидающие арену цирка: одни — обессиленные, истекающие кровью, другие — озлобленные и разгоряченные, но все одинаково возбужденные жестоким зрелищем, которого только что были участниками. Многие матросы тотчас же схватились за знакомые канаты, другие полезли выше по вантам и вскоре скрылись из глаз в пороховом дыму, который еще застилал судно.

— Убирать паруса или брать рифы? — спросил Уайлдер, поднеся к губам рупор, чтобы отдать команду.

— Постойте, сударь: еще минута — и мы будем точно знать, что нам делать.

Лейтенант остановился. Он и сам видел, что положение должно вот-вот проясниться. Дым, опустившийся на палубу, начал медленно подниматься; вот он уж вьется меж мачт и, подхваченный воздушными потоками, вихрем уносится прочь. Теперь все вокруг стало видно как на ладони: синий купол неба весь заткан черной плотной пряжей облаков, море окрашено в тот же зловещий цвет, оно потемнело и вздулось, волны злобно мечутся из стороны в сторону, готовые повиноваться любым ветрам, которые придадут им направление и силу.

Молнии вспыхивали редко, но неожиданный слепящий блеск их освещал мрачную картину. Однако судно Корсара бежало легко, подгоняемое сильным порывистым ветром; паруса его были убраны, и люди спокойно и деловито устраняли повреждения, полученные во время сражения.

На королевском фрегате немедленно последовали примеру предусмотрительных пиратов. «Стрелу» поспешно повернули к ветру и, когда она легла на курс, взятый «Дельфином», начали притягивать к реям ее разорванные паруса. Но ничто уже не могло вернуть драгоценные минуты, потерянные из-за порохового дыма. Море, покрытое гребешками пены, утратило свой темно-зеленый цвет и сделалось белым и блестящим. Бешеный ветер с ревом проносился над волнами, и ничто не могло противостоять силе урагана.

— Поживей, ребята! — закричал сам Бигнал в нарушение всех правил.

— Убрать паруса! Не оставим шквалу ни единой тряпкп! Уайлдер, с таким ветром шутки плохи! Поторопите людей да подбодрите их, сэр!

— Убрать паруса! — кричал Уайлдер. — Если это невозможно, режьте их ножом, рвите зубами! .. Вниз! Скорее все вниз, если вам дорога жизнь!

Отчаянный крик помощника прозвучал в ушах матросов почти со сверхчеловеческой силой. Недавно перенесенная буря была еще так свежа в его памяти, что в голосе его слышался невольный ужас. Люди бросились вниз, и воздух казался им таким плотным, словно его можно было коснуться рукой. Это бегство, напоминавшее полет птиц, ищущих спасения в своем гнезде, началось как раз вовремя. Лишенные такелажа, поврежденные ядрами, высокие тяжелые мачты не устояли под ударами шквала и одна за другой обрушились вниз. Большая часть матросов успела спуститься вниз и находилась в безопасности; однако некоторые не охладили еще своего воинственного пыла или были слишком упрямы, чтобы прислушаться к голосу предосторожности. Эти жертвы собственного упрямства падали в море и взлетали на волнах, цепляясь за обломки мачт, но «Стрелу», окруженную облаком пены, уносило все дальше от того места, где они боролись за свою жизнь, и вскоре несчастные пропали из виду, погребенные в морской пучине.

— Это божья кара! — хрипло воскликнул Бигнал, пожирая глазами обломки. — Запомните, Гарри Арк: клянусь, что стихия, а не пушки пирата, привела нас в такое состояние.

Не расположенный следовать примеру своего командира и тешить себя жалкими утешениями, Уайлдер напрягал все силы, стараясь помочь беде, хотя и понимал, что она непоправима. Средь воя бури и оглушительного грохота грома, когда перед глазами, зловещие и страшные, еще дымились следы сражения, матросы британского крейсера оставались верны себе и своим древним традициям. Голоса Бнгнала и его офицеров покрывали шум ветра, выкрикивая знакомые слова команды и призывая людей выполнить свой долг. К счастью, борьба стихий оказалась непродолжительной. Шквал умчался прочь, вновь уступив место спокойному пассату и оставив море скорее умиротворенным, нежели взволнованным противоборствующими ветрами.

Но теперь, когда одна опасность миновала, глазам экипажа «Стрелы» представилась другая, не менее страшная.

При виде нетронутой красоты стройного «Дельфина» и идеального порядка его неповрежденных снастей Уайлдер почувствовал себя глубоко уязвленным в профессиональной гордости моряка и доблестного воина; все воспоминания о великодушии Корсара и самое чувство благодарности мгновенно изгладились из его памяти. Корабль пиратов точно в самом деле был заговорен и волшебные силы хранили его от ярости второго урагана. Однако, поостыв и спокойно поразмыслив, Уайлдер не мог не понять, что дело вовсе не в колдовстве, а в удивительном искусстве и мудром предвидении человека, который, казалось, не только руководил движением судна, но и управлял его судьбой.

Впрочем, уже не было времени для праздных размышлений о превратностях судьбы или сетований на превосходство сил противника. Корабль Корсара вновь распустил свои широкие паруса; свежий ровный ветер подхватил судно, и оно быстро и неотвратимо приближалось к королевскому крейсеру.

— Клянусь богом, мистер Арк, сегодня мошенникам везет, — сказал старый капитан, заметив, что «Дельфин» направляется к ним с очевидным намерением возобновить сражение. — Прикажите играть сбор и готовить пушки; придется, видно, опять драться с мерзавцами.

— Я советовал бы повременить, — горячо возразил Уайлдер, услышав, что капитан приказывает открыть огонь, как только враг подойдет на расстояние выстрела. — Умоляю вас, узнаем сначала, каковы его намерения.

— Враги короля никогда не ступят на палубу «Стрелы»! — заявил непреклонный старый моряк. — Ну-ка, ребята! Отбросьте мерзавцев от их орудий! Пусть знают, как опасно затрагивать льва, даже если он ранен!

Уайлдер понял, что протестовать уже поздно. Раздался бортовой залп, и даже самые благородные намерения Корсара неминуемо были бы пресечены этими враждебными действиями «Стрелы». Встреченный чугунным ливнем, «Дельфин» мгновенно свернул в сторону, чтобы не быть мишенью для новых выстрелов. Однако он не сбавил хода и вскоре подошел вплотную к беспомощному крейсеру, громко призывая Бигнала сдаться и спустить флаг.

— Сюда, разбойники! — с негодованием вскричал Бигнал. — Попытайтесь снять его своими руками!

Словно задетое насмешками врага, пиратское судно грациозно повернуло в крутой бейдевинд и открыло огонь: пушка за пушкой точно слали ядра, выбирая самые слабые и незащищенные места королевского фрегата. Но вот раздался треск — противники сошлись борт к борту, и сразу, взяв судно на абордаж, на палубе появилось с полсотни зловещих фигур, вооруженных до зубов и готовых начать резню. Захваченные врасплох внезапным и жестоким натиском, защитники фрегата на миг словно оцепенели. Но едва лишь Бигнал и его помощник заметили в дыму на палубе темные фигуры врагов, как они твердыми голосами кликнули матросов и храбро бросились к трапам, чтобы преградить путь нападавшим. Последовала жестокая, кровавая схватка, и враги откатились, чтобы перевести дух и собраться с силами.

— Что ж вы стоите, проклятые воры! — кричал бесстрашный старик, стоя впереди своего отряда с обнаженной головой, и седые волосы его развевались по ветру. — Видно, знаете, что бог стоит за правое дело!

Кольцо пиратов перед ним разомкнулось, свирепые враги отпрянули, но тут с «Дельфина» раздался новый залп, сверкнуло пламя, и в середину судна противника полетели сотни смертоносных снарядов. Шпага в руках Бигнала судорожно дернулась, но он продолжал в бешенстве размахивать ею и выкрикивал до тех пор, пока голос не отказался служить ему:

— Наступайте же, негодяи! Вперед! Гарри Арк! О господи! Ура! ..

Он упал как подкошенный и умер, даже не подозревая, что своим героизмом заслужил наконец тот самый чин, ради которого всю жизнь стойко переносил лишения и опасности.

До этой минуты Уайлдеру удавалось удерживать за собой часть палубы, хотя нападающие вполне могли поспорить с его отрядом жестокостью и отвагой. Но в решающую минуту сквозь шум схватки донесся голос, и при звуках его кровь похолодела в жилах юноши и, казалось, задрожали самые храбрые из его соратников.

— Дайте дорогу! — отчетливо крикнул кто-то громким повелительным тоном. — Дайте дорогу и следуйте за мной! Я собственной рукой сорву этот надменный флаг!

— Постоим за короля, друзья! — вскричал в ответ Уайлдер.

Крики, мольбы, проклятья и стоны смешались, как мрачный аккомпанемент к свирепой схватке, слишком, однако, жестокой, чтобы длиться долго. Уайлдер с отчаянием видел, как под стремительным натиском многочисленного врага тает число его сторонников. Он снова и снова звал их вперед, подкрепляя ободряющие слова примером неутомимой отваги. Но один за другим падали вокруг товарищи, пока маленький отряд не был оттеснен к самому краю палубы. Здесь ему снова удалось закрепиться и устоять против повторных атак противника.

— Ха! Смерть предателям! — раздался знакомый голос генерала. — Убейте шпиона, как собаку! Раздавите их! Первый, кто проткнет его насквозь, получит алебарду!

— Ну-ну, полегче, деревенщина! — осадил крикуна верный Ричард. — Если ты сам торопишься попасть на вертел, то к твоим услугам двое — белый и негр.

— Еще двое из той же шайки! — продолжал генерал, прицеливаясь, чтобы нанести марсовому смертельный удар.

Черная полуобнаженная фигура быстро выступила вперед, чтобы принять на себя этот удар, который пришелся по древку полупики и перерубил его, как тростинку. Ничуть не обескураженный тем, что остался с голыми руками, Сципион проложил себе дорогу к Уайлдеру и продолжал сражаться врукопашную, презирая оскорбления, удары и царапины, так и сыпавшиеся на его ничем не защищенную темную спину и атлетическую грудь.

— Задай-ка им, Гвинея! Лупи направо и налево! — крикнул Фид. — Я спешу на подмогу, дай только укротить этого пьяницу солдата.

Все искусство злополучного генерала оказалось бессильно перед Фидом: матрос раскроил ему череп.

— Стойте, убийцы! — вскричал Уайлдер, видя, как на обнаженное тело неустрашимого Сципиона сыплются бесчисленные удары. — Бейтесь со мной, но пощадите безоружного!

В глазах у него помутилось, когда он увидел, что негр падает, увлекая за собой двоих из тех, кто на него нападал. В ту же секунду над самым ухом его раздался голос, звонкий и трепещущий от волнения, вызванного этой страшной сценой:

— Мы победили! Тот, кто нанесет еще хоть один удар, будет иметь дело со мной!

Глава XXXI

Взять его! Пощады нет ему!

Шекспир, Цимбелин

Описанная нами жестокая схватка закончилась так же быстро, как и тот внезапный шквал, что недавно пронесся над фрегатом; но покой после бури — улыбающиеся небеса и яркое солнце Карибского моря — являл собой разительный контраст с ужасающей картиной только что закончившейся битвы.

Смятение чувств, овладевшее Уайлдером при виде поверженного Сципиона, вскоре исчезло, уступив место отчаянию, которое охватило нашего героя при виде жестокого разгрома могучего корабля и бесчисленных трупов его защитников. Выше мы уже описывали жалкое состояние некогда гордого фрегата. Для понимания последующих событий полезно будет вкратце описать, в каком положении находились теперь главные действующие лица.

В нескольких ярдах от того места, где он стоял, Уайлдер увидел неподвижную фигуру Корсара. Его трудно было узнать: мрачное лицо под кожаным шлемом, придававшим ему свирепый вид, мало напоминало знакомые читателю благородные черты. Окидывая взглядом прямую, гордую фигуру торжествующего победителя, Уайлдер не мог не вообразить, что тот каким-то необъяснимым образом стал даже выше ростом. Ногой он надменно попирал флаг — национальную эмблему Англии, — сорвать который считал делом своей чести. Суровый, хоть и сочувственный взор чутко следил за всем происходящим вокруг, но Корсар молчал и ни единым знаком не выдавал глубокой симпатии, которую некогда испытывал к молодому человеку. Подле него, почти касаясь его руки, жалась фигурка мальчика; Родерик был безоружен, платье забрызгано кровью; его блуждающие глаза были полны страха, а лицо бледно.

Там и сям виднелись раненые пленники с фрегата, мрачные, но не сломленные духом; их менее удачливые враги плавали в крови, распростертые на палубе, и свирепые их лица хранили выражение ненависти, словно они все еще помышляли о мести. Оставшиеся в живых и легко раненные пираты были заняты грабежом; уцелевшие матросы со «Стрелы» старались спрятаться в глубине судна.

Но так строга была дисциплина, установленная предводителем пиратов, и столь беспредельна его власть над ними, что с той минуты, когда он остановил бой, ни один удар не был нанесен и не было пролито ни капли крови. Однако и совершенного зла было достаточно, ибо человеческих жизней было отнято довольно, чтобы утолить самую ненасытную злобу. С тяжелым сердцем глядел Уайлдер на мраморную неподвижность лиц недавних друзей и верных матросов своих, которых узнавал одного за другим; но сильнейшую боль причинил ему вид застывшего, все еще мрачного чела его старого командира.

— Капитан Хайдегер, — сказал он, силясь совладать со своими чувствами, — сегодня счастье на вашей стороне; я прошу милости для тех, кто остался в живых.

— Она будет оказана тем, кто имеет на нее право, и я хотел бы надеяться, что смогу оказать ее всем без исключения.

Корсар говорил торжественно и многозначительно; казалось, он хотел подчеркнуть какую-то тайную мысль, которую не мог высказать словами. Но Уайлдеру недолго пришлось размышлять над тем, что таится в этих словах. Его раздумье было прервано появлением группы вражеских матросов, среди которых он сразу узнал зачинщиков мятежа на «Дельфине», и это помогло ему уразуметь скрытый смысл ответа их предводителя.

— Мы желаем соблюдения наших законов, — твердо заявил вожак, обращаясь к своему командиру тоном столь решительным и резким, что его можно было объяснить — но не оправдать — лишь неостывшим пылом недавней схватки.

— Чего вы хотите?

— Казни предателей.

— Это ваше право. Коли здесь есть предатели, пусть свершится суд.

Если бы у Уайлдера и оставались сомнения по поводу того, кто станет жертвой этих чудовищных вершителей правосудия, то они бы рассеялись при виде того, с какой яростью матросы накинулись на него и двух его товарищей и потащили их к своему предводителю. Он страстно желал жить, но даже в эту роковую минуту мужество не изменило ему. Ни на мгновение не ослабел он духом, и ни одна мысль или уловка, недостойная офицера и благородного человека, не мелькнула в его голове. Лишь жадный, молящий взгляд обратил он к тому, кто один мог спасти его.

Юноша видел жестокую борьбу, происходившую в душе Корсара: суровые черты его смягчились, но это длилось одно лишь мгновение; еще миг — и лицо этого человека, привыкшего владеть собой, вновь застыло в холодном спокойствии. Уайлдер понял, что долг командира одержал верх над чувством человечности и что участь их решена. Не желая позорить себя бесполезными протестами и мольбами, юноша молча стоял там, где его оставили, гордый и неподвижный.

— Что вам надо? — спросил наконец Корсар, и голос даже этого железного человека, казалось, дрогнул и звучал необычно глухо и неровно. — Чего вы хотите?

— Их смерти.

— Я понимаю вас. Возьмите их, они ваши.

Наш герой стойко перенес весь ужас и жестокое напряжение битвы, но спокойный, торжественный голос судьи, который одним своим словом обрек его на быструю и позорную смерть, потряс все существо юноши. У Уайлдера чуть не потемнело в глазах. Вся кровь прихлынула у него к сердцу, от отчаяния мысли смешались в голове, и он почувствовал, что теряет рассудок. Но уже через мгновение он оправился от потрясения и стоял, гордо выпрямившись, глядя прямо перед собой, так что никто не заподозрил бы его в проявлении слабости.

— Я ничего не требую для себя, — сказал он с удивительным самообладанием. — Я знаю, что ваши самозваные законы осуждают меня на позорную казнь, но я требую… нет, прошу, умоляю, заклинаю вас пощадить ничего не подозревавших, слепо доверившихся мне товарищей; они не ведали, что творили, и…

— Обращайтесь к ним, — сказал Корсар, отводя глаза и указывая на злобные лица, их окружавшие, — вот ваши судьи, они одни могут вас помиловать.

Сильное, непреодолимое отвращение выразилось на лице юноши; страшным усилием воли он подавил свои чувства и продолжал, повернувшись к матросам:

— Что ж, тогда я унижусь и до обращения к ним. Вы сами люди и такие же моряки…

— Хватит! — прервал его хриплый, каркающий голос Найтингейла. — Кончай свои проповеди! На мачту его! На мачту!

Слова эти в насмешку сопровождались долгим, пронзительным свистком боцманской дудки, и двадцать голосов, как эхо, откликнулись на жестокую шутку, нестройным хором выкрикивая на разных языках:

— На мачту их! Всех на мачту! Кончай с ними!

Уайлдер в последний раз бросил было умоляющий взгляд на Корсара, но тот стоял отвернувшись, чтобы не видеть этого молчаливого призыва.

Матросы грубо схватили Уайлдера и поволокли со шканцев на шкафут фрегата, где они чувствовали себя более свободно. Голова юноши горела, как в огне; удары, сыпавшиеся со всех сторон, устрашающие приготовления к казни, петля, раскачивавшаяся на рее, — все это произошло, казалось, в единый миг.

— Где желтый флаг — знак наказания? — зарычал мстительный командир полубака — Пусть джентльмен идет в последнее плавание под желтым флагом, как простой мошенник!

— Желтый флаг! Желтый флаг! — завопило двадцать голосов. — Спустите флаг Корсара и поднимите эмблему военного судна! Желтый флаг! Желтый флаг!

Злая затея была встречена хриплым смехом и шутками; это вывело из себя Фида, который до сих пор молча сносил все грубости и издевательства по той единственной причине, что его командир, как он полагал, лучше сумеет выразить то немногое, что им оставалось сказать.

— Стойте, разбойники! — с жаром воскликнул он, в ярости забыв о благоразумии и осторожности. — Головорезы вы и косорукие мерзавцы. Что вы разбойники и перед выходом в море получаете судовые документы от самого дьявола, сразу видно по вашему носу, а то, что вы косорукие, — так стоит только взглянуть, какую петлю вы накинули мне на шею! Даже узла не умеете затянуть! Но ничего, вы еще узнаете, что значит по всем правилам болтаться на виселице! Дайте только срок!

— Расправьте узел и вздерните его! — закричали один за другим несколько голосов. — Счастливый путь по гладкой дорожке на небеса!

К счастью, исполнению этого намерения помешал новый взрыв криков, раздавшихся из какого-то люка; можно было разобрать слова:

— Священник! Священник! Пускай сначала помолятся, прежде чем плясать в воздухе!

Пираты встретили злобную шутку свирепым хохотом, но он резко оборвался при звуках громкого голоса, в котором звучала угроза:

— Клянусь небом, если кто-нибудь прикосновением или хотя бы взглядом посмеет оскорбить пленного, то лучше ему сразу разделить участь этих несчастных, чем навлечь на себя мой гнев! Посторонитесь и дайте капеллану пройти.

Вмиг отдернулись протянутые дерзновенные руки и сомкнулись в почтительном молчании богохульные уста; все расступились, и дрожащий от ужаса священник протиснулся к месту казни.

— Послушайте, — спокойно, но повелительно сказал Корсар, — вы — служитель божий и даруете благую милость. Если вы можете облегчить смертный час своим собратьям, поторопитесь.

— В чем они провинились? — спросил священник, обретя наконец дар речи.

— Неважно; довольно того, что час их настал! Читайте молитвы и не бойтесь ничего. Даже здесь со вниманием выслушают непривычные слова. Злодеи, плотной стеной обступившие вас, преклонят колени и благоговейно станут внимать вам, как и те, чьих духа коснется священный обряд. На моем судне безбожники будут немы и неверующие исполнены почтения. Говорите смело!

— Бич морей! — начал капеллан, и бледные щеки его окрасил праведный гнев. — Ты, что беспощадно нарушаешь законы божеские и человеческие! Страшная кара ждет тебя за это преступление. Тебе не довольно, что многих обрек ты ныне на безвременный конец? Ужели еще не насытился ты кровью? Берегись, настанет час, когда все отметится и кровь их падет на твою склоненную голову.

— Что ж, — перебил Корсар, силясь улыбнуться, но губы его дрожали и веселость казалась неестественной на измученном лице, — вот вам живое свидетельство того, как небо защищает правых!

— Непостижима мудрость господня, и до времени молчит его правосудие, но не обманывай себя: близок час, когда ты почувствуешь его карающую руку!

Голос пастора внезапно оборвался; взор его упал на суровые черты Бигнала, застывшие в спокойствии смерти; старый моряк лежал полуприкрытый своим флагом, наброшенным на него Корсаром. Однако, собравшись с силами, Мертон недрогнувшим голосом продолжал свои увещевания и предостережения:

— Говорят, что вам еще не совсем чуждо сострадание, и, если даже забытые семена добра заглохли в вашем сердце, они все же не погибли и могут вернуться к жизни.

— Довольно! Ваши попытки тщетны. Исполняйте свой долг или замолчите.

— Судьба их решена?

— Да.

— Кто ее решил? — спросил рядом тихий голос, и звук его пронзил слух Корсара и коснулся тайных струн его души, заставив всю кровь отхлынуть от побледневших щек. Но он быстро совладал с минутной слабостью и сумел скрыть свое удивление.

— Закон, — был быстрый ответ.

— Закон! — повторила гувернантка. — Смеют ли те, кто бросает вызов всем законам и открыто презирает любые человеческие установления, смеют ли они говорить о законе? Назовите это беспощадной, коварной местью, но не произносите священного слова — закон! Однако не за тем я пришла сюда, чтобы спорить с вами. До меня дошла страшная весть о том, что здесь готовится, и я хочу внести выкуп за осужденных. Назовите сумму, и пусть она будет достойна пленников; благодарный отец ничего не пожалеет для спасителя своей дочери…

— Если золото может купить эти жизни, — мгновенно подхватил Корсар, — то его здесь сколько угодно к вашим услугам. Что скажут мои люди? Согласны ли они взять выкуп?

Последовало тягостное молчание; затем в толпе раздался тихий, угрожающий ропот: пираты не желали отказаться от своей мести. Корсар переводил сверкающий взор с одного свирепого лица на другое, губы его судорожно сжимались, но он молчал, не желая унижать себя тщетным заступничеством. Оборотясь к священнику, он наконец сказал с обычной своей удивительной выдержкой:

— Время не ждет — выполняйте ваш долг, отец мой.

И он медленным шагом двинулся вслед за миссис Уиллис, которая отошла в сторону и опустила вуаль, чтобы не видеть страшной картины. Однако Уайлдер остановил его:

— От всей души благодарю вас за то, что вы пытались помочь мне. Если вы хотите, чтобы я умер спокойно, то, прежде чем я расстанусь с жизнью, окажите мне еще одну важную услугу.

— Какую?

— Обещайте, что те, кто вместе со мной взошел на борт вашего судна, покинут его как можно скорее, целые и невредимые.

— Обещай, Уолтер, — послышался из толпы глухой, но торжественный голос.

— Я обещаю.

— Больше мне ничего не надо. Отец мой, исполняйте свой долг; станьте поближе к моим товарищам.

В полной тишине капеллан приблизился к верным друзьям Уайлдера. Во время предыдущей сцены о них словно забыли, но теперь всем бросилось в глаза, что здесь что-то случилось. Фид сидел на палубе с расстегнутым воротником и петлей на шее; он с глубокой нежностью поддерживал голову негра, которую заботливо положил себе на колени.

— Этому, во всяком случае, удастся избежать злобы своих врагов, — сказал священник, взяв бесчувственную руку Сципиона. — Близится конец всем его ошибкам и прегрешениям; скоро он будет недосягаем для суда человеческого. Как зовут твоего товарища, друг мой?

— Не все ли равно, как назвать умирающего, — ответил Ричард, грустно покачав головой. — Он был родом с берегов Гвинеи, и в судовых книгах его обычно записывали Сципионом Африканским; но он откликнется и на имя Сципа.

— Он крещеный? Христианин?

— Черт возьми, если уж он не христианин, то не знаю, кого и считать христианином! — неожиданно резко ответил Фид. — Тот, кто верно служит своему отечеству, не трус и добрый товарищ, не просто христианин, а настоящий святой, если уж говорить о религии. Гвинея, дружок, может, пожмешь капеллану руку своей пятерней в знак того, что ты христианин? Вот видите, еще час назад пальцы его были сильнее испанской лебедки, а что теперь сталось с этим гигантом?

— Час его близок. Ты хочешь, чтобы я помолился о его отлетающей душе?

— Не знаю, не знаю, — прерывистым голосом ответил Фид, откашливаясь так же громко, как в былые, счастливые времена. — Если бедняге почти не осталось времени, чтобы высказаться, то уж лучше дать ему облегчить свою душу. Может, у него есть что важное передать в Африку своим родным; тогда ему нужно подыскать подходящего гонца. Ну, что с тобой, парень? Видите, он старается что-то откопать в своей памяти.

— Мистер Фид… взять ожерелье, — с трудом проговорил африканец.

— Да, да, — ответил Ричард, снова закашлявшись, и свирепо огляделся вокруг, ища, кому бы излить свое горе. — Да, Гвинея, на этот счет будь покоен, дружок, да и насчет остального тоже. Мы похороним тебя глубоко в море и по-христиански, если этот пастор знает свое дело. Любое поручение запишем в вахтенный журнал и уж найдем случай передать твоим друзьям. Много ненастных дней пережил ты на своем веку и немало бурь пронеслось над твоей головой, Гвинея; может, они пощадили бы тебя, будь твоя кожа чуть посветлей. Я и сам, бывало, часто дразнил тебя и раздувался от спеси, что я белый; да простит меня бог за это, а ты-то уж, я надеюсь, простишь, Гвинея.

Негр тщетно силился приподняться и заговорил, поймав друга за руку:

— Зачем мистер Фид просит прощения у черного… На небе господин все простит. Мистер Ричард, не думайте про это больше.

— Это будет чертовски благородно с его стороны, — ответил Ричард. Горе и угрызения совести непривычно всколыхнули его грубые чувства. — Я так и не отблагодарил тебя за то, что ты спас меня тогда, на тонувшем контрабандисте; а сколько еще раз ты выручал меня в таких же пустяках; вот я и хочу поблагодарить, пока еще есть, время; кто знает, удастся ли нам снова попасть в один судовой список.

Слабое движение товарища заставило Ричарда замолчать; он наклонился к умирающему и попытался понять, что тот хочет сказать. С легкостью, свойственной его характеру, он истолковал невнятные слова самым благоприятным для себя образом и продолжал с довольным видом:

— Что ж, может, и удастся. На том свете они, наверно, расставляют людей в таком же порядке, что и здесь, на земле, так что, может, нам опять придется плавать рядом. Судовые документы уже подписаны для обоих, но ты, видно, поднимешь якоря раньше, чем эти воры меня вздернут, и обгонишь меня при попутном ветре. Не стану много говорить про сигналы, которые помогут нам найти друг друга на небесах; и насчет мистера Гарри, — я знаю, ты его не пропустишь, а уж я постараюсь как можно ближе идти в его кильватере; мне ведь от этого двойная выгода: буду знать, что не собьюсь с дороги и непременно повстречаюсь с тобой.

— Это греховные мысли, они только помешают и тебе и твоему несчастному товарищу покоиться с миром, — прервал его священник. — Безумие в такой час думать о своем офицере и уповать на его слабые силы, а не на того, кто…

— Черта с два я буду…

— Тише! — сказал Уайлдер. — Он хочет мне что-то сказать.

Сципион обратил взор свой на офицера и снова сделал слабую попытку поднять руку. Уайлдер протянул ему свою, и умирающий с усилием поднес ее к губам; затем, конвульсивно дернувшись, эта геркулесова десница, которой он так энергично действовал в недавнем бою, защищая своего господина, теперь застыла и бессильно упала; на лице его, казалось, жили одни глаза, с нежностью обращенные на лицо того, кого он так любил и кто среди всех тягот и несправедливостей, выпавших на долю негра, неизменно относился к нему с добротой и любовью. На протяжении этой сцены среди пиратов не прекращался глухой ропот; но вот послышались более громкие возгласы недовольства, и наконец раздались голоса, громко выражавшие возмущение тем, что месть их так задерживается.

— Кончай! — крикнул из толпы чей-то зловещий голос. — Труп — в воду, а живых — на мачту!

— Стой! — вырвалось из груди Фида с такой яростной силой, что даже в эту страшную минуту самые отважные остановились в нерешительности. — Кто смеет бросить в море матроса, когда свет еще не совсем померк в его глазах и последние слова еще звучат в ушах товарищей? Видно, прикончить человека для вас — все равно что оторвать клешню раку. Глядите, чего стоят ваши веревки и никудышные узлы.

С этими словами разъяренный марсовый разорвал веревки, кое-как стягивавшие ему руки, и, прежде чем ему успели помешать, быстро, с привычной ловкостью матроса привязал к себе тело негра.

— Кто из вашей нескладной шайки мог сравниться с ним, этим негром, когда надо было повернуть рей или, стоя на руле, держать круто к ветру? Кто из вас способен отдать последний кусок больному товарищу? Или отстоять двойную вахту, чтобы помочь ослабевшему другу? А теперь тяните веревку и благодарите бога, что сегодня на виселицу идут честные люди, а вы, пираты, до поры до времени стоите на ногах.

— Тяни вверх! — хрипло отозвался Найтингейл, подкрепляя злобный крик резким свистком дудки. — Пускай их прямым ходом на небеса!

— Стойте! — вскричал капеллан, вовремя успев схватиться за роковую веревку. — Еще одно мгновение ради того, на чье милосердие придется уповать и самым отпетым! Что означает эта надпись? Верно ли я прочел? «Арк из Линнхейвена»!

— Так точно, — ответил Ричард, несколько оттянув веревку, чтобы легче было говорить, и засовывая за щеку последний кусок жевательного табаку. — Сразу видно ученого человека — быстро разобрали, а то ведь писала-то рука, больше привычная орудовать свайкой, чем гусиным пером.

— Откуда взялись эти слова? Почему это имя навеки запечатлелось на вашей руке? Подождите вы, звери! Чудовища! Неужели вы пожалеете умирающему одну минуту жизни, столь дорогой для нас, когда мы с нею расстаемся?

— Дайте ему эту минуту! — раздался позади повелительный голос.

— Откуда эти слова, я спрашиваю?

— Это был всего лишь способ занести в судовой журнал одно обстоятельство, которое уже не имеет значения, поскольку большинство заинтересованных в нем лиц идет в свое последнее плавание. Негр тут говорил об ожерелье, но ведь он думал, что я останусь в порту и только одна его душа будет дрейфовать между небом и землей в поисках причала.

— Может быть, это касается меня? — прервал вдруг трепетный, взволнованный голос миссис Уиллис. — О Мертон! Почему вы это спрашиваете? Ужели предчувствия меня не обманули и природа столь таинственным путем дает знать о кровных узах?

— Постойте, сударыня! Надежды уводят вас в сторону, и вы смущаете мой разум. «Арк из Линнхейвена» — так называлось поместье близкого и дорогого мне друга; там заботам моим было поручено сокровище, которое я вверил волнам…

— Отвечайте! — воскликнула гувернантка, бросаясь к Уайлдеру и со сверхъестественной силой срывая веревку, которая душила его. — Значит, это не было название корабля?

— Корабля? Конечно, нет. Но почему это волнение, этот страх?

— Ожерелье! Ожерелье! Скорее! Где ожерелье?

— Ей-богу, теперь это все пустяки, миледи, — спокойно ответил Фид, который поспешил воспользоваться тем, что его руки свободны, и ослабил веревку на шее; некоторые из матросов сделали было движение, чтобы помешать ему, но грозный взгляд предводителя пригвоздил их к месту. — Я сперва освобожу маленько веревку; ведь такому неучу, как я, не пристало идти в незнакомый рейс впереди своего офицера. А ожерелье — это просто собачий ошейник, который вы видите здесь, на руке моего бедного Гвинеи, а он был из тех, кому немного найдется равных в мире.

— Прочитайте надпись, — умоляющим голосом сказала гувернантка, чувствуя, что мрак застилает ей глаза. — Прочитайте… — повторила она, дрожащей рукой указывая священнику надпись, которая отчетливо выделялась на медной пластинке.

— Святое небо, что я вижу! «Нептун», принадлежит Полю де Лэси»!

Громкий крик вырвался из груди гувернантки; на мгновение в порыве благодарности, переполнявшей ее душу, она воздела руки к небу, но сейчас же, придя в себя, с исступлением прижала к сердцу Уайлдера, и голос ее зазвучал страстной силой материнской любви:

— Дитя мое? Сын мой! .. Вы не должны… не можете, не смеете отнять у несчастной, отчаявшейся матери ее единственного ребенка. Верните мне моего сына, моего любимого сына, и своими молитвами я призову на вас милость неба. Вы храбры, не будьте же глухи к голосу милосердия! Разве вы не видите, что это рука судьбы? Верните мне сына и забирайте все, что у меня есть. Его отец и деды прославились на море, и ни один моряк не может остаться глух к мольбе за их внука. Вдова де Лэси молит о милосердии. Их кровь течет в его жилах, и вы не посмеете пролить ее. Смотрите! Мать на коленях умоляет вас помиловать ее дитя! О! Верните мне сына! Отдайте моего ребенка! ..

Слова ее замерли в воздухе, и на корабле воцарилась тишина. Мрачные пираты в смущении переглядывались; даже их суровые черты выражали душевное волнение. Но жажда мести слишком овладела их сердцами, чтобы ее можно было потушить единым словом. Неизвестно, каков был бы конец этой сцены, если бы в дело не вмешался тот, чьей воле пираты привыкли подчиняться. Он умел веети их за собой и по своей прихоти раздувать, поддерживать или гасить их пыл. С минуту он молча смотрел вокруг, обводя глазами людей, которые отступали перед его взглядом, но даже давнишние приспешники, привыкшие покоряться его воле, не могли понять странное поведение этого удивительного человека. Взгляд его был взволнован и дик, лицо так же бледно, как у несчастной матери. Трижды губы его пошевелились, но ни один звук не вырвался из груди; наконец в ушах затаившей дыхание толпы раздался его голос, твердый и решительный, несмотря на слышавшееся в нем волнение.

— Разойдитесь! — сказал он, повелительным жестом подкрепляя непреложность своего приказа. — Я справедлив, но требую полного повиновения. Утром вы узнаете мою волю.

Глава XXXII

… Сохранилась

Она доныне. Мудрою природой

Отмечен он, чтобы легче можно было

Признать его.

Шекспир, Цимбелин

И вот настало это утро, а вместе с ним наступила и полнейшая перемена в судьбе героев нашей повести. «Дельфин» и «Стрела» по-прежнему шли вперед бок о бок, как добрые друзья. На военном корабле вновь реял английский флаг; гафель «Дельфина» был пуст. Повреждения, причиненные шквалом и войной, были исправлены, и для неискушенного взора славные корабли готовы были сызнова отражать натиск врага и бурной стихии. К северу простиралась длинная, подернутая синей дымкой полоса — земля была близко; три или четыре береговых судна, видневшихся неподалеку, еще раз свидетельствовали о самых мирных намерениях пиратов.

Однако истинные их планы все еще оставались тайной, скрытой в груди одного Корсара. Сомнение, растерянность и, наконец, недоверие сменялись на лицах пленников и даже его собственных матросов. Всю долгую ночь после этого богатого событиями дня Корсар провел без сна, молча шагая взад и вперед по палубе, погруженный в свои мысли. Изредка он произносил краткие слова команды, но, если кто-нибудь осмеливался обратиться к нему с посторонним делом, он жестом, не терпящим возражения, запрещал нарушать свое одиночество.

Но, когда на востоке взошло пламенеющее светило, с «Дельфина» раздался сигнальный выстрел, призывающий каботажное судно приблизиться. Сейчас наконец взовьется занавес над заключительной сценой нашей трагедии. Корсар приказал команде собраться на палубе и в присутствии пленников, которых он пригласил на ют, обратился к своим людям со следующими словами:

— Долгие годы нас связывала общая судьба и единый закон управлял нашей жизнью. Я не щадил виновных, но всегда готов был подчиниться вашим требованиям. Никто не посмеет упрекнуть меня в несправедливости. Сегодня договор наш кончается. Я беру обратно свое слово и возвращаю вам вашу клятву верности. Не хмурьтесь. Не ропщите. Не приходите в смятение! Соглашение кончается, и законы наши перестают действовать. Таков был уговор. Я вас освобождаю, а взамен требую лишь немногого. Вам не придется роптать, ибо в награду я отдаю все свои сокровища. Взгляните! — добавил он, приподнимая свой флаг — кровавый вызов, который столь долго бросал он могуществу всех государств: под ним лежали мешки с металлом, что с давних пор правит миром. — Видите? Это золото принадлежало мне, теперь оно ваше. Мы погрузим его на каботажное судно; я хочу, чтобы вы сами поделили его так, как считаете нужным. Идите, земля совсем рядом. Не держитесь вместе: рассейтесь по одному, иначе вам несдобровать; вы знаете, что без меня вы станете добычей первого же королевского судна. «Дельфин» принадлежит мне. Из остального я беру себе только пленников. Прощайте!

Пораженные, все молча слушали эту неожиданную речь. Одно мгновение казалось, что сейчас начнется бунт. Но Корсар все предусмотрел и принял свои меры. На траверзе «Дельфина» стояла «Стрела» и тяжелые дула орудий были нацелены на пиратский корабль; люди замерли у пушек, держа наготове зажженные фитили. Лишенные вождя, захваченные врасплох пираты поняли, что сопротивляться будет безумием. С минуту они стояли, ошеломленные, а затем бросились собирать вещи и переносить их на палубу подошедшего каботажного судна. Когда на «Дельфине» не осталось никого, кроме команды небольшой шлюпки, Корсар передал им обещанное золото, и тяжело нагруженное каботажное судно быстро скользнуло в потайную бухту.

Во время всей этой сцены Корсар был нем, как сама смерть. Затем он повернулся к Уайлдеру и, с трудом подавив волнение, сказал:

— Теперь пора расстаться и нам; своих раненых я поручаю вашим заботам. Им необходима помощь хирургов. Я знаю, что вы не употребите во зло мое доверие.

— Честью клянусь, им не причинят вреда! — ответил молодой де Лэси.

— Я верю вам. Сударыня, — добавил он, приближаясь к старшей из дам, и на гордом лице его мелькнуло выражение нерешительности, — сударыня, если объявленному вне закона преступнику дозволено обратиться к вам, то окажите мне эту милость.

— Я готова: сердце матери не может быть безучастно к тому, кто пощадил ее дитя.

— Когда вы будете молить небо за своего сына, не откажите помянуть и того, кто так нуждается в этих молитвах. Вот и вся моя просьба. А теперь, — добавил он с видом человека, решившего любой ценой подавить душевные муки, — теперь, увы, мы должны расстаться. — Он с горьким сожалением оглядел безлюдные палубы, где еще так недавно кипела жизнь.

— Шлюпка ждет вас.

Уайлдер помог матери и Джертред спуститься, но сам задержался на палубе.

— А вы? — спросил он. — Что будет с вами?

— Меня скоро… забудут. Прощайте!

Прощание звучало почти как приказ, и Уайлдер понял, что медлить более нельзя. Он постоял в нерешительности, затем крепко сжал руку Корсара и прыгнул в шлюпку.

Когда молодой офицер снова очутился на своем судне, командиром которого стал теперь после смерти Бигнала, он тотчас же отдал приказ поднять паруса и взять курс на ближайший порт Англии. Но, пока можно было следить взором за движениями человека, оставшегося на «Дельфине», наши герои не сводили глаз с неподвижно стоявшего пиратского судна. Осененное одним парусом, стройное и прекрасное, как всегда, оно казалось дивным творением, созданным игрой волшебных сил. Высокая фигура не останавливаясь шагала взад и вперед, а рядом скользила другая, поменьше, словно его тень. Силуэты постепенно расплывались; наконец туманная даль поглотила их, и усталый взор уже тщетно пытался различить движение на палубе далекого корабля. Что с ним будет? Ответ не заставил себя ждать. Внезапно вверх взметнулся столб пламени, и огненные языки яростно запрыгали от паруса к парусу. Откуда-то изнутри вырвалось огромное облако дыма, и грянул оглушительный артиллерийский залп. Еще мгновение, и перед зрителями во всем своем жутком великолепии предстала картина горящего корабля. Наконец тяжелая пелена дыма заволокла горизонт, и последний могучий взрыв, докатившись до «Стрелы», заставил затрепетать ее паруса, словно ветер внезапно повернул вспять. Когда облако рассеялось, кругом расстилалась лишь бескрайняя ширь океана, и никто не мог бы указать даже место, где только что покачивалось это прекрасное создание рук человеческих. Те из команды, кто, вооружившись подзорной трубой, взобрался высоко по вантам крейсера, говорили, что различают в волнах одинокую точку, но была ли то шлюпка или просто обломок сгоревшего судна, так и не удалось установить.

С той поры грозное имя Красного Корсара не упоминалось более на морях, и память о нем вытеснили рассказы о новых морских сражениях. Но долго еще коротали моряки ночную вахту, рассказывая бесчисленные истории о дерзких набегах и славных подвигах, якобы совершенных под его командованием. Молва не замедлила приукрасить и извратить эти повести, так что истинный характер и самое имя их героя постепенно смешались с россказнями о жестокостях других пиратов. Да и, кроме того, в западной части континента произошли в скором времени события, гораздо более важные и касающиеся интересов более высоких, нежели легенды о человеке, которые многими почитались ложными и даже невероятными: британские колонии в Северной Америке восстали против королевской власти, и длительная война пришла наконец к счастливому завершению.

Более двадцати лет кануло в быстро текущую реку времени, прежде чем город на острове, где началась наша история, стал свидетелем нового празднества, когда союзники благодаря своему искусству и численному превосходству принудили сдаться храбрейшего из английских генералов. Теперь всем казалось, что война уже выиграна, и добрые горожане, как всегда, не скупились на громкие изъявления радости. К вечеру ликование стихло, и, когда сгустились сумерки, крошечный городок погрузился в привычную провинциальную тишину. Стройный фрегат, стоявший на том самом месте, где мы впервые повстречались с судном Корсара, уже спустил веселые гирлянды пестрых флажков, вывешенных по случаю праздника. Лишь один полосатый флаг, украшенный плеядой ярких, молодых звезд, развевался на его гафеле. И тут на рейде появилось другое судно, меньшего размера, также под дружественным флагом новых Штатов. Был час отлива; ветер стих, и потому судно стало на якорь в проливе между Канноникатом и Родом. Вскоре от него отвалила шлюпка, и шесть гребцов быстро направили ее к берегу. Лодка пристала к дальней и уединенной пристани, и случайный прохожий заметил в ней крытые носилки, возле которых виднелась одинокая фигура женщины. Но, прежде чем заинтересовавшийся прохожий начал делать догадки, весла вскинулись вверх, лодка коснулась причала и носилки, поднятые матросами, уже остановились подле него.

— Прошу вас, — начала незнакомка грустным, робким голосом, — скажите, живет ли здесь, в Ньюпорте, капитан Генри де Лэси, моряк континентального флота?

— Конечно, живет, — ответил пожилой человек, к которому она обратилась. — У него здесь, можно сказать, даже две резиденции: фрегат, что стоит вон там на рейде, такой же его дом, как и здание вон на той горе.

— Вы слишком стары, чтобы служить проводником, но, если ваш внук или какой другой досужий человек укажет нам дорогу, я заплачу ему.

— Благослови вас бог, миледи! — ответил старик, заботливо пряча мелкую монету и искоса взглянув на даму, чтобы удостовериться, не ошибся ли он титулом. — Благослови вас бог, сударыня! Хоть я и вправду стар, потрепан житейскими бурями и немало пережил удивительных приключений на суше и на море, но я с радостью окажу такую ничтожную услугу столь знатной леди. Следуйте за мной, и вы убедитесь, что ваш лоцман неплохо знает свой курс.

И, не дожидаясь ответа, самоуверенный старик повернулся и пошел прочь от пристани. Матросы двинулись за ним, и дама, молчаливая и печальная, пошла рядом с носилками.

— Ежели хотите закусить, — сказал проводник, ткнув пальцем через плечо, — то вон там известная харчевня, моряки когда-то охотно ее посещали. Сосед Джорам и его «Ржавый якорь» в свое время были так же знамениты, как наш самый великий полководец; и, хотя честный Джо давно собрал свою последнюю выручку, дом стоит так же крепко, как в первый день, когда его построили. Бог послал ему праведный конец, и любому слабому душой грешнику отрадно видеть перед собой такой пример.

Из носилок донеслись какие-то невнятные звуки, и старик остановился, но, как он ни старался, ему не удалось ничего разобрать.

— Больной страдает, — заметил он, — но боль телесная, как и все терзания грешной плоти, неизбежно закончится в назначенное время. На своем веку я пережил семь жестоких, кровавых войн и насмотрелся таких ужасов и жестокостей, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Жизнь сурово обошлась с тобой, друг мой, — робко прервала его женщина. — Пусть этот золотой принесет тебе еще хоть несколько хороших дней.

Инвалид, ибо проводник был не только стар, но и хром, с благодарностью принял подаяние и был, видимо, столь поглощен разглядыванием монеты, что прекратил разговор.

В глубоком молчании путешественники подошли наконец к дверям дома, который искали. Проводник громко постучался в дверь, после чего ему было заявлено, что в его услугах больше не нуждаются.

— Я знавал и более трудную службу, — ответил он, — и знаю, что опытный моряк ни за что не отпустит лоцмана, покуда не брошен якорь. А вдруг старая мадам де Лэси в отъезде или сам капитан не…

— Молчи, сейчас мы все узнаем.

Дверь отворилась, и на пороге появился человек со свечой в руке. Правда, швейцар этот на первый взгляд был не особенно приветлив. На всем его облике обозначался отпечаток, который нельзя ни стереть, ни создать искусственно: это был истый сын океана, а деревянная нога, поддерживавшая его крепко сколоченное, сильное тело, служила доказательством того, что он перенес многочисленные опасности. При свете свечи лицо его казалось решительным, суровым и даже свирепым. Впрочем, он сразу узнал проводника и без всяких церемоний спросил о причинах «этого ночного шквала». Но вместо калеки ему ответила женщина, и робкий ее голос мгновенно смягчил сердце морского Цербера [200]:

— Раненый моряк просит гостеприимства и пристанища у товарища по службе. Мы хотели бы повидать капитана Генри де Лэси.

— Что ж, вы бросили лот в нужном месте, сударыня, — ответил матрос, — это вам скажет и мистер Поль от имени своего отца и миледи, своей любезной матушки, не говоря уж о сударыне бабушке, которая, к слову сказать, и сама не новичок в морском деле.

— Конечно! — подтвердил юноша лет семнадцати, с красивым мужественным лицом, одетый в морскую форму, с любопытством выглядывая из-за плеча старого матроса. — Я доложу отцу о гостях, а ты, Ричард, поскорее приготовь им удобную комнату.

Матрос поспешил выполнить приказание, отданное тоном человека, привыкшего командовать и отвечать за свои поступки. Ричард проводил их в небольшую гостиную. Здесь носилки наконец опустили и через несколько минут отослали носильщиков; раненый и дама остались одни, если не считать грубоватого слуги, который, однако, оказал им такой теплый прием. Вскоре двери растворились, и появился уже знакомый нам юноша в сопровождении хозяев дома.

Первым вошел пожилой, но еще статный человек, одетый в морскую форму капитана флота новых Штатов. Годы и лишения посеребрили его голову, но взгляд был ясен и походка тверда. Одна рука висела на перевязи — немое свидетельство недавнего участия в боях, на другую опиралась дама, хотя и немолодая, но до сих пор сохранившая свежий румянец и блеск глаз — главную красоту прекрасного пола. Шествие замыкала еще одна женская фигура; походка ее уже утратила былую легкость, но весь облик был ясен, словно тихий вечер после бурного дня. Все трое любезно приветствовали незнакомку, тактично избегая расспросов о причинах ее визита. Такая учтивость не была излишней, ибо неизвестной даме потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Это слишком очевидно было по той дрожи, которая сотрясала ее хрупкую фигурку; верно, не столько болезни, сколько горе сломило ее. Она рыдала долго и безутешно, словно в комнате не было посторонних, и не пыталась начать разговор, пока дальнейшее молчание не сделалось неловким. На щеках ее горели лихорадочные пятна. Наконец, она вытерла глаза и обратилась к недоумевающим хозяевам дома.

— Наш приезд больше напоминает вторжение, — сказала она, — но тот, чья воля для меня закон, пожелал, чтобы его привезли сюда.

— Для чего? — спросил офицер, заметив, что голос ее прервался.

— Чтобы умереть, — сдавленным шепотом ответила она.

Общее движение выдало изумление слушателей. Хозяин дома встал и, приблизившись к носилкам, осторожно раздвинул шторки и открыл их ранее невидимого обитателя глазам присутствующих. Во взоре, с которым встретился его взгляд, еще теплилось сознание, но смерть уже наложила свою печать на лицо раненого. Здесь, на земле, жили, казалось, одни глаза; и, в то время как тело пригвождено было к ложу бессилием последних минут, эти широко открытые глаза светились, даже сверкали умом и энергией.

— Можем ли мы сделать что-либо для вас? — спросил капитан де Лэси после долгого и тяжкого молчания, когда все стоявшие вокруг с горестью смотрели на мрачную картину прощания человека с жизнью.

Улыбка тронула помертвевшие губы, и на лице выразилась нежность, которая странно и даже пугающе мешалась с глубокой грустью. Он ничего не сказал, но блуждающий взор его, переходя от одного к другому, остановился, словно зачарованный, на чертах старшей из дам.

Она ответила ему таким же пристальным, напряженным взглядом; и столь велико было взаимное тяготение этих двух людей, что его не могли не почувствовать все окружающие.

— Матушка! — с нежностью воскликнул обеспокоенный офицер. — Что вас тревожит?

— Генри… Джертред… — ответила мать, протягивая руки к своим детям и словно ища у них поддержки. — Дети мои! Двери ваши открылись перед тем, кто постучался в них по праву. В те страшные минуты, когда иссякает энергия души и слабость берет над нами верх, в минуты бессилия и телесных немощей с особой силой проступает то, чем одарила нас природа. Я читаю все это в угасающем взоре, в изможденном лице, в котором мало что уцелело, кроме родных черт и фамильного сходства.

— Фамильное сходство? ! — воскликнул де Лэси. — Кем же вам приходится наш гость?

— Он брат мне, — ответила старая леди, роняя голову на грудь, словно это признание причинило ей столь же сильную боль, как и радость.

Незнакомец, слишком ослабевший и взволнованный, чтобы говорить, радостным кивком подтвердил эти слова; он по-прежнему не спускал с нее глаз, точно до последнего дыхания не мог оторваться от ее лица.

— Брат! — с непритворным изумлением повторил де Лэси. — Я знал, что у вас есть брат, но считал, что он умер еще ребенком.

— Я сама долго так думала, хотя страшные подозрения часто терзали меня. Но сейчас нет места сомнениям. Я читаю правду в измученном лице умирающего. Нужда и горести разлучили нас. Каждый, наверно, считал другого умершим.

Слабым наклоном головы раненый снова подтвердил правоту ее слов.

— Теперь тайна раскрыта. Генри, этот незнакомец — твой дядя, мой брат и бывший воспитанник!

— Я желал бы познакомиться с ним при более счастливых обстоятельствах, — ответил офицер с прямотой моряка. — Но я рад видеть его в нашем доме. Нужда, во всяком случае, не разлучит вас больше.

— Вглядитесь, Генри… Джертред, — добавила мать, закрыв глаза рукой, — лицо его должно быть вам знакомо. Неужели в искаженных чертах не узнаете вы того, кого некогда и страшились и любили…

От изумления никто долго не мог произнести ни слова, и все стояли, до боли в глазах вглядываясь в обострившиеся черты. Внезапно глухой звук, вырвавшийся из груди незнакомца, заставил их вздрогнуть; однако тихие, но явственные слова его мгновенно рассеяли сомнения и растерянность.

— Уайлдер, — сказал он, напрягая остаток сил, — я пришел просить вас о последней услуге.

— Капитан Хайдегер! — вскричал офицер.

— Капитан Корсар! — прошептала младшая миссис де Лэси, невольно отступая назад.

— Красный Корсар! — повторил их сын, подвигаясь ближе под влиянием непреодолимого любопытства.

— Попался наконец! — буркнул Фид, ковыляя к носилкам и не выпуская из рук щипцов, которыми ворошил угли в камине, чтобы оправдать свое пребывание в гостиной.

— Я долго скрывался, пряча свое раскаяние и свой позор, — продолжал умирающий, когда умолкли возгласы удивления. — Но война вывела меня из бездействия. Наша страна нуждалась в нас обоих, и оба мы служили ей! Вы служили, как человек, ничем не запятнанный, мое же имя не должно было позорить наше святое дело. Пусть, вспоминая зло, содеянное моей рукой, люди помянут и малую толику добра, что я творил. Прости, сестра… мать моя!

— Да простит тебя бог! — с рыданием воскликнула миссис де Лэси, опускаясь на колени и воздевая руки к небу. — О брат, брат! Ты знаешь, в чем твое спасение и на кого ты должен уповать.

— Если бы я этого не забывал, то сегодня носил бы свое имя с честью… Но… Уайлдер! — добавил он с неожиданной силой. — Уайлдер!

Глаза всех обратились на говорившего. В руке он держал сверток, который до этого служил ему вместо изголовья. Сверхчеловеческим усилием он привстал на носилках и обеими руками поднял и развернул над головой полосатое знамя с многозвездным синим полем, и каждая черточка лица его засветилась страстным восторгом и гордостью, как в дни его былой славы.

— Уайлдер! — с безумным смехом вскричал он. — Мы победили! — Он упал навзничь и остался недвижим; и мрачное оцепенение смерти стерло улыбку восторга с его лица, подобно тому, как тени облаков заслоняют живой блеск смеющегося солнца.

Послесловие

к роману «Мерседес из Кастилии, или Путешествие в Катай»

«Мерседес из Кастилии» относится к «морскому циклу» романов Купера. Собственно говоря, правильнее было бы назвать этот роман не «Мерседес из Кастилии», а «Христофор из Генуи», ибо главный герой романа — Христофор Колумб. Роман «Мерседес из Кастилии» вышел в свет в 1840 году. Дата эта не случайна. Ведь за несколько лет до того, как Купер написал этот роман, «открыт» был... Христофор Колумб.

Мы не оговорились. Великий генуэзец действительно был открыт в первых десятилетиях XIX века.

Разумеется, о Колумбе знал весь свет и в XVI, и в XVII, и в XVIII веках. О нем писались книги, ему воздвигались памятники, но подлинные документы, в которых запечатлена его деятельность, покрывались «хронологической пылью» в архисекретных тайниках испанских архивов. Сменилось десять поколений смотрителей и сто поколений крыс, но и в 1550, и в 1650, и 1750 годах ничто не нарушало могильного безмолвия этих архивов. И лишь в самом конце XVIII века туда проник испанский моряк и историк Мартин Фернандес Наваррете. В 1825 году он опубликовал подлинные документы, относящиеся к путешествиям Колумба. Среди этих документов был договор («капитуляция») Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского с Колумбом, подписанный 17 апреля 1492 года; этим знаменитым договором Колумбу жаловался титул «адмирала и вице-короля всех островов и. материков, которые он... откроет и приобретет... в морях-океанах». Фернандес Наваррете обнародовал один из наиболее ценных «колумбианских» документов — дневник первого плавания, ежедневные записи событий этого исторического путешествия. Дневник этот, правда, писан был не рукой Колумба. То была литературная переработка подлинных его записей. Автором ее был великий гуманист, друг сыновей и внуков Колумба, страстный защитник индейцев Бартоломе Лас Касас (1475—1566).

Скажем в скобках, что основной труд самого Лас Касаса, его «История Индий» (Индиями до XVIII века в Испании называли все земли Нового Света), в котором описывались чудовищные зверства испанских колонизаторов, пролежал в архивах триста двадцать лет и был опубликован только в 1875 году.

В 1826 году в Испании побывал и на месте ознакомился с новооткрытыми материалами знаменитый американский писатель Вашингтон Ирвинг. Спустя два года он издал книгу «История жизни Христофора Колумба». В те же годы в испанские тайные архивы допущен был Уильям Прескотт. Вероятно, мадридские чиновники ехидно посмеивались, выдавая Прескотту пропуск. Прескотт был почти совершенно слеп, а работать в темных и сырых архивах нелегко даже человеку с орлиным зрением.

Но в 1838 году Прескотт выпустил в свет книгу «История царствования Изабеллы и Фердинанда», и тогда испанские власти уяснили истинный смысл поговорки «Хорошо смеется тот, кто смеется последний». Слепой Прескотт перерыл «Гималаи» документов, многие из них собственноручно переписал и сделал новые открытия в архивном царстве.

Поднята была трехвековая целина, обнажились глубокие пласты, о которых ничего до той поры не ведомо было историкам. Легендарный образ Колумба, такой неясный и далекий, внезапно приобрел реальные очертания. Купер с огромным интересом следил за деятельностью «архивных следопытов» и лично знал Ирвинга и Прескотта.

Очевидно, именно Прескотт оказал на Купера решающее влияние. В первых главах романа Купер идет по следам Прескотта: действие романа, посвященного Христофору Колумбу, завязывается на канве сухих фактов, изложенных в «Истории Изабеллы и Фердинанда». А в тех главах, где описываются борьба Колумба за осуществление его проекта и плавание к берегам Нового Света, Купер следует за Ирвингом и Фернандесом Наваррете. И, хотя миновало более ста лет с тех пор, как роман «Мерседес из Кастилии» вышел в свет, он совсем не устарел. Однако «колумбоведение» ушло далеко вперед, и не вина Купера, если некоторые (и порой существенные) факты изложены им неточно или неверно. Невольные отступления от истины мы особо отметили в комментариях к этой книге. А чтобы ввести читателя в атмосферу той эпохи, когда жили и действовали герои «Мерседес из Кастилии», мы совершим небольшую экскурсию в Испанию конца XV века и попутно посетим родину Колумба Геную и королевство Португальское, где зародился его проект плавания в «Катай».

Колумб появляется только в четвертой главе романа. Первые три главы — это своего рода пролог к роману, и действие в этих главах происходит в 1469 году, то есть за двадцать три года до того, когда выходит на сцену великий генуэзец. 1469 год — знаменательная дата в истории Испании. В тот год положено было начало ее объединению: слиянию двух до той поры независимых королевств — Кастилии и Арагона.

Политическая карта Пиренейского полуострова была в ту пору очень пестрой. Кроме больших королевств — Арагона на востоке, Кастилии в центре и Португалии на западе, — существовали еще карликовая держава Наварра в северо-восточной части полуострова и мавританское царство (эмират) Гранада на юго-востоке.

В Кастилии, самом крупном королевстве, король не был хозяином даже в собственном своем дворце. Не только именитые феодальные магнаты, но и захудалые рыцари вели себя как независимые государи.

Примерно такое же положение было и в Арагоне. «Солью земли» магнаты и рыцари стали по очень простой причине.

Восемь веков на Пиренейском полуострове шла непрерывная война. Война эта велась с маврами, потомками арабов и берберов, и называлась реконкистой — «обратным завоеванием». Дело в том, что в начале VIII столетия арабы и берберы покорили всю территорию полуострова. Но уже в ту пору на севере Испании возникли очаги сопротивления завоевателям, и эти очаги, постепенно разрастаясь, дали начало северным испанским королевствам — Кастилии, Арагону, Наварре и Португалии. В XIII веке северяне основательно потеснили мавров: у них остались лишь юго-восточные области Испании.

Реконкиста требовала от северных королевств постоянных и напряженных военных усилий, и естественно, что плоды нелегких побед пожинали знать и рыцарство — сословия, которые возглавляли вооруженную борьбу с маврами. Дворянство захватывало лучшие земли на отвоеванных территориях, получало львиную долю в военной добыче, приобретало различные привилегии и права, действуя при этом рука об руку с церковью, которая также наживалась на войнах реконкисты.

Но в XIV веке путь в Гранаду воинам реконкисты преградили исполинские хребты Сьерра-Невады. Тогда герцоги, графы, маркизы и нетитулованные дворяне повели наступление на крестьянство и богатые города и вступили в борьбу с королевской властью.

Крестьяне — в прошлом рядовые солдаты реконкисты — кровью отвоевали себе в походах на мавров землю и свободу. А теперь рыцари «голубой крови» решили отобрать у них и землю и волю. Особенное усердие в этом проявили арагонские дворяне, которые, однако, посеяв ветер, пожали бурю, ибо довели некоторые области страны, в частности Каталонию, до всенародного восстания. Горожане отсиживались за своими крепкими стенами от рыцарских банд. Королям же приходилось балансировать на острие ножа и только благодаря взаимным усобицам в стане феодалов они удерживались на своих шатких престолах.

В Кастилии в середине XV века всеобщая феодальная анархия достигла апогея. В 1454 году на престол вступил слабый и безвольный король Генрих IV, который вскоре стал марионеткой в руках люто враждующих между собой предводителей феодальных клик и группировок. Этой смутой воспользовалась юная сестра Генриха IV Изабелла. Шаг за шагом, привлекая на свою сторону сильных магнатов, опираясь на боевые ополчения городов, она расчищала себе путь к власти. Огромным ее успехом был удачный брак с наследником арагонского престола Фердинандом. Брачный контракт был подписан в 1469 году, и эта ловкая сделка не только дала Изабелле поддержку извне: брачный союз скрепил узы, связывающие обе пиренейские державы, и наметил путь к их дальнейшему сближению.

После смерти Генриха IV Изабелла захватила кастильский престол, а когда Фердинанд унаследовал арагонскую корону, Кастилия и Арагон объединились, и возникла могущественная испанская держава.

Изабелла и Фердинанд в ожесточенной борьбе обуздали своевольную знать, разогнали дворянские банды, разрушили десятки замков — гнезда постоянной смуты. Разрозненным силам феодалов противопоставлена была объединенная сила кастильских городов. Войска союза городов — Святой Германдады — беспощадно подавляли все вспышки феодальной анархии, а судьи Святой Германдады вешали смутьянов на месте.

Захваченные в годину раздоров земли были отняты у дворян, покончено было со многими привилегиями знати. Создан был действенный аппарат управления, целиком подчиненный короне. Одновременно Изабелла и Фердинанд объявили войну Гранаде; в последние битвы реконкисты вовлечено было буйное и скудное достатком рыцарство, и таким образом этот опасный горючий материал был использован с выгодой для королевской власти.

В ноябре 1491 года сопротивление защитников Гранады было сломлено, и 2 января 1492 года пал последний мавританский оплот на испанской земле.

Но, объединяя Испанию и выжигая очаги феодальной анархии, Изабелла и Фердинанд одновременно сеяли семена, которые давали ядовитые и гибельные всходы. В эти годы в Испании была создана инквизиция, жертвой которой стали десятки тысяч ни в чем не повинных людей. С бешеным изуверством Изабелла преследовала евреев и мавров; этих «врагов католической веры» не спасало даже крещение: мориски и мараны — не по своей воле обращенные в христианство мавры и евреи — отдавались под опеку инквизиции, которая отправляла на костер «новых христиан», чтобы «спасти их души», на самом же деле — чтобы овладеть их домами, землями и имуществом.

В 1492 году король и королева изгнали из Испании всех евреев, предварительно ограбив их до нитки. Печальная участь постигла и гранадских мавров, которым при капитуляции Гранады клятвенно обещаны были свобода и неприкосновенность. Все эти торжественные клятвы были вскоре нарушены, началось массовое насильственное крещейие мавров, и инквизиция стала править в гранадских землях свою кровавую тризну.

Изуверство сочеталось с трезвым расчетом. Изабелла и Фердинанд сочли за благо присвоить себе богатства «иноверцев» (а на долю мавров, евреев и новообращенных приходилось около четверти всех доходов страны). Королевская казна обогатилась, но пагубные последствия этой политики сказались уже при ближайших преемниках Изабеллы и Фердинанда, а сто лет спустя Испания с ее всесильной инквизицией, двухсоттысячной армией попов и монахов, разоренными городами, темным, забитым деревенским людом и полчищами нищих на всех больших дорогах и папертях утратила свое былое величие и вошла в длительную полосу упадка.

Отметим, кстати, что Купер, следуя примеру современных ему историков, идеализирует Изабеллу, придавая ей черты доброй и мудрой правительницы. Ради выгоды Изабелла была готова на любое вероломство и на любую жестокость. Ее радовали стоны людей, сжигаемых на торжественных аутодафе, она приказывала нещадно пытать упорствующих «еретиков», горой стояла за кровавого изувера, главного инквизитора Испании Торквемаду, поощряла гнусную систему всеобщего доносительства и всеобщей слежки.

Маркс недаром называл Изабеллу «ханжой» и «католической скотиной». Благочестивые мины и елейные слова прикрывали ее далеко не благородные поступки и действия.

Колумбу, который подарил ей земли Нового Света, она отплатила черной неблагодарностью, и отнюдь не из «женского» непостоянства. Каждый ее шаг заранее был обдуман и рассчитан...

Колумба мы первый раз видим в романе в лагере Санта-Фе — военном городке, основанном у стен осажденной Гранады. Но в Санта-Фе Колумб пришел долгими и извилистыми путями. Он родился в 1451 году в Генуе, в семье бедного ткача. Неизвестно, где и когда он получил образование и изучил хитрую морскую науку. В 1474 году он побывал на берегах Греции, во флотилии, снаряженной генуэзским торговым домом «Негро и Чентурионе». Эта же фирма направила Колумба в Португалию.

В XV веке Португалия была великой морской державой. Из ее гаваней выходили к западным берегам Африки мореплаватели, которые шаг за шагом прокладывали морской путь в Индию. Португальцы были хозяевами Атлантики, они владели Азорскими островами и Мадейрой.

В 1479 году Колумб женился на дочери правителя острова Порту-Санту. Естественно, что после этого Колумб получил доступ к бумагам тестя, а в бумагах этих содержалось немало интересного. Ведь Порту-Санту лежал на перекрестке больших морских дорог, и в местных канцеляриях скопилось немало донесений португальских моряков обо всем, что довелось встретить в дальних путешествиях.

И в 1484 году Колумб предложил португальскому королю Жуану II проект экспедиции, которая должна была пересечь Западный океан (Атлантику) и дойти до берегов Азии. При этом Колумб был убежден, что путь туда через Западный океан не такой уж долгий. Иначе думать он не мог. В то время все географические представления основывались на воззрениях древнегреческого ученого Клавдия Птолемея, а Птолемей и все его средневековые комментаторы считали, что океан, отделяющий западные берега Европы от восточных берегов Азии, не так уж широк. Оценки приводились разные, но все географы XV века ошибались по крайней мере вдвое, и при этом не в большую, а в меньшую сторону.

Что же влекло Колумба и его современников к азиатским берегам? В XIII и XIV веках на Дальнем Востоке побывало немало европейских путешественников. Добирались они туда караванными путями, через низовые южнорусские земли или через Среднюю Азию. Самый прославленный из них — венецианец Марко Поло — оставил описание далеких азиатских стран и, в частности, Катая (северной части современного Китая). Не очень погрешив против истины, Марко Поло описал Катай и другие восточные страны как богатейшие на свете земли.

Несметные богатства Востока возбуждали жгучий интерес в Европе. Европа того времени была феодальной, но «до какой степени в конце XV столетия деньги подкопали и разъели внутри феодализм, ясно видно по той жажде золота, которая в эту эпоху овладела Западной Европой; золото искали португальцы на африканском берегу, в Индии, на всем Дальнем Востоке; золото было тем магическим словом, которое гнало испанцев через Атлантический океан; золото — вот чего первым делом требовал белый, как только он ступал на вновь открытый берег», так писал Энгельс[201].

Попасть в Индию и Катай теми путями, которыми ходил туда Марко Поло, в XV веке было уже очень трудно. Поэтому, казалось бы, проект Колумба, в котором он предлагал плыть к Азии через Западный океан, должен был заинтересовать португальского короля Жуана II, однако тот не проявил интереса к заманчивым предложениям генуэзского мореплавателя.

К этому времени умерла жена Колумба, его уже ничто больше не связывало с Португалией, и в 1485 году он переселился в Кастилию.

Он нашел пристанище во францисканском монастыре Рабида близ города Палоса, того самого Палоса, откуда семь лет спустя он отправился в свое первое плавание к Новому Свету. Настоятель монастыря Хуан Перес и кустодий (хранитель) севильской провинции Францисканского ордена Антонио Морачена, часто посещавший Рабиду, заинтересовались проектом Колумба. Они связали Колумба с богатейшими магнатами, которые сообщили о проекте Колумба королеве Кастилии — Изабелле. Изабелла не слишком заинтересовалась проектом и передала его на рассмотрение особой комиссии.

Комиссия не торопилась выносить решение и через четыре года отвергла проект Колумба. Война с маврами продолжалась, все помыслы королевы, короля и приближенных были заняты гранадскими делами, и предложения полунищего иноземца не могли увлечь ни королевскую чету, ни экспертов, которым поручено было рассмотреть странный проект плавания в Западный океан. Но Колумб продолжал добиваться своего, и ему помогали Хуан Перес и Антонио Морачена, имевшие связи с купцами и банкирами Севильи — главного торгового центра Кастилии. Кое-кто из севильских толстосумов проявил интерес к проекту Колумба. Они прикинули те барыши, которые сможет дать экспедиция Колумба в случае успешного ее завершения, и решили, что игра стоит свеч.

Колумба познакомили с очень влиятельными лицами, которые ведали финансовыми делами короны. То были «главный счетовод» Кастилии Алонсо Кинтанилья, управитель дворцовой палаты Арагонского королевства Луис Сантанхель и казначей Рафаэль Санчес. Кинтанилья, Сантанхель и Санчес сыграли решающую роль в деле Колумба. Им немалую помощь оказала Беатриса де Бобадилья, близкая подруга Изабеллы.

Эти высокие покровители вызвали Колумба в военный лагерь Санта-Фе, куда он и явился в ноябре 1491 года. Теперь момент для ведения решающих переговоров с Изабеллой и Фердинандом был куда более благоприятным, чем в 1486 году. Осада Гранады подходила к концу, настроение при дворе было бодрое и финансы Испании не были в таком печальном состоянии, как пять лет назад. И после еще одной неудачной попытки Колумбу удалось наконец склонить на свою сторону испанских правителей: 17 апреля 1492 года король и королева подписали с ним договор.

События первого плавания Колумба подробно описаны в романе в точном соответствии с его дневником. Но, поскольку Купер завершает повествование о событиях задолго до печальной кончины Колумба, мы скажем о дальнейшей судьбе великого мореплавателя.

В 1493 году он с флотилией из семнадцати кораблей вышел во второе свое плавание, открыл по пути Малые Антильские острова и благополучно прибыл на Эспаньолу в качестве адмирала, вице-короля и правителя всех новооткрытых земель; В первом плавании Колумба сопровождало девяносто человек, во втором — полторы тысячи.

Участники новой экспедиции отправились на край света не ради открытия неведомых земель. Их единственной целью была быстрая нажива. Будучи рыцарями, а следовательно, людьми «голубой крови», они считали зазорным пахать землю, рубить лес и строить жилища. Эспаньолу населяли мирные индейцы, у которых не было иного оружия, кроме тростниковых копий, луков и стрел. Алчные рыцари наживы сразу же ринулись в глубь страны, разоряя и опустошая индейские селения. Началась истребительная война. Индейцев убивали, жгли на кострах, травили собаками, пленников обращали в рабство и заставляли работать на полях и в рудниках.

С Колумбом испанские колонисты почти совершенно не считались, и положение его день ото дня становилось все хуже и хуже еще и потому, что Изабелла и Фердинанд, оценив выгоды новооткрытых земель, решили, что нет никакого смысла делиться барышами с тем, кто им эти земли преподнес.

Колумб, управляя Эспаньолой, мыслями был не на этом острове. Он во что бы то ни стало желал отыскать восточные берега Азиатского материка и с этой целью совершил плавание на запад от Эспаньолы; он открыл остров Ямайку и прошел вдоль южных берегов Кубы, но до Катая не дошел.

В 1495 году он предпринял «завоевание» Эспаньолы, то есть покорение внутренних областей острова. Пока он воевал против беззащитных индейцев, Изабелла, нарушив «капитуляцию», заключенную с Колумбом в 1492 году, разрешила всем, кто того пожелает, снаряжать корабли для новых заморских открытий. Колумб, крайне обеспокоенный этим, вернулся в Испанию. Здесь он снарядил свою третью экспедицию, снова совершил.плавание через Атлантику, открыл в 1498 году северные берега Южной Америки и затем направился на Эспаньолу. За годы его отсутствия испанские колонисты превратили остров в сущий ад. Везде шла травля индейцев. Спутник Колумба по первому плаванию, Франсиско Ролдан, поднял мятеж против «адмирала и вице-короля», на острове уже истребили около половины местного населения (вероятно, около ста тысяч человек). Колумбу удалось погасить мятеж, но для этого он должен был раздать колонистам большие наделы и прикрепить к этим наделам оставшихся в живых индейцев. Тревожные события на Эспаньоле дали Изабелле повод для расправы с Колумбом. Она послала за океан своего ревизора, Франсиско Бобадилью, который, прибыв на Эспаньолу, сместил Колумба и в цепях отправил его в Испанию. Правда, Изабелла освободила Колумба, но совершенно отстранила его от управления новооткрытыми землями.

В 1502 году Колумб отправился в четвертое и последнее свое плавание, в котором открыл восточные берега Центральной Америки. В Испанию он возвратился тяжело больной, измученный злоключениями последних лет. Тщетно пытался он восстановить свои права. Королева уже умерла, а от Фердинанда он решительно ничего не мог добиться. В мае 1506 года великий мореплаватель умер в Вальядолиде.

До последних своих дней он был убежден, что открытые им земли лежат в Восточной Азии.

***

Колумб был сыном своего века, жестокого и темного. Правда, в XV столетии в Европе уже вспыхнули яркие зарницы Возрождения, и своими открытиями Колумб способствовал подрыву всей системы средневекового мировоззрения, раздвинув рубежи земного мира, но, опрокидывая освященные церковным авторитетом птолемеевские схемы, Колумб верил и церкви и Птолемею. Фактам вопреки, он стремился доказать, что новооткрытые земли — это неотъемлемая часть Азии, что Атлантический океан — это единственная водная преграда на пути из Европы в Катай.

Как человек св.оего времени, он прежде всего искал на берегах этого лже-Катая золото. Неподдельным пафосом дышат строки его письма королю и королеве, которое он написал в последнем своем путешествии: «Золото — это совершенство. Золото создает сокровища, и тот, кто владеет им, может совершить все, что пожелает, и способен даже вводить души в рай».

Трагедия Колумба заключалась в том, что он указал путь к богатствам Нового Света своим современникам, которые вырвали у него ключи от этой грандиозной сокровищницы и превратили в ад земной новооткрытые земли. В романе Купера изображен Колумб - искатель, человек великой мечты. Купер не скрывает, что Колумб ищет не только путь в Катай, но и богатства Катая. И все же куперовский Колумб покоряет нас своим несгибаемым мужеством, безграничной стойкостью, вдохновенной решимостью.

Он преодолевает бесчисленные препятствия, которые воздвигают на его пути бездушные чиновники и «ученые» мракобесы, он сохраняет волю к борьбе в час самых горьких неудач и самых жестоких испытаний. Он находит путь к сердцам Санчо Мундо и Пене, простых и смелых людей, которые становятся его соратниками. Правдив ли этот образ? Бесспорно. Но не всю правду о Колумбе сказал автор «Мерседес из Кастилии». Быть может, это объясняется тем,что с Колумбом он рас.стался преждевременно, в тот момент, когда великий мореплаватель отправился с ордой рыцарей наживы в свое второе плавание.

Заканчивая «Мерседес из Кастилии» событиями 1493 года, Купер ни слова не говорит ни о цепях, в которых Бобадилья отправил Колумба в Испанию, ни о горькой кончине великого мореплавателя. Но историю великого искателя досказывают последние его письма и первые хроники века завоевания, опустошения и ограбления Нового Света.

Я. Свет

«Красный Корсар» и его место среди морских романов Купера

15 октября 1806 года погожим осенним утром из Нью-Йоркской гавани отплывало торговое судно «Стирлинг», держа курс к берегам Англии.

Среди матросов, собравшихся на палубе, чтобы проститься с землей, можно было заметить высокого, хорошо сложенного юношу, почти мальчика, с умным выпуклым лбом и задумчивыми серыми глазами. Это был Джеймс Купер, двенадцатый из тринадцати детей судьи Уильяма Купера, одного из самых богатых людей штата Нью-Йорк.

После того как за шалости он был исключен из Йельского колледжа, на семейном совете решено было отправить юношу матросом в дальнее плавание.

И вот он уходит в свой первый рейс. Ему предстояло увидеть многое — хмурый Лондон и знойные берега Испании, гранитные заставы Гибралтара и лазурь Средиземного моря. У берегов Португалии судно с трудом избежало стычки с пиратами, а потом матросам довелось столкнуться с не менее опасным врагом — вербовщиками, насильно набиравшими рекрутов на английские суда.

Джеймс прослужил во флоте три года, сначала на море, затем на Великих озерах. Он стал настоящим моряком и, по воспоминаниям близких, на всю жизнь сохранил облик «морского волка», энергичного, храброго, с резким и прямым характером.

Но именно первое плавание было самым удивительным в жизни будущего писателя; оно оставило глубокий след в его памяти и воображении и принесло материал для будущих романов. Море осталось для Купера символом мужества, воли и борьбы сильных духом.

В своем творчестве Купер снова и снова возвращался к морю и морякам. Написал «Историю американского флота»; в разное время создал больше дюжины морских романов; лучшие из них: «Лоцман» (1823), «Красный Корсар» (1827) и «Морская волшебница» (1830) — романы, в которых образ моряка оказался неразрывно связанным с борьбой американского народа за свою независимость.

Купер был в числе тех первых писателей Америки, которые живо интересовались историей своей страны. А здесь главное место принадлежало Войне за независимость. И писатель, выросший в атмосфере воспоминаний о недавних битвах, естественно должен был сделать события 1776—1783 гг. одной из центральных тем своих произведений. Он и дотел это сделать в целой серии романов о войне, но замысел так й остался неосуществленным: слишком сильным оказалось разочарование в итогах войны, и это наложило отпечаток на все его творчество.

Может быть, именно поэтому Купер нигде — если не считать романа «Шпион» — не воссоздал эпоху Войны за независимость (хотя бы так, как описал быт первых пионеров-переселенцев). Писатель словно чувствовал противоречие мечты и действительности и, хотя не сомневался в том, что освободительная война справедлива, сумел прославить ее лишь в отвлеченной, романтической форме. Подлинным памятником борьбе за независимость были его первые три морских романа.

Здесь в образах мужественных людей, закаленных вечным единоборством с неукротимой стихией, писатель опоэтизировал борьбу за свободу против тирании. Так возник в его творчестве совершенно новый литературный жанр — романтический морской роман, герой которого, пират и контрабандист, бросает вызов военному флоту английского короля.

***

По словам самого писателя, мысль об историческом морском романе подал ему В. Скотт своим «Пиратом». Одновременно на молодого писателя оказали влияние романтические поэмы Байрона, замечательного английского поэта и непримиримого борца против всякой тирании.

Грандиозный образ океана (у Байрона символ прекрасной природы, свободной от насилия и деспотизма) и фигура благородного разбойника, мстящего за несправедливость, — вот что воспринял Купер у Байрона. Именно такого героя и поставил он в центре своего романа.

Но заимствованный образ наполнился у Купера более конкретным историческим содержанием, причем в выборе общественного типа и обстановки Купер, как всегда, проявил подлинное историческое чутье. Корсар совершает свои подвиги за полтора десятка лет до войны американцев за независимость. Писатель показывает, как зрели освободительные стремления в американских колониях.

Англия жестоко эксплуатировала свои заокеанские владения и всеми средствами стремилась приостановить рост экономической независимости колоний. Американцам запрещалось развивать промышленность, которая могла конкурировать с английской, они не смели производить сталь и железо, торговать шерстяными изделиями, свободно ввозить и вывозить товары.

Но, несмотря на колониальный гнет, страна все более развивалась экономически. Еще в 1748 году один шведский путешественник, Петр Кальм, побывавший в Америке, писал, что «английские колонии… так увеличились в богатстве и населении, что скоро будут соперничать с Англией».

Суровые предписания короля и парламента постоянно нарушались; особенно процветала контрабандная торговля, и американские купцы-полупираты дерзко бороздили воды, несмотря на самые крутые меры, которые принимала «владычица морей», чтобы сохранить свое господство на морских рынках.

С начала 60-х годов XIX века были введены новые налоги и изданы законы, которые ущемляли политические и экономические права колоний. Страна ответила массовым неповиновением. Прокатилась волна манифестаций и митингов. Народное движение протеста возглавили общества и клубы; из них самыми активными были «Сыны свободы»; они вели боевую агитацию против политики англичан, сопротивлялись действиям властей, нападали на таможенников и королевских судей.

Потребовалось более десяти лет, чтобы американцы взялись за оружие, но первые ростки освободительного движения появились в конце 50-х — начале 60-х годов.

В это время и развертывается действие романа Купера «Красный Корсар».

Писатель выбирает своего героя среди тех американских приватиров, которые, борясь за право свободной торговли и рискуя жизнью, нарушали драконовские законы английского короля.

«Приватиры этой части света, — пишет сам Купер, — принимали самое деятельное участие в колониальных распрях; они отличались тягой к порядку и рыцарственностью, которой трудно было ждать от профессиональных авантюристов, сражающихся за такую недостойную, даже презренную цель, как нажива. Но особое положение Америки вынуждало пускаться в эти сомнительные предприятия людей более высокого происхождения, нежели европейские пираты».

Конечно, Купер оправдывает американских пиратов подчиненным положением страны и стремится приписать им даже рыцарский дух, но факт тот, что писатель нашел реально существовавший общественный тип. Его пират действительно мог быть как бы предвестником войны за независимость колоний.

Роман начинается с праздника по случаю победы над французами. Несмотря на тупость генералов, британское оружие восторжествовало. Американские колонии, участвовавшие в этой войне на стороне Англии, тоже празднуют победу. Все ликуют и рукоплещут. И на фоне внешне слепой преданности королю Купер рисует образ Корсара — отщепенца, мечтателя, который чувствует необходимость отстаивать национальную свободу. В отчаянии от того, что соотечественники даже не помышляют об избавлении от тирании, он в одиночку ведет свою войну за независимость.

Романтичен его облик, недостижимыми кажутся его вольнолюбивые идеалы, никто из окружающих их не разделяет, но мечта о свободе подсказана самой историей; вот почему, наверно, так убедителен образ Корсара.

Команда его корабля состоит из сброда со всей Европы. По их воле от должен атаковать любые суда, но сам счастлив только тогда, когда своей рукой сбрасывает в воду флаг Англии. Ему важнее унизить клевретов английского короля, нежели добраться до его казны. И, победив королевский фрегат, он гордо топчет ненавистную эмблему тирании. Мечта о независимой Америке воплощена в страстном желании Корсара иметь собственный флаг. Пока не свободна его страна, нет ему покоя. Остальные герои романа такие же — одинокие и неприкаянные. Корсар мечтает о национальной независимости, Уайлдер ищет семью, миссис Уиллис тоскует по сыну. В конце романа все они освобождаются от чувства одиночества и бездомности. Но главную победу символизирует флаг, который с гордостью поднимает умирающий Корсар.

Образ Корсара двойствен. Купер-патриот восхищается его благородством, бескорыстием, жаждой свободы; Купер-благонамеренный буржуа — побаивается греховности Корсара перед богом и, главное, беззаконности его действий. «Трудно поддерживать порядок, не основанный на законной власти», — рассуждает автор.

Купер сочувствовал простым людям, остро ощущал враждебность человеку волчьих законов буржуазного общества, но сам он был крупным землевладельцем и благонамеренным гражданином. Не. случайно его Корсар, первым восставший против англичан, не считает себя достойным открыто участвовать в войне за независимость.

Но правда искусства сильнее авторской ограниченности. И Корсар остается в памяти читателя героическим поборником свободы. Весь облик его дополняется замечательным образом моря, с которым он составляет как бы единое целое. Океан занимает в романе такое большое место, что подчас вытесняет человеческие фигуры. Тем, кто только что прочитал роман, нет нужды напоминать о том бесконечном разнообразии, с каким описано море на страницах книги. В разное время дни и ночи, при различном освещении, то грозное и бурное, то безмятежно спокойное, оно присутствует с первой до последней страницы романа. И океан не только фон, не только эмоциональный ключ к настроению героя. Море — не просто зеркало смятения, одиночества, суровой решимости Корсара.

Точно так же, как лесные дебри в романах о Кожаном Чулке, море — пристанище гонимых, убежище от стеснительных общественных уз. Корсар говорит, что он «рожден морской стихией». Уайлдер не помнит иного дома, кроме корабля. Для них обоих покинуть море — значит перестать дышать. Только здесь они счастливы по-настоящему, земля не привлекает их.

Но если океан уносит Корсара от его врагов, то он же и свирепый противник, который каждый миг грозит моряку, каждое мгновение испытывает его волю и характер. И истинный герой тот, кто чувствует себя хозяином океана, кто не подчиняется ему.

Корсар много раз выводит свой корабль невредимым из бурь и сражений. Это искусство — доказательство силы и духовной красоты героев. И воплощением этих качеств становится корабль — первый помощник моряка в борьбе. Они неотделимы друг от друга. Грациозный, стремительный, послушный воле капитана, корабль часто сравнивается Купером с играющим дельфином, с птицей, с прекрасной женщиной. Это придает кораблю обаяние живого существа. И если бурное море — противник грозный и могучий, то моряк и его корабль, словно одушевленные единой целью, встречают смело вызов океана.

Рядом с благородным преступником Купер рисует комические типы благородных моряков. Речь идет не о пиратах, которых Купер вовсе не идеализирует, показывая их страсть к наживе, а о неразлучной паре друзей и воспитателей Уайлдера — Ричарде Фиде и Сципионе.

Образ моряка-краснобая, который к месту и не к месту вставляет морские словечки, не был нов в литературе. Он восходит еще к смешным чудакам английских писателей XVIII века. Ричард Фид был бы малоинтересен сам по себе, если бы не его друг негр, с которым он более двух десятков лет бороздит все моря и океаны.

Образ Сципиона бросает новый свет на традиционный, тип брюзгливого добряка и придает особое значение воркотне матроса.

Фид вечно спорит с другом, придирается к нему и неизменно сохраняет вид крайнего превосходства. Но все это кажущееся. Под оболочкой грубости, невежества и хвастовства скрывается нежная любовь к негру и уважение едва ли не большее, чем к «мистеру Гарри». Потешаясь, над Сципионом, Фид на самом деле считает его самым умным и благородным, болеет душой за унижения, которые терпит негр из-за своей черной кожи, и уверен, что кристальная чистота Сципиона делает его подлинно «белым». Именно благодаря Фиду мы и узнаем истинную цену высоким душевным качествам Сципиона.

Негр — оригинальное создание Купера. Он немногословен, и шумный, хвастливый товарищ часто берет над ним верх, но у читателя нет никаких сомнений, что прав-то всегда Сципион, что он умнее, искуснее и благороднее своего товарища. Он бескорыстен, в то время как Фид не упустит случая получить подачку. Глубоко драматичны эпизоды, когда этот человек, знающий, умный, должен покорно замолкать в спорах с белыми, отлично помня, что с его цветом кожи ему никогда не доказать свою правоту. Сципион резко отличается от традиционных образов негров в литературе Америки того времени, в том числе и от негра-слуги в романе Купера «Шпион». И такой силой и благородством наделил писатель своего героя, что сцена его смерти (чисто служебная, так как позволяет обнаружить ошейник, нужный для узнавания Уайлдера матерью) приобретает значительность и становится одной из центральных и самых сильных в романе. Точно так же- как в фигурах индейцев Купер первый подчеркнул благородство, человеческое достоинство и трагизм их участи, так в лице Сципиона он без малейшего оттенка снисходительности, с глубоким уважением сумел нарисовать чудесный образ настоящего человека, которого звериные законы классового общества лишили возможности занять подобающее ему место.

***

Смерть Сципиона и невозможность для Корсара воспользоваться той самой свободой, ради которой он отдал свою жизнь, придает всей книге трагический оттенок, несмотря на то что независимость завоевана. Этот трагизм ощущается и в последнем морском романе 20-х годов — «Морской волшебнице», в конце которого борьба за свободу приобретает характер утраченного идеала.

Не имеет значения, что время действия отнесено в те далекие времена, когда Нью-Йорк только что перестал быть Новым Амстердамом и ни о каком политическом отделении от Англии никто и не помышлял.

Стремление контрабандиста Бороздящего Океаны вырваться из гавани, освободиться от произвола английских властей, его любовь к свободе — ие что иное, как предвестие той жажды политической независимости, которая сжигала Корсара. Ни в одном романе не было такого резкого противопоставления безвестного героя чванливому английскому аристократу. Англичане — вот «истинные пираты, захватившие в свои руки власть», — говорит Тиллер. Действительно, губернатор Корнбери из-за денег готов на любую подлость, вплоть до измены своему долгу.

В то же время сплоченность, дружба и красота царят на борту «Волшебницы». Ее матросы ничем не напоминают свирепых жадных пиратов, которых держит в узде Корсар. Нигде еще с такой ясностью не выступала мысль Купера, что далекая от условностей и несправедливых законов жизнь на море способствует свободной игре человеческих чувств, делает естественными проявления благородства, ума, силы воли и духовной красоты. Бригантина становится как бы символом бегства от угнетения, которое царит в буржуазном обществе. Возлюбленная контрабандиста, Эудора, отказывается от всех земных благ ради свободной жизни на море. Только здесь господствуют истинная любовь и верность.

Команда «Волшебницы» — это содружество счастливых людей, сынов свободной стихии, волны которой рассекает их волшебный корабль. Волшебный... Видно, без волшебства в то время уже не мыслил писатель осуществления идеи свободной, радостной жизни. Задуманная историческая повесть об «истоках нации» превратилась всего лишь в романтическую идиллию, окутанную дымкой сверхъестественного, которая придает всей книге сказочный, несбыточный характер. И элегический ее конец — это, может быть, выражение тоски о несбыточности мечты, какой стала для ее автора борьба за свободу и справедливость на фоне современной ему буржуазной действительности.

После «Морской волшебницы» Купер больше не напишет о море романтических поэм в прозе. Когда в 1838 году он снова возвратится к морской теме, это будет реалистическая повесть «На суше и на море», куда войдет много личных воспоминаний о его первом плавании и где ремесло моряка и тяготы морской жизни выступят во всей своей суровой неприглядности.

Морская тема как воплощение мечты о свободе и справедливости исчерпала себя в творчестве писателя.

С. Майзельс

1

Сид Руис Диас Кампеадор — кастильский рыцарь, прославившийся в битвах с маврами во второй половине XI века. За свои подвиги был прозван Сидом Кампеадором, то есть Воителем. Подвиги Сида воспеты в многочисленных народных преданиях.

2

Хёманс Фелиция Доротея (1793—1835) — английская поэтесса. Все стихотворные эпиграфы — в переводе Ф. Мендельсона.

3

Лесаж Ален Рене (1668 — 17471 — французский писатель, автор романов "Хромой бес» и «Приключения Жиля Блаза из Сантильяны». Действие последнего происходит в Испании.

4

"… автора, вдохновившего Лесажа» — имеется в виду испанский писатель Матео Алеман (1548 — 1609), оставивший "Жизнеописание плута Гусмана де Альфараче».

5

Сарагоса — в 27 году н. э. римский император Август основал на месте древнего поселения колонию Цезаря Августа; от латинского Caesaraugusta и произошло современное название города, жители которого в 1809 году мужественно защищались против войск Наполеона, на что и намекает автор.

6

Энрикес, или генрихи, — золотые монеты, которые чеканились не в Арагоне, а в Кастилии и назывались так по имени кастильского короля Генриха IV (1454 — 1474).

7

Леон — до XIII века самостоятельное королевство на северо-западе Испании;с начала XIII века вошло в состав Кастилии.

8

Бургос — древняя столица Кастильского королевства.

9

Добла — золотая монета, по весу равная генриху.

10

Гусман, Мендоса — фамилии крупнейших кастильских феодалов, могущество и богатство которых соперничало с королевским.

11

До 1517 года короли Испании титуловались не «величеством», а «высочеством».

12

Вордсворт Уильям (1770 — 1850) — английский поэт, современник Байрона.

13

Карл V — внук Фердинанда и Изабеллы, король Испании (1516 — 1556) и германский император.

14

Магистр ордена Калатравы. — В войнах с маврами в Кастилии возникло несколько духовно-рыцарских орденов, обладавших огромными богатствами. Одним из самых могущественных был орден Калатравы, во главе которого стоял магистр Педро Хирон. брат фаворита Генриха IV— Хуана Пачеко.

15

Рикардо Глостерский — герцог Глостер, позднее английский король Ричард III (1438-1485); он был от рождения горбат, на что и намекает Беатриса.

16

Фердинанд носил титул короля Сицилии, хотя фактически этим островом правил его отец, Хуан II, арагонский король.

17

Адрес де Кабрера маркиз де Мойя и его будущая жена Беатриса были надежными помощниками Изабеллы в ее борьбе за престол.

18

Великий кардинал — Педро Гонсалес де Мендоса, архиепископ Толедский, один из вдохновителей войны против мавров.

19

Альгамбра — крепость и замок на скале в Гранаде.

20

Марко Поло (1254 — 1324) — венецианский купец, первым из европейцев посетивший Китай и ряд других азиатских стран. Марко Поло называл Северный Китай — Катаем, а Японию — островом Сипанго.

21

Алонсо де Охеда (1465 — 1515) — кастильский рыцарь; в 1493 году со второй экспедицией Колумба прибыл на Эспаньолу, где возглавил кампанию по истреблению беззащитных индейцев.

22

Алонсо де Кинтанилья — фактический министр финансов Изабеллы и Фердинанда, один из наиболее верных сторонников Колумба.

23

Абенсеррахи — эмиры из династии, основанной Юсуфом ибн Насером в XIII веке, и владевшие Гранадой до 1492 года.

24

Мориски — мавры, насильственно обращенные в христианство.

25

Изабелла, когда это было ей выгодно, всегда отступалась от данного ею слова. Об этом свидетельствует и история с гранадскими маврами, которые подверглись неслыханным преследованиям, хотя Изабелла клятвенно обещала ни в чем не притеснять их, и ее взаимоотношения с Колумбом, которого она лишила всех привилегий и прав после того, как он совершил самые важные свои открытия.

26

Даниэль Сэмуэл (1562 — 1619) — английский поэт и драматург, автор поэмы о войне «Алой и Белой розы» и цикла сонетов.

27

Легенда о пресвитере Иоанне, чьи владения якобы расположены где-то на границах Китая, имела в Европе широкое хождение с середины XII века.

28

Речь идет о знаменитом путешественнике Марко Поло и его отце Никколо Поло.

29

Мур Томас (1779 — 1852) — ирландский поэт.

30

Луис де Сантанхель — управитель дворцовой палаты Арагонского королевства, ведал всеми хозяйственными и финансовыми делами королевства Сантанхель изыскал средства для снаряжения экспедиции Колумба, ссудив королевскую казну суммами из церковных сборов и взятыми в долг у банкиров.

31

Уилсон Джон (1785 — 1854) — шотландский поэт.

32

Великий хан — так Марко Поло называл потомка Чингис-хана — Хубилая, который с 1259 по 1294 год правил Китаем.

33

Хуан де Пеньялоса был прислан в Палос, чтобы ускорить снаряжение экспедиции, но он ничего не добился. Отчасти в этом виноваты были Изабелла и Фердинанд, которые всякий раз назначали невыполнимые сроки для завершения всех подготовительных работ.

34

Мартин Алонсо Пинсон — уроженец и житель Полоса, сведущий моряк; во многом содействовал успешной подготовке экспедиции. Он и его младший брат, Винсенте Яньес Пинсон, усиленно вербовали матросов и принимали участие в снаряжении кораблей.

35

Лига (сухопутная) равна 4, 83 километра.

36

Лига (морская) равна 3 морским милям, или 5, 56 километра.

37

Дон Луис перечисляет здесь различные типы парусных судов времен Колумба.

38

На кораблях флотилии Колумба, помимо капитанов, командные обязанности выполняли «маэстро» и кормчие, которые определяли курс корабля и прокладывали его на карте. Колумб, Мартин Алонсо Пинсон и его брат Висенте Яньес Пинсон были соответственно капитанами «Санта-Марии», «Пинты» и «Ниньи». Кормчими были: на «Санта-Марии» — Пералонсо (или Педро Алонсо) Ниньо, на «Пинте» — галисийский моряк Гарсиа Сармьенто, на «Нинье» — Санчо Руис де Гама. Франсиско (а не Бартоломе) Ролдан был, очевидно, помощником кормчего на «Санта-Марии». Впоследствии Ролдан стал злейшим врагом Колумба и причинил адмиралу немало неприятностей.

39

Альгвасил — полицейский чин в Испании.

40

Полубак — надстройка на носовой палубе, то есть на баке.

41

«Кораблем» в XIX веке называли суда, имевшие три мачты с прямыми (четырехугольными, устанавливавшимися поперек судна) парусами.

42

Курс корабля — его путь, нанесенный на карту.

43

Латинский парус — треугольный парус на рейке.

44

Бизань-мачта — задняя мачта, расположенная ближе всего к корме судна.

45

Гакаборт — самая верхняя часть борта у оконечности кормы.

46

Фок — нижний парус на передней мачте, то есть на фок-мачте.

47

Рангоут — деревянные детали, служившие для несения парусов: мачты, рей и т.п.

48

Мундо — по-испански означает «вся земля, весь мир».

49

Севилья и ее округ входили в границы Кастилии, но считались особым владением, а не исконно кастильским городом.

50

Это был вулкан Пико де-Дейде, один из высочайших в мире. Высота его 3716 метров.

51

В XIII—XV веках ходили различные легенды о таинственных островах в Атлантическом океане, причем некоторые из этих островов легковерные картографы того времени наносили на свои карты. Таким мифическим островом был и райский остров Сен-Брандан.

52

Ломбарда, или бомбарда, — бронзовая пушка довольно большого калибра.

53

Сьеста (исп.) — послеобеденный отдых в самые жаркие часы дня; обычай, распространенный в большинстве южных стран.

54

Пассаты — ветры, постоянно дующие в тропиках в одном направлении в Северном полушарии — северо-восточные, а в Южном — юго-еосточные.

55

Компас «капризничал» потому, что его стрелка указывает не на географический, а на магнитный полюс, подчиняясь закону магнитного склонения. Угол отклонения северного конца магнитной стрелка от Полярной звезды (оно-то и называется магнитным склонением) в разных точках земного шара бывает разным. До Колумба явления магнитного склонения были известны в Европе, но таблиц склонений, по которым сейчас вносят поправки, конечно, еще не существовало.

56

Шкоты — снасть для постановки парусов в нужное положение.

57

Морская сажень равна шести футам, или 182 сантиметрам.

58

Кинсай — богатый торговый город в Южном Китае (китайское его название — Хуанчжоу).

59

Птолемей — знаменитый греческий географIIвека н. э.

60

Николай Коперник (1473 — 1543) — великий польский астроном. Действительно, лишь в 1543 году, в сочинении «Об обращениях небесных сфер», он изложил свою гелеоцентрическую систему мира (Гелиос — солнце — в центре мира), объяснив, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Ссыпка автора на древнегреческого математика и философа-идеалиста Пифагора (примерно 580 — 500 годы до н. э.) вряд ли основательна, потому что пифагорийцы считали, что Земля вращается не вокруг Солнца, а вокруг некоего «центрального огня», думая, что Солнце тоже вращается вокруг этого воображаемого све— гоча походной из орбит. Так как учение Коперника низводило Землю до уровня обычной планеты, католическая церковь, спохватившись, в 1616 году декретом инквизиции внесла его сочинение «впредь до исправления» в список запрещенных книг, где оно и числилось вплоть до 1882 года.

61

Брасы — снасти для поворота реев в горизонтальном направлении.

62

Ревизор — офицер, ведающий хозяйственными делами и документацией.

63

Галс — курс, направление судна по отношению к ветру: левый галс — ветер слева; правый галс — справа.

64

Сейчас установлено, что первый остров, который открыл Колумб, — это именно остров Уотлинг, или Сан-Сальвадор (местные жители называли его Гуанахани), в группе Багамских островов.

65

Касик — так на острове Гаити индейцы называли своих вождей. Позднее испанцы стали называть так же местных властителей во всех американских землях, хотя в языках Мексики, Перу и других стран Нового Света нет этого слова.

66

Гагат, или черный янтарь — особый сорт каменного угля, отличающийся глубоким черным цветом и приобретающий после полировки яркий блеск. Не следует путать с агатом, который всегда многослоен и может иметь различную окраску.

67

Кандия — одно из названий острова Крит.

68

Карибы — групна индейских племен, объединенных одним языком; населяли главным образом бассейны рек Ориноко, Амазонки и Малые Антильские острова.

69

Лишь после освободительного восстания негров-рабов 1790 — 1804 годов под руководством Туссена-Лувертюра, а затем Дессалина, Эспаньола обрела свое прежнее название — Гаити.

70

Нафа Африканская — селение, находившееся на марокканском берегу Африки, примерно там, где сейчас расположен город Касабланка.

71

Осадка — углубление судна в воде.

72

Остойчивость — способность судна возвращаться в прямое положение из накрененного, устойчивость судна на воде.

73

Штормовые леера — туго натянутые тросы, за которые держатся моряки при передвижении по палубе во время бури.

74

На Канарских островах Колумб приказал заменить на "Нинье» треугольные (латинские) паруса прямоугольными (прямыми) парусами. Прямые паруса, правда, не позволяли держать так круто к ветру, как латинские, но зато ими гораздо проще было управлять.

75

Храм Марии Гвадалупской находился в Испании, а Марии Лореттской — в Италии; поэтому Педро Вилья и говорит, что ему выпал жребий тащиться в такую даль.

76

Португальский король Жуан II хорошо принял Колумба и его спутников, но заявил, что новооткрытые земли должны принадлежать не Кастилии, а Португалии, сославшись на договор 1479 года. Однако спустя год Жуан II признал права Кастилии на эти земли.

77

Микль Уильям (1735 — 1788) — шотландский поэт.

78

Этот изуверский указ привел к пагубным последствиям. В августе 1492 года все евреи были изгнаны из Испании, причем у них было отнято все имущество. Не менее 165 тысяч евреев бежало из Испании, более 20 тысяч погибло.

79

Изабелла порой проливала крокодиловы слезы, вспоминая о жертвах ее преследований — евреях и маврах. Однако, изгоняя евреев из Испании и притесняя гранадских мавров, она никому не оказывала ни малейшего снисхождения, по ее приказам инквизиторы посылали еретиков на костер.

80

«Нинья» — по-испански «малютка».

81

Васко Нуньес де Бальбоа в 1513 году совершил переход через Панамский перешеек и открыл Тихий океан.

82

Конечно, такого острова не было; Колумб, неправильно истолковав какие-то сведения, полученные им от индейцев на Эспаньоле, писал, что где-то поблизости от Эспаньолы находится остров, где живут одни женщины, и что остров этот называется Матинино.

83

Санчо упоминает здесь о бататах — сладком картофеле. До открытия Америки Европа не имела ни малейшего понятия о картофеле.

84

Неправильно истолковав сведения, которые получены были на Кубе, Колумб в дневнике своем отметил, что обитатели Бохио едят человеческое мясо. Бохио — одно из названий острова Гаити (Эспаньолы).

85

Мазон Уильям (1724 — 1797) — английский поэт и драматург.

86

Бомонт и Флетчер — английские драматурги, современники Шекспира.

87

Колридж Сэмюэль Тайлор (1772 — 1834) — английский поэт. Его поэма «Старый моряк» до наших дней очень популярна в Англии.

88

Хуан де Фонсека (1451 — 1524) — человек, который с 1493 года фактически управлял всеми новооткрытыми землями; по прямой указке Изабеллы и Фердинанда он всячески теснил Колумба, чьи привилегии и права казались опасными королевской чете. Колумб не без оснований считал Фонсеку своим злейшим врагом.

89

Здесь, по-видимому, намек на рабовладение.

90

Речь идет об английских военачальниках, действовавших на американском континенте против Франции и ее владений (Канады) во время Семилетней войны (1753 — 1760), в результате которой Канада вошла в состав Британской империи.

91

Имеется в виду царствующая с начала XVIII века и по наши дни в Англии королевская династия, принадлежащая Брауншвейг-Ганноверскому дому.

92

В пуританских проповедях и религиозной публицистике постоянно упоминаются события, местности и персонажи библейских легенд.

93

Пардон (англ.) — милость, прощение, спасение души.

94

Комизм этого монолога заключается в том, что хвастунишка портной смешивает события, происходившие в разных странах в разное время.

95

Фурлонг — мера длины, равная 220 футам, или округленно 67 метрам.

96

Иисус Навин — в Библии один из так называемых «судей израильских», вождей древних евреев, под главенством которых они завоевали Палестину в конце II тысячелетия до н. э.

97

Каботажное судно — судно, совершающее плавания между портами одного государства и без выхода в другие моря.

98

Королевские крейсеры — в данном случае английские военные суда, плававшие в определенном районе для борьбы с нападавшими на американское побережье французскими военными судами, а также с пиратами и морскими контрабандистами.

99

Корвет — трехмачтовое военное судно с полным корабельным вооружением.

100

Вооружением, кроме боевого вооружения, называется вся совокупность рангоута (то есть деревянных в то время частей, служащих для подъема и несения парусов), такелажа (снастей) и парусов.

101

Фрегат — военное, а иногда и купеческое судно с полным корабельным вооружением.

102

Кораблем, или линейным кораблем, называлось военное судно с полным корабельным вооружением. Отличался от фрегата большими размерами и расположением орудий

103

Лот — свинцовая гиря особой формы, бросаемая с судна в море на шнуре (лотлине) для измерения глубины морского дна.

104

Кренгование — придание судну, подведенному к отмели, небольшого крена. Применялось для осмотра или мелкого ремонта обнажающейся при этом подводной части борта.

105

Матрос называет негра то «Гвинея», то «Золотой Берег», намекая на прилегающие к Атлантическому океану области западной Африки, откуда работорговцы вывозили негров на американские плантации.

106

Сципион Африканский (235-183 гг. до н. э.) — римский полководец и государственный деятель.

107

Здесь под мысами подразумеваются южная оконечность Африки (мыс Игольный) и южная оконечность Америки (мыс Горн). Фанди — островок к юго-востоку от Канады.

108

Верп — вспомогательный якорь, весящий от 1/3 до 1/6 станового (главного) якоря.

109

Стоп-анкер — самый большой из верпов.

110

Бахус — в античной мифологии бог вина.

111

Борей — в античной мифологии олицетворение северного ветра.

112

Тодди — горячий спиртной напиток.

113

Найтингейл — по-английски соловей.

114

Мохоки — одно из североамериканских индейских племен.

115

Зарифить паруса, или взять рифы — уменьшить площадь парусов путем связывания нашитых с обеих сторон паруса тонких тросов — рифштертов.

116

Фордевинд — направление ветра, дующего прямо в корму судна.

117

Сервантес Сааведра Мигель де (1547-1616) — великий испанский писатель эпохи Возрождения, автор романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Речь идет об известном эпизоде сражения Дон Кихота с ветряными мельницами.

118

Уайлд (англ.) — дикий. Уайлдер — сравнительная степень этого прилагательного.

119

Миссис де Лэси путает морские термины, даже такие общеизвестные, как корма и нос.

120

Аталанта — героиня греческого мифа об охоте на Калидонского вепря.

121

Траверз — направление, перпендикулярное диаметральной плоскости судна.

122

Ялик — морская гребная или парусная шлюпка длиною от четырех до восьми метров.

123

Тали — приспособление для подъема тяжестей, состоящее из двух блоков и основанного (проведенного) между ними троса.

124

Бимсы — поперечные брусья, связывающие противоположные ветви шпангоутов — «ребра» судна. На бимсы настилается палуба.

125

Клюзы — отверстия в носовой части судна по обе стороны форштевня, в которые проходят якорные канаты.

126

Абордажные сетки — сети, препятствующие нападающим проникнуть на абордируемое судно. Ставились вдоль бортов судна.

127

Кат-балки — толстые квадратные брусья, выдающиеся за борт в носовой части судна. Служат для уборки якорей.

128

Гакаборт — верхняя часть кормовой оконечности судна.

129

Ноки — оконечности рея.

130

То есть стаканчик виски на ночь.

131

Бакборт — левая сторона судна.

132

Шкафут — часть верхней палубы от фок— до грот-мачты

133

Транцы — поперечные горизонтальные ребра, образовывавшие оконечность кормы.

134

Крюйт-камера — каюта для хранения пороха, расположенная обычно ниже ватерлинии судна.

135

Твердая земля (лат.)

136

Имеется в виду французский королевский флаг — золотые лилии на белом поле

137

Речь идет, по— видимому, о русском императорском гербе. В XVIII веке русские суда действительно больше всего плавали в европейских водах.

138

Конклав — совет кардиналов при римском папе.

139

Имеется в виду флаг Ост-Индской компании.

140

Королевский штандарт — флаг, который несет судно лишь во время пребывания на нем короля.

141

Вход, явление; выход на сцену (фр.)

142

Шканцы — пространство верхней палубы между грот— и бизань-мачтами. На шканцах выстраивался почетный караул, объявлялись приказы и т. д. Матросам вход на шканцы без дела был запрещен

143

Бриг — небольшое купеческое или военное судно с прямыми на обеих мачтах парусами и тремя треугольными парусами на бушприте

144

Здесь и далее всю эту чепуху Уайлдер говорит, зная, что его слушательницы совсем не сведущи в морском деле.

145

Здесь, как и раньше, моряки морочат женщин

146

Галс — направление парусного судна относительно ветра, дующего в правый борт — правый галс, или в левый борт — левый галс; а также каждый отрезок пути, сделанный одним галсом

147

Имеется в виду легенда о корабле-призраке голландского пирата, обреченного в наказание за свои злодейства вечно блуждать по морям. Появление «Летучего Голландца» предвещало недоброе встречным кораблям

148

Эти диковинные имена могут поразить читателя как слишком уж нелепые, однако все они взяты из местной хроники Род-Айленда (прим. автора). Приблизительный смысл данных имен по порядку следующий: Земляной Горшечник, Консервированная Зелень, Честный Распутник, Добродетельный Мошенник, Мягкий Кремень и Богатый Бедняк (прим. переводчика)

149

Эмбарго — запрещение какого-либо государства заходить в его порты иностранным судам

150

Кильватер — след, остающийся за кормой идущего судна

151

Бристольский купец — торговое судно из Бристоля

152

Фрахтователь — арендатор судна

153

Штурман — помощник командира судна по судовождению, определяющий местонахождение судна в море, прокладывающий курс и т. д.

154

Шпиль — вертикальный ворот. В верхней его части — голове — проделаны гнезда, в которые вставляются вымбовки (рычаги). Держась за них, матросы ходят вокруг шпиля, вращая его, и тем самым вытягивают обнесенный на вал якорный канат — «выхаживают» якорь

155

Брасопить — поворачивать реи при помощи снастей, называемых брасами

156

Полнее — под большим углом к ветру. Противоположное к словам «круче», «острее»

157

Полный бейдевинд — курс парусного судна, когда ветер дует под углом меньшим, чем 90°, и большим, чем крутой бейдевинд — предельно острый угол, которым судно может идти круто к ветру

158

Фалинь — носовой и кормовой концы (отрезки троса) на шлюпке, служащие для ее привязывания

159

Кабельтов — морская мера длины, равная 1/10 морской мили, то есть 185, 2 метра

160

Кубрик — в то время самая нижняя палуба, в которой находилось жилое помещение команды

161

Свертывать канаты в бухту — укладывать их на палубу, свивая по спирали или укладывая петлями

162

Руслень — узкая отводная площадка снаружи судна на уровне верхней палубы, служащая для увеличения угла крепления вант к мачтам

163

Поворот оверштаг — поворот парусного судна носом против ветра при переходе на другой галс

164

Лаг — прибор для измерения скорости хода судна, который опускается в море за кормой на тонком тросе — лаглине

165

Склянка — получасовой промежуток времени, в течение которого пересыпался песок в песочных часах. Счет времени начинался в полдень, когда били рынду (особый звон). Затем каждые полчаса вахтенный отбивал склянки в судовой колокол

166

По-видимому, имеются в виду те североамериканские колонии, которые выходят на Атлантическое побережье севернее обеих Каролин, но южнее Мэна, Нью-Гемпшира, Мериленда

167

Румб — направление мысленно проведенной прямой линии от наблюдателя на любую точку окружности горизонта. В то время окружность горизонта делилась не на 360°, а на 32 румба

168

Шлюп — военное парусное судно с полным корабельным вооружением. Пушки, количеством шестнадцать — двадцать восемь, располагались только на верхней, открытой палубе

169

Knighthead — произносится так же, как nighthead, а это последнее состоит из двух слов: night — ночь и head — голова.

170

Речь идет об английской армии

171

Огонь святого Эльма — световые электрические явления в природе

172

Каболки — толстые нити, спряденные из волокон пеньки. Из каболок свиваются пряди, из которых «спускаются» тросы

173

Тендер — небольшое военное или купеческое судно с одной мачтой

174

То есть уроженцы Англии

175

Лига — старинная морская пора длины, равная трем морским милям, то есть 5556 метрам

176

То есть не военных

177

Каперское свидетельство — свидетельство, выдававшееся вооруженным торговым судам на право захвата неприятельских судов

178

Выбленки — ступени веревочной лестницы, которые вяжутся на вантах

179

Баркас — самая большая судовая гребная и парусная шлюпка, имеющая две мачты и рассчитанная на шестнадцать-двадцать гребцов.

180

Док — в данном случае плавучее сооружение для ремонта подводной части судна

181

Степс — гнездо, в котором устанавливается мачта

182

Шпигаты — отверстия в фальшборте для стока воды с палубы, а также отверстия в бортах для проводки брасов

183

Банка — сиденье на шлюпке для гребцов и пассажиров

184

Шекспир, «Сон в летнюю ночь»

185

Момус — в древнегреческой мифологии бог насмешки

186

Ют — кормовая возвышенная часть палубы, в те времена являлась как бы командирским мостиком

187

Нептун — у древних римлян бог морей. Один из непременных комических персонажей матросских развлечений

188

Продраить — жаргонное слово вроде «прочистить»

189

На английских военных судах желтый флаг поднимался в знак того, что совершено преступление и виновный приговорен к смерти

190

Вест-Индский архипелаг, в который входят Багамские и Антильские острова

191

Шхуна — купеческое судно с двумя и более мачтами, вооруженными косыми парусами

192

Речь идет об английском короле Георге II

193

Белый флаг (фр.)

194

Бомбардир — старший канонир

195

Одна из резиденций английских королей

196

Смит (smith, англ.) — кузнец

197

Арк (ark, англ.) — ковчег, по библейскому преданию — лодка, на которой спаслись от всемирного потопа Ной и его семья

198

Дэви Джонс — шуточное название бога морей Нептуна у английских моряков

199

Суши весла! — команда, по которой весла ставятся в положение, параллельное воде и перпендикулярное борту

200

Цербер — в греческой мифологии чудовищный пес, стерегущий вход в загробное царство

201

К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, 1937 г., т. XVI, ч. 1, стр. 442.

Content

Джеймс Фенимор Купер
Избранные сочинения в шести томах. Том 6.

Мерседес из Кастилии, или Путешествие в Катай

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Красный корсар

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Послесловие к роману «Мерседес из Кастилии, или Путешествие в Катай»

«Красный Корсар» и его место среди морских романов Купера

1