Ирина Градова

Смерть навынос

Алла не любила подобных «выходов в свет»: огромный дом, в котором трудно ориентироваться, полно народу, да и ко всему прочему она здесь никого не знала, кроме своей подруги, адвоката Марины Бондаренко. Именно Марине она и была обязана тем, что оказалась в толпе знаменитостей, которых раньше видела только на телеэкране. Продюсеры, певцы и артисты сновали туда-сюда, а Алла скромно стояла в уголке с бокалом шампанского. Она видела бутылку, из которой обслуживающий званый ужин официант разливал вино, и на ней было написано Veuve Clicquot La Grande Dame. Алла знала, что этот сорт — один из самых дорогих, и таких бутылок на длинном столе, накрытом в гигантской гостиной, стояло штук двадцать! Она любила хороший алкоголь и не экономила, выбирая его в магазинах, однако никогда еще ей не доводилось пробовать «Вдову Клико». Она многого ожидала, ведь в произведениях великих русских писателей все военные и знать пили этот напиток, и Алле всегда было любопытно вкусить то, что так превозносилось. Оказалось, ничего особенного — вино как вино. Что ж, дай бог, чтобы постигшее ее разочарование стало самым тяжелым из всех, которые еще предстоят!

Алла попала в дом Ларисы Бузякиной случайно. Марина, работающая со звездами российского бомонда, должна была пойти со своим бойфрендом, но в последний момент выяснилось, что он едет в срочную командировку. Пропустить вечеринку, где соберется множество ее бывших или потенциальных клиентов, она не могла, как не могла и пойти в одиночестве — не комильфо, как выразилась сама Марина. Вот так Алла и очутилась здесь, в окружении незнакомцев, которые интересовались ею так же мало, как и предметами обстановки. Пару раз она ловила на себе взгляды, но в них читался лишь вопрос: кто эта женщина и что она тут делает? Алла и сама спрашивала себя об этом — с гораздо большим удовольствием она провела бы вечер в компании хорошей книги или даже сериала, в котором снимался кто-то из гостей Бузякиной! А знакомых лиц здесь было предостаточно. Вот, к примеру, известный продюсер Иван Парахневич, которого вся страна узнала в лицо, когда он стал ведущим популярного шоу. Он стоит в толпе молодых актрис, каждая из которых, Алла готова побиться об заклад, мечтает, чтобы он взял над ней шефство. Неподалеку расположилась со своим спутником Лариса Сойкина, популярная поп-композитор, славная не только музыкальным талантом, но и громким разводом с американским медиамагнатом, в результате которого ей удалось стать одной из богатейших женщин Санкт-Петербурга. Разглядывая присутствующих, Алла заметила парочку персонажей таких же, как она. Одним из них был невысокий, крепко сбитый мужчина с седыми висками. Его взгляд блуждал по чудовищных размеров залу, слепящему ярким светом, отраженным в отполированных плитах пола и зеркалах в золоченых рамах. Казалось, этот человек искал кого-то в толпе. Алла увидела болтающийся у него на шее фотоаппарат и предположила, что это — приглашенный фотограф, который должен снимать на камеру происходящее. Только он почему-то не торопился, вместо работы разглядывая гостей. На мгновение их глаза встретились, но он почти тут же отвернулся.

Другая не подходящая к обстановке фигура, молодая девушка, одетая в джинсы и хлопковый кардиган, стояла в уголке, рядом с висящей на стене неплохой копией «Весны» Боттичелли. Незнакомка выглядела чужеродным пятном среди разодетых по последней моде гостей вечеринки, а ее взгляд, как показалось Алле, был напряженным, словно она находилась здесь помимо собственной воли.

Может, она тоже здесь случайно? Пришла с кем-то, кому не удалось найти себе пару, и этот кто-то даже не удосужился предупредить ее о дресс-коде, подходящем к случаю? А потом удалился общаться со знакомыми и друзьями, оставив бедняжку в одиночестве, с ощущением абсолютной невидимости для окружающих?

Алла украдкой бросила взгляд в ближайшее зеркало — по крайней мере, она-то хоть одета «по форме»! Ни один из ее привычных нарядов «похоронных» тонов для визита в дом знаменитости не годился. Решившись сесть на диету, Алла слегка освежила гардероб, прикупив несколько вещиц более жизнерадостных цветов, и все же они не были рассчитаны на «парадный» выход. Просьба Марины сопроводить ее на банкет стала неожиданностью, и Алле пришлось перерыть весь шкаф, чтобы наконец остановиться на фиалковом костюме, выгодно подчеркивающем яркость ее глаз. Она приобрела обновку с намерением понравиться одному человеку, но так и не решилась продемонстрировать ее ему, спрятав в дальний угол в надежде, что когда-нибудь ее время придет. И оно таки пришло!

В этот самый момент по толпе гостей прокатился гул оживления. Поставив бокал на низенький столик — как пить дать антикварный, — Алла поспешила в середину зала, чтобы посмотреть, что происходит. А посмотреть было на что! По высокой мраморной лестнице медленно и величаво двигалось видение, закутанное в небесно-голубое платье, отороченное норковым мехом. Шелковый подол тихо шелестел, перекатываясь со ступеньки на ступеньку, словно океанская волна. Но не платье привлекло внимание Аллы (хотя, конечно же, она не могла не отдать должное портному, соорудившему такое произведение искусства), а тело, которое оно облегало. Алле не часто удавалось смотреть отечественные сериалы. Не то чтобы она их не любила — напротив, некоторые казались даже захватывающими, — но она много работала и зачастую не успевала включить телевизор. Тем не менее последний фильм Бузякиной она не пропустила.

Лариса никогда не была красавицей, но именно это, по мнению многих, делало ее такой популярной: Бузякина выглядела как обыкновенная женщина из народа, и любая телезрительница легко отождествляла себя с ее героинями. Единственным, чем Лариса действительно могла гордиться, была ее фигура. Ей непостижимым образом удавалось оставаться стройной и сохранять высокую грудь и лебединую шею. Алла подозревала, что актриса, скорее всего, прибегала к услугам пластических хирургов, но, в отличие от лица, тело обмануть трудно. Алла во все глаза глядела на даму, с горделивой улыбкой спускающуюся со второго этажа, словно ангел с небес. Она была не просто стройна — воздушно невесома в волшебном платье, облегающем ее, словно вторая кожа (штамп, но что поделать, если иное сравнение просто в голову не лезло!). Как, черт подери, ей это удается?! Вот уже несколько месяцев Алла прилагает прямо-таки нечеловеческие усилия, пытаясь убрать лишние килограммы, а Бузякина, несмотря на то что она на десять лет старше, обладает фигурой двадцатилетней! Если бы они были хотя бы шапочно знакомы, Алла обязательно спросила бы актрису, в чем ее секрет, однако в данных обстоятельствах такое не представлялось возможным.

Толпа гостей сомкнулась вокруг Бузякиной, словно нахлынувший прибой, и на какое-то время Алла потеряла ее из виду.

— Хороша, да? — услышала она голос за спиной и вздрогнула от неожиданности: это неслышно подошла Марина. — И не скажешь, что ей скоро полтинник, верно?

— Ага, — пробормотала Алла, надеясь, что ее зависть не столь очевидна подруге, как ей самой.

— Только вот, на мой взгляд, тощевата! — продолжала подруга, покачивая головой в мелких кудряшках. — Кожа да кости, честное слово, — и зачем же было себя так изводить?!

Марина весила добрых пару центнеров, но при этом умудрялась нравиться и себе, и окружающим. Глядя на подругу, Алла лишний раз убеждалась, что мир воспринимает тебя так, как ты ему позволяешь. В отличие от вечно недовольной собой Аллы, Марина пребывала в уверенности, что на свете не существует женщины более желанной, чем она. Она умело подбирала наряды в магазинах «Размер Плюс» или шила их на заказ, выглядя не хуже, чем дамы гораздо менее корпулентные.

— Судачат, — говорила между тем Марина, — что Бузякина провела последние месяцы в клинике, где лечат от ожирения.

— Где?! — изумленно переспросила Алла.

— В клини…

— Да слышала я, только зачем ей могло это понадобиться?

— Говорят, Лариса всего за несколько месяцев набрала полста кило, — спокойно пояснила подруга.

— Нет, я бы видела…

— А она все это время не появлялась на публике. Не снималась, не посещала ток-шоу…

— Так откуда тебе-то это известно?

— Я, милая моя, в отличие от тебя, общаюсь со сливками общества, а шила в мешке не утаишь! — авторитетно изрекла адвокатесса. — Не понимаю только, почему Бузякина открещивается от попыток похудеть — что тут такого? Когда спрашивают, твердит, что справилась диетой и фитнесом, но я не верю. Клиника была, точно тебе говорю, иначе где Бузякина пропадала так долго? Съемки последнего фильма закончились несколько месяцев назад, и с тех пор Ларисы нигде не было видно, а ведь раньше она постоянно светилась в разных телепроектах. Такие клиники — закрытые учреждения, и пациент оторван от своего окружения, чтобы, не дай бог, не сорвался и не ушел в крутое пике, поедая торты и пирожные вместо того, чтобы питаться сельдереем и морковкой! Как будто о наркошах речь, да?

Алла молча кивнула. Действительно, привычка решать проблемы при помощи услаждения желудка сродни наркозависимости — уж ей-то это известно, как никому другому! С тех пор как два года назад Алла рассталась с человеком, которого много лет считала своим гражданским мужем, она словно с цепи сорвалась, закидывая в желудок все, что видели ее глаза. А они главным образом видели мучное, сладкое и жирное — другими словами, все то, что есть не рекомендуется. За пару лет Алла, достаточно стройная женщина, набрала сорок лишних килограммов. Вместо того чтобы спохватиться и заняться собственным состоянием, она поступила так, как поступает большинство людей, к которым не без оснований прилепляется неприятное слово «толстяк»: выкинула весы, старалась пореже глядеться в зеркало и продолжила разнузданную «пищевую политику». Алла игнорировала ухудшение здоровья, одышку, постоянную тяжесть в животе и неудовлетворенность собственной внешностью. Так продолжалось до тех пор, пока она не познакомилась с Мономахом. Он без обиняков, не стесняясь в выражениях, как и пристало человеку его профессии, объяснил, чего ей стоит ожидать в ближайшие десять лет, если она не прекратит жрать что попало. Возможно, жесткие слова доктора не упали бы на благодатную почву, если бы он не заинтересовал Аллу не только как врач, но и как мужчина. Ей пришлось пересмотреть свою доктрину под названием «принимайте меня такой, какая я есть, или идите к черту».

— Слушай, — сказала она вслух, обращаясь к подруге, — а откуда у Бузякиной такой домина, а? Разве на телевидении можно столько заработать?

Марина коротко хохотнула.

— Нет, конечно! Даже Волочкова построила свою «хижину» на деньги любовников, а она зашибает куда больше Бузякиной!

— И у нее — любовники? — с сомнением пробормотала Алла.

— Насколько мне известно, дом покупал ее муж.

— Она замужем?

— Ну ты темнота, подруженька! — развела руками Марина, осуждающе глядя на Аллу. — Что, совсем телик не смотришь?

Алла не стала отвечать на риторический вопрос, ведь Марина отлично знала, что меньше всего ее интересуют светские новости и сплетни.

— Бузякина замужем за Борисом Томиным, — со вздохом пояснила адвокатесса.

— Погоди, за тем самым, за которым охотится ОБЭП?

— За ним.

— Так он же вроде в бегах?

— Ага. То ли на Кипре, то ли в Малайзии. Отдел по борьбе с экономической преступностью уже года три парится, только вот доказательная база хромает на все четыре лапы!

— Тогда зачем скрываться?

— На всякий пожарный — а вдруг они таки нароют на него достаточно компромата? Тут всего-то необходим один-единственный человечек, который его сдаст. Может, конкурент какой или, скажем, бывший партнер.

— Так они что, до сих пор в браке, но живут раздельно? — недоуменно спросила Алла. — Как такое возможно?

— Ой, подруженька, чего в наши дни не случается!

— Неужели их связывает такая большая любовь?

— Скорее такое большое бабло.

— Фи, какая же ты прожженная материалистка!

— Жизнь научила! Между прочим, большая часть недвижимости Томина записана на Бузякину — вот и еще одна причина, по которой к нему так сложно подобраться. К ней-то претензий нет, она актриса, в бизнесе ни черта не смыслит. Говорят, Томин «наколол» партнера. Его дела резко пошли в гору, а до того он был всего лишь дельцом средней руки, с которым серьезные люди никаких дел иметь не желали.

— Если он так необходим ОБЭПу, почему они не возьмут этого партнера, не притащат в отдел и не заставят рассказать все о Томине? Он только рад будет отомстить!

— Вот уж этого, прости, не знаю, — развела руками Марина. На ее полных запястьях звякнули золотые браслеты: подруга была неравнодушна к побрякушкам. Зато Алле не приходилось каждый раз ломать голову, что подарить ей на день рождения! — На самом деле все, что я тебе рассказала, — сплетни и слухи, доподлинно ничего не известно и, как говорите вы, «комитетские», к делу это не пришьешь.

— Я не имею никаких дел с ОБЭПом! — запротестовала Алла, испугавшись, как бы подруга не заподозрила ее в попытке шпионажа. — Там работают неприятные ребята, и у меня и в мыслях не было…

— Да ладно, забей! — усмехнулась Марина.

В этот момент толпа, окружавшая Бузякину, снова заволновалась и потянулась к дверям.

— О, глянь, — адвокатесса толкнула Аллу в бок локтем, — похоже, кушать подано!

— Как… А это все — куда? — растерялась та, обводя взглядом накрытые столы, ломившиеся от бутылок с шампанским, блюд с крошечными «дизайнерскими» канапе, гигантскими оливками и перцами, фаршированными сыром, анчоусами и креветками.

— Так это закуски были, — пожала плечами Марина. — А теперь черед ужина!

Столовая оказалась еще шикарнее, нежели зал, в котором подавались закуски: просторное помещение, уставленное по периметру белыми витринами, заполненными дорогими безделушками, вазочками и расписными блюдами. На Аллин вкус, как-то чересчур уж по-мещански, но кто она такая, чтобы судить других?

При виде блюд на столе у Аллы разбежались глаза: наверное, такое изобилие она видела только в кино! Здесь была икра, красная и черная, в хрустальных розетках, рассыпанных по белоснежной скатерти, словно частые узоры; нарезанные тонкими ломтиками лосось и семга, белый палтус и тонкий, напоминающий змею угорь, а также королевские креветки в кляре и винном соусе. Овощи горками громоздились рядом с морепродуктами, а уж от разнообразия салатов мозг и вовсе взрывался. Господи, как же ее диета?! Алла беспомощно оглянулась на Марину, карие глаза которой горели плотоядным огнем, и она вряд ли замечала растерянность подруги. Алла с тоской подумала об овощах на пару и кабачковой запеканке, ожидавших ее в холодильнике по соседству с утиной грудкой и рублеными котлетками из курицы со шпинатом — они не выдерживали сравнения с праздником желудка, предлагаемым Бузякиной гостям. Странный, чуть остекленевший взгляд актрисы ненадолго задержался на незнакомом лице, словно она мысленно спросила себя, кто Алла такая, но и только — в помещении было полно людей, которых Лариса либо не знала вовсе, либо видела от силы несколько раз в жизни. Каждый из знакомых Бузякиной привел с собой пару, и хозяйку приема не заботило, что каждый второй человек за столом — незнакомец.

Усевшись рядом с Мариной, Алла еще раз оглядела стол. Что же из представленного тут изобилия можно есть? Возможно, морские гады не повредили бы, не будь в них столько калорийного соуса. В последнее время процесс похудания замедлился. Диетолог по фамилии Добрая (а на самом деле настоящий Пиночет, ведь она так сурово отчитывает Аллу за каждую лишнюю калорию!) об этом предупреждала.

«Поначалу, — говорила она, буравя Аллу своими небольшими серыми глазками под толстыми стеклами очков, — процесс пойдет быстро, но со временем организм привыкнет к стрессу и начнет «запасаться» впрок. Не нужно этого бояться — рано или поздно произойдет очередной толчок и вы продолжите сбрасывать лишние килограммы». Легко ей рассуждать — сама-то тощая, как палка!

Алла поглядела направо, потом налево: вокруг нее народ с аппетитом жевал. Марина даже глаза закрыла, так ей было вкусно!

— Слушай, я ведь так и не спросила, по какому случаю вечеринка, — шепнула Алла, склонившись к уху подруги. — Что празднуем?

Адвокатесса вздрогнула от неожиданности, и на мгновение на ее гладком, полном лице появилось недовольное выражение, ведь ее оторвали от поглощения деликатесов. Люди вокруг ели так, словно прибыли из голодного края, а ведь это в основном состоятельные и известные личности. Вот она, сила халявы!

— Начало съемок нового фильма, — пояснила между тем Марина, прожевав очередной кусок и запив его изрядным глотком «Вдовы Клико». — Вон, видишь, на том конце стола Ивакова сидит с кислой физией?

— Кто такая Ивакова? — поинтересовалась Алла, крутя головой в поисках лица, наиболее соответствующего описанию подруги.

— Ой, какая же ты… Ольга Ивакова, актриса. Ну ты что, никогда ее не видела?

— Может, и видела, только вот не помню, как она выглядит.

— В лиловом платье, — со вздохом пояснила Марина. — С жуткой пластиковой брошкой. Теперь видишь?

— Ага. И чего эта Ивакова такая невеселая?

— Так роль же ей обещали, прикинь? У нее все шансы были, ведь она на десять лет моложе!

— А как вышло, что ее заменила Бузякина? — удивилась Алла.

— Ларису изначально прочили на эту роль. Исторический пеплум — популярный нынче жанр, а для Бузякиной — еще и возможность вырваться из узких рамок сериалов… Хотя я, честно сказать, не понимаю, чем этих артистов сериалы не устраивают: более или менее постоянная работа — во всяком случае, на длительный срок, особенно если удастся продержаться несколько сезонов! Но все отчего-то рвутся на большой экран.

— Ты сказала…

— Да помню я, помню! Короче, по слухам, Бузякину утвердили на роль. Дело уже было на мази, но она вдруг начала стремительно толстеть, а это, как ты понимаешь, ролью не предусмотрено.

— А что с ней случилось? — прервала подругу Алла. — Лариса ведь всегда была стройной!

— Не знаю точно, что произошло. Болтали, что она какое-то время назад в аварию попала, но ведь от этого не толстеют, верно? Когда я увидела ее на каком-то случайном снимке в Интернете, сделанном папарацци, чуть со стула не свалилась — да она почти как я стала весить!

— Странно, — покачала головой Алла. — Для сбоя в обмене веществ обычно есть причины!

— Может, гормоны? — предположила адвокатесса, задумчиво жуя кусочек заливного. — Ранний климакс? Говорят, такое случается.

— И все же ей удалось похудеть!

— Да, и быстро! И, как видишь, роль досталась ей, а до этого продюсер — вон он сидит, по правую руку от Ларисы, — планировал ее заменить Иваковой. Они примерно одного типа, а возраст Ольги больше соответствует роли. Но теперь об этом говорить не приходится, ведь Бузякина снова в седле!

В этот момент официанты, обслуживающие ужин, внесли горячее, и Марина потеряла интерес к беседе, с вожделением втягивая ноздрями аппетитные ароматы. Алла с ужасом смотрела, как гигантские блюда с жареным мясом водружаются на столе. За ними последовала семга, запеченная с какими-то заморскими фруктами, целая форель на гриле и карп в сметанном соусе. Добрая поставит ее к стенке и расстреляет морковью и сельдереем из помпового ружья!

Чтобы не глядеть на еду, Алла перевела взгляд на противоположный конец стола, где в окружении ближайших приятелей восседала Лариса Бузякина. Она с интересом отметила, что тарелка актрисы так и осталась пустой. Официант попытался положить ей кусок мяса, но она лишь скривилась и отмахнулась от него, как от назойливого насекомого. И как ей удается равнодушно наблюдать за жадно поглощающими всю эту вкуснятину гостями? Не похоже, чтобы Бузякина страдала! А вот Алла едва сдерживалась, чтобы не навалить себе полную тарелку с горкой. Зато от нее не укрылся тот факт, что Лариса то и дело прикладывается к бокалу, а услужливые официанты постоянно ей подливают. Может, из-за этого ее прозрачные голубые глаза кажутся остекленевшими? Если она не начнет закусывать, то скоро окажется под столом! Актриса уже проявляла признаки опьянения: ее речь стала громче, она часто смеялась, а рука все с большим трудом нащупывала тонкую ножку бокала. Алла напрягла слух, пытаясь уловить, о чем идет разговор.

— …невероятного результата! — донеслись до нее слова Ивана Парахневича. — Сколько, говоришь, ты сбросила?

— Тридцать четыре кило! — с гордостью отвечала Бузякина. — Страшно представить, да? — Актриса запрокинула голову и расхохоталась. Смех ее показался Алле наигранным.

— Какие-то таблетки? — продолжал допытываться продюсер. Он подсознательно положил руку на сильно выпирающее брюшко, и Алла поняла, что его интерес отнюдь не праздный. — Тайские?

— Что ты, дорогуша, ты же знаешь мое отношение ко всякой «химии»! — с возмущением затрясла тщательно уложенными кудрями Лариса. — Только натуральные способы, уверяю тебя! Вакуумный массаж — это просто чудо какое-то, понимаешь? После каждой процедуры теряешь по паре кило!

— Я пробовала массаж — полное фуфло! — лениво вставила свои пять копеек Ивакова. — Может, граммов триста и уходит, но за обедом они возвращаются и приводят с собой еще пятьсот!

— Ну не один же массаж, Оля, это и ежу понятно! — поморщилась Лариса, словно беседовала с умственно отсталой или ребенком. — Еще диета, водоросли… Знаете, эти японские водоросли невероятно полезны: они выводят токсины и помогают организму убирать излишки жидкости! А еще йога.

— Йога помогает, только если заниматься регулярно и годами, — снова вмешалась Ивакова.

— А это не простая йога, — возразила Бузякина, глядя на соперницу с чувством превосходства. — Особая йогическая практика. Долго объяснять, но она основана на дыхательной гимнастике и наборе специальных упражнений… И, само собой, сила воли — без этого ничего не выйдет!

Вот оно — сила воли, только где ее взять? Когда в холодильнике мышь повесилась, еще можно как-то продержаться, не испытывая соблазна, но что делать, если вокруг тебя ломятся столы?! Бузякину это, видимо, нисколько не беспокоило: она налегала на шампанское, скользя пустым, ничего не выражающим взглядом по источающим головокружительные запахи блюдам.

Алла старалась жевать как можно медленнее — Добрая говорила, что такой способ позволяет быстрее насыщаться малым количеством пищи. Она больше не глядела на Марину, так как та с олимпийской скоростью уписывала здоровенные куски мяса и рыбы, дополняя их сырами и паштетами из плетеных корзин. Алла смотрела только в собственную тарелку и, изредка, на другой конец стола, где сидела Бузякина и другие знаменитости. В какой-то момент актриса извинилась и встала, заявив, что ей пора припудрить носик. Нетвердой походкой она направилась к выходу из зала, и это послужило сигналом для всех, кто тоже хотел выйти из-за стола. Алла вскочила одной из первых.

— Ты куда? — спросила Марина, протягивая руку за очередным куском «Грюйера».

— В туалет. Ты в курсе, как его найти?

— Могу предположить, что туалет тут не один!

Спросив у проходившей мимо официнтки, где располагается уборная, Алла поднялась на второй этаж. Здесь не оказалось ни души — даже странно, учитывая, сколько народу в доме. Вдоль длинного коридора было множество дверей, и Алла спросила себя, каково это — жить в таком большом особняке. Семья Бузякиной определенно меньше, чем количество прислуги! Несмотря на то что Алла не отказалась бы от квартиры побольше, она ни за что не потерпела бы на своей жилплощади посторонних. Кроме того, она не представляла, как командовать домашним персоналом. Алла умела руководить, ведь под ее началом находились взрослые, сильные мужчины, каждый со своими «тараканами» в голове, но это не шло ни в какое сравнение с управлением прислугой!

Проходя мимо одной из дверей, которая оказалась приоткрытой, Алла услышала приглушенные голоса. Ей следовало пройти мимо, ведь она в чужом доме и не должна проявлять излишнего любопытства. Однако Алла не смогла справиться с собой и притормозила, пытаясь разобрать, о чем речь.

— …скажу, скажу, я же обещал! — раздраженно говорил мужской голос.

— Ты уже давно обещаешь, но ничего не происходит! — плаксиво отвечал женский. — И ты продолжаешь с ней спать — думаешь, я не в курсе?!

— Это неправда, между нами давно ничего нет.

— Врешь ты все! Она замужем — ты, случайно, не запамятовал? А ты работаешь на моего отца!

— Милая, ты же понимаешь, что мы не можем просто так во всем признаться, да? Слишком многое завязано на Ларисе…

— Отец вернется, вот увидишь! Неужели ты думаешь, что он будет бегать до глубокой старости? ОБЭП до сих пор не смог ничего доказать!

— За твоего папашу крепко взялись, и может случиться, что он никогда не вернется, а Лариса окажется единоличной владелицей всего, что заработал твой отец за все эти годы.

— Если ОБЭП доберется до папы, то… Ты считаешь, мы можем лишиться всего?

— Если они докажут, что Лариса — лишь формальный собственник, то да. Конечно, у нее вряд ли отберут недвижимость, но ведь российские счета твоего отца арестованы — могут и до ее счета добраться!

— И что делать?

— Не забивай себе голову, я над этим работаю. Давай-ка успокойся и вытри глазки — тебе вредно плакать!

Алла быстренько заскочила за угол, чтобы избежать встречи с выходящими из комнаты людьми. Несомненно, женщина — дочь Бузякиной, но кто мужчина? Алле было очень интересно, но она не решилась заглянуть за угол из опасения, что ее заметят. В конце концов, это дело ОБЭПа, и в ее обязанности не входит оказывать им помощь — сами разберутся! Да и что, собственно, она такого узнала?

Решительно тряхнув волосами, избавляясь от остатков любопытства, Алла зашагала к туалету. Закончив дела, она снова вышла в коридор и огляделась. Возвращаться в столовую не хотелось — там снова возникнет куча соблазнов, а ведь очередь до десерта еще даже не дошла — страшно представить, что подадут в завершение трапезы… Нет, с этим пора завязывать!

— Уходите? — вежливо поинтересовалась горничная, подавая ей дубленку.

— Хочу немного прогуляться по саду. Можно?

— О, разумеется! Сад большой, и фонари горят — вам понравится. Хотя довольно холодно, так что не задерживайтесь снаружи: мне на мобильный пришло предупреждение, что ожидается метель! И еще одно: не выходите, пожалуйста, за территорию.

— Почему? — удивилась Алла.

— Ну темно уже… — Горничная как-то странно стрельнула глазами в сторону двери. — А еще там, за забором, палаточный лагерь.

— Какой, простите, лагерь?

— Ну, бомжи там живут, понимаете?

— Что, прямо рядом с особняком?

— В подлеске. Там, дальше, дачные домики, и бомжи… ну они людям строиться помогают, мелкий ремонт делают. Вы не подумайте, они мирные, но если хлебнут лишку… Короче, сами понимаете!

Поблагодарив предупредительную горничную, Алла вышла за дверь и с наслаждением вдохнула морозный воздух. В темном небе кружились снежинки, словно крошечные балерины, танцующие замысловатый танец, неизменно заканчивающийся на земле. Сугробов еще не навалило, но землю покрывала тонкая корка льда, припорошенная снежком, — опасное время для пешеходов, да и для автомобилистов тоже. Горящие в садовых аллеях фонари придавали снежинкам таинственное свечение, словно они несли в себе невидимые глазу источники света. Алла оглянулась на дом: какой же это все-таки монстр! Интересно, в какую сумму обошлось строительство? Здание «косило» под старинный особняк, хотя строители явно сэкономили на внешней отделке, и кое-где лепнина уже начала осыпаться. Если муж Бузякиной не вернется, сможет ли она поддерживать такую махину в надлежащем состоянии? Ларисе придется избавляться от дорогущей недвижимости, но кто купит такое… «великолепие»?!

Громкий визг резанул Аллу по ушам, и она вздрогнула: он донесся не изнутри дома, а, похоже, с обратной его стороны, выходящей к лесополосе. Вопль повторился еще громче, еще надрывнее, и Алла, скользя по покрытой льдом дорожке, поспешила на звук. Обогнув строение, она вышла в тускло освещенный внутренний двор и застыла, пораженная открывшимся перед ней видом. На газоне, запорошенном снежком, сидела та самая любезная горничная, которая предупредила ее о возможном изменении погоды и о бомжах. Рядом с женщиной валялся зеленый пуховик — видимо, она накинула его на плечи, когда ненадолго вышла из дома. Но, разумеется, не горничная, и даже не ее дикий, испуганный взгляд и скривившийся в гримасу рот произвели на Аллу такое сильное впечатление, а тело, застывшее в нескольких шагах от нее. Женщина лежала ничком, и лица было не разглядеть, но этого и не требовалось: голубое, отороченное мехом платье, обтягивающее стройное тело и переливающееся в неярком свете фонаря, висящего над черным входом, не оставляло сомнений, что это — Лариса Бузякина!

Опомнившись, Алла приблизилась и попыталась прощупать пульс на шее актрисы — его не было. Вокруг головы расплывалось маленькое пятно темной маслянистой жидкости. Крови было немного. Задрав голову, Алла увидела балкон на втором этаже — очевидно, с него и упала звезда сериалов. Странно, не так уж и высоко — люди, падающие и с более значительной высоты, нередко выживают!

— Что тут происходит?! — раздался громкий голос. Обернувшись, Алла увидела Ивана Парахневича, и он был не один: за его спиной толпились десятка два гостей — судя по всему, они тоже слышали крики горничной, обнаружившей труп хозяйки.

— Ла… риса? — не веря собственным глазам, пробормотал между тем продюсер, подходя ближе. — Как это? Что… что, черт подери, произошло?!

Кто-то из толпы, сдернув с себя куртку, попытался накрыть тело, но Алла решительным жестом остановила его.

— Никому ничего не трогать! — рявкнула она. Алла боялась, что силы ее голоса не хватит, чтобы перекрыть поднявшийся гвалт, но сама удивилась, какое впечатление произвел ее окрик: наступила прямо-таки мертвая тишина, лишь время от времени прерываемая всхлипами по-прежнему сидящей на газоне горничной.

— Это кто еще? — раздался недоуменный баритон, принадлежавший звезде полицейских сериалов Макару Руденичу.

— Следственный комитет, — привычно ответила Алла, даже не удосужившись извлечь из сумочки документы: она по опыту знала, что заветная фраза обычно снимает вопросы об идентификации личности, слишком уж серьезно звучит — «СК»! И добавила: — Пока не доказано, что произошел несчастный случай, это — место преступления!

* * *

Перед глазами Мономаха плясали разноцветные блики, и он почти не видел людей, сидящих за столом. После двух суток, большей частью проведенных у операционного стола, он не чувствовал ни сил, ни желания в чем-либо разбираться, но избежать разговора не мог. Инцидент произошел в его отделении и, что самое неприятное, с его пациенткой. Мономах мог думать только об одном: успей он выйти из здания больницы двадцать пять часов назад, ничего бы этого не произошло. Ну или в крайнем случае произошло бы в его отсутствие, и он не стоял бы сейчас перед начальственными очами, словно мальчик, которого отчитывают за драку с одноклассником.

На выходе на него налетела медсестра с приемного отделения и, схватив за руку, потащила обратно.

— Ой, Владимир Всеволодович, скорее, пожалуйста, — всем велели срочно вернуться на места! — тараторила она. — Сейчас обзванивают тех, кто сможет приехать помогать… Ой, там такое творится, такое!

— Да что творится-то? — не понял Мономах.

— А вы разве не слышали грохота?

Что-то действительно слышал — очень громкий звук, — но в большом городе в разгар рабочего дня чего только не услышишь, не говоря уже о том, что поблизости расположен военный полигон.

— Неужели теракт? — похолодел Мономах. — Или взрыв газа?

— Авария на перекрестке, прямо напротив нас, представляете? Просто жуть какая-то, нарочно не придумаешь: у грузовика тормоза отказали, и он въехал в пробку — машин просто тьма стояла на светофоре! А грузовик-то был груженный металлической арматурой, и она то ли вовсе не была закреплена, то ли плохо… Короче, машина на полном ходу перевернулась, груз посыпался на проезжую часть, легковушки — всмятку, что-то взорвалось и горит… Ой, Владимир Всеволодович, в приемном настоящий ад творится!

Все это медсестра говорила, несясь по больничному коридору рядом с ним, ноздря в ноздрю. Когда Мономах распахнул двери в приемное отделение, он понял, что она права: количество народу в крохотном помещении зашкаливало, пол был заляпан кровью, туда-сюда сновали люди в форме. Мономах бессознательно отметил, что среди них не было врачей «Скорой помощи», только пожарные и полицейские — видимо, они первыми оказались на месте происшествия и эвакуировали пострадавших в ближайшее медицинское учреждение. Не успел Мономах оглядеться, как к нему подскочил Мейроян. Обычно одетый с иголочки, с идеально подстриженной густой шевелюрой и усами, сейчас хирург выглядел взъерошенным, а его белоснежный халат покрывали кровавые пятна.

— Слава богу, вы здесь! — сказал он, перекрикивая плач, стоны и окрики полицейских, пытающихся помочь пожарным и санитарам втиснуть в свободное пространство каталки и носилки. Самых тяжелых пострадавших пришлось укладывать прямо на бетонном полу, подстелив под низ простыню или верхнюю одежду раненых. Приемное отделение напоминало поле боя.

— Пациентов, пришедших по записи на плановую госпитализацию, отправили домой, — продолжал Мейроян. — Часть из тех, кого притащили сюда, придется перенаправить в Джанелидзе или ФГБУ[1], ведь у нас нет ожогового центра, да и вообще… Черт, не приспособлены мы для оказания экстренной помощи!

— С ними связались? — отрывисто спросил Мономах, затравленно озираясь по сторонам. — Они едут?

— Едут, но в городе пробки — час пик ведь, черт его дери! Троих я определил к нам, в ТОН[2], но тут полно народу с повреждениями позвоночника, и ни мы, ни Тактаров всех принять не сможем.

— Не паникуйте, Севан, — пробормотал Мономах, — поставим дополнительные койки… Санитары!

С той минуты, как он вошел в приемное отделение, у Мономаха было всего несколько коротких перерывов — на кофе и на перекус (благослови господь Алину, самую лучшую медсестричку в отделении, которым он руководил: она принесла начальнику бутерброды и домашний винегрет). Еще ему удалось немного вздремнуть под бдительной охраной санитарки тети Глаши, которая в течение часа держала оборону возле его кабинета, не позволяя никому нарушить покой заведующего. Ни один пациент не погиб, они сумели спасти всех. Тактаров в травматологии потерял троих. И вот, после всего случившегося, Мономах вынужден стоять здесь и выслушивать вопли Муратова из-за того, что в отсутствие наблюдения — из-за суматохи, творящейся во всех отделениях, — пациентка умудрилась свести счеты с жизнью!

— Почему на посту не оказалось медсестры, Владимир Всеволодович? — сурово сдвинув кустистые брови, вопрошал Муратов. Он определенно работал на публику, а именно — на мужчину и женщину, расположившихся за столом напротив кресла главврача. Женщина приходилась погибшей матерью, кем был мужчина, Мономах не уловил.

— Потому что постовая сестра занималась приемом пострадавших в аварии, — деревянным голосом ответил он на вопрос. — Как и почти все сестры практически в каждом отделении больницы.

— Мы сейчас говорим о вашем отделении, Владимир Всеволодович! — отмахнулся от его резонов главный, делая ударение на слове «вашем». — Как вообще девочка могла выйти на крышу?!

Мономах и сам удивлялся. То, что пациенты открыли окно, в порядке вещей: в это время года коммунальщики обычно стараются сверх меры и топят по максимуму, отчего перегруженные койками небольшие палаты становятся похожи на настоящие душегубки. Но вот то, что пациентка зачем-то вылезла через это окно на крышу соседнего нижестоящего корпуса, здравому объяснению не поддавалось. В палате в это время находилась лишь одна лежачая больная, которая, в силу своего положения, не смогла помешать девице сделать то, что она сделала. Она догадалась нажать на кнопку вызова медперсонала, но медсестры, включая постовую, занимались тяжелыми вновь прибывшими, поэтому реакция последовала слишком поздно, и девочка сорвалась.

Калерия Куликова входила в балетную труппу Мариинского театра. Полгода назад она получила травму коленного сустава. Кажется, это случилось во время репетиции — вроде бы девушку уронил партнер. Поначалу Калерия даже не обратила на это внимания: она чувствовала боль, но представители ее профессии привычны к таким вещам, и она испугалась лишь тогда, когда не сумела утром встать на ноги — они просто-напросто ее не слушались. Операция помогла юному дарованию подняться и вновь начать ходить, но, само собой, ни о каком скором возвращении в балет речи идти не могло. Неужели это стало причиной суицида?

— В истории болезни написано, что операция Калерии Куликовой прошла успешно? — продолжал Муратов, почему-то с вопросительной интонацией. — Это было несколько месяцев назад, а сейчас она лежала на реабилитации?

— Верно, — признал Мономах. — Я готовил ее к выписке, но возникли кое-какие проблемы.

— Проблемы?

— У Куликовой был значительный недостаток веса…

— Как вы не понимаете, она же балерина — они обязаны следить за фигурой! — вмешалась мать покойной. Ее глаза неестественно блестели, и Мономах предположил, что она находится под действием каких-то сильнодействующих препаратов. Которые, по всей видимости, ей не помогают!

— Владимир Всеволодович, как вес пациентки связан со случившимся? — поинтересовался Муратов. Хотя, пожалуй, «поинтересовался» — не совсем правильное слово: Мономах не сомневался, что главному неинтересно, как все было на самом деле, просто происходящее доставляет ему удовольствие. Муратов спит и видит, как бы убрать Мономаха не только с поста заведующего, но и из вверенной ему больницы. Он не может этого сделать без веских оснований. Имя Владимира Князева хорошо известно в медицинских кругах, ведь он является одним из ведущих врачей-травматологов города, поэтому его увольнение вызвало бы волну недоумения и даже возмущения. Уникальные операции, которые проводятся в ТОНе, зачастую не имеют аналогов. Мономаху удалось собрать под свое крыло лучших врачей, включая иностранных специалистов, и очередь к нему стоит на годы вперед. Это-то и не дает покоя Муратову и его приятелю, врагу и конкуренту Мономаха Тактарову, заву травматологическим отделением. Так что происшествие в ТОНе на руку им обоим, а что, как и почему — дело десятое! И меньше всего Мономаху хотелось сейчас рассуждать об особенностях профессии Куликовой, однако ему не оставили выбора.

— Недобор веса, как и перебор, имеют прямое отношение к реабилитации пациента с суставными проблемами, — пояснил он сквозь зубы. — А о причинах случившегося мне ничего не известно!

— Сестра сказала, что вы пообещали кормить Калерию насильно, если она не прекратит отказываться от пищи! — всхлипнула мать самоубийцы. — Может, она испугалась…

— Вы хотите сказать, что доктор Князев угрожал вашей дочери? — Муратов едва сдерживался, чтобы не запрыгать от восторга.

— Она была обессилена! — рявкнул Мономах. — Как она могла разрабатывать ногу и восстанавливать двигательную функцию, питаясь одним святым духом?!

— По-моему, слежка за диетой больных не входит в ваши должностные обязанности, доктор! — процедила Куликова.

— Ошибаетесь, входит! Недаром существуют такие понятия как «первый стол», «второй стол» и так далее: вашей дочери было предписано усиленное питание. Конечно, у нас здесь больница, а не мишленовский ресторан, и допускаю, что ваша дочь привыкла к другому рациону. Однако насколько я понимаю, вы не приносили Калерии домашнюю пищу, а нашу она есть отказывалась. Я не представляю, как у нее хватило сил добраться до окна и вылезти на крышу, ведь ее состояние кроме как анемичным не назовешь!

— У моей дочери не было анемии! — возмутилась Куликова. — Она была худенькой, как все балерины — а как вы себе представляете солистку, которую партнер не в состоянии удержать на вытянутых руках? Что, девочке всю жизнь прозябать в кордебалете, имея такой талант?!

— Я не балетмейстер, я — врач, — буркнул Мономах. — Мое дело — поставить больного на ноги и сделать для этого все, что потребуется. Даже кормить внутривенно!

— Владимир Всеволодович… — начал Муратов, но тут в дверь кабинета постучали и, не дожидаясь разрешения, вошли. Вернее, вошла — невысокая блондинка в белом халате со строгим пучком на затылке. Стройная, подтянутая и весьма деловая. Мономах знал, что она входит в состав комиссии по проверке деятельности больницы и лично Муратова на посту главврача. Кажется, ее фамилия Нелидова? В основном комиссия занималась бухгалтерским аудитом, однако включенные в нее врачи-специалисты ходили по отделениям, проверяли истории болезни и беседовали с докторами. Мономаху пока не довелось познакомиться с Нелидовой поближе, но те, кто уже имел это сомнительное удовольствие, утверждали, что она — дама въедливая и невероятно придирчивая.

— Простите, но я только что узнала об ужасной трагедии, случившейся в отделении ТОН, — елейным голоском пропела Нелидова, прикрывая за собой дверь. — Примите мои соболезнования, — обратилась она к родственникам самоубийцы, безошибочно определив, кто эти люди. — Однако, Тимур Айдарович, я не совсем понимаю, зачем здесь присутствует доктор Князев?

— То есть как это — зачем? — набычился главный. — В его отделении…

— Да-да, все так, — перебила Нелидова, — но ведь нам пока не известны причины случившегося, верно? Очевидно, они не имели отношения к безупречно проведенной операции, назначенной схеме лечения и реабилитации больной!

Переведя взгляд на Муратова, Мономах заметил, как толстая шея главврача наливается кровью. Ему все время казалось, что, не ровен час, главного может хватить удар — любая мелочь выводила его из себя, а тут женщина позволила себе вступить с ним в пререкания, да еще и в присутствии посторонних! Будь Нелидова его подчиненной, он тут же поставил бы ее на место, но, к несчастью Муратова, ее начальство располагалось гораздо выше его кресла, и ее мнение было важно в заключении, которое комиссия должна вынести по окончании проверки. Муратов не сомневался, что это заключение окажется положительным, ведь он подсуетился заранее, «занес» кому надо… И все же ссориться с Нелидовой не стоило!

— Верно, — с явной неохотой признал он. — Однако налицо вопиющая халатность персонала, не уследившего за пациенткой!

— Помилуйте, Тимур Айдарович, какая халатность? — всплеснула руками член комиссии. — Насколько я могу судить, вины доктора Князева здесь нет: он в тот момент находился в операционной. Медсестры не смогли сразу прибежать в палату, так как занимались экстренно поступившими пострадавшими, а не потому, что распивали чаи в сестринской или болтали по телефону! И, наконец, простите, конечно, — она быстро взглянула в сторону родственников юной балерины, — но здесь у нас не детская больница и не психиатрическая лечебница: предполагается, что в палатах лежат взрослые люди, отдающие себе отчет в своих действиях, — врачи и медсестры не обязаны привязывать их к койкам простынями! Владимир Всеволодович, вы разговаривали с пациенткой? — обратилась она к Мономаху.

— По мере необходимости, — ответил он. — Естественно, мы обсуждали схему реабилитации…

— Говорила ли вам Куликова о том, что намерена покончить жизнь самоубийством?

— Разумеется, нет!

— Замечали ли вы в ее состоянии хоть что-то, указывающее на это намерение?

— Нет, но я же не психиатр!

— Вот именно, Владимир Всеволодович, вы — хирург, а не психиатр. Если бы вам показалось, что больная склонна к суициду, вы вызвали бы соответствующего специалиста?

— Само собой. Но у Куликовой были проблемы только с питанием. Я разговаривал с ней, разговаривал с ее матерью… — Мономах мельком взглянул в сторону Куликовой. На лице у той было написано: «Ничего не знаю, впервые слышу!»

— Зачем?

— Пытался убедить ее проконсультироваться с психологом.

— И?

— И она посоветовала мне заниматься своим делом и не лезть в чужое.

— Ясно. Вот видите, Тимур Айдарович, — снова обратилась Нелидова к главному, — нет никакого смысла держать доктора Князева здесь и проводить разбирательство еще до того, как будет готов отчет патологоанатома! Мы понятия не имеем о причинах, подвигнувших бедняжку на столь радикальный шаг. Что же касается возможной халатности персонала… Что ж, тут еще нужно разбираться и разбираться. Обещаю вам, что лично займусь этим случаем и, если кто-то действительно виноват в гибели вашей родственницы, он понесет заслуженное наказание!

Последняя фраза Нелидовой была адресована Куликовой и ее спутнику.

— Ну уж нет, вам не удастся замотать это дело! — воскликнула мать. — Если я не найду правды здесь, то обращусь в другие инстанции!

— Я не могу помешать вам это сделать, — спокойно ответила на это Нелидова. — Но на вашем месте я бы, по крайней мере, дождалась результатов вскрытия. Потом вы можете действовать, как сочтете нужным. А теперь, если позволите, Тимур Айдарович, я украду у вас доктора Князева: он нужен мне по важному делу!

Муратов не нашелся что возразить, и Мономах в сопровождении Нелидовой покинул кабинет, оставив главного наедине с возмущенными родственниками покойной.

— О чем вы хотели со мной поговорить? — спросил Мономах, когда они отошли от вотчины главврача на безопасное расстояние.

— Я? — удивленно переспросила Нелидова. — Ну разве что о том, что вам сейчас следует отправиться домой и хорошенько выспаться, ведь двое суток на ногах — это не шутки! Да, и, Владимир Всеволодович, возьмите такси: в вашем состоянии садиться за руль просто неразумно!

И, оставив ошарашенного Мономаха пялиться ей в спину, Нелидова зашагала к лифту, стуча каблучками.

* * *

— А с чего ты взяла, что это может быть убийство? — недоуменно спросил Дед, когда Алла вкратце изложила ему свою точку зрения по делу. Дед, он же Андрон Петрович Кириенко, генерал-майор юстиции и руководитель следственного управления, являлся непосредственным начальником Аллы. Его совершенно не порадовала новость о том, что его собственная подчиненная стала свидетелем трагического происшествия со звездой сериалов. Еще больше он расстроился, когда она предположила, что гибель Ларисы Бузякиной могла быть и не несчастным случаем. Кириенко, как и большинство его коллег, не любил иметь дело со знаменитостями: эти люди неизменно возбуждают СМИ, особенно если речь идет о чем-то плохом, и находится немало желающих «порулить» следствием, указать «верное» направление и вообще — всячески путаться под ногами, мешая работать.

— Я не до конца уверена, — осторожно ответила на вопрос Алла. — Но, видите ли, Андрон Петрович, есть нестыковки…

— Например?

— Ну, во-первых, если не убийство, тогда — что?

— Да что угодно — несчастный случай, самоубийство, наконец! — развел руками Дед.

— Вот тут-то и начинаются нестыковки, о которых я говорила! Во-первых, с чего бы Бузякиной кончать с собой — у нее карьера только-только начала набирать новые обороты!

— Откуда тебе это известно?

— Так, поговорила кое с кем… За ужином она отлично себя чувствовала, прекрасно выглядела и была само гостеприимство. Человек в таком приподнятом настроении не станет бросаться с балкона!

— Хорошо, а несчастный случай? — не сдавался Дед. — Ты же сама говорила, что Бузякина много пила и почти ничего не ела: может, она вышла на балкон продышаться, голова закружилась от перепада температуры, и…

— Все возможно, — быстро согласилась Алла, — но перила на балконе достаточно высокие — Бузякина не могла просто оступиться! Чтобы упасть, она должна была перегнуться через перила или даже встать на них. Нет, что-то мешает мне в это поверить! Криминалисты нашли на балконе пуговицу — по виду, от свитера или кофты. На Ларисе в тот вечер было шелковое платье без пуговиц — получается, кто-то находился рядом с ней в момент смерти!

— Но ты же понимаешь, что пуговица могла оказаться там раньше, да? Ее могли обронить накануне, а то и вовсе за неделю до вечеринки!

— Она не просто упала, а была вырвана с мясом, Андрон Петрович! — возразила Алла.

— То есть ты предполагаешь наличие борьбы? — задумчиво протянул тот. — А что патолог говорит?

— Вскрытия еще не было — слишком большой наплыв покойников в выходные, а ведь смерть Бузякиной пока не признана криминальной. Но судмедэксперт сказала, что на запястьях и предплечьях жерт… то есть покойной, обнаружены свежие синяки.

— А чьи-то еще пальчики, потожировые следы обнаружены?

— Масса! Одной прислуги в доме Бузякиной человек двадцать. А еще гости…

— Знаешь, подруга, мне кажется, ты нагнетаешь! Может, дело в том, что погибшая — известная личность? Мы всегда думаем, что такие люди не могут, скажем, попасть под машину, переходя улицу в неположенном месте, — их обязательно должны сбить намеренно. Или, к примеру, знаменитости не умирают от паленой водки, их непременно травят завистники и прочие недоброжелатели!

— Все не так! — возмутилась Алла, но Дед остановил ее властным взмахом руки.

— Значит так, я даю тебе три дня — как в сказках, помнишь? Если за трое суток у тебя не найдется нормальных доказательств, мы закроем дело о самоубийстве. Ну или несчастном случае. Ты же понимаешь, как меня сейчас прессовать станут?

Алла напустила на себя виноватый вид.

— Ну вот — значит, знаешь. Жду тебя через три дня. Не найдешь оснований для возбуждения по убийству — не обессудь!

* * *

— Так это убийство или нет? — поинтересовался Антон Шеин, старший оперативник Аллиной бригады. Он был не только старше остальных по возрасту, но и наиболее авторитетным из них. Сам Шеин считал, что его жизненный опыт и вовсе незаменим: будучи несколько раз женат и разведен, он справедливо полагал, что прошел все семь кругов ада, попутно выяснив, что рая не существует.

— Пока ищем доказательства для Де… в смысле, для Кириенко, — ответила Алла, усаживаясь на свое место и привычным жестом хватая огрызок карандаша. — И еще — ждем результатов вскрытия Бузякиной. Я надеялась, что его проведет наш новый патолог-эксперт, Иван Гурнов, но у них в больнице что-то случилось — авария, кажется, — и неожиданный наплыв покойников в тамошний морг помешает доктору Гурнову нам помочь. Так что с телом работает другой патологоанатом.

— Алла Гурьевна, а почему вы считаете, что Бузякина… — начал было Александр Белкин, представитель «молодого поколения» в отделе. Едва миновавший двадцатидвухлетний рубеж парень по праву считался самым молодым опером СК в Санкт-Петербурге.

— Ох, Александр, не начинайте! — поморщилась она. — Я только что отвечала на этот вопрос наверху, и мне не хотелось бы повторяться! До тех пор, пока не установлено, что имел место несчастный случай или самоубийство, мы считаем случившееся убийством.

Алла засунула кончик карандаша в рот, и присутствующие как завороженные уставились на следователя: ее привычка, словно бобер, сгрызать в задумчивости карандаши почти до грифеля была им хорошо известна. Шеин даже заметил, что Суркова, похоже, предпочитает канцелярщину твердости HB — видать, вкус у нее какой-то особенный, не иначе!

— Пока мы ждем, — продолжила она, — давайте поработаем с людьми. В момент гибели Ларисы в доме находилась чертова туча народу, включая обслугу, — кто-нибудь просто обязан был что-то видеть, слышать или хотя бы подозревать!

— Зря потратим время! — процедил Дамир Ахметов, возясь со своим ноутбуком. — Если окажется, что это несчастный случай…

В этот момент кто-то настойчиво и громко постучал в дверь.

— Войдите! — крикнула Алла, и дверь тут же распахнулась настежь, впустив молодую женщину. Одета незнакомка была в длинную норковую шубу, блестящую, словно слюда, и сапоги на высоченном каблуке (Алла про себя поздравила незнакомку с хорошим чувством равновесия).

— Вы — следователь Суркова? — поинтересовалась вошедшая. — Я вас видела на банкете!

— Неужели?

Алла наморщила лоб, пытаясь припомнить это ничем не примечательное лицо, но не смогла: если она и находилась среди гостей, то ничем особенным себя не проявила.

— Я — дочь Ларисы Бузякиной, Дарья Томина, — представилась посетительница.

— Ах, вот оно что… — Алле тут же вспомнился невольно подслушанный в доме актрисы разговор. Женский голос, вне всяких сомнений, принадлежал Дарье, но кто же был ее собеседник? — Чем мы можем вам помочь?

— Я знаю, все думают, что мама случайно сорвалась с балкона, но я в это не верю. Вы действительно можете помочь: посадите убийцу!

— Погодите, — вмешался Антон, приближаясь сбоку неслышно, словно барс, — я правильно понимаю, что вы знаете, кто…

— Разумеется! — перебила девушка, вызывающе выпятив короткий подбородок. Алла заметила, что дочь Ларисы определенно пошла не в нее — вероятнее всего, в отца. Она была коренастой и круглолицей, ничем не напоминая утонченную, высокую мать. За исключением нескольких месяцев, когда Бузякина резко набрала вес, она всегда оставалась тонкой и воздушной. Лариса не могла похвастаться красивым лицом, но фигура была ее визитной карточкой. Дочка здесь явно подкачала, не спасали даже каблуки и дорогие шмотки!

— Вы можете назвать имя? — продолжил напирать Антон, игнорируя предупреждающий взгляд Аллы.

— Мою мать убила Инна Гордина! Не знаю, спланировала ли она это или все вышло случайно, но…

— Кто она такая, эта Инна? — прервала девушку Алла: ей не понравилось, что Шеин перехватил инициативу. И не потому, что она являлась сторонницей жесткой субординации, а исключительно из боязни, что его напористость может отпугнуть возможную свидетельницу. Как все мужчины, Антон предпочитал сразу брать быка за рога, а не рассусоливать, медленно приближаясь к сути вопроса.

— Змея она, вот кто! — буквально выплюнула Дарья.

— Вы присядьте-ка, ладно? — предложила Алла, выдвигая ближайший стул. — И объясните толком, какое отношения Инна Гордина имеет к вам и вашей матери!

Аккуратно подобрав полы шубы, Дарья опустилась на сиденье и закинула ногу на ногу. Алла невольно сравнила ее короткие, полные икры «бочоночком» со стройными ногами Ларисы — как же природа порой отдыхает на детях!

— Инна Гордина — дочка дяди Киры… то есть Кирилла Гордина.

— Это тот, которого посадили за махинации с загородной недвижимостью? — встрял Дамир, услышав знакомое имя.

— Правильно, — кивнула Дарья. — Он умер в тюрьме. Но папа сделал все, чтобы его семья не осталась внакладе: он помогал тете Оле, а когда и она умерла, Инна стала жить с нами. Имущество дяди Киры пришлось продать с молотка, чтобы рассчитаться с его долгами, но этого не хватило, и папа, пока мог, отдавал деньги кредиторам из своего кармана. А эта тварь так нам за все отплатила!

— Почему вы считаете, что Инна имеет отношение к гибели вашей матери? — спросила Алла. — На каком основании?

— На том основании, что в тот момент они находились вместе на балконе!

— Откуда вам это известно?

— Да я видела, как Инна туда входила!

— Вы видели их вдвоем?

— Нет, но… я видела, как Инна выскочила оттуда, а потом раздался крик снизу, и я побежала посмотреть, что случилось. А там… там мать, понимаете?!

— Инна, — медленно произнесла Алла, пытаясь прояснить сказанное и одновременно обдумывая полученную информацию, — вы говорите, что фактически стали свидетелем убийства матери?

— Ну… наверное, можно и так сказать, да! — тряхнула головой Дарья.

— Вы видели Инну после?

— Да вы хоть представляете, что я чувствовала в тот момент?! Моя мать умерла, ее убили!

— Скажите, Дарья, а зачем Инне Гординой убивать Ларису?

— Этого я не знаю, — буркнула девушка. — Но вот что я знаю: мать и Инна в последнее время без конца ссорились.

— Из-за чего?

— По-моему, это как-то связано с папой. Почему бы вам у самой Инны не спросить?

Когда Дарья Томина удалилась, получив от Аллы заверения в том, что она обязательно выяснит, что случилось с Бузякиной, в комнате на короткое время установился режим полной тишины. В этой тишине, густой, как сметана, слышалось лишь тиканье часов с боем — подарок Деда на какой-то праздник. Штука дорогая, но чужеродно смотревшаяся на фоне современной, почти спартанской обстановки кабинета.

— Что скажете, коллеги? — поинтересовалась Алла, первой нарушая молчание.

— Прям цыганочка с выходом! — ухмыльнулся Ахметов. — Нежданчик…

— А мне вот кое-что странным показалось, — задумчиво покачал головой Белкин.

— Ну, Александр, поделитесь с нами, — предложила Алла.

— Не знаю, заметили ли вы, но Дарья назвала Томина папой, а вот Бузякину…

— Она ни разу не назвала ее мамой — только матерью, верно! — перебил Шеин.

— Да, как-то не вяжется с дочерним горем и непреодолимым желанием наказать преступника, — пробормотал Ахметов. — И все-таки с этой Гординой поговорить необходимо!

— Согласна, — кивнула Алла. — Может, мы сразу все и узнаем: послушаем ее версию, выясним насчет алиби.

— Ну, Алла Гурьевна, — хлопнув себя по ляжкам, сказал Антон, — похоже, тут и в самом деле попахивает преступлением!

* * *

Иван Гурнов открыл калитку, и навстречу ему из дома вылетел огромный лохматый зверь. Если бы патологоанатом не знал, что Владимир Князев держит гигантского ирландского волкодава, он, несомненно, наложил бы в штаны и рванул за забор. К счастью, мужчина и собака были знакомы, поэтому Иван лишь ласково потрепал ее по холке и умело предотвратил его наскок себе на грудь (стоя на задних лапах, Жук был одного роста с долговязым Гурновым).

— Ну, и где твой папка? — спросил он и, по понятной причине не дожидаясь ответа от пса, двинулся к дому. Однако не успел Иван дотянуться до ручки, как дверь распахнулась и на пороге нарисовался невысокий, стройный молодой человек восточной наружности.

— Ты кто? — изумился Гурнов, отступив назад и едва не навернувшись на ступеньках.

— Я Сархат, — спокойно ответил незнакомец. — А вы?

То, что юноша — именно Сархат, а не Семен или Антон, было ясно и без паспорта, однако Иван был настолько удивлен, увидев в доме друга незнакомого человека, что не сразу нашелся что ответить на такой наглый вопрос. Он знал, что у Мономаха есть домработница, но мальчишка-гастарбайтер, ведущий себя здесь как дома, — дело другое!

— Ты меня в дом-то впустишь? — не отвечая на вопрос, поинтересовался Иван.

— Если вы к дяде Вове, то к нему нельзя, — вполне дружелюбно, но твердо заявил Сархат. — Спит он. Устал очень после суток. Вернее, после двух.

— Я в курсе, — поморщился Гурнов. — А долго спать вредно для здоровья — это я тебе как врач говорю!

— А, так вы тоже… погодите, а вас, случайно, не Иваном зовут?

Вот это да! Выходит, парнишка в курсе его существования, а сам Иван — ни сном ни духом?

— Точно! — кивнул он и, устав стоять в дверях, отодвинул Сархата в сторону и втиснул свое высокое тощее тело в дверной проем. Видимо, их короткая перепалка разбудила Мономаха, потому что из гостиной раздался его заспанный голос:

— Кто там пришел, Сархат?

— Совесть твоя, — отозвался Иван, входя в комнату. Мономах сидел на диване и ерошил руками короткий ежик волос, пытаясь окончательно проснуться. — Я, понимаешь, вкалываю, как раб на плантациях, пытаясь тебе угодить, а ты трубку не берешь!

— Почему — как раб? — непонимающе уставился на друга Мономах. — И как ты хочешь мне угодить? Который час?

— Половина одиннадцатого. Вечера, естес-с-сно.

— Ого!

— Ну да, даешь стране угля — хоть мелкого, но много!

Гурнов скинул пальто и опустился в мягкое кресло, сложившись пополам, словно кукла-марионетка, и скрестив тонкие ноги с острыми коленками.

— Так что ты там говорил про раба? — повторил вопрос Мономах.

— Я сделал вскрытие твоей девочки — ну той, балетной.

— Когда ты успел?!

— Как только, так сразу. Под шумок. Сам понимаешь, бардак, со всеми этими пострадавшими в аварии, трупы складывают пирамидкой… Но я решил, что с теми товарищами все ясно, а вот с пациенткой твоей… Короче, я решил подсуетиться, пока ее родаки не разнесли больничку к чертовой матери!

— У них какая-то шишка знакомая есть в комитете?

— Слава богу, не у них, а у кого-то из знакомых, но и этого достаточно, чтобы напугать Муратова!

— Да, он легко пугается, — скривился Мономах. — Особенно если чувствует, что можно перевалить с больной головы на здоровую!

— Ну с тобой у него ничего не выйдет, хоть он из штанов выпрыгнет от усердия: с девчонкой определенно произошел несчастный случай.

— Не самоубийство?

— Нет, и я докажу это любому следаку.

— Следаку?

— Один уже скачет по больнице, кузнечик, со всеми балакает. До тебя, значит, еще не добрался?

— Меня Нелидова отправила домой отсыпаться. А с тобой он разговаривал?

— Да, и я сказал ему то же, что говорю тебе: несчастный случай. Думается мне, он придерживается той же точки зрения: баба с возу, кобыле легче! Ты ж понимаешь, с самоубийством возни больше и для них, и для нас.

— Почему ты так уверен? — перебил Мономах. — Я понимаю, если бы девочка вывалилась из окна, но она зачем-то выбралась на крышу!

— Этого тебе ни одна гадалка не объяснит! — развел длинными руками Гурнов. — Черт знает, что там в ее глупой голове могло… Слушая, я ж забыл совсем!

Вскочив с места, Гурнов кинулся в прихожую, где оставил сумку. Вернулся он с бутылкой дорогого коньяка.

— Вот! — гордо водрузив ее на стеклянный столик, сказал он. — Ты меня поишь-поишь мейрояновскими подношениями, а я все не отвечаю. Верно, считаешь меня скупердяем?

Доктор Севан Мейроян и в самом деле частенько угощал Мономаха армянским коньяком, которым снабжала его многочисленная ереванская родня.

— Брось, мне одному столько не осилить! — отмахнулся он.

— А твой приживал что, не пьет? — выгнул лохматую бровь патолог.

— Не спаивай мне молодежь!

— И в мыслях не было — нам больше достанется. Слушай, а откуда он вообще взялся, этот твой Салават?

— Сархат, — поправил Мономах. — Так, пришел…

— Приблудился то есть?

— Ну, можно и так сказать. Крышу с ребятами отремонтировал, а теперь по мелочи подсобляет.

— Он у тебя живет?

— В подсобке. Там есть свет и отопление.

— Я даже не сомневаюсь! Оно тебе надо?

— В смысле?

— С гастарбайтерами вечно проблемы!

— Он хороший парнишка.

— Да я не о том, Вовка! Ты что, вместо отца ему решил стать?

— У него есть отец, только он… ну, за границей, как ты понимаешь.

— Я-то понимаю, только вот, сдается мне, ты по Артемке скучаешь, вот и приютил у себя «сиротку»!

— Да не сирота он, говорю же!

— У нас-то здесь — считай, что сирота, но это не твоя печаль. Ты не обязан подбирать иностранных рабочих, давать им кров и трехразовое питание. Он как, за твой счет кормится?

— Нет, разумеется! — возмутился Мономах. — Во-первых, он работает, строит с бригадой дачи по соседству. Кроме того, по хозяйству помогает мне и Марии Семеновне.

— Так тебе, значит, одной домработницы не хватает — еще домработник понадобился? — хмыкнул Гурнов. — Ну ты рабовладелец!

— Давай вернемся к причине твоего визита, ладно? — поморщился Мономах.

— К бутылке, в смысле? Стаканы-то есть у тебя?

Мономах сходил за бокалами, и Иван разлил коньяк.

— Ты спрашиваешь, почему я настаиваю на несчастном случае? — уточнил он, пригубив напиток и посмаковав его на кончике языка. — Лимончик есть?

— Лимончика нет.

— Жаль… Так вот, у балеринки твоей были проблемы с весом — да ты и сам в курсе, так?

Мономах молча кивнул.

— Килограммов семь до нижнего предела нормы не хватало, ее ветром могло сдуть!

— Мамаша считает, что Калерия могла плохо воспринять мою угрозу кормить ее насильно.

— Эта неудавшаяся «Жизель»?

— С чего ты взял…

— Брось, видно же невооруженным глазом: походка, осанка, шея…

— Я, видишь ли, по костям больше, чем по походке!

— Ну а я, как специалист во всех областях, заявляю: у мамаши определенно балетное прошлое. Сама — сухостой, это ладно, в конце концов, возраст позволяет, но дочка, недавно вышедшая из подросткового возраста, ничего не ела, а мать и не думала волноваться!

— Что в желудке?

— Да ни фига! Как минимум двое суток она не принимала никакой пищи. Мамаша навещала балеринку?

— Каждый день.

— И не приносила гостинцев?

— Я с ней разговаривал, убеждал, что дочери необходимо хорошо питаться, ведь балерина должна быть сильной и выносливой. Кроме того, она должна была выполнять рекомендации реабилитолога, разрабатывать ногу, но была слишком слаба. По-моему, у матери в одно ухо влетало, а из другого — со свистом вылетало! Все твердила, что главное для балерины, если, конечно, она хочет танцевать главные партии, — удобство партнера: он должен легко поднимать ее, не срывая при этом спину. А для этого, видишь ли, необходим минимальный вес!

— Знаешь, я поглядел, как ты ее ножку собрал — любо-дорого, ни один специалист не придерется! Жалко, что пропадет такой отличный результат!

— Я надеялся, она еще сможет танцевать…

— Она смогла бы, не сомневайся! Если, конечно, не рухнула бы в обморок от недоедания, начав крутить свои фуэте.

— Так ты считаешь, девочка сорвалась с крыши случайно — голова с голодухи закружилась или что?

— Как-то так. Не знаю, зачем она полезла из окна — может, увидела что-то интересное? Ты свое дело сделал: операция прошла полгода назад, и, хоть ты и значился лечащим врачом, наша «белка-летяга» находилась в основном в ведении реабилитолога, так?

Мономах снова кивнул.

— Думаю, кто-то объяснит мамаше, что здесь не психиатрическая лечебница и никого бинтами к койке не приматывают. Круглосуточный надзор с целью предотвращения инцидентов также не предусмотрен. В худшем случае можно наехать на медсестер, но, учитывая ситуацию с аварией, и это отпадает: девчонки занимались делом, и им некогда было следить за желающими размяться лазанием по крышам плановыми пациентами! Это ведь не детская больница, в самом деле, — люди лежат взрослые и, хочется надеяться, сознательные! Я решил, что тебе необходимо услышать о моих выводах раньше, чем другим, я ведь хорошо тебя знаю. А еще лучше я знаком с твоим неизбывным чувством вины — мы с ним старые приятели!

— Ты о чем сейчас?

— О том, что ты постоянно винишь себя, что бы ни случилось, но в этом огромном злом мире не все зависит от тебя! Я знаю, в чем дело, Мономах: как и большинство хирургов, ты страдаешь комплексом бога. Считаешь, что в стенах больницы тебе подвластно все — кости, хрящи, сухожилия, жизнь, смерть… Когда что-то идет не так, внезапно оказывается, что ты уже не бог, а лох… прости, конечно. Слава создателю, меня сия участь миновала!

— Неужели ты никогда не думал о себе как о хозяине царства мертвых?

— О нет, я не Гадес![3] Я — всего лишь скромный лодочник Харон, и моя обязанность — благополучно проводить покойников на тот свет, желательно без приключений. А ты не парься: все ясно как божий день, и Муратову, при всем его желании ляпнуть хотя бы маленькое грязное пятнышко на твою белоснежную репутацию, придется утереться! Что-то подсказывает мне, что он не станет особо стараться тебя замазать, ведь комиссия из Комитета пришла по его душу, а не по твою, и ему сейчас нужно быть очень осторожным. По-моему, Нелидова его не жалует, а она в комиссии номер два — после бухгалтера, само собой! Мне почему-то кажется, она сумеет уладить дело с нашей «попрыгуньей».

— А следователь?

— Как я уже говорил, он получил мое предварительное заключение. Анализ содержимого желудка и тканей займет время.

— Погоди, зачем такие сложности, девочка ведь разбилась, а не отравилась!

— Меня кое-что насторожило, когда я копался в ее внутренностях.

— Насторожило? — переспросил Мономах, напрягшись.

— Несмотря на юный возраст, у твоей Куликовой внутренние органы были не фонтан.

— Как это?

— Ну, почки и печень в плохом состоянии, сердчишко слабенькое…

— Как считаешь, от недоедания?

— Вряд ли. Трудно предположить, что она пила по-черному, но, может, что-то принимала?

— В смысле, наркотики?

— Не обязательно наркотики. В наше время народ чего только в себя не кидает — и БАДы всякие, и антидепрессанты… В общем, надо еще выяснить, я ведь только предварительные выводы пока делать могу. Вряд ли покойница была алкоголичкой!

— Все настолько плохо?!

— Хуже некуда.

— Странно, ее анализы при госпитализации были как у космонавта!

— Она делала их у нас?

— Нет, в поликлинике.

— Ну тогда у меня есть все основания утверждать, что анализы, которые тебе всучили, поддельные: не могла она за время пребывания в больнице довести свой организм до такого состояния. Если, конечно, не попивала тайком средства для чистки стекол! Думаю, мамашку можно, как говорил Жванецкий, «прислонить к теплой стенке»: как пить дать у нее рыльце в пушку, ведь подделка документов — серьезное правонарушение!

— Зачем ей это понадобилось?

— Если бы обнаружилось, что есть такая проблема, ты бы отказал ей в госпитализации! А им, я так понимаю, кровь из носу требовалась реабилитация?

— Это точно… — пробормотал Мономах. В разговорах с ним Куликова-старшая не раз упоминала о том, что Калерия может получить главную партию в новой постановке, и для юной балерины это могло стать путевкой в успешную карьеру.

— Выпей, Вовка, — предложил Гурнов, наливая себе вторую порцию и с неодобрением поглядывая на полный бокал собеседника. — Выпей и забудь: твоей вины в этой смерти нет. Муратов — твой главный головняк, но ему сейчас не до тебя — дай бог удержаться на своем месте! Кайсаров не проявлялся?

— Нет, — покачал головой Мономах. Азат Гошгарович Кайсаров занимал высокий пост в Комитете по здравоохранению и, по совместительству, являлся отцом его бывшей любовницы, ныне проходящей психиатрическое лечение в клинике в Арабских Эмиратах[4]. Некоторое время назад Кайсаров завуалированно предложил Мономаху шпионить за главным врачом больницы Муратовым и докладывать ему обо всех «косяках», которые тот допускает в работе. «Косяков» было немало, как по лечебной, так и по административной части, однако больше всего Муратов грешил тем, что свободно распоряжался государственными средствами, главным образом оседавшими в его карманах и карманах его приближенных, — во всяком случае, именно так обстояли дела в отношении премиального фонда, и все об этом знали. Видимо, в Комитете посчитали, что Муратову пора освободить место для кого-то другого, а Кайсарову поручили под него копнуть. Или, что еще вероятнее, сам Кайсаров захотел посадить вместо него своего человечка. Он даже намекнул, что этим самым человечком может стать Мономах, только вот Мономаху такой расклад не понравился. Он не сказал «нет», но и стучать на Муратова не стал. Как выяснилось впоследствии, он сделал правильный выбор: по слухам, Кайсаров планировал сместить Муратова, чтобы заменить его на свою любовницу. Именно по этой причине, прикрытой необходимостью расследовать нецелевое использование госсредств и другие злоупотребления, в больнице работала медико-аудиторская комиссия.

— Ну и хорошо, — вздохнул Гурнов, подталкивая бокал поближе к приятелю. Немного янтарной жидкости при этом выплеснулось на стеклянный столик. — За тебя, брат, и пусть сдохнут все твои враги, о’кей? А еще лучше — заболеют и приползут к тебе лечиться — тогда и отыграешься!

* * *

— Получается, вы не можете с точностью сказать, убийство это, самоубийство или несчастный случай?

Алла была разочарована: выводы патологоанатома не проясняли того, что произошло с Ларисой Бузякиной. А она так надеялась, что после вскрытия сможет сообщить Деду что-нибудь путное!

— Верно, не могу, — ответила на вопрос патолог. — Уровень алкоголя в крови довольно высок, да и следы сертралина присутствуют…

— Следы чего, простите?

— Сертралин — это такой антидепрессант. Его обычно используют для лечения депрессии, сочетающейся с перееданием, навязчивыми состояниями и тревожностью. Антидепрессанты ни в коем случае нельзя принимать со спиртным.

— Вы говорили про следы борьбы…

— Говорила, только следы эти, скорее всего, остались от того, что кто-то пытался удерживать жертву за запястья и плечи. Синяки вызваны сильным сдавливанием, а не ударами: никто не избивал потерпевшую, не наносил ей травм, все травмы получены в результате падения. Кстати, балкон расположен не так уж высоко, и жертва вполне могла остаться в живых, но упала она неудачно и сломала шею.

— Как именно она упала?

— Похоже, слишком сильно перегнулась через перила. Они обледенели, как и мраморное напольное покрытие балкона. Скорее всего, ваша Бузякина поскользнулась и упала вниз. Она находилась в состоянии среднего алкогольного опьянения, в желудке у нее не обнаружено ничего, кроме какой-то зелени, которой обычно украшают салаты, и сертралина — могла и голова закружиться.

— А как насчет самоубийства?

— Ну, я думаю, если бы жертва намеревалась свести счеты с жизнью, то попыталась бы взобраться на перила, — пожала плечами патолог. — Как я уже говорила, балкон расположен невысоко: самоубийцы боятся остаться инвалидами, поэтому действуют наверняка. И потом, вы же сами говорили, что у Бузякиной не было причин так поступать и что она весь вечер находилась в приподнятом настроении, так?

— Так, — согласилась Алла. — А могла жертва оступиться из-за того, что боролась с кем-то? Ну, он или она толкнули ее, и она не удержалась на ногах?

— И такое нельзя исключать: на Бузякиной были туфли с двенадцатисантиметровыми шпильками, тонкими, как булавки… А вам-то самой как удобнее — чтобы это было убийство или несчастный случай?

Алла едва не взорвалась от возмущения: черт подери, что эта тетка себе думает?! Неужели считает, что она пытается подтолкнуть ее к какому-то выводу? Алла впервые работала с этим патологом и не знала ее лично. Ей хотелось, чтобы вскрытие провел Иван Гурнов, в добросовестности и исключительной дотошности которого она была уверена. А эта… Полная, усталая пожилая женщина, абсолютно не заинтересованная в том, чтобы докопаться до сути, доверия не вызывала!

Старший опер не принимал участия в беседе Аллы с патологоанатомом, все время простояв, подпирая плечом стенку и равнодушно взирая на привычный «пейзаж» прозекторской. В холодном, выкрашенном в ослепительно-белый цвет помещении располагались несколько приваренных к полу стальных столов. Один, на колесиках, стоял посередине, и его занимало наполовину прикрытое простынкой тело звезды сериалов. Вдоль стен выстроились морозильные камеры, а в углу примостился гидравлический подъемник. По периметру прозекторской бежал порядком проржавевший водосточный желоб. Напротив морозильных камер тянулся ряд раковин, на полу, словно свернувшийся кольцами удав, лежал резиновый шланг. Все это он видел уже столько раз, что и не сосчитать!

— Ну что скажете, Антон? — поинтересовалась Алла, когда они с Шеиным вышли на улицу под мелкий, противный снежок, словно острыми иглами режущий кожу лица. Алле показалось, что Шеин занят своими мыслями, не имеющими отношения к расследуемому делу. Она поймала себя на том, что мало знает о коллегах, полагая, что не имеет права вмешиваться в их частную жизнь. Алла была в курсе того, что Антон, большой любитель женского пола, несколько раз разведен и в данный момент свободен — во всяком случае официально. Она понятия не имела, встречается ли он с кем-то, но подозревала, что да: женщины не могут позволить, чтобы столь привлекательная «дичь» долго бегала на воле!

— Что тут говорить? — рассеянно качнул головой Антон. — Ничего определенного она ведь не сказала, верно? То ли самоубийство, то ли несчастный случай. Да и убийство не исключено!

— Судмедэксперт тоже дал неоднозначную оценку случившемуся, — задумчиво покачала головой Алла. — Помните, патолог упомянул высокий каблук Ларисы? Так вот, оба считают, что самоубийца обязательно сняла бы туфли и взобралась на перила — для пущей, так сказать, верности. Она не стала бы «рыбкой» нырять с балкона, рискуя выжить и просто сломать позвоночник!

— А на перила Бузякина не вставала?

— Судя по тому, что в момент падения шпильки были на ней, — нет: она физически не сумела бы влезть на перила в такой амуниции!

— Да-а, согласен — проблематично… Я вообще не понимаю, как вы, женщины, можете носить такие каблучищи и не ломать себе ноги!

— Что касается меня, Антон, я придерживаюсь того же мнения: каблуков выше пяти сантиметров для меня не существует! Но дело не в этом, а в том, что и судмедэксперт, и патолог считают, что для того, чтобы оказаться на земле именно в таком положении, в каком я обнаружила Бузякину, она должна была перегнуться через перила. Допустим, ей никто не помог упасть: что такого она могла увидеть внизу, чтобы так рисковать?

— Человек в подпитии не всегда до конца осознает опасность, — пожал плечами опер. — Может, она недооценила, насколько сильно свесилась? Перила и пол скользкие… Кстати, а как насчет отпечатков пальцев?

— Антон, вы хотя бы отдаленно представляете, сколько народу имело доступ к балкону в доме Ларисы? — скептически выгнула бровь Алла. — В день ее гибели в доме толпилось человек сорок гостей, и каждый из них мог выйти на балкон подышать свежим воздухом, а ведь есть еще обслуга…

— Алла Гурьевна, можно личный вопрос?

— Ну, попробуйте.

— Почему вам-то так хочется, чтобы это было убийство?

— Хочется?

— Я могу понять дочь Бузякиной, ведь родственникам легче смириться с тем, что родного человека убили по какой-то важной причине, нежели поверить, что его гибель была бессмысленной и бесцельной. Для вас это тоже что-то личное?

— Антон, я вовсе не хочу оказаться правой, но есть вещи, которые мешают мне принять более простую версию. Лариса к своим годам наконец добилась того, о чем мечтала всю жизнь — роли в «большом» кино. Для актрисы это — шанс, от которого не отказываются, и она ни за что не поставила бы крест на своей жизни в тот самый момент, когда перед ней только-только замаячил новый рассвет! Вернее, расцвет карьеры. За столом она была весела и оживлена, болтала о будущем — разве человек, планирующий самоубийство, станет так себя вести? Итак, Бузякина была богата, успешна и, судя по всему, счастлива, так с чего бы ей сигать с балкона?!

— А может, что-то произошло между тем, как она поднялась из-за стола в отличном настроении, и тем, как вы обнаружили ее на земле? Что-то, заставившее ее так поступить? И как насчет банального несчастного случая, на который указывают все факты? Со знаменитостями они тоже случаются!

Антон слово в слово выразил точку зрения Деда, и Алле это не понравилось: выходит, только она одна считает, что с этим делом не все чисто? Обидно, когда тебя никто не поддерживает, даже члены собственной команды!

— В любом случае Дамир и Шурка поехали к Инне Гординой, — примирительно резюмировал Шеин, открывая перед следователем дверь своего авто. — Может, беседа с ней что-то прояснит?

* * *

— Инна, вы напрасно отпираетесь, — мягко, но настойчиво увещевал пока что свидетельницу Дамир. — Вас видели выходящей с балкона, и вскорости после этого Ларису обнаружили мертвой: нет смысла это отрицать!

— А кто меня видел, можно спросить?

Девушка, сидящая на диване напротив оперов, выглядела напряженной, но не напуганной или виноватой. С другой стороны, Дамир повидал немало убийц, хладнокровно совершивших преступление и нисколько не терзавшихся муками совести, полагая, что у них просто не было другого выхода. Может, Гордина из их числа? Инна совершенно не походила на дочь Бузякиной: скромно одевалась и почти не пользовалась макияжем. Однако пытаясь разглядеть на лице девушки следы переживаний, которые, по-видимому, должна была оставить трагическая гибель женщины, приютившей у себя сироту, Дамир приходил к выводу, что они отсутствуют. Может, Дарья Томина права насчет нее?

— В данный момент это не имеет значения, — уклончиво ответил Ахметов. — Если вы будете привлечены не в качестве свидетеля, а как обвиняемая, тогда все узнаете.

— Как… обвиняемая? — переспросила с запинкой Инна, и ее и без того большие, слегка навыкате, серые глаза расширились. — Вы думаете, это я убила Ларису?!

— Мы проверяем всех, кто мог иметь отношение к ее гибели.

— Но это же несчастный случай! — воскликнула Гордина. — Лариса много выпила и не устояла на своих каблучищах — я всегда говорила, что в ее возрасте не стоит злоупотреблять шпильками! Небось Дашка про меня напела, да? Так вот, я не выходила на балкон, она все врет!

— Зачем Дарье вас оговаривать? — встрял Белкин, сидящий на подлокотнике кресла с дорогой обивкой, переливающейся в приглушенном свете, словно усыпанная драгоценными камнями. — Какая у нее причина?

— Мы, мягко говоря, друг друга недолюбливаем, — пожала плечами Инна. — Дашка думает, что Лариса и дядя Боря не должны были брать меня в дом после смерти папы. Она считает меня приживалкой, у которой нет никаких прав.

— А Лариса, значит, согласилась с мужем и с радостью открыла для вас двери своего дома? — вновь перехватил инициативу Дамир.

— Представьте себе!

— То есть вы с ней ладили?

— Вполне.

— Где вы находились в момент гибели Бузякиной?

— В зале, как и большинство гостей.

— То есть вы не выходили?

— Может, и выходила, но не на балкон! — упрямо вскинув голову, сказала Инна.

— Когда вы услышали крики горничной, где вы находились?

— Я уже сказала — в зале, с другими гостями.

— Кто мог бы подтвердить ваши слова?

— Наверное… ну, там были официанты, которые разносили еду, — они тоже побежали посмотреть, что случилось, когда… когда все произошло.

— А гости?

— Я ни с кем не общалась, — пожала плечами девушка. — Все они — друзья и знакомые Ларисы, я не вхожа в этот богемный кружок! Меня и на торжество-то не звали, я просто из своей комнаты спустилась, поглазеть.

— Вы же сказали, что у вас с Ларисой были хорошие отношения? — решил уточнить Белкин. — Как же вышло, что она не пригласила вас?

— Ну, это как-то само собой разумелось — я ведь живу в доме и могла в любой момент присоединиться к гостям. Видите ли, я не люблю шума и суеты, а вокруг Ларисы всегда вьется куча людей! Я и не планировала приходить, но потом решила — почему бы и нет? Лариса назаказывала кучу деликатесов, а обычно в доме шаром покати!

— Неужели?

— Я давно не видела, чтобы Лариса что-то ела, — как будто она святым духом питалась! Даже повариху уволила — сказала, не фиг деньги на ее зарплату тратить, раз ей все равно делать нечего. Вы холодильник видели? Двухдверный, здоровенный, как дом, а в нем — только трава какая-то, минеральная вода да соусы всякие, неизвестно зачем нужные!

— Допустим, Лариса ела мало, а как же другие члены семьи?

— Какие — другие? Дашка дома не питается, предпочитает дорогие рестораны, а ради меня одной кто ж станет повариху держать?

— А другая прислуга?

— У нас из постоянных только горничная осталась, Татьяна.

— Но в доме полно людей!

— Раньше так и было, но больше нет: Лариса почти всех уволила. Это она за пару дней до торжества наняла прислугу, чтобы пустить приятелям пыль в глаза!

— У нее были денежные затруднения?

— Мне об этом не известно.

— Инна, а чем вы занимаетесь?

— Учусь в универе. На переводчика. Еще подрабатываю переводами в издательстве. Платят мало, но на карманные расходы хватает.

— Лариса давала вам деньги?

— Нет, только позволяла мне жить в доме. Папа оставил мне сберегательный счет, и я все это время живу на проценты. Там была приличная сумма, но всему приходит конец, и скоро этот источник дохода иссякнет.

— А сама Лариса на что жила?

— Она же актриса…

— Ой, только не говорите, что на актерскую зарплату можно содержать такой домино!

— Наверное, дядя Боря что-то ей оставил?

— Все российские счета Томина арестованы, — заметил Дамир. — Вы об иностранных говорите?

— Я не в курсе финансовых дел дяди Бори и Ларисы. Увольнение поварихи Лариса объясняла исключительно соображениями целесообразности: если все равно никто не питается дома, зачем платить лишние деньги? Но то, что постепенно она избавилась от всей прислуги, за исключением одной горничной, заставляет задуматься о том, что, наверное, у нее и в самом деле возникли денежные проблемы. Последним, кого она рассчитала, стал садовник. Раньше он жил в домике для гостей на территории особняка, потом стал приходить дважды в неделю, а в конце октября Лариса решила, что зимой его услуги и вовсе не требуются, поэтому заплатила ему выходное пособие и уволила. Но, как я уже говорила, у нас с Ларисой и Дарьей были раздельные бюджеты, и я не знаю подробностей о состоянии их дел.

— Как думаете, вы останетесь в доме после гибели Ларисы?

— Судя по скандалу, который тем же вечером учинила мне Дарья, вряд ли: она всерьез считает, что я могу быть виновной в случившемся с ее матерью. Это ведь она вам наплела, что видела меня на балконе?

Дамир неопределенно повел плечом.

— Советую присмотреться к Дарье, — продолжила Инна. — У них с Ларисой в последнее время были терки, и они частенько скандалили.

— А причину скандалов вы, случайно, не знаете? — задал вопрос Белкин.

— Дарья считала, что Лариса дает ей слишком мало на расходы. Это правда: в последнее время она урезала ежемесячные выплаты дочери, говоря, что той пора самой зарабатывать себе на жизнь. А еще приглядитесь к Роману Искомову.

— Это кто еще такой? — удивился Ахметов.

— Юрист дяди Бори.

— Разве фирма Томина не прекратила свое существование?

— Да, но Роман, как я подозреваю, по-прежнему ведет его дела. Из-за этого его периодически тягают в ОБЭП, но ни в чем обвинить не могут — он хитрый и изворотливый мужик!

— И какой у него мог быть мотив убить Ларису?

— Они были любовниками.

— В самом деле?

— Шила в мешке не утаишь, когда живешь в одном доме!

— Хорошо, мы все поняли, — кивнул Дамир, решив, что пора закругляться. — Не уезжайте из города: вероятно, нам придется еще встретиться!

* * *

Пот заливал Алле глаза, но она упрямо цеплялась за выступы в искусственной скале, подтягивая тело вверх. Сегодня Мономах решил усложнить «трассу» — впервые за полтора месяца, что она занималась в альпинистском клубе МЧС. Видимо, Алла добилась определенных успехов, хотя, к ее огорчению, на весе это никак не сказывалось. Мономах пытался утешить ее, уверяя, что у нее увеличилась мышечная масса, поэтому весы не показывают существенной разницы, однако его слова Аллу не успокаивали. Она надеялась, худеть будет легче! В первое время все шло отлично: она теряла по килограмму в неделю и, каждое воскресенье вставая на весы, получала стимул двигаться дальше. Однако вот уже почти месяц стрелка весов как будто бы замерла на месте, и Аллу это сильно расстраивало.

Вот и «вершина»! Алла с облегчением взглянула вниз, где стоял страхующий ее Мономах. Черт, как же он ей нравится — просто неприлично! И чего такого она в нем нашла? Не красавец (ну да, у него потрясающие серо-голубые глаза, но на этом — все), невысок (не отличаясь высоким ростом, она предпочитала мужчин-исполинов) и совсем не джентльмен (рубит правду-матку, не любит ходить вокруг да около и разом вываливает тебе на голову все, что любой хорошо воспитанный человек постеснялся бы). Тем не менее у него полно положительных качеств. Во-первых, Мономах, несмотря на то что является коновалом (пардон, хирургом), обладает добрым сердцем и чувствительной натурой. Во-вторых, он — великолепный профессионал в своем деле и имеет репутацию человека, способного поставить на ноги любого, кто еще дышит (причем в прямом смысле выражения — «на ноги»!).

Но Алла отдавала себе отчет в том, что профессионализм — не то качество, которое привлекает ее в нем более всего. Объяснить ее влечение логически невозможно, но и назвать «химией» нельзя: оно возникло не в одночасье, развивалось постепенно, и Алла сама пока не понимала до конца, переросло ли в нечто большее, чем симпатия и желание физической близости. Она не так давно оправилась после тяжелого разрыва с гражданским мужем, на которого потратила долгих семь лет жизни. Еще два года она оправлялась от стресса и преодолевала затяжную депрессию. Нет, Алла пока не готова к серьезным отношениям, да и Мономах ни разу не дал ей понять, что желает этого. За время знакомства она успела уяснить, какие женщины ему нравятся — совершенно не такие, как она. Мономаха привлекают высокие, стройные брюнетки вроде Алсу Кайсаровой. Причем главное в этом сочетании — «высокие» и «стройные» (вполне вероятно, что он не против блондинок). Алла не обманывалась на свой счет: она достаточно привлекательна для некоторого количества мужчин, но не для этого конкретного мужчины.

Он сделал Алле знак рукой спускаться. Путь вниз оказался гораздо легче «восхождения».

— Вы делаете успехи! — с удовлетворением отметил Мономах. — Как ощущения?

— Невероятные! — ответила Алла и не солгала: еще десять минут назад ей казалось, что она скончается, не добравшись и до середины «скалы», но то, что «тренер» так радовался ее маленькой победе над собой, заставляло Аллу одновременно гордиться и испытывать благодарность.

— Ваши конечности стали сильнее, — добавил он, оглядывая ее с головы до пят. — Это означает, что постепенно вы сможете избавиться от проблем с суставами и не станете моим «клиентом»… По меньшей мере в ближайшие двадцать-тридцать лет!

Алла решила счесть это за комплимент: Мономах понятия не имел о такой форме похвалы. С другой стороны, банальные комплименты и ломаного гроша не стоят, не будучи ни в малейшей степени основаны на истинном положении вещей, а слова Мономаха отражали именно то, что он хотел сказать, без налета фальшивой учтивости. Они разошлись по душевым. Переодевшись и подсушив короткие темные волосы феном, Алла отправилась в комнату отдыха. Мономах уже сидел напротив сверкающего пузатыми боками самовара, увенчанного заварочным чайником, словно елка кремлевской звездой. Вид у доктора был задумчивый — он даже не заметил появления Аллы.

— Владимир Всеволодович, вас что-то беспокоит? — осторожно поинтересовалась Алла, не будучи уверенной в его желании делиться своими переживаниями.

— А? — переспросил он.

— Я говорю, у вас ничего плохого не случилось? — повторила она, усаживаясь рядом и пододвигая к себе чашку с блюдцем, которую Мономах предусмотрительно подготовил для нее. — На работе, к примеру… Все хорошо?

— Ну… не совсем, — словно бы нехотя отозвался он.

— Это как-то связано с вашим «любимым» начальником, Муратовым?

— Что? А-а, нет, не связано: Муратов присутствует в моей жизни каждодневно и неизменно, поэтому огорчаться по его поводу не имеет смысла!

— Значит, я права и что-то произошло!

— Честно говоря… Дело в моей пациентке, Калерии Куликовой, молодой балерине. У нее была серьезная травма, и одно время я сомневался, сумеет ли она продолжить танцевальную карьеру или в лучшем случае просто будет ходить.

— Но вы, смею предположить, сделали невозможное и девочка полностью восстановилась?

— Не полностью, но успешно двигалась в этом направлении. Она вернулась в отделение на реабилитацию. Калерия числилась моей пациенткой, но, строго говоря, я лишь выписывал назначения, выстраивая схему лечения, а занимались ею физиотерапевт и реабилитолог.

— Кто-то из них напортачил? — попыталась угадать Алла.

— Никто не напортачил, но девчонка… Короче, она выпрыгнула из окна.

Алла не знала, как реагировать. Мономах больше ничего не добавил к сказанному, и она задала вопрос:

— Сама выпрыгнула или вы подозреваете, что кто-то…

— У нас в тот день настоящий дурдом творился из-за аварии на перекрестке. Доставили кучу пострадавших, некоторые умерли по дороге, и их просто-напросто сгрузили в приемном отделении вместе с живыми. Медсестры были заняты размещением новых пациентов, а больные повылезали из палат поглядеть, что творится. Калерия оставалась в палате одна, если не считать лежачей старушки. За каким-то лешим ее понесло на крышу через открытое окно!

— То есть сначала она вылезла на крышу, а затем сорвалась?

— Судя по всему, именно так.

— А зачем она туда полезла, не известно?

— Вот в этом-то и загвоздка!

— Занятно… Решила прогуляться и недооценила опасность? Ее что, никто не заметил?

— Внизу царила такая суета, никому и в голову не приходило глядеть наверх. Калерия упала аккурат напротив въезда для машин «Скорой помощи», прямо в момент выгрузки очередных пострадавших. Чудо, что никого не зашибла!

Алла с минуту помолчала, размышляя над услышанным.

— Владимир Всеволодович, — наконец заговорила она, — а вы уверены, что это не было самоубийством?

— Я ни в чем не уверен, — покачал он головой. — Гурнов… ну вы его знаете…

— Разумеется, Иван Гурнов, патологоанатом. И что с ним?

— Он уверен, что это несчастный случай. Но мать девочки считает меня виновным в ее гибели.

— А это еще почему?

— Видимо, потому, что я был с ней чересчур суров.

— И в чем это выражалось?

— Она плохо ела, отказывалась ходить в столовую, хотя я назначил ей общий стол, ведь у нее не было противопоказаний.

— Знаете, больничная еда немного отличается от питания в пятизвездочном отеле, — заметила Алла. — Может, она не хотела есть вашу, простите… баланду?

— Но она вообще ничего не ела! — развел руками Мономах. — Женщины, лежащие с ней в палате, это подтверждают, как и медсестры.

— Может, родственники приносили домашнее?

— В том-то и дело, что нет! Я с матерью Калерии разговаривал, пытался убедить, что даже балерины должны питаться и набираться сил, чтобы восстановление шло быстрее.

— А она что?

— Твердила, что я ничего не смыслю в балете и что танцовщица должна быть легкой, как перышко, а потому не имеет права обжираться. Какое там обжираться — она на маленький скелетик была похожа! Когда ложилась на операцию, выглядела иначе — нормальной, хоть и худенькой.

— И все-таки я не понимаю, почему у матери пациентки к вам претензии!

— Она думает, что я слишком давил на Калерию, заставляя есть. Один раз я действительно пригрозил ей внутривенным кормлением.

— Вы в самом деле намеревались это сделать?

— Да что вы, у меня таких прав нет! Я хотел ее напугать, раз разумные доводы не действовали.

— Так вы считаете, что напугали ее так сильно, что она с крыши скакнула? Бросьте, такие уловки могли подействовать на трехлетнюю, но пациентка была взрослым, сформированным человеком, более того — представительницей весьма суровой профессии, в которой не место нюням! Вы в курсе, как балерины обходятся друг с другом? Подсыпают в пуанты толченое стекло, портят костюмы, добавляют в грим ацетон — не могли ваши слова повлиять на нее подобным образом!

Мономах ничего не ответил. Алла по выражению лица видела, что не сумела его убедить.

— Владимир Всеволодович, — снова заговорила она, — я понимаю, что вы переживаете — все-таки эта Калерия являлась вашей пациенткой и вы в какой-то степени несли за нее ответственность, но вашей вины в случившемся я не усматриваю. Мы с вами многого не знаем — к примеру, что могло подвигнуть молодую девушку на самоубийство? Кроме того, вы сами сказали, что Гурнов настаивает на несчастном случае, и я склонна доверять его мнению: трудно найти более компетентного патолога! Совсем недавно я как раз хотела обратиться к нему, чтобы… Впрочем, это не имеет значения. Родственники погибшей убиты горем и могут обвинять кого угодно, но это не означает, что они правы, понимаете?

— Знаете, — медленно произнес Мономах, — стыдно признаться, но я…

— Вы — что?

— Когда я узнал о случившемся, то здорово разозлился.

— Разозлились? — удивилась Алла. — Почему?

— Да потому что мне работы своей жалко — отличная была работа. Я очень старался не испортить девчонке будущее! Вы, наверное, считаете меня чудовищным циником?

— Если бы вы были циником, Владимир Всеволодович, мы бы сейчас с вами не разговаривали! А мать вашей балерины придет в себя и, скорее всего, пожалеет о своих обвинениях. Что, кстати, следователь думает?

— Придерживается точки зрения Гурнова.

— Ну вот вам и ответ! Я не могу освободить вас от тяжелых мыслей, но могу дать совет: не пытайтесь приписывать людям качеств и особенностей поведения, которыми, как вам кажется, они могли бы обладать, не выстраивайте сценариев в своей голове, потому что люди поступают порой необъяснимо, иррационально и совершенно не так, как поступили бы на их месте вы. Вы никогда не будете ни на чьем месте, кроме своего собственного!

— Иногда вы меня пугаете, Алла Гурьевна, — неожиданно признался Мономах, пристально глядя на собеседницу.

— Почему?

— Время от времени вы изрекаете сентенции, какие были бы впору какому-нибудь философу!

— Философское отношение к жизни — это ведь скорее хорошо, нежели плохо, правда? — улыбнулась Алла, радуясь тому, что у Мономаха поднялось настроение. — Иначе от этой самой жизни недолго и в петлю полезть!

* * *

— Итак, коллеги, прошу отчитаться о проделанной работе, — попросила Алла, когда все члены группы подтянулись в кабинет. — Начнем с вас, Дамир: что дал допрос Инны Гординой?

— Честно говоря, немного, — признался опер. — Гордина отрицает, что у нее была ссора с Бузякиной. Утверждает, что у Дарьи есть основания ее оговаривать.

— Какие? — полюбопытствовала Алла.

— Она выражалась туманно, но, похоже, жилось ей в доме Томина несладко. А теперь, видимо, придется и вовсе убираться: Дарья недвусмысленно дала Инне понять, что не желает ее там видеть.

— То, что ей жилось несладко, вы сами заключили или это Гордина пожаловалась?

— Да она не жаловалась… Понимаете, Инна попала к Томину и Бузякиной год назад, когда ей едва исполнилось восемнадцать. После того как ее отца, Кирилла Гордина, задержали за мошенничество в особо крупных.

— А где, пардон, была ее мать?

— Жена Гордина умерла. У нее был тяжелый онкологический диагноз. Гордин таскал ее из одной клиники в другую, даже за границу с ней ездил несколько раз — ничего не помогло.

— Бедная девочка, — пробормотала Алла, качая головой. — Одним махом лишиться и матери, и отца… Хорошо, что Томин не остался в стороне!

— Он, видимо, счел своим долгом позаботиться о дочери партнера. Лариса не возражала.

— Погодите, а как вышло, что Гордина посадили, а Томина — нет? — вмешался в разговор Белкин. — Они же вместе бизнесом занимались!

— Вот об этом, Александр, вы нам и расскажете! — потерла руки Алла. — После того как все узнаете, хорошо? Посидите в Интернете, поройтесь в наших базах — в общем, как обычно.

— Ладно, — буркнул молодой опер, в очередной раз оценивший правоту пословицы «язык мой — враг мой».

— Продолжайте, Дамир, — попросила Алла.

— Короче, пока Томина не начали преследовать ребята из ОБЭП, все шло более или менее нормально, но когда он сбежал за границу, его российские счета арестовали, а к заграничным Бузякина доступа не имела. Надо было содержать огромный дом, и это оказалось Ларисе не по силам.

— Она же была звездой! — снова встрял Белкин. — Почему ей не хватало денег?

— Малой, ты хоть представляешь, сколько стоит одна коммуналка в таком особняке? — ответил вместо Аллы Шеин. — А еще прислуге надо зарплату платить!

— Насчет прислуги, — добавил Ахметов, — Бузякина рассчитала всех, кроме одной горничной.

— Надо же! — воскликнула Алла. — А мне казалось, что у Ларисы все чудесно: во всяком случае, в день, когда я присутствовала на торжестве в ее поместье, там было полно обслуживающего персонала!

— Все — нанятые, по словам Инны, — пояснил Ахметов. — Только на один день.

— Зачем это понадобилось?

— Инна говорит, чтобы никто не узнал о том, что финансовые дела Ларисы — не ахти. Она надеялась на новый проект, в котором получила одну из ведущих ролей: гонорар обещал быть приличным.

— А не могла Лариса покончить с собой под гнетом материальных проблем? — задал вопрос Шеин.

— И потерять возможность стать звездой большого кино? — фыркнул Белкин.

— Да кто бы стал затевать такой пир во время чумы? — поддержала его Алла. — Наприглашать кучу народу, закатить застолье — и скакнуть с балкона? Патолог указала мне на интересный факт: балкон расположен достаточно низко, и Бузякина скорее рисковала сломать позвоночник или переломать ноги. В таком случае она не достигла бы цели, да еще и могла остаться лежачим инвалидом, — сомнительно, чтобы Лариса не подумала об этом! Однако странно, что она нуждалась в деньгах, — вряд ли Томин не позаботился о жене и дочери. Он не мог не оставить им какого-нибудь секретного источника доходов… Куда же в одночасье подевались все деньги? До заграничных счетов ОБЭП пока не добрался, так почему же Лариса не могла ими воспользоваться?

— Думаю, Томину пришлось их спрятать, — высказал предположение Шеин. — Понимая, что за ним охотятся и рано или поздно вычислят все его заначки, он наверняка позаботился о том, чтобы себя обезопасить. Может, он сумел обналичить часть денег или, скажем, слил их на чужие счета — временно, без ведома владельцев.

— Такое возможно лишь при содействии работников банка! — с сомнением покачала головой Алла.

— Похоже, без встречи с ребятами из ОБЭП не обойтись, — вздохнул Антон.

— Так они и станут с нами разговаривать! — скривился Дамир. — Это же «белые воротнички», элита!

— Ничего, если понадобится — поговорят, — тряхнула головой Алла. — Нужно только найти правильный подход. Что ни говори, а убийство (если, конечно, это и в самом деле оно) в приоритете: если удастся доказать обэповцам, что нам не обойтись без их информации, они с нами пообщаются. Им отлично известно, что означает формулировка «препятствование расследованию»! Но я пока не уверена, что нам это действительно необходимо. Давайте вернемся к дню смерти Бузякиной. Вы сказали, Дамир, что она наняла обслугу, — значит, надо с ними поговорить, ведь все, что мы знаем, известно со слов Дарьи Томиной, а она предвзята. Когда в доме столько людей, не может быть, чтобы кто-то еще не видел чего-то интересного! Между прочим, я тоже кое-что видела… Вернее, слышала.

— И что же? — поинтересовался Белкин.

— Когда я шла по коридору в поисках дамской комнаты, то невольно подслушала часть разговора. Тогда я не придала ему значения, ведь я понятия не имела, ни о чем речь, ни кто разговаривает, но теперь… Теперь я уверена, что слышала Дарью.

— А второй собеседник? — спросил Шеин.

— Не знаю. Я и Дарью не видела, но из беседы стало понятно, что женский голос принадлежал дочери Ларисы. Насколько я понимаю, дочь у нее одна?

— А о чем говорили?

— Да ни о чем особенном. Кажется, женщина спрашивала, когда мужчина намерен все рассказать ее матери, а он отвечал, что обязательно сделает это в ближайшем будущем.

— И все?

— И все.

— Ну, это ни о чем!

— Согласна, сейчас так и выглядит. Возможно, со временем это обретет какой-то смысл? Инна сказала, что вам стоит обратить внимание на Дарью и юриста Томина, — вы смогли с ними побеседовать, Дамир?

— Я не стал разговаривать с дочерью, полагая, что она рассказала нам все, что хотела, и вряд ли скажет больше. А вот этого самого юриста Томина хорошо бы опросить, ведь Гордина утверждает, что он и Бузякина имели романтическую связь!

— Вот это интересно! — обрадовалась Алла. — Ну а вам-то как показалось — врет Инна или говорит правду?

— Ее жизнь в доме Томина и Бузякиной была не сахар, это однозначно. Могла ли она иметь причины для убийства? Не знаю.

— В любом случае если это и убийство, то не запланированное! — заметил Белкин. — Лариса с Инной могли поскандалить, и Бузякина, поскользнувшись, упала!

— Это если мы докажем, что Гордина выходила на балкон в то же время, что и погибшая, — заметил Ахметов.

— А какая причина у Дарьи клеветать на Инну? — возразил молодой опер.

— Ей вряд ли нравилось, что Гордина живет в их доме, ведь не успело остыть тело ее матери, как она потребовала, чтобы Инна убиралась вон! — парировал Дамир.

— В общем, так, — подытожила Алла, — предлагаю следующий план действий. Вы, Александр, займетесь экономической стороной жизни Ларисы: узнайте все, что можно узнать, не привлекая ОБЭП. Дамир, за вами — персонал, нанятый для вечеринки в особняке Бузякиной: необходимо добыть список и поговорить со всеми. Обязательно узнайте, где находился каждый в момент гибели хозяйки. Ну а вы, Антон, займетесь выяснением того, кто присутствовал на празднике и кто выходил из зала в то же время, что и Бузякина. Могу дать наводку: я заметила в помещении человека с фотоаппаратом. Скорее всего, Лариса пригласила кого-то снимать торжество — вполне вероятно, это штатный фотограф какой-нибудь газеты. Либо Дарья, либо Инна должны знать, кто он такой и как его найти: нам бы очень пригодились снимки, сделанные в тот вечер! А я, пожалуй, поболтаю с единственной постоянной работницей Ларисы, которая обнаружила ее тело. Ну и, само собой, с таинственным юристом Томина. И еще придется встретиться с этой актрисой, Ольгой Иваковой, и продюсером фильма Иваном Парахневичем.

— Зачем? — поинтересовался Белкин.

— Парахневич хорошо знал Ларису, а Ивакова… Она тоже претендовала на роль в новом фильме, но, когда Бузякина вернулась в форму, Парахневич дал Иваковой отставку и взял Ларису.

— Вы считаете, Ивакова избавилась от соперницы?

— Чем черт не шутит? — пожала плечами Алла. — Люди искусства — странные личности, и иногда ради этого самого искусства они готовы на убийство!

* * *

У Мономаха не было времени на рефлексию, так как день выдался на редкость беспокойный. Во-первых, у него были намечены три плановые операции. Во-вторых, часть поступивших в ТОН после аварии пациентов необходимо было перевести в другие отделения, а это требовало оформления кучи бумаг, причем Муратов настаивал, чтобы все делалось в кратчайшие сроки: он хотел выслужиться перед комиссией и показать, что во «вверенном ему учреждении» все точно, как в аптеке. Поэтому страдать должны были все!

Когда Мономах на короткое время оторвался от бумаг и взглянул на часы, то увидел, что стрелки показывают половину восьмого вечера: даже Муратов не имел права требовать, чтобы его врачи ночевали в больнице не во время дежурства! Мономах решительно отодвинул стопку документов и выключил компьютер: в любом случае это может подождать до завтра.

Кто-то тихо, но настойчиво постучал в дверь.

— Войдите! — крикнул Мономах. Интересно, кто мог знать, что он еще не уходил?

Дверь отворилась, и порог переступили симпатичные ножки в аккуратных лодочках на каблуке, принадлежащие не кому иному, как Анне Андреевне Нелидовой, главе комитетской комиссии. Короткий белый халатик, накрахмаленный до морозного хруста и белоснежный, словно бумага для ксероксной печати, как влитой сидел на ее невысокой, ладно скроенной фигуре. Светлые волосы были убраны в скромный низкий пучок на затылке.

— Честно говоря, не надеялась застать вас на рабочем месте, Владимир Всеволодович! — проговорила она, раздвинув губы в улыбке, обнажившей на мгновение не слишком ровные, однако белые и вполне здоровые зубы. — Много бумажной работы? — В ее голосе прозвучало уместное, хотя и неожиданное сочувствие.

— Хватает, — холодно кивнул он, памятуя о том, что этой самой «бумажной работой» он обязан в немалой степени присутствующей в больнице комиссии и, в частности, Нелидовой.

Не дожидаясь приглашения, она грациозно присела на стул напротив его кресла и продолжила:

— Не будем ходить вокруг да около, я здесь, чтобы проинформировать вас о том, что расследование в отношении гибели Калерии Куликовой завершено.

— В самом деле? — переспросил Мономах.

— Я правильно понимаю, что господин Муратов не счел нужным поставить вас в известность?

— Правильно.

— И вы не удивлены?

— Ни в малейшей степени.

— Понятно.

Что, интересно, ей понятно? Мономах спрашивал себя, правдивы ли слухи, принесенные на крыльях информаторов Гурнова: действительно ли Нелидова является любовницей Кайсарова, которую он вознамерился усадить в кресло неугодного кому-то в Комитете Муратова. Или, может, надо брать выше и она работает на кого-то другого — того, кого Кайсарову необходимо умаслить с целью извлечения иной, одному ему известной выгоды? Мономах не мог отделаться от мысли, что Нелидова ведет себя с ним как-то уж слишком по-человечески, что ли, словно они были знакомы раньше. Кайсаров не мог так на нее повлиять, ведь ему не удалось склонить Мономаха к сотрудничеству. Значит, тут что-то другое? Он не любил ситуаций, которых не понимал, а еще боялся, что Кайсаров не оставил попыток использовать его в своих интересах.

— Хочу отметить, — между тем возобновила беседу Нелидова, — вы правильно поступили, переведя пациентов из палаты Куликовой в другие. Несомненно, в нынешних условиях, когда вы были вынуждены принять столько внеплановых пациентов после аварии, вам пришлось нелегко!

— К сожалению, это ничего не изменило, — криво усмехнулся Мономах. — Вновь поступившие пациенты, как выяснилось, отлично проинформированы о случившемся.

— В самом деле?

— Знаете, какой первый вопрос они мне задали, когда я наутро вошел в палату? Правда ли, что здесь недавно покончила с собой пациентка!

— Ну теперь вы можете им объяснить, что все это — ложь и инсинуации!

— Вот как?

— Куликова не покончила с собой, с ней произошел несчастный случай. Следователь опросил пациентов в той злополучной палате…

— Но лишь одна лежачая присутствовала во время происшествия! — недоуменно возразил Мономах. — И она не смогла ничего объяснить!

— Зато соседки по палате заметили в девушке определенные, гм… странности.

— Странности?

— Вы сами говорили, что она отказывалась есть, верно?

— Но это еще ни о чем…

— Верно, само по себе это ничего не говорит о психическом состоянии больной, однако другие больные поведали следователю, что Куликова вела себя не совсем адекватно.

— Например?

— Она могла подолгу стоять у стенки, упершись в нее лбом, и как будто бы разговаривала сама с собой. Поначалу они думали, что, может, у нее есть гарнитура и она говорит с кем-то по телефону, но потом поняли, что это не так.

— Но я ничего такого не замечал!

— Следователю тоже не сразу удалось получить эту информацию — скорее всего, таких «приступов», если можно так выразиться, было всего несколько, но они имели место, и это нельзя игнорировать.

— У Куликовой не было психиатрического диагноза…

— Вы же понимаете, что этим мало кто гордится, да?

— Но ее мать…

— Допускаю, что она могла не знать. Заболевания вроде шизофрении долгое время протекают латентно, а небольшие закидоны дочери мать могла отнести на счет артистичности ее натуры — знаете ведь, как ранимы и неуравновешенны большинство представителей мира искусства! По выводам патологоанатома и следователя, дело было так. Воспользовавшись отсутствием в палате других больных, пациентка вылезла на крышу — ну так ей захотелось, понимаете? Мы никогда не узнаем, какими именно мотивами руководствовалась Куликова, однако она немного погуляла там, а потом, поскользнувшись на обледенелом покрытии, сорвалась вниз. Из-за суеты возле подъезда для «Скорых», вызванной аварией, никто не заметил девушку раньше — вероятно, тогда ее успели бы снять до падения, а так… Печально, но ничего не поделаешь!

— Так я не понял, Калерия была психически нездорова или как?

— Следователь предложил матери Куликовой провести посмертную психиатрическую экспертизу, но она наотрез отказалась. Это объяснимо — кому захочется, чтобы за безвременно скончавшейся дочкой тянулся такой шлейф? Скорее всего, ее смерть будут освещать СМИ… Хоть она и не успела стать звездой, но имела для этого все задатки, если верить словам матери: разве хорошо, если имя Калерии будут ассоциировать с психиатрическим диагнозом? Между прочим, просто отлично, что мать отказалась от дополнительной экспертизы, она ведь пыталась обвинить Гурнова в том, что он провел аутопсию без ее согласия!

— У нее все равно ничего бы не вышло: она так и не сподобилась написать отказ от вскрытия, а значит, Иван имел полное право…

— Разумеется, разумеется, — перебила Нелидова, успокаивающе похлопав ладонью по столу. — И все же такое разрешение проблемы — наилучшее, верно? Все довольны: мамаша — что проблема ее дочери не станет известна общественности, а больница — что это не самоубийство, а банальный несчастный случай!

— Довольны?

— Не самое подходящее слово в нашей ситуации, но… Вас больше никто не обвиняет, и вы можете спокойно продолжать делать свою работу, Владимир Всеволодович. Разве не этого вы хотели?

Конечно, этого, но кроме того Мономаху очень хотелось бы знать, что погнало девушку на крышу. Посмертное психиатрическое освидетельствование, скорее всего, закрыло бы тему, но его не будет, а значит, вопросы остаются. Однако разве можно винить в этом Нелидову? Поэтому Мономах, сделав над собой усилие, поблагодарил посетительницу и даже проводил до двери.

Пора было выдвигаться в направлении дома, иначе он не доберется и к ночи, однако у Мономаха внезапно появилась идея, которую он хотел немедленно реализовать. Для этого требовалось снова войти в бывшую палату Калерии. В ней оставалась лишь одна пожилая женщина: как раз в это время пациенты принимали посетителей и либо гуляли по коридору, либо сидели в фойе и смотрели очередную часть бесконечного «сериала» из жизни провинциалки, приехавшей в Москву и вышедшей замуж за престарелого актера. Мономах не являлся поклонником жанра ток-шоу, но даже он не смог избежать того, чтобы узнать о перипетиях последних лет их совместной жизни, так как артисту и его молоденькой жене не перемывал косточки только самый ленивый репортер. Даже больные в палатах во время обхода частенько заводили разговор на эту тему. Вот и сейчас народ в фойе казался поглощенным очередным вбросом «сенсационной» информации.

Пациентка, оставшаяся в палате, встретила зава отделением удивленным взглядом.

— Владимир Всеволодович, вы еще здесь?!

— Уже ухожу, — пробормотал он. — Мне тут надо… кое-что.

Быстрым, размашистым шагом он преодолел расстояние от двери до приоткрытого окна и выглянул наружу. Его интересовал расположенный напротив корпус больницы, соединенный с корпусом, где находилось отделение Мономаха, длинным пролетом почти плоской крыши. Внизу располагался въезд для машин «Скорой помощи». В окнах блока пластической хирургии ярко горел свет. Он почти полностью хозрасчетный, за исключением отделения челюстно-лицевой хирургии, а это означает, что заведующий, Дмитрий Каморин, должен быть еще на месте. Пожелав пожилой даме спокойной ночи, Мономах вышел в коридор и, направившись к лифту, достал сотовый. Когда в трубке раздался знакомый голос, он сказал:

— Приветствую, Дмитрий Палыч! Ничего, если я сейчас заскочу к тебе ненадолго?

Через пятнадцать минут, переговорив с Камориным, Мономах сидел в отдельной палате пациентки, которой недавно сделали коррекцию носовой перегородки. Женщина выглядела не лучшим образом: отек был довольно большим, под глазами были темные синяки, как у лемура или панды, однако она потрудилась накрасить губы, а волосы и ногти ее находились в идеальном состоянии. Она была облачена в дорогой китайский халат ручной работы, расшитый розовыми фламинго и тропическими цветами. Мономах отметил про себя, что в блоке пластической хирургии редко оказываются бедные пациенты, разве что сверху сбросят квоты и у них неожиданно появится счастливая возможность избавиться от проблем, которые раньше казались неразрешимыми.

— А я-то считала, что у меня галлюцинации! — растерянно пробормотала пациентка Мухина, качая головой. — Понимаете, мне такой наркоз вкололи, что я пришла в себя только часа через три после операции. Встала, голова тяжелая, а тут еще батареи топят так, как будто мы не в Питере, а в Якутске с его морозами!

— Наркоз был хороший! — возмутился Каморин: он не мог вынести несправедливой критики со стороны богатой клиентки, которая, возможно, еще не раз посетит его отделение. — Мы его с боем выбивали, и никто пока не жаловался!

— Да я не жалуюсь, не подумайте, — примирительно махнула холеной рукой пациентка. — Просто я плохо переношу анестезию! Вот, к примеру, в прошлом году я делала грудь…

— Татьяна Валерьевна, можно поближе ко дню операции, пожалуйста? — попросил Мономах, опасаясь, как бы она не решила поведать ему всю свою длинную и, без сомнения, увлекательную историю болезни.

— Ах да, разумеется, — закивала пациентка. — Так вот, голова гудела как пивной котел, стояла невыносимая духота, и я подползла к окну, чтобы его открыть и дыхнуть свежего воздуха. И тут я увидела… ее.

— Ее?

— Девушку. На крыше.

— Так, вы увидели девушку на крыше, я понял. Что вы сделали потом?

— Я? Да я ничего не делала!

— Хорошо, а чем занималась девушка?

— Она танцевала.

— Что-о?! — одновременно вырвалось у обоих мужчин.

— Ну вот, я тоже решила, что схожу с ума. Вернее, я подумала, что это последствия наркоза. Со мной уже случалось нечто похожее, но тогда перед глазами только блохи бегали…

— Татьяна Валерьевна, вы уверены в том, что говорите? — снова попытался вернуть ее в настоящее время Мономах. — Девушка на крыше действительно танцевала?

— Ну да, уверена. Красиво так двигалась, знаете ли, — не так, как молодежь ломается на дискотеках, по-другому… как в театре.

— Вы имеете в виду, она танцевала, как балерина?

— Да, именно. А потом еще встала лицом ко мне и принялась делать реверансы. Знаете, здорово у нее это выходило!

— Вы видели, как она сорвалась?

— Нет. — И без того печальное благодаря синякам лицо пациентки погрустнело еще больше. — Поймите, я ведь думала, что дело в наркозе, не восприняла происходящее всерьез. Ну я отвернулась, а потом смотрю — нет никого на крыше. Вот я и решила, что видела глюк. А что бы вы подумали? Разве часто балерины на крышах выступают?!

— Вас никто ни в чем не обвиняет, Татьяна Валерьевна, — поспешил успокоить пациентку Каморин.

— Но если бы я… Послушайте, если бы я кого-то позвала, я могла бы ее спасти, да?

— Вряд ли, — покачал головой Мономах. — Девушка поскользнулась на наледи, это был несчастный случай, и вы все равно не успели бы ничего сделать и никого позвать. Спасибо, что согласились поговорить!

Что ж, теперь, пожалуй, и в самом деле можно отправляться домой со спокойной душой: судя по всему, Калерия Куликова имела проблемы с психикой, которые ее мать отказывалась признавать. Слава богу, никто не виноват: юной балерине что-то померещилось, и именно за этим она полезла на крышу. Там, вдруг почему-то решив, что находится на сцене, она принялась «выступать» и даже «раскланиваться» перед несуществующей аудиторией, а в действительности — перед одной-единственной зрительницей, которая сочла танцовщицу галлюцинацией. Печальный итог многообещающей карьеры. Но она хотя бы успела станцевать напоследок.

* * *

Алла решила не вызывать Татьяну Лесину в СК, чтобы не нагонять на и без того испуганную женщину лишнего страху, — она и так пережила сильный стресс, первой обнаружив мертвое тело хозяйки. Алла созвонилась с Татьяной и попросила о встрече. Они договорились на одиннадцать вечера у станции метро «Сенная». Горничная явилась без опоздания, и женщины устроились в круглосуточной чебуречной, которая, несмотря на поздний час, оказалась полна разнообразной клиентурой — от студентов до гастарбайтеров со всех концов бывшего СССР. Из местного короткого меню Алла могла позволить себе только кофе. Татьяна взяла то же самое, и обе присели за угловой столик с видом на оживленную улицу. Неподалеку располагались сразу два театра, Молодежный и Мариинский, в результате чего народу мимо проходило немало: примерно в это время заканчивались спектакли в Молодежном, да и бойкая торговля возле перехода метро не прекращалась до глубокой ночи. После того как приказом городского правительства здесь снесли все ларьки, портящие внешний вид одного из центральных мест Северной столицы, торговцы никуда не делись. Они попросту расставляли на тротуаре временные прилавки и увозили их на личных авто по окончании рабочего дня.

— Я думала, вы ночуете в особняке, — сказала Алла, получив из рук усталой официантки одноразовый стаканчик не самого лучшего кофе. Она немедленно обожгла пальцы и поспешила грохнуть его на стол, едва не расплескав содержимое.

— Так и есть, — кивнула Лесина, аккуратно, двумя пальцами, беря свой эспрессо за самые края стаканчика. — Но сегодня я решила провести ночь дома. Не могу там находиться в темное время суток, понимаете?

Алла кивнула и спросила:

— Так вы местная?

Алла отлично знала, что Татьяна приехала из Тернополя, — навела справки в ФМС.

— Нет, — ответила та, — снимаю комнату у хозяйки. Здесь, рядышком. Знаете, когда работаешь у чужих людей, начинаешь ценить личное пространство и свободное время!

— Несладко приходится у Томиных?

— Да нет, как везде… Они — не самые плохие хозяева, если уж по-честному: пока я к ним не попала, много где потрудиться пришлось. Денег часто недоплачивали, заставляли работать сверхурочно, относились, как к мусору… В смысле, так было в других местах, но Лариса, она по-человечески с нами обращалась, зарплату платила исправно. Когда стала увольнять прислугу, все очень расстроились — где они еще такое место найдут?

— А как давно это произошло?

— Где-то месяцев пять-шесть назад.

— А почему, не знаете?

— Может, у Томина проблемы начались?

— Насколько мне известно, у Томина проблемы уже давно!

— Да, вы правы. Как бы там ни было, Лариса начала потихоньку рассчитывать обслуживающий персонал. Я, садовник и кухарка оставались последними, и я, честно говоря, уже принялась подыскивать себе другое место.

— А почему Лариса уволила кухарку?

— Так она ей стала без надобности. Видите ли, Лариса была гурманкой, но не толстела — конституция такая. Счастливая! А вот опять же около полугода назад вдруг с катушек слетела: принялась мести все подряд, представляете? За пару месяцев разнесло ее — мама не горюй!

— Есть предположения, с чего такая перемена?

— Парочка.

— Поделитесь своими соображениями?

— Ну… Лариса попала в аварию несколько месяцев назад.

— В самом деле?

— Об этом писали в газетах, но не очень много.

— Почему, интересно? СМИ обожают скандалы, связанные со звездами! Кстати, кто был виновником аварии? Кто-то пострадал?

— За рулем был один молодой актер, партнер Ларисы по сериалу. Он сбил двух девушек на автобусной остановке.

— Какой ужас! Насмерть?

— Да.

— Его, значит, посадили?

— Нет.

— Как это?

— Он погиб, прямо на месте. Лариса так переживала, даже запила… Журналисты тогда ее осаждали, и она заперлась в доме, пару месяцев не выходила.

— Да-а, такое кого угодно выбьет из колеи! Но вы сказали, Татьяна, что у вас не одно предположение — от чего еще Лариса могла сорваться?

— Из-за работы. Ролей не предлагали, Лариса без дела маялась. Она к такому не привыкла, все время ведь вращалась среди людей, на тусовки какие-то ездила, телефон не умолкал… Лариса какая-то дерганая стала, при каждом звонке вздрагивала — наверное, она ждала, что вот, того и гляди, позвонят, пригласят сниматься. Она, конечно, всегда была немного неуравновешенная — артисты, понимаете, да? — но тут вообще переменилась. Раньше она редко позволяла себе кого-то ругать или оскорблять, ко всему легко относилась, а в то время, о котором речь, она как с цепи сорвалась. Одну горничную, молодую девчонку, даже по щеке ударила как-то раз!

— Это за что же?

— Полька, конечно, виновата была, платье дорогое испортила: его в чистку надо было отдать, а она не обратила внимания на ярлычок, постирала в машинке. Но не бить же, в самом деле?!

— Конечно, нет, — согласилась Алла. — Лариса уволила девушку?

— Наоборот — прощения попросила через пару дней, даже подарила ей какую-то цацку, кажется… Лариса была баба незлобивая, но несколько месяцев с ней просто сладу не было! А уж ела… Не ела — жрала, простите за выражение! Кухарка нарадоваться не могла — да что там, даже жаловалась, что готовить не успевает!

— А потом Ларисе роль предложили, и она принялась худеть? — догадалась Алла.

— Выяснилось, что с нынешним весом Ларисы она, если можно так выразиться, в эту роль не влезает! А она понимала, что это — ее последний шанс вернуть былую славу. Героинь ей уже все равно не играть — возраст не тот, а матерей героинь и их престарелых подружек она изображать не хотела, говорила, что это прямой путь в забвение и скоро никто из зрителей не вспомнит ее имени. Все станут говорить: «Ну та, которая играла соседку такой-то известной актрисы!» В последнее время она почти не снималась.

— А на что же она жила?

— На деньги, что приносили телешоу. Там неплохо платят за одно присутствие знаменитости, а уж если она в дискуссию вступит — и того больше. Сразу после бегства Бориса Лариса заключила с одним каналом договор на полгода, чтобы время от времени появляться в передачках и рассказывать о своем муже.

— Интересно, как Томин смотрел на ее участие?

— Да ему-то что? Никаких секретов она не раскрывала, но болтологию обеспечивала, а каналу только этого и надо! А ролей не было, поэтому предложение Парахневича стало для Ларисы спасательным кругом. Не знаю, почему он ее выбрал — может, хорошо относился и понимал, что ей нужна помощь? Да и не мое это, в сущности, дело: я только за свое место переживала! Лариса начала потихоньку увольнять персонал. Раньше нас в доме восемнадцать человек работало, включая садовника, представляете?

— Да, особняк-то ведь огромный!

— Верно, там одной уборки — только закончишь, как уже опять сначала начинать нужно!

— В результате остались только вы и кухарка?

— Да, Надежда. И еще садовник. Но потом Лариса и от него, и от Надежды избавилась. Жалко, хорошая повариха была, такие колбасы наворачивала, такие пироги стряпала… Но Ларисе это вдруг стало без надобности. Она вообще есть перестала — так, салатик огуречный, кефирчик, пару веточек укропа сжует, как телушка на лугу, честное слово!

— Как ей удавалось держаться? Это ведь так сложно — отказаться от еды!

— Вот уж не знаю, — покачала головой горничная. Алла заметила, что она исподтишка разглядывает ее жировые складки, выступающие на поясе в том месте, где застегиваются брюки, и смутилась. Сама Татьяна, хоть и лет на десять старше Аллы, была худенькой и плоской, как стиральная доска.

— Скажите, Татьяна, — снова заговорила Алла, преодолев замешательство (она чувствовала себя не в своей тарелке в присутствии более стройных и, как ей казалось, из-за этого более счастливых и удачливых людей), — как вы оказались на улице в момент гибели вашей хозяйки?

— Вы что, меня подозреваете?! — испугалась горничная, и Алла вновь ощутила себя в своей стихии. В голове у нее мелькнула мысль, что это не совсем честно, ведь она словно бы отыгрывается на Лесиной за собственные комплексы. Ну и ладно, зато ей значительно полегчало!

— Мы подозреваем всех — работа такая, — ответила она не сразу, позволив собеседнице как следует поволноваться. — Так все-таки, почему…

— Я кормила бомжей.

— Что, простите?

— Помните, я вам рассказывала про палаточный лагерь?

— Да, конечно, — кивнула Алла: именно Татьяна предупредила ее, что не стоит без особой надобности выходить за ворота в темное время суток.

— Лариса боролась с этим лагерем, пыталась натравить на бомжей полицию, но другие соседи, не такие богатые, были против: бомжи берутся за любую работу, денег требуют мало — дешевая рабсила, понимаете?

— Бузякина пыталась выжить бомжей, а вы их подкармливали? — уточнила Алла. — Да еще и с ее стола?

— Господи, да я ж им не севрюгу и икру относила — так, остатки салатиков, колбаски чуток, пирожков… Да там этого вообще никто не ел — все больше на деликатесы да на дорогой алкоголь налегали!

— Ладно, мы еще к этому вернемся. Значит, вы шли кормить бомжей…

— Я уже возвращалась, — перебила горничная. — А Лариса… она там… лежала. — Нос женщины опасно покраснел, нижняя губа задергалась, и Алла испугалась, что она сейчас разразится рыданиями. Не от жалости к погибшей, а от пережитого стресса: не каждый в такой ситуации способен справиться самостоятельно, некоторым требуется помощь специалиста.

— Знаете, я даже не сразу поняла, что она с балкона упала, — продолжала Татьяна. Речь ее внезапно стала быстрой и сбивчивой, как будто она торопилась выложить как можно больше до того, как чья-то невидимая рука начисто сотрет случившееся из ее памяти. — Подумала, поскользнулась и упала… Неудачно. Я подошла ближе и тут кровь увидела. Не много крови, и я присела на корточки, позвала ее… а у нее глаза раскрыты, как… как у фарфоровой куклы, широко-широко так. И тогда я закричала.

— Знаете, я даже не сразу поняла, что она с балкона упала, — продолжала Татьяна. Речь ее внезапно стала быстрой и сбивчивой, как будто она торопилась выложить как можно больше до того, как чья-то невидимая рука начисто сотрет случившееся из ее памяти. — Подумала, поскользнулась и упала… Неудачно. Я подошла ближе и тут кровь увидела. Не много крови, и я присела на корточки, позвала ее… а у нее глаза раскрыты, как… как у фарфоровой куклы, широко-широко так. И тогда я закричала.

— Татьяна, постарайтесь вспомнить, не видели ли вы кого-нибудь на балконе в тот момент, когда обнаружили Ларису?

Лесина замешкалась с ответом. Ее руки безотчетно теребили пластиковый стаканчик с почти нетронутым кофе. Алла тоже не стала допивать свой — уж больно гадким на вкус оказался напиток. Она предположила, что, возможно, он вызывал бы меньшее отвращение, если его заедать жирным, масляным чебуреком, однако позволить себе такой «разврат» Алла не имела права.

— Татьяна? — с нажимом произнесла она, наклоняясь к собеседнице через стол. — Что вам известно?

— Мне… на самом деле, ничего такого, — проговорила та, отводя глаза. — Даже не знаю, имеет ли это значение…

— В таком деле значение имеет каждая мелочь!

— Я никого не видела на балконе, но…

— Но?

— Но я кое-что слышала, когда шла к бомжам.

— Что?

— Ругань.

— Татьяна, почему мне приходится клещами вытягивать из вас каждое слово? — начала злиться Алла. — Кто с кем ругался?

— Лариса с… я думаю, с Инной.

— Вы ее видели?

— Нет, но я узнала голос.

— Из-за чего они ссорились?

— Что-то насчет денег, я точно не поняла.

— Вам показалось, что ссора принимала серьезный оборот?

— Да нет… Видите ли, Лариса и Инна в последнее время частенько собачились, и все из-за бабок. Инна считала, что Лариса и ее муж что-то ей должны, кажется.

— Что должны?

— Понятия не имею! По мне, так они сделали для нее больше, чем положено, даже в свой дом взяли, ведь они не обязаны были этого делать!

— Видимо, Инна придерживается другого мнения, — пробормотала Алла себе под нос. — Последний вопрос, Татьяна. Хорошенько подумайте, прежде чем отвечать, ладно?

Взгляд горничной стал еще более настороженным, но она определенно восприняла ее слова серьезно.

— Когда вы закричали и набежал народ из дома, вы видели в толпе собравшихся Инну?

* * *

— Аллаверды! — объявил Мономах, с глухим стуком водружая бутылку армянского коньяка на стол Гурнова. Не на прозекторский, разумеется, а на обычный, пластиковый, расположенный в закутке между лабораторией и переходом, ведущим в прозекторскую и смежный с ней морг.

— Он у тебя что, никогда не переводится? — поинтересовался Гурнов, хотя и знал, что вопрос риторический: доктор Мейроян, ранее ординатор Мономаха, а ныне — полноправный хирург, причем один из лучших в больнице, не оставлял бывшего наставника без внимания, постоянно снабжая его лучшими алкогольными напитками, доставляемыми прямиком из Армении. Насколько было известно патологу, кто-то из родичей Мейрояна являлся коньячным королем этой маленькой, но гордой страны, торгуя в основном на экспорт. Во Францию, родину напитка, его, конечно же, не поставляли, зато он был широко представлен на территории бывшего Союза, а также в других странах Восточной Европы, так как стоил дешевле, а по качеству порой даже выигрывал (ошибочно предполагать, что все французские коньяки исключительно великолепны).

Заявившись к приятелю в начале девятого вечера, Мономах ожидал застать его на месте — так и вышло. Гурнову ни к чему было допоздна зависать на работе, ведь, во-первых, он возглавлял патолого-анатомическое отделение больницы и, во-вторых, был, чего уж греха таить, откровенно богат. Последний бывший тесть оставил ему приличное состояние, лишив содержания собственную дочь, которой так и не удалось отсудить себе ничего, так как к тому времени Иван успел развестись с супругой. Тесть сделал это потому, что именно зять, а не родная дочка, самоотверженно ухаживал за ним, когда он умирал от рака. Не последним в его решении стал тот факт, что Гурнов по своим каналам доставал ему наркотические обезболивающие, без которых старик буквально на стенку лез. Но Иван все равно торчал в прозекторской допоздна. Ему некуда было идти: просторную квартиру в центре занимал он один, так как ни в одном из браков не нажил детей. Не то чтобы Иван мечтал о наследниках, но, вплотную приблизившись к пятидесятилетнему рубежу, внезапно начал осознавать, что жизнь одинокого холостяка хоть и таит в себе немало бонусов, но все же иногда надоедает и кажется пустой и бессмысленной. Гурнов устал от бесконечной череды жен и не горел желанием вступить в новый брак, однако Мономах видел, что его друг мечтает о такой партнерше, которая стала бы ему верной спутницей, а не очередной «рыбой-пилой» или охотницей за деньгами: став состоятельным человеком, патолог должен был теперь заботиться о том, чтобы не пасть жертвой какой-нибудь хваткой и расчетливой барышни.

— Вижу, настроение у тебя улучшилось, — заметил Иван, разливая коньяк по пузатым бокалам. Став богачом, он мгновенно обрел аристократические привычки и выкинул презренные пластиковые стаканчики, специально купив головокружительно дорогие бокалы из тончайшего чешского стекла с золотым напылением. — Твое здоровье!

Мономах отсалютовал ему бокалом со своего места и сделал изрядный глоток: черт с ним, оставит машину на стоянке и вызовет такси.

— Я так понимаю, мавр сделал свое дело и покинул наконец «сцену»? — уточнил патолог.

— Ты о следаке? Да, похоже на то. Нелидова довела до моего сведения, что с меня и со всего отделения сняты все подозрения, обвинения и так далее, а мать балерины не имеет к больнице и лично ко мне никаких претензий. Девочка, похоже, была немного… того. Не в себе, в смысле, вот ее и понесло на крышу.

— О как!

Возглас Ивана прозвучал как-то двусмысленно, и Мономах насторожился.

— Что-то не так? — спросил он.

— Да нет, я… Нелидова тебя вызвала и лично поведала о результатах расследования?

— Она сама пришла, собственной персоной.

— Да ты шо?! — выпучил глаза патолог. Он обычно походил на большую цаплю, а в данный момент напомнил ему белку из «Ледникового периода» в тот момент, когда она в очередной раз теряет свой желудь, и ее глаза при этом буквально вываливаются из орбит, становясь размером с глобусы. — Нелидова сама пришла?!

— Это был исключительно деловой визит, — пожал плечами Мономах.

— Ну да, ну да… А она ничего, Нелидова, как думаешь?

— На вкус и цвет…

— Так она тебе совсем не нравится?

— При чем здесь это? — удивился Мономах. — Мне ж на ней не жениться!

— Ну да, ну да…

— Слушай, к чему ты клонишь, не пойму? Мне казалось, ты обрадуешься, а ты выглядишь так, словно нашел купюру в пять тысяч и напряженно размышляешь, поделиться со мной или оставить ее всю себе!

К изумлению Мономаха, патолог возражать не стал. Вместо этого он поднялся и прошелся по тесному закутку, от стены до стены. С его длинными ногами ему потребовалось сделать всего-то пару шагов туда и обратно.

— Я все думал, говорить тебе или нет. Следаку я, между прочим, не сказал. Хотя он, собственно, и не спрашивал!

— О чем не сказал-то?

— Пришла токсикология. Я получил результат уже после того, как поговорил со следаком, а он больше не заходил. Сам я, как ты понимаешь, не стал бы нарываться на новую встречу!

— Нарываться? — переспросил Мономах, чувствуя, что его хорошее настроение и с таким трудом обретенное душевное равновесие начинают сыпаться, как старая штукатурка. — О чем ты не хотел мне говорить, Иван, что случилось?

— Случилось все то же — балеринка упала с крыши, только вот… А, к черту: короче, токсикология меня ошарашила дальше некуда!

— Ты что, обнаружил наркотики?

— Да нет… Или да?

— Гурнов!

— Да сам не знаю, поди ж ты! Наркотики, не наркотики, но что-то твоя девчушка точно принимала!

— Что значит «что-то»?

— Если по существу, в крови Куликовой содержалось вещество, сильно напоминающее нейротоксин.

— Что-о?!

— Сам удивляюсь.

— Типа… яд какой-то африканской жабы — или как?

— Пока не могу сказать, но, судя по концентрации, твоя балерина принимала его регулярно. Сдается мне, проблемы с печенью и сердцем у нее именно из-за этого вещества!

— Погоди, какого вещества-то — ты сумел определить состав?

— В том-то и дело, что нет, слишком уж он сложный! Что интересно, в нем определенно содержались и природные составляющие, но они оказались быстро разлагающимися, поэтому сейчас невозможно утверждать, что именно это было. Но организм девчушки среагировал как положено — как будто бы она пачками лопала амфетамины или пила как лошадь последние несколько месяцев!

Мономах потрясенно молчал. Ему казалось, что вопрос исчерпан, а о токсикологическом анализе, который по собственному почину решил провести Гурнов, Мономах и вовсе позабыл.

— В любом случае это ведь уже не имеет значения, верно? — сказал патолог. — Похоже, Куликова страдала припадками, раз мать отказалась от посмертного психиатрического освидетельствования.

— Так ты говоришь, следак ничего не знает?

— Не-а. Во-первых, как я уже сказал, он к тому времени уже покинул больницу и больше со мной не связывался. Во-вторых, я занимался вскрытием не по его распоряжению: если бы он захотел, то в любой момент мог бы затребовать тело и передать его своим специалистам. Ну и в-третьих, я не хотел, чтобы у тебя были неприятности!

— А почему неприятности должны быть у меня? — недоуменно спросил Мономах.

— Ну ты же лечащий врач…

— Но я не прописывал Калерии медикаментов, даже обезболивающих не назначал — надобности не было!

— Это хорошо, потому что снимает с тебя любые подозрения!

— Да какие подозрения-то?! У меня не было причин наносить ей вред, я делал для нее только хорошее… По крайней мере, пытался.

— А она не воспользовалась, да? Вот зараза!

Гурнов осушил свой бокал и наполнил его вновь, не забыв подлить и приятелю. Мономах не мог не признаться самому себе, что в глубине души именно так и думал. Конечно, жалко девчонку, но, с другой стороны, кто ж виноват, если не она сама? Ну чего ее понесло на крышу плясать?! А теперь выходит, она что-то принимала, и, вполне возможно, из-за этого все и случилось… Прахом пошла такая хорошая, можно сказать, ювелирная работа, да еще и неприятностей огреб по самое не балуйся — по ее милости!

— Ваня, ты можешь поподробнее выяснить про этот нейротоксин? — спросил Мономах после довольно длинной паузы, во время которой Гурнов умудрился обсосать несколько лимонных долек, как будто это были конфеты. Может, у него проблемы с кислотностью?

— Зачем? — спросил патолог. — Кому это надо?

— Мне. Это нужно мне. Я хочу понять…

— Слушай, откуда ты взялся, такой чувствительный, а? Хирурги-травматологи — народ грубый и приземленный, им только дай что-нибудь сломать! Я когда-то читал автобиографию одного неудавшегося английского врача, так вот он писал, что, по его мнению, люди приходят в эту профессию из садистских побуждений. Они якобы бывшие регбисты, чья карьера по какой-то причине не состоялась, и единственная врачебная специальность, требующая таких же навыков, — это травматическая хирургия. А ты вот… Чего тебе спокойно не сидится? Ну померла девка, но не по твоей же вине, в самом деле! Если она сама или ее ненормальная, помешанная на балете маман притащили в больничку какую-то дрянь, это их проблема, не наша, так ведь?

— Неужели тебе самому не интересно?

Мономах отлично знал своего друга и понимал, за какие ниточки дергать: Гурнов — мужик любопытный, нужно лишь подтолкнуть его чуток, и он горы свернет.

— Интересно, — буркнул тот. — Но что, спрашивается, ты хочешь узнать?

— Действительно ли прием этой фигни мог загнать Калерию на крышу.

— Да я и так могу тебе сказать, что мог! Гораздо интереснее другое: где девчонка раздобыла эту самую фигню? В аптеке она вряд ли продается!

— Вот и давай помозгуем, лады?

* * *

— Так что вам удалось накопать? — поинтересовалась Алла, когда все в очередной раз собрались на «летучку».

— В нашем распоряжении оказались записи с камер видеонаблюдения из особняка, — ответил Дамир.

— Лариса записывала своих гостей?!

— Это не ее инициатива. Томин, видите ли, человек предусмотрительный, и он любил следить за всеми, кто входил в его дом.

— Но Томина ведь нет в России?

— А договор с охранной фирмой — есть.

— До сих пор? Интересно!

— Мне кажется, Томин хочет знать обо всем, что происходит в его особняке, потому и продолжает платить за камеры и за охрану.

— Ясно, — вздохнула Алла. — Так что там, с камерами?

— Одна есть в зале, где проходил прием. Ее не видно — Томин, по ходу, ее замаскировал.

— А как вы вообще о ней узнали?

— Проще простого — позвонил в эту самую организацию, вызвал человечка, и он мне все показал-рассказал. Правда, отметил, что кое-какие камеры не рабочие: Бузякина отказывалась впускать ремонтников для устранения неполадок с тех пор, как Томин смылся.

— Ну да, ей-то камеры были без надобности! — согласилась Алла.

— Несколько висят в некоторых коридорах и в томинском кабинете. Сдается мне, если отсмотреть все, что они засняли, можно многое узнать!

— Антон, займетесь? А Александр вам поможет. Верно, Александр?

Белкин едва удержался, чтобы не скорчить «козью морду»: опять его пытаются запереть в четырех стенах перед экраном компьютера и лишить радостей носиться по городу, роя носом землю, как нормальный опер!

— Кстати, Александр, — продолжала Алла, — вам удалось что-то выяснить о состоянии финансов семейства Томиных?

— Немного, честно говоря, — признался тот. — Алла Гурьевна, я боюсь, без помощи добрых самаритян из ОБЭПа у нас ничего не выйдет! Я просмотрел все сайты в социальных сетях, на которых была зарегистрирована Бузякина. Есть тенденция к уменьшению фотографий в дорогих нарядах из последних коллекций и драгоценностях.

— А что, раньше у Ларисы было много таких снимков? — удивился Дамир. — В драгоценностях? Это же прямое приглашение для воров!

— Звезды любят подобные фотки, — пожал плечами Белкин. — Возьми, к примеру, Волочкову: она постоянно демонстрирует подарки от богатых поклонников — одно кольцо с громадным сапфиром чего стоит!

— Ты, как я погляжу, в этих вещах разбираешься! — насмешливо отметил Ахметов.

— Я просто хорошо делаю свою работу! — огрызнулся юный опер, покраснев как барышня.

— Хватит! — прервала словесную перепалку сотрудников Алла, боясь, как бы слова старших коллег не отбили у парня охоту. — Расскажите поподробнее, Александр!

— Ладно… — Он полез в свой ноутбук. — Вот, смотрите! Два года назад Бузякина устроила шоп-тур в Нью-Йорке и подробно засняла покупки, которые сделала во время распродажи. Здесь и сумки… глядите, Луи Витон, Прада… А вот здесь, допустим, Тиффани — колье с бриллиантами, серьги, еще серьги, браслет…

— Достаточно, достаточно! — взмолилась Алла, оторвавшись от монитора.

— Еще я нашел несколько статей. В одной Лариса хвастается, что съездила на показ мод в Милан и, по ее же собственным словам, «прикупила пару интересных вещичек». В другой статье она рассказывает о поездке в Лос-Анджелес…

— Короче, Склифосовский, когда она в последний раз куда-то ездила тратить бабки? — перебил уставший от обилия не интересных ему фактов Антон. Получив неожиданную поддержку, Алла вздохнула с облегчением.

— Больше восьми месяцев назад, — обиженно ответил Белкин.

— А до этого Бузякина исправно информировала подписчиков о своих тратах? — уточнила Алла.

— Угу.

— Не слишком-то умно с ее стороны! — покачал головой Дамир. — С учетом того, что ее муж делает все возможное для сокрытия доходов!

— Она была актрисой, а не финансовым аналитиком, — скорчил рожицу Белкин. — Представители этой профессии редко мыслят рационально! Наверняка Лариса полагала, что Томин за границей в безопасности, а значит, она имеет полное право тратить деньги, оставшиеся в ее распоряжении. Кроме того, она ведь и сама неплохо зарабатывала… До определенного момента.

— Вот отсюда, если можно, поподробнее, Александр! — попросила Алла. — Про «определенный момент».

— Где-то чуть больше полугода назад все изменилось. Лариса пропала с экранов телевизоров и даже перестала посещать всевозможные шоу, куда раньше ходила, как на работу. Поговаривали, что она уехала за границу, к мужу. Другие считали, что она легла в клинику, чтобы провести серию сложных пластических операций. Писали даже, что стала жертвой автокатастрофы, так как никто не знал, где она находится!

— Татьяна Лесина упоминала об аварии, в которой погиб водитель и двое пешеходов, — подтвердила последний факт Алла. — Лариса находилась в машине и, если верить словам горничной, сильно переживала. Скорее всего, именно с этим связан ее набор веса и последующая диета, которая закончилась приглашением на важную роль. Надо обязательно поговорить еще раз с Дарьей и Инной. Я лично поболтаю с продюсером и соперницей Бузякиной, с которой они боролись за одну и ту же роль. Горничная мало что смогла рассказать о том, как погибла хозяйка, однако вспомнила, что, идя кормить бомжей…

— Идя что делать? — перебил Белкин.

— Неподалеку от особняка, по пути к поселку, расположен палаточный лагерь, в котором живут бомжи, — пояснила Алла. — Они помогают жителям по хозяйству, что-то строят, ремонтируют… Лесина утверждает, что Лариса пыталась бороться с незаконным поселением, но у нее ничего не выходило, так как большинство жителей поселка не возражали: бомжи порядка не нарушают, а пользу приносят. На банкете оставалось много излишков, и Лесина решила подкормить неимущих.

— Надо же, какая альтруистка эта горничная! — недоверчиво усмехнулся Дамир. — Вместо того чтобы набить деликатесами под завязку собственные сумки, она, видите ли, о ближних позаботилась!

— Ну деликатесов там, положим, не было, — ответила на замечание опера Алла. — Их подъели гости — богема, знаете ли, тоже не дура поесть на халяву! Татьяна сказала, что отнесла какие-то салаты и бутерброды — то, что все равно не тронули бы приглашенные. Наверное, она и себя не обидела, но в нашу задачу не входит ловить за руку обслугу: мы ищем убийцу!

— Так все-таки убийцу? — вмешался долго хранивший молчание Шеин.

— Похоже на то, — кивнула Алла. — Я же не договорила про показания Лесиной, вы сразу стали про еду спрашивать!

— Она что-то прояснила?

— Не то чтобы, но сказала, что по дороге к забору, за которым бомжи ожидали свою «благотворительность», слышала, как Лариса с кем-то ругалась на балконе, с которого впоследствии и упала.

— А этот «кто-то» известен? — поинтересовался Белкин. — Лесина видела второго человека?

— Только слышала. И считает, что узнала голос. Он принадлежал Инне Гординой.

— Получается, мы можем ее задержать?

— Можем. А за то время, пока она пробудет у нас, необходимо выяснить ее мотивы.

— С этим, боюсь, проблемка! — хмыкнул Шеин. — Инна ведь жила в доме Томиных лишь по их доброй воле, и смерть Бузякиной вряд ли могла быть ей выгодна.

— А вот в этом и надо покопаться, — заметила Алла. — Узнайте, не составляла ли Лариса завещания… Или, может быть, завещание есть у Томина? И еще не стоит забывать, что помимо корыстных существуют и другие мотивы для убийства.

— Вы имеет в виду страсть? — с сомнением проговорил Дамир.

— И еще десяток разных причин! Задержим Гордину, надавим, только аккуратно, без фанатизма, а тем временем поищем мотив. Если повезет, она сама расколется и предоставит его нам на блюдечке с голубой каемочкой. Однако на такой подарок рассчитывать не стоит! Антон, на вас добытые в доме записи с камер: постарайтесь отследить передвижения Гординой вплоть до момента гибели Ларисы. Если окажется, что Инна и в самом деле находилась на балконе в то время, можно считать ее виновной. Допускаю, что имел место несчастный случай, ставший завершением ссоры между двумя женщинами. Кроме того, у нас есть свидетельства двух человек, Лесиной и Дарьи Томиной: возможно, Гордина признается, ведь если она виновна в гибели Ларисы, ей, должно быть, трудно носить в себе такую тяжесть! Да, кстати, когда будете отсматривать записи, поищите мужчину с фотокамерой: если он не из числа гостей Ларисы, то автоматически становится подозреваемым!

— А если он журналист? — предположил Белкин. — Насколько я понимаю, Бузякина пригласила кого-то для освещения знаменательного события?

— Дамир? — обратилась к Ахметову Алла.

— Я опрашивал нанятый для банкета персонал, — ответил тот, нахмурившись. — О репортерах вопросов не задавал.

— Нужно спросить у Дарьи. А что персонал?

— Бузякина наняла больше десятка человек, я успел поговорить только с половиной. Они не рассказали ничего, что могло бы нам помочь. Повара не выходили в зал, занимаясь готовкой, а официанты в основном пялились на знаменитостей.

— Ничего, продолжайте, — велела Алла. — Не исключено, что среди всей этой толпы окажется хотя бы один человек, который что-то видел или слышал! Вы, Александр, продолжайте работать по финансам Бузякиной и Томина. Нам нужна хоть какая-то зацепка, чтобы иметь право побеспокоить коллег из ОБЭП! Возможно, это вообще не понадобится, если Гордина заговорит.

* * *

Мономах недоумевал, с чего бы это его вызвала к себе Нелидова: ему казалось, они все обсудили. Или всплыли новые обстоятельства в связи с гибелью Калерии Куликовой? Он готов поклясться, что Гурнов ничего ей не говорил, так что, черт подери, ей надо? Сам являясь начальником, Мономах тем не менее терпеть не мог общения с вышестоящими чинами. Обычно это ничем хорошим не заканчивается! И хотя Нелидова формально не его начальница, но все же она — представитель Комитета по здравоохранению, а значит, стоит выше любого работника больницы.

Однако Нелидова встретила его радушно. Она временно расположилась в кабинете начмеда по хирургии, который в данный момент находился на больничном (Мономах подозревал, что он предпочитает отсиживаться дома, пока работает комиссия).

— Спасибо, что нашли время, Владимир Всеволодович, — сказала Нелидова, поднимаясь со своего места за столом, чтобы пожать ему руку. Рукопожатие у нее было мужское, несмотря на небольшой размер кисти и субтильное телосложение. — Могу я вам предложить чай? Или кофе?

— Спасибо, ничего не надо, — ответил Мономах, предпочитая не расслабляться в присутствии женщины, которая, с одной стороны, вызвала в нем симпатию, но с другой — заставляла опасаться подвоха.

— Что ж, тогда перейдем сразу к делу, — улыбнулась она. — Знаете, я много слышала о вас от нашего общего знакомого.

Началось! Мономах не сомневался, кто этот «общий знакомый», хоть Нелидова и не называла имени.

— Но я хотела сама составить о вас впечатление, потому что не люблю полагаться на чужое мнение, — добавила она. — Хотя оно и весьма лестное!

— Неужели? — пробормотал Мономах. Он не надеялся, что Кайсаров хорошо о нем отзывался, ведь он так и не выполнил просьбу сливать ему информацию о Муратове!

— Можете не сомневаться, — подтвердила Нелидова. — Мне говорили, что вы человек честный, неподкупный и прямой. Эти качества встречаются редко… И еще реже приносят пользу их обладателю.

А вот это она верно заметила!

— Общаясь с вашим главврачом, — продолжала между тем Нелидова, — я пришла к выводу, что его неприязнь к вам проистекает из-за этих ваших, гм… особенностей характера. Именно поэтому мне важно услышать вашу точку зрения на сложившуюся в больнице ситуацию.

— Даже несмотря на то, что вы не любите полагаться на чужое мнение? — перебил Мономах.

— Вы внимательный слушатель!

— Как и вы.

— Это так, — согласилась она, катая по столу карандаш. — И все же ваше мнение мне небезразлично.

— О чем конкретно?

Нелидова пододвинула к себе папку, лежавшую на краю стола, и вытащила из нее несколько скрепленных степлером листков.

— Вы же в курсе, что на счет вашего отделения периодически поступают средства от организаций и частных лиц?

— У моего отделения нет расчетного счета, — ответил Мономах.

— Простите, я неправильно выразилась, — кивнула Нелидова. — Средства поступают, конечно же, на счет больницы, но с оговоркой: для отделения ТОН. За последние два года переводы была весьма и весьма приличные!

Мономах молча кивнул.

— Главврач называл вам сумму?

— Нет. Я никогда не видел этих документов.

— Но деньги получали?

— Да. На эти средства нам удалось сделать ремонт в некоторых палатах и поменять кровати на ортопедические. Кроме того, мы оборудовали библиотеку для пациентов: люди проводят здесь много времени, и им необходимо чем-то себя занять!

— Взгляните, эти суммы соответствуют полученным вами? — Нелидова протянула Мономаху бумаги. При виде таблиц с расписанными по графам цифрами он не смог сдержаться и присвистнул.

— Что такое? — поинтересовалась собеседница.

— Я предполагал, что Муратов отчекрыживает половину от каждого перевода, но я не думал… не думал, признаться, что до меня доходит всего двадцать процентов!

— Вот как!

Оторвавшись от документов, Мономах посмотрел на Нелидову и заметил, каким торжеством зажегся ее обычно спокойный взгляд.

— Скажите, Владимир Всеволодович, на что именно поступил последний перевод, уж больно сумма велика, — она приподнялась и ткнула отполированным ногтем в нужную строчку. — Что еще удивительнее, поступление от одного-единственного «донора»!

— Судя по имени дарителя, — ответил Мономах, — деньги предназначались на покупку роботизированного комплекса «Да Винчи».

— Я что-то об этом слышала… Но вы же понимаете, что я терапевт, а не хирург, не могли бы вы меня немного просветить на этот счет? Вашему отделению необходим этот робот?

— Не только нашему отделению. Если бы мы его приобрели, все хирурги могли бы им пользоваться. У нас и в травматологии, к примеру, — для имплантации позвоночных дисков и других видов протезирования. В урологии, онкологии, торакальной и абдоминальной хирургии он и вовсе незаменим, ведь «Да Винчи» позволяет осуществлять малоинвазивное хирургическое вмешательство! Он дает 3Д-изображение, причем хирург видит его в десятикратном увеличении на экране, а также обеспечивает гашение естественного дрожания и семь степеней свободы вращения инструментов — у человеческой кисти меньше!

— Я вижу, вы готовы говорить об этом роботе часами! — лукаво заметила Нелидова.

— Вы просили объяснить…

— Но им, наверное, трудно манипулировать, да? — предположила она. — Надо пройти специальную подготовку?

— Я и несколько моих хирургов обучались на спецкурсе в Москве, так что мы готовы работать с «Да Винчи».

— Кто оплатил курс?

— Ямалов. — Мономах кивнул в сторону бумаг. — Тот же, кто перевел деньги.

— Но «Да Винчи», насколько я понимаю, так и не был приобретен?

— Верно.

— Почему?

— Потому что я не получил всю сумму, только процентов двадцать.

— Вы не сообщали об этом господину Ямалову? Насколько я понимаю, у вас доверительные отношения, ведь он у вас лечился?

— Я его оперировал.

— Не надо скромничать! Я навела справки — вы собрали его позвоночник, как мозаику. Я, конечно, не хирург, но вполне способна читать рентгеновские снимки.

— Не думал, что вы так глубоко в это влезли!

— Деньги, Владимир Всеволодович, любят счет. Государственные — в особенности, но и средства, поступающие от частных лиц, следует употреблять по назначению. Так вы не беседовали с Ямаловым?

— Беседовал, но… Дело в том, что у нас не было непосредственного разговора о том, что он поможет купить «Да Винчи», я лишь ответил на несколько его вопросов о необходимом отделению оборудовании. Ямалов спрашивал, о какой сумме может идти речь. Я сказал, что это зависит от комплектации, но назвал примерную цифру. Видимо, он решил, что может себе это позволить. Но я понятия не имел, что речь идет об оплате робота, — подумал, что Ямалов просто решил подкинуть отделению деньжат!

— Потому что Муратов дал вам небольшую часть?

— Да. Я позвонил Ямалову и поблагодарил его, но в разговоре мы не обсуждали сумму, просто обменялись любезностями. Теперь я понимаю, что это была моя ошиб…

— Не ваша, Владимир Всеволодович, — прервала его Нелидова. — И это — не ошибка! По документам, большую часть вышеперечисленных сумм, адресно поступивших в больницу для вашего отделения, получил ваш коллега, господин Тактаров.

— Я не удивлен, — пожал плечами Мономах. — Тактаров с Муратовым приятели. Скорее всего, главный решил сам распределить деньги и помог другу. Формально, конечно, он не имел права этого делать, но жизнь, как говорится, вносит свои коррективы!

— У меня, честно признаюсь, несколько иная версия произошедшего.

— Какая?

— Муратов не пришел бы к вам, чтобы предложить «распилить» деньги, полученные от бизнесмена Ямалова, — вы стали бы последним человеком, к которому он смог бы обратиться с таким заманчивым предложением. Зато он очень даже мог прийти к своему душевному другу Тактарову, который, думается мне, воспринял идею с восторгом. Муратов не рискнул оставить вас вовсе без денег, ведь он предвидел, что либо вы свяжетесь с Ямаловым, либо он сам захочет выяснить, как вам понравился его подарок. Поэтому ваше отделение тоже получило кое-что, но лишь малую часть. Как вам расклад, Владимир Всеволодович?

— Что ж, не исключаю такой возможности. Но вы же понимаете, что я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть ваше предположение?

— Разумеется, разумеется. Нам предстоит выяснить, на что пошли деньги Ямалова и других «доноров». Отделение Тактарова подвергнется тщательной проверке, ведь если средства поступили в его распоряжение, он должен продемонстрировать, что нашел им достойное применение. Но что-то подсказывает мне, что у Тактарова возникнут затруднения!

— Спасибо, конечно, что поделились со мной своими соображениями, — проговорил Мономах после короткого молчания, — но зачем вы это сделали?

— Затем, Владимир Всеволодович, что Муратов и Тактаров могут обратиться к вам с целью оправдать себя и задним числом что-то изменить. Может, даже попробуют подмахнуть какие-то левые документы, применив к вам угрозы или посулы. Так вот, если это произойдет, я прошу вас сразу же сообщить мне, договорились?

— Договорились. Только я сомневаюсь, что кто-то из них рискнет это сделать!

— Когда человек попадает в безвыходную ситуацию, он, бывает, кидается за помощью даже к злейшему врагу, полагая, что терять ему нечего. Я знаю, что вы не захотели, как это… стучать на Муратова, но обещайте мне хотя бы, что не станете ему помогать!

— Помогать? Это же подсудное дело, я правильно понимаю?

— Совершенно правильно! Так мы поняли друг друга?

* * *

Юрист беглого Томина Роман Искомов принял Аллу в крохотном офисе, расположенном в одном из бизнес-центров на Васильевском острове. Аренда наверняка стоила кучу денег, ведь местоположение обязывает, но квадратных метров — кот наплакал! В комнатушке едва-едва умещался стол, позади которого стоял несгораемый шкаф, пара стульев и диванчик на две персоны, причем лишь при условии, что они не тяжелее восьмидесяти кило!

Юрист оказался представительным мужчиной лет сорока с небольшим. Одет он был в дорогой импортный костюм, галстук заколот золотой булавкой с рубиновой головкой. Алла не помнила, чтобы видела Искомова во время вечеринки в особняке, но это не удивительно, ведь там было полно народу.

— Я не верю, что Ларису могли убить! — говорил он, качая головой. — Неужели правда?

— Мы пока ни в чем не уверены, — осторожно ответила Алла. — Рассматриваются любые версии.

— Но вы же задержали Инну?

— Любой, кто присутствовал в доме во время гибели Бузякиной, может легко оказаться на месте Гординой. Скажите, почему вы удивлены тем, что кто-то мог желать Ларисе зла, разве у нее совсем не было врагов?

— Ну почему же, врагов у нее было полно, только вот я даже представить не могу, что кто-то из них мог приложить руку к ее гибели!

— Можете сообщить имена? — Алла достала записную книжку и огрызок карандаша.

— Как-то это… не совсем удобно: получается, я подставлю тех, кого назову? А ведь некоторых из них я хорошо знаю!

— Вы никого не подставляете, как вы изволили выразиться, — странно слышать такое от юриста, Роман Олегович! Вы всего лишь помогаете следствию. Так как насчет имен?

— Ну, думаю, Ольга могла точить на Лару зуб…

— Ольга Ивакова?

— Да. Она ведь заменила Лару в проекте Парахневича и рассчитывала, что будет сниматься, а Лара возьми да и вернись, да еще и в такой потрясающей форме! И Парахневич задвинул Ольгу ради нее. Только Ольга ничего бы не сделала Ларисе: она может кого-то подсидеть, нагадить по-женски, слух какой-нибудь пустить, но только не убить, нет!

— Кто-то еще?

— Инна и так у вас…

— У нее были причины ненавидеть Ларису?

— Ну, это сильно сказано — ненавидеть! Хотя они часто ссорились. Я несколько раз становился свидетелем их скандалов.

— Из-за чего же им скандалить? — удивилась Алла. — Ведь Томин и его жена сделали для девушки много хорошего?

— Сам удивляюсь.

— Поговорив с людьми, близко общавшимися с Бузякиной, я сделала вывод, что у нее в последнее время появились денежные затруднения. Что вам об этом известно?

— Не много. Знаете, трудно было не заметить, что Лариса перестала жить на широкую ногу, и произошло это как-то в одночасье, внезапно. Я пытался поговорить с ней, но она наотрез отказывалась это обсуждать.

— А как по-вашему, что произошло?

— Возможно, муж урезал содержание?

— Томин платил Ларисе?

— Ежемесячно. Он утратил контроль над своими российскими счетами, но успел подсуетиться и перевести часть денег за границу, в офшорные зоны, где трудно применить даже международные законы! Лара каждый месяц получала приличную сумму.

— А в последнее время, вы говорите, денег стало не хватать?

— Катастрофически. Поэтому Ларе пришлось сократить расходы. Сначала она прекратила ездить за границу, потом начала распродавать драгоценности…

— Постойте, как вы узнали?

— Она пару раз просила меня выяснить, сколько стоит ювелирка — не думаю, что ради интереса!

— Но сами вы ничего не сбывали?

— Лара не обращалась с такой просьбой. Может, что и продала, но я не в курсе.

— А что вам известно об аварии, в которую попала Лариса?

— Да там… Ну, была авария, и в ней погиб молодой парень, актер. Лара сидела на пассажирском сиденье и почти не пострадала. Вот, пожалуй, и все.

— Понятно… Кстати, а вы не знаете, как Томину удалось спасти часть счетов? Вы ведь были его юристом.

— Юристом, а не бухгалтером. Бухгалтер, насколько мне известно, тоже сбежал.

— Но и как юрист вы должны были о чем-то догадываться!

— Если бы догадался я, догадались бы и парни из ОБЭП, а этого Борис допустить не мог. Что касается юридической помощи с моей стороны… Видите ли, я ведь больше не занимаюсь делами Томина — с тех самых пор, как им заинтересовалось ОБЭП.

— Вы решили, что так безопаснее?

— Это было не мое решение, а его.

— В самом деле?

— Борис отказался от моих услуг — видимо, счел, что зарубежные адвокаты смогут помочь ему лучше, чем я. Я не в обиде.

— Но вы продолжали работать с Ларисой?

— Ни о какой работе речи не шло! Я помогал ей немного, ведь управляться с таким большим хозяйством непросто, но делал я это исключительно как давний знакомый, между нами не стояли финансовые отношения.

— А как насчет отношений другого рода?

— В смысле?

— Инна считаете, что у вас с Ларисой был роман.

— Да это же смешно!

— Почему?

— Потому что Борис ни за что не позволил бы!

— Ну, Бориса здесь не было…

— Дом нашпигован видеокамерами, и он даже на расстоянии узнал бы правду.

— Камеры есть не везде. Вам, как частому гостю в доме Бузякиной, это, несомненно, известно?

— Инна вообразила себе невесть что!

— Зачем ей вас оговаривать?

— Может, пытается перевести стрелки на другого, ведь ее подозревают в убийстве Ларисы?

— То есть вы не были любовниками?

— Разумеется, нет! У нас всегда были нежные отношения, даже в то время, когда Борис находился в Питере, но они не носили сексуального характера!

— А могла Инна, гм… ошибиться, усмотрев сексуальную подоплеку?

— Не думаю. Мне кажется, она ошиблась намеренно!

Они еще немного поговорили, но больше ничего существенно Алле выяснить не удалось. Поднявшись, она поблагодарила юриста за то, что уделил ей время, и направилась к выходу. Хотя «направилась», пожалуй, громко сказано: до порога была всего какая-нибудь пара шагов, таким маленьким было помещение!

— Последний вопрос, — внезапно вспомнила Алла, притормозив в дверях. — Вы знаете, кто фотографировал на вечеринке?

— Фотографировал? — растерянно переспросил Искомов, почесывая за ухом указательным пальцем, — характерный жест, который она не раз замечала у него во время беседы. — Лара пригласила репортеров светской хроники, это правда. Одна из какого-то интернет-издания, а другая… Честно говоря, не в курсе, но можно посмотреть у Лары в ежедневнике или в компьютере.

— Но они обе — женщины? — уточнила Алла.

— Да. Лара хотела, чтобы все узнали, что она заполучила эту роль. Это было ей очень важно, понимаете? Она начинала новую жизнь!

* * *

Шеин позаботился о том, чтобы девушка провела время в одиночестве: она молода и может сломаться лишь из страха, что ее уличили в преступлении. Матерого преступника подобным обращением не проймешь, но Инна не такая. Она пережила много горя, а теперь над ней нависла угроза загреметь туда, где умер ее отец. Антон не мог не признаться себе, что испытывает к задержанной если и не симпатию, то сочувствие. Неужели она и впрямь убила Ларису Бузякину? Если да, то у нее должна быть серьезная причина! Продержав девушку в камере всю ночь и большую часть утра, Шеин решил, что время пришло.

— Я не понимаю, почему меня арестовали! — воскликнула Гордина при виде Антона. — Я ответила на все вопросы, чего еще вы от меня хотите?!

— Инна, успокойтесь и присядьте, — спокойно предложил Шеин, указывая на стул напротив себя. — Хотите чего-нибудь? Может, воды или…

— Не надо строить из себя доброго дядюшку! — гневно перебила его девушка, но на стул все же опустилась — главным образом потому, что охранник вперил в нее взгляд, тяжелый, как чугунная гиря.

— Как хотите, — пожал плечами Антон. — Тогда — сразу к делу: объясните, почему вы не сказали, что выходили на балкон за несколько минут до того, как Лариса Бузякина с него упала?

Инна открыла было рот, но тут же его захлопнула: похоже, вопрос стал для нее неожиданностью.

— Так вы мне ответите или как? — поторопил девушку оперативник.

— Это все Дашка напела, да? — вместо ответа спросила Инна сдавленным голосом.

— С чего вы взяли?

— Да с того, что она была там, когда я выходила!

— Погодите, давайте-ка по порядку: вы выходили откуда?

— Да с балкона же! Мы говорили с Ларисой…

— О чем вы с ней говорили?

— Неважно…

Закусив нижнюю губу, девушка замолчала.

— Вы же понимаете, Инна, что ваше молчание и сокрытие сведений, имеющих отношение к делу…

— Да не имеют они к смерти Ларисы отношения! Имели бы, если бы я ее убила, но я этого не делала! В любом случае Дашка пришла на балкон после меня, и она легко могла…

— А какой у нее мотив? — прервал девушку Шеин. — Лариса была ее матерью!

— Насчет мотива не знаю, но, когда я уходила, Лариса была живехонька, и Дашка просто обязана это подтвердить. Если она на меня валит, значит, она и убила!

— И все-таки вам придется рассказать, о чем вы говорили с Ларисой. Свидетель утверждает…

— Свидетель? Есть кто-то еще, помимо Дашки?

— Совершенно верно, кто-то еще. Так вот, свидетель утверждает, что ваша беседа носила отнюдь не дружеский характер. Разговор шел на повышенных тонах, и…

— А как, как еще я должна была с ней разговаривать?! — неожиданно взорвалась подозреваемая. — Лариса с Дашкой делали вид, что оказывают мне огромную милость, позволяя жить в их доме, а оказывается, дом по праву принадлежит мне! Они присвоили мои деньги, содержание, оставленное отцом, а маму…

— Инна, вы меня извините, но я ни слова не понимаю! — хлопнул ладонью по столу Антон, прекращая этот поток сознания. — Почему вы говорите, что дом принадлежит вам?

— Да потому, что так и есть! Перед тем как сесть в тюрьму, папа перевел большую часть своего состояния на дядю Борю. Они ведь были партнерами, и это казалось есте…

— Откуда вы узнали? — снова перебил Шеин. — Вам Лариса сказала? Или Томин?

— Разумеется, нет, это же было не в их интересах!

— Тогда как?

Инна опустила глаза на свои руки. Они лежали на столе, и Антон заметил, что у девушки обкусаны ногти.

— Инна! — насупив брови, произнес оперативник, пытаясь растормошить допрашиваемую.

— Я… я получила письмо.

— Вы получили письмо, — повторил Шеин. — От кого?

— Я… я не знаю, от кого.

— Как так?

— Там не было подписи.

— Хорошо, а что было в письме?

— Этот человек… он писал, что дядя Боря ограбил папу и довел его до смерти! Папа, конечно, не был ангелом, но Томин поступил с ним низко и подло, а мы с мамой… Вы знаете, что мама умерла, потому что не получила необходимой помощи?

Шеин покачал головой.

— Ее могли спасти в Израиле, но Томин сказал, что у него нет на это средств. А медлить было нельзя! Если все, что написано в письме, правда, получается, у него были деньги, папины деньги, но он просто-напросто обманул его и ничего не предпринял!

— Так вы об этом говорили с Ларисой?

— Да. Я потребовала вернуть все, что мне причитается! Ясно, что Томин вывел большую часть финансов за границу, но здесь по меньшей мере оставался особняк.

— И что ответила Лариса на ваши обвинения? — поинтересовался Антон.

— Лариса? Да она…

— Что?

— Она вела себя странно.

— В смысле?

— Она как будто не понимала, о чем я говорю!

— Может, и правда не понимала?

— Сомневаюсь, что Томин не поделился с ней своими планами!

— Так это показалось вам странным?

— Нет. Если бы она стала все отрицать, я бы поняла, но Лариса… она была настроена… я бы сказала, игриво. Да, вот подходящее слово — игриво!

— Не понял?

— Она пыталась уболтать меня, несла какую-то чушь о том, что ее ждут…

— Она о гостях говорила?

— Нет, кажется, о Томине. По-моему, она считала, что он тоже присутствует на вечеринке и гордится ею! Лариса меня просто выбесила, и я схватила ее за руки, рассказала о письме, но она только глупо улыбалась и жеманничала. Обычно она себя так не ведет… То есть не вела. Лариса была вполне земным человеком, без особых закидонов — для актрисы она, пожалуй, была даже чересчур нормальной! Тогда я решила, что дело в принятом на грудь алкоголе. Хотя Лариса пила только шампанское, и, по-моему, она не могла выпить столько, чтобы…

— Она уверенно держалась на ногах?

— Пожалуй, да. Во всяком случае, была устойчива — даже на высоченных шпильках, к которым питала слабость. От дорогого шампанского ее не могло сильно развезти, это ведь не дешевое пойло из сетевого супермаркета!

— Чем закончилась ваша перепалка?

— Ничем, так как на балкон вышла Дашка. Она была чем-то недовольна и сказала, чтобы я оставила ее наедине с матерью.

— И вы ушли?

— Я решила, что все равно ничего от Ларисы не добьюсь, пока она в таком состоянии, и лучше возобновить беседу на следующий день, когда она придет в себя.

— Вы в курсе, о чем она говорила с дочерью?

— Нет, — покачала головой девушка. — Я была так зла, что надела куртку и выскочила из дома!

— Куда вы пошли?

— Сначала в сад, потом вышла за ворота. Когда я вернулась, то узнала, что Лариса погибла. Вы все еще подозреваете меня? Я не стала бы убивать ее, ведь я хотела, чтобы она вернула мне мое наследство! Если бы она умерла, я ничего бы не получила!

— И как вы намеревались все вернуть?

— Надеялась ее припугнуть.

— Каким образом?

— Сказала бы, что, если мы не решим дело миром, я выйду на телевидение. Лариса ни за что не допустила бы, чтобы накануне начала съемок фильма грянул скандал! Я много чего могла о ней порассказать — включая ее любовников, при живом-то муже! Не думаю, что дяде Боре понравились бы такие новости!

— Вы сказали — любовников?

— Ну да, я точно знаю о двух.

— Да ну?

— Первый — юрист Томина, Искомов. Я же говорила вам проверить его!

— Мы проверили: Искомов отрицает, что его отношения с Ларисой выходили за дружеские рамки.

— Дружеские?! Они завели интрижку еще в то время, когда дядя Боря жил здесь. А уж после того, как он сбежал, они перестали стесняться. Думаю, если бы Лариса не боялась мужа, Искомов переехал бы в особняк — он и так каждый божий день там торчал, как у себя дома!

— Но камеры…

— Господи, неужели вы думаете, что они с Ларисой не знали, где расположены эти камеры? Только в коридорах и в кабинете Томина — вряд ли они стали бы заниматься там любовью!

— В любом случае это ваши слова против его слов. Вы сказали о двух любовниках — кто же, по-вашему, второй?

— Второго я, честно говоря, видела только однажды. Он гораздо моложе Ларисы, лет на двадцать! Они встречались в «Европе».

— Где-где?

— В отеле. Точнее, в ресторане «Садко» при отеле.

— А вы что там делали?

— Просто мимо проходила, случайно. Они у окна сидели, и я их срисовала!

— А с чего вы решили, что они любовники?

— Ну с чего… Гостиница, ресторан — зачем бы Ларисе там появляться?

— Артисты все время тусуются, и они редко делают это в читальных залах и музеях!

— Напрасно иронизируете! — скривилась Инна. — Я уж как-нибудь, наверное, отличила бы любовника от… В общем, так: я требую адвоката и больше ничего вам не скажу! Я никого не убивала, и вы ничего не докажете, потому что доказывать-то и нечего!

— Само собой, вы имеете на это право, — кивнул Антон. — Давайте телефон вашего адвоката!

— Вы отлично знаете, что у меня нет своего адвоката!

— Тогда, значит, общественный защитник?

Инна как-то сразу сдулась. Словосочетание «общественный защитник» редко вселяет в подозреваемых чувство уверенности: им кажется, что человек, работающий за небольшую фиксированную зарплату, не станет рвать жилы, чтобы вытащить из-за решетки своего подопечного. В отличие от нанятого специалиста, чей гонорар зависит от успешности разрешения дела. Тем не менее Шеин лично знал одного общественного защитника, который не подпадал под общепринятый шаблон, и он решил, что Инна Гордина заслуживает, чтобы он занялся решением ее проблемы. О чем он ей и сказал. Девушка с подозрением посмотрела на опера, словно пытаясь понять, не пытается ли он ее подставить.

— Почему вы это делаете? — спросила она. — Вы ведь не обязаны, ваше дело — посадить человека!

— Я заинтересован в том, чтобы посадить виновного, — пожал плечами Шеин. — Если вы невиновны, пусть адвокат это доказывает!

— А разве не вы обязаны доказывать, что виновна именно я?

— Но вы же сами отказываетесь продолжать беседу!

— Я не отказываюсь. Что еще вы хотели спросить?

— Обойдемся без адвоката — пока что?

Девушка молча кивнула.

— Я все равно позвоню общественному защитнику, но после того, как мы закончим, — пообещал Антон. — Инна, вы сохранили письмо, в котором неизвестный рассказал вам о предполагаемой афере Томина?

— Да, оно у меня в компьютере.

— По электронке пришло?

— Да. Я знала, что придется предъявить Ларисе доказательства, поэтому не стала его удалять.

— Где ваш компьютер?

— Дома… в смысле, в особняке Ларисы. Так вы мне верите?

— В той части, что вы действительно получили послание? У меня нет оснований сомневаться!

— А в том, что я не убивала Ларису?

— Видите ли, Инна, если то, о чем вы рассказали, правда, то мотив у вас имелся!

— Получается, я сама себя подставила?

— Ну, как говорится, обещать — не значит жениться!

— Что-что?

— Другими словами, наличие мотива еще не говорит о том, что вы причастны к преступлению. Я понимаю, что камера — не самое приятное место для постоя, и все же рекомендую расслабиться и позволить нам делать свое дело. Адвокат непременно будет вызван, и вы с ним сможете совместно разработать стратегию защиты на случай, если останетесь единственной подозреваемой. Настоятельно прошу вас подумать, все ли вы мне рассказали, и если появятся новые факты, о которых вы решите сообщить, не затягивайте!

* * *

— Так значит, Антон, Гордина утверждает, что Бузякина вела себя не совсем адекватно? — спросила Алла, когда Шеин вкратце поведал ей о результатах допроса Инны.

Опер молча кивнул.

— Ее словам можно верить, как по-вашему?

— А зачем ей врать?

— Действительно! Инна могла перевести стрелки на Дарью, чтобы отвести подозрение от себя, но зачем ей упоминать о странном поведении Ларисы?

— И я так думаю.

— Патологоанатом упомянул о том, что в крови Ларисы обнаружили высокое содержание алкоголя, но, если верить Инне, она уверенно держалась на ногах. Что еще могло вызвать странности в ее поведении?

— А патолог ни о чем таком не упоминала?

— Она вообще не слишком усердствовала, ведь на тот момент мы практически не сомневались, что с Ларисой произошел несчастный случай!

Алла даже не стала упоминать о том, что патологоанатом готова была написать любое заключение, удобное для следствия.

— Н-да, — пробормотал Антон, качая головой, — а теперь фиг узнаешь — Бузякину-то уже схоронили!

— Даже если бы этого не произошло, то по прошествии времени установить, какие еще вещества могли находиться в организме покойной, скорее всего, не представляется возможным. Вы с Александром просмотрели все записи из особняка, Антон?

— Да. В свидетельстве Гординой нет противоречий: и она, и Дарья выходили из зала. На записях видно, как они идут по коридору второго этажа в сторону балкона. Правда, там, где он расположен, камер нет, но обе девушки имели возможность оказаться на балконе примерно в то время, когда Лариса свалилась вниз. Алла Гурьевна, а вдруг ее все-таки никто и не убивал? Под давлением доказательств Инна больше не отрицает, что ссорилась с Ларисой, она даже признает, что во время перебранки хватала ее за руки и за плечи…

— Да, это объясняет происхождение синяков на теле жертвы! — подтвердила Алла.

— Но она наотрез отказывается признать, что имела намерение навредить Ларисе физически, — закончил Шеин. — Несчастный случай?

— Все возможно, Антон, только уж больно много в деле неясностей! Сегодня вечером я планирую встретиться с продюсером фильма Ларисы Парахневичем — надеюсь, он сможет что-то прояснить. Что насчет фотографа, которого никто не приглашал?

— Он не работал ни на одно из двух изданий, представителей которых позвала Бузякина.

— Значит, фотограф явился по собственному почину?

— Алла Гурьевна, а вы не допускаете мысли, что он мог быть просто каким-то блогером? Ну, проник каким-то способом в особняк, нащелкал фотографий да и разместил на своей странице?

— Нельзя исключать и такой вероятности, — согласилась Алла. — А как этот тип отображается на записях?

— Как и почти каждый из присутствующих, он выходил из зала, но почему-то его не видно ни в одном из коридоров. Камеры расположены не во всех…

— То есть либо он об этом знал, либо ему просто-напросто повезло?

— Похоже на то.

— Надо прогнать его изображение по нашей базе — вдруг это кто-то, успевший засветиться?

— Обязательно этим займусь.

— А еще займитесь компьютером Инны. Или вот что: лучше поручите это Белкину, он хорошо разбирается в таких вещах. Если у Александра не получится выяснить, откуда пришло письмо…

— Он передаст комп техникам, все ясно! — закончил за Аллу опер. — Пойду Шурика дерну!

* * *

Мономах не был в театре оперы и балета лет пять. В драматическом — случалось, когда жена присылала контрамарки на какую-нибудь премьеру и у него было время и желание увидеть ее в очередном «шедевре». А вот Мариинка никогда не являлась излюбленным местом Мономаха — он вообще не любил ни оперу, ни балет, хотя среди его пациентов хватало представителей и первого, и второго вида искусства. Особенно часто его клиентами оказывались балетные. Они ломали конечности и заполучали смещение позвоночных дисков, и им требовался «самый лучший специалист», чтобы как можно скорее вернуться на сцену. Поэтому Мономах отлично знал исполняющего обязанности заведующего балетной труппой, балетмейстера-репетитора Константина Махальцева. С его легкой руки Мономах получал своих «артистичных» пациентов. Не сказать, чтобы он любил иметь с ними дело, — наоборот, с балетными полно проблем. С одной стороны, они терпеливы, целеустремленны и готовы на все, лишь бы не вылететь из профессии. С другой — чудовищно мнительны, чувствительны, обидчивы и депрессивны. Но сейчас, впервые за много лет, именно Мономаху требовалась помощь Махальцева.

— Боже мой, какие люди! — раскинув объятия, двинулся к нему балетмейстер, невысокий, сухонький мужчина неопределенного возраста с пышной шевелюрой, не то блондинистой, не то седой. Мужчины крепко пожали друг другу руки.

— Неужели вы решили воспользоваться своей привилегией? — поинтересовался Махальцев. Он имел в виду места в Царской ложе на любой спектакль в Мариинском театре, обещанные Мономаху. — Только не рановато ли пришли?

— Я не на спектакль, Константин Яковлевич, — признался визитер. — Просто зашиваюсь в больнице, так что…

— Ясно, ясно, — отмахнулся балетмейстер. — Очень жаль, что у наших лучших врачей нет времени приобщиться к высокому искусству! С другой стороны, если бы они заняли все места в партере, куда бы мы пошли лечиться, да?

Вопрос был риторический, и Мономах не счел нужным реагировать.

— Так зачем же я вам понадобился, Владимир Всеволодович? — с любопытством спросил Махальцев, присаживаясь в первом ряду и приглашая гостя последовать его примеру.

— Я хотел поговорить о вашей балерине, Калерии Куликовой.

— Ах да, бедная девочка, — печально закивал балетмейстер. Его пышная шевелюра при этом заколыхалась, словно ивовая крона. — Надо же, какое несчастье — кто бы мог предположить! В девятнадцать лет жизнь только начинается, а она решила с ней расстаться из-за несчастной любви!

— Что вам об этом известно?

— Только то, о чем говорят в труппе: Калерия покончила с собой.

— А почему из-за несчастной любви?

— Ну что еще может занимать девушку ее возраста? Только страсть толкает молодежь на такие радикальные… А что, не так?

— Следствие установило, что она погибла в результате несчастного случая.

— Правда? — Тонкие бесцветные брови хореографа взлетели к линии роста волос. — Но… постойте, Калерия же прыгнула с крыши, верно? Если она не планировала умирать, что же она там делала?

— Понятия не имею! — признался Мономах. — Потому-то я и здесь.

— Что-то я не понимаю!

— Вы, случайно, не в курсе, принимала ли Калерия какие-то препараты?

— Ох, Владимир Всеволодович, неужели вы думаете, что я настолько глубоко влезаю в личные дела моих балерин?! Да мне абсолютно все равно, на чем они сидят: главное, чтобы у них вес был в пределах нормы, чтобы они делали то, что я говорю и как говорю, и чтобы приходили вовремя на репетиции и спектакли!

— Я подумал, что Калерия была талантливой танцовщицей, ей светила блестящая карьера, и вы…

— Кому, Калерии? — перебил Махальцев. — Ну, карьера — это вы хватили! Девочка она была, конечно, старательная, однако я не сказал бы, что ее ожидало серьезное балетное будущее. Калерия звезд с неба не хватала, хотя и трудолюбива была невероятно: я за всю свою жизнь в балете встречал всего нескольких настолько целеустремленных балерин! К сожалению, в нашем сложном деле одного усердия недостаточно. А могу я поинтересоваться, откуда у вас создалось столь высокое мнение о Куликовой?

— Ну-у… — протянул Мономах, внезапно осознав, что других источников информации, кроме самой девушки и ее сверхактивной матери, у него и не было. В чем он и признался собеседнику.

— А-а, Зоя, ну конечно! — усмехнулся балетмейстер. — Теперь понятно, откуда ветер дует! Видите ли, Владимир Всеволодович, боюсь, что Зоя выдавала желаемое за действительное. Ее собственная карьера не сложилась, и, похоже, ее дочь готовилась последовать по ее стопам. Ни у той ни у другой не было настоящего таланта, дара, который отличает солиста от артиста кордебалета. Обе были техничны, трудолюбивы и амбициозны, но, к несчастью, их амбиции ничем не оправдывались. Зоя думала, что Калерии удастся то, что не удалось в свое время ей самой, но… Не стоит также забывать, что, в отличие от матери, которая всегда была и остается «сухостоем», Калерия обладала телом, которое подчинялось иным законам!

— Что вы имеете в виду?

— Вы не могли не заметить, что Калерия — девушка с формами, ей с большим трудом удавалось держаться в пределах допустимого веса! Как по мне, так это скорее достоинство, нежели недостаток, но это я говорю как мужчина. А как руководитель труппы и балетмейстер…

— Вы говорили ей, что она толстая?

— Нет, что вы! Я лишь пытался объяснить Калерии, что она вряд ли сумеет танцевать главные партии с такими, как у нее, данными. Мне кажется, это объяснить легче, чем недостаток способностей, и я надеялся, что рано или поздно девочка сама все поймет!

— Но ее же приняли в труппу!

— Во-первых, для кордебалета она вполне годилась, только вот Калерия и ее мать стремились к другому. Во-вторых, в труппу она попала… скажем так, не только благодаря талантам!

— У нее есть «волосатая лапа»? — догадался Мономах.

— Но я вам этого не говорил!

— Само собой.

— Скажите, Владимир Всеволодович, почему вас так занимает судьба этой девочки? — задал вопрос Махальцев. — Конечно, ее гибель стала для вас стрессом, ведь она случилась практически у вас на глазах, и все же…

— Мне не дает покоя психологическое состояние Калерии, — ответил Мономах. — Хоть следователь и уверен, что она сорвалась с крыши случайно, кое-что мешает мне в это поверить.

— Уж не думаете ли вы, что она догадывалась, что амбиции ее матери не оправданы и что ей не видать звездной карьеры, и потому решила разом со всем покончить?

— Нет, я так не думаю. У меня есть основания полагать, что психическое состояние Калерии не было стабильным. Ее мать это отрицает.

— Вот что я вам скажу, Владимир Всеволодович: не знаю, как насчет Калерии, а Зоя и сама, на мой взгляд, далека от стабильности! Я практически уверен, что это она внушала дочери мысль о том, что та может сделать головокружительную карьеру в балете, не имея на это ни малейших оснований. Под о-о-очень большим давлением сверху мне пришлось пообещать Зое, что Калерия получит шанс попробоваться на главную партию в новой постановке, но я не сомневался, что у нее ничего не выйдет, так как в труппе полно балерин с такими же данными, а то и гораздо более достойных!

— Можно мне поговорить с кем-нибудь, кто хорошо знал Калерию? — попросил Мономах.

— Что вы надеетесь узнать?

— Честно говоря, не знаю. Мне просто хочется прояснить ситуацию и доказать, хотя бы самому себе, что…

— Что вы не виноваты в ее гибели? — перебил Махальцев. — Бросьте, Владимир Всеволодович, вы же сами сказали, что это — несчастный случай! А даже если и нет, чего ж теперь? Тогда и мне прикажете себя обвинять?

— В чем?

— Да хотя бы в том, что я не разглядел в Калерии таланта! Признаться, надо было обладать поистине орлиным зрением, чтобы это сделать, но ведь я могу и ошибаться, верно? Только вот я не собираюсь обвинять себя, сетовать на несправедливость жизни или жестокий балетный мир: если не выдерживаешь давления, тебе нечего здесь делать! Как в спорте, понимаете?

Мономах отлично понимал, ведь его сын до того, как стал спортивным врачом, занимал призовые места в международных соревнованиях.

— Так вот, Владимир Всеволодович, не берите в голову. Если хотите, конечно, можете сходить с батюшке и исповедаться, но я уверен, что он скажет вам то же самое: вашей вины в смерти Калерии Куликовой нет, как и моей. Я скорее готов грешить на Зою, ведь она компостировала девочке мозги, внушая несбыточные надежды!

— Я вас понял, — сухо кивнул Мономах. — И все-таки…

— Настаиваете на своей просьбе! Ну давайте подумаем… Калерия, по-моему, ни с кем близко не сходилась… Нет, есть одна девочка, Ирина Исаева.

— Они дружили?

— Не то чтобы дружили — скажем так, не соперничали. Им было нечего делить, потому что Ира, в отличие от Калерии, не имеет далеко идущих планов. Она адекватно оценивает свои возможности и активно занимается тем, чем и следует заниматься молодой женщине в ее положении.

— Чем же? — не понял Мономах.

— Поиском обеспеченного мужа, естественно! — развел руками Махальцев. — Не смотрите так: лично я не одобряю того, чтобы сцену моего театра использовали как первую ступеньку к удачному браку, однако против правды не попрешь! Так вам позвать Иру? Она, должно быть, в репетиционном зале.

— Вы меня очень обяжете!

Пока балетмейстер отсутствовал, Мономах размышлял над услышанным. Он проклинал свое неуемное любопытство: уже не раз оно заставляло его браться за дело, которым совершенно не пристало заниматься специалисту его профиля. Врач должен лечить людей, а не расследовать странности в поведении пациентов — в конце концов, на это есть психиатры! Да он и не собирался ничего такого делать, ведь выводы следователя, казалось бы, расставили все по местам. Однако слова Ивана Гурнова о том, что расширенная токсикологическая экспертиза тела Калерии Куликовой показала наличие нейротоксина, снова заставили его напрячься. Или, в чем он отказался бы признаться даже самому себе, заинтересоваться? Правда ли, что Калерия Куликова была психически ненормальна? Или, может, она принимала медикаменты, приведшие ее на край злополучной крыши? Связано ли это с психическим заболеванием или, как предположил Махальцев, с несчастной любовью? Или с беспрецедентным давлением со стороны матери, которая свято верила в блестящее балетное будущее дочери? Вместо того чтобы отправляться в театр, Мономаху надлежало позвонить следователю! Существовал и другой выход — связаться с Сурковой. И все же он выбрал третий вариант.

Размышления Мономаха прервало появление высокой, очень стройной, как все балерины, девушки в трико. Ее светлые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в тугой пучок, открывая длинную шею и узкие плечи с сильно выпирающими ключицами. Мономах, часто наблюдающий балетных в качестве пациентов, сразу узнал ту самую походку, которую любители этого вида искусства считают сексуальной. Самому Мономаху так не казалось — походка как походка, а вот ноги балерин и в самом деле вызывали у него серьезное беспокойство. Просто рай для ортопеда! И ад для его клиента.

Поздоровавшись с Мономахом, девушка грациозно присела и с любопытством устремила на него взгляд больших серых глаз.

— Вы — Ирина? — спросил он. Она кивнула.

— Константин Яковлевич сказал, что вы хотели поговорить о Калерии?

На этот раз пришел черед Мономаха кивать.

— Только я не знаю, что говорить, — пожала худенькими плечами балерина. — Вы лучше спрашивайте, а я отвечу, если смогу, ладно?

— Хорошо… — Легче сказать, чем сделать! Вот Суркова умеет вести допрос по всем правилам, а он даже не представляет, какие вопросы задавать! — Скажите, Ирина, вы дружили с Калерией?

— Ну, дружили — громко сказано, мы просто общались. Калерия была… странной.

— Почему?

— Ну… она была не слишком разговорчивой, сосредоточенной на собственной персоне. Не то чтобы эгоистка, нет, просто… просто ее почти ничего не интересовало, кроме балета, понимаете?

— С трудом.

— Вот и я — с трудом!

— Вы же балерина!

— Балет — это профессия, но отнюдь не вся жизнь! — фыркнула Ирина. — Это Калерии было ничего не нужно, а мне — мне нужно все! Все, что можно получить от жизни, пока я молода, здорова и привлекательна! Я хочу семью, дом, детей… Я вовсе не горю желанием провести ближайшие двадцать лет на чемоданах и даже не помнить, в каком городе я засыпаю и просыпаюсь. Кстати, я выхожу замуж, — внезапно хихикнула девушка и показала Мономаху безымянный палец, на котором хищно сверкнул приличных размеров бриллиант. — Представляете?!

— Поздравляю!

— Спасибо. Моя балетная карьера, скорее всего, на этом закончится, но я не парюсь: разве можно считать карьерой выплясывание за спинами солистов?

— А Калерия считала иначе?

— Да, но это все благодаря Зое, ее матери, — это она вливала в уши Калерии идеи о том, что ее ожидают ангажементы в лучших театрах Европы и Америки! Зоя окончила свою карьеру в массовке. Там даже танцевать не требовалось — просто красиво стоять под музыку! Вот она и решила сделать из дочки звезду, забыв о том, что для этого как минимум необходимы определенные данные. А Калерия, видимо, пошла в отца.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я видела ее детские фотографии, она была откровенно толстая, понимаете? Ее и преподаватели отказывались брать, но мамаша была такая настырная! Думаю, она морила Калерию голодом, поэтому в конце концов она сумела добиться почти идеального веса. Ей удавалось держаться… До последнего времени.

— А что случилось в последнее время? — задал вопрос Мономах.

— У Калерии появился молодой человек.

— И что в этом странного? Ей же было девятнадцать!

— Это было странно для Зои, ведь она не терпела на пути дочери никаких препятствий.

— А чем мог помешать ее парень?

— Как чем? Он отвлекал Калерию от балета! Она ведь должна была целыми сутками стоять у станка, оттачивать свой «талант», а вместо этого Калерия улучала минутку и сбегала с Павлом. Мать чего только не делала, чтобы его отвадить, но ничего не получалось!

— Я все равно не понимаю, как это связано с внезапным набором веса…

— Вы же доктор, верно? Мне Константин Яковлевич сказал.

— Вы имеете в виду, что Калерия начала жить половой жизнью и у нее произошел гормональный сбой, на фоне которого она начала полнеть?

— Вы так красиво это сказали! — лукаво улыбнулась Ирина, глядя на Мономаха из-под длинных пушистых ресниц. — Все правильно, Калерия поначалу понять не могла, что творится: вроде бы не ест ничего, а килограммы прибывают! Мать испугалась, что она залетела от Павла, потащила Калерию в женскую консультацию, но там диагноз не подтвердился. Сказали, дело в… гормональном всплеске, кажется? Такое вроде бы случается у подростков и у взрослых женщин перед наступлением климакса?

Мономах молча кивнул.

— И что сделала Калерия?

— Не она, а Зоя. Она зачем-то поволокла Калерию к врачу. Он назначил таблетки…

— Таблетки?

— Не знаю, какие, — передернула плечами балерина. — Думаю, эти, тайские, которые для похудания. Что удивительно, подействовало: Калерия начала стремительно худеть. Зоя была счастлива! Только вот нарисовалась одна проблемка: Калерия сильно ослабла и перестала справляться с нагрузками, а они у нас знаете какие?

— Могу только представить.

— Нет, не можете! — сморщила курносый носик Ирина. Мономах вдруг подумал, стоит ли оно того? Морить себя голодом, тренироваться с утра до поздней ночи, не видеть радостей жизни, доступных обычным людям, — ради чего? Чтобы вечером выйти на сцену в красивой пачке, с длиннющими накладными ресницами, при наклонах подметающими пыльный пол, и два с половиной часа выкладываться так, как выкладываются разве что олимпийские атлеты?! А потом — ни тебе медалей, ни денежных призов: с утра снова стоять у станка и задирать ногу выше головы. Нет, этим надо жить, иначе можно сойти с ума!

— Так вот, — продолжала Ирина, — Калерия так обессилела, что начала падать в обмороки, да и вообще с трудом держалась на ногах. Из-за этого она и грохнулась, получила перелом и к вам загремела… ну, то есть попала. Все думали, с ней покончено, но вы, судя по всему, отменный доктор! — Балерина снова бросила на Мономаха лукавый взгляд из-под ресниц. — Калерия вернулась в отличной форме. Правда, таблетки лопала горстями. Я говорила, что там полно побочных эффектов, но она сказала, что ей доктор прописал.

— Какой доктор? Гинеколог? Психиатр? Диетолог?

— Понятия не имею! В любом случае Калерии даже удалось сбросить лишние три кило, и Зоя сумела выбить ей возможность попробоваться на сольную партию… И вдруг она умерла. Но я не удивляюсь!

— Почему?

— Если хотите мое мнение, Калерии надоело постоянное давление матери. Зоя следовала за ней как тень, ни на секунду не выпуская из поля зрения, — это походило на преследование! Она не подпускала к ней Павла, не давала и шагу самостоятельно ступить — вот Калерия и сиганула с крыши! Зря она это сделала, как по мне: всегда можно было сказать мамаше, что больше не хочет исполнять ее указания, и снять квартиру вместе с парнем.

— Вы тоже считаете, что Калерия покончила с собой?

— А что, нет?

— Следствием установлено, что она погибла в результате несчастного случая.

— Надо же… Но мне все равно кажется, что, если бы не Зоя, ничего бы этого не случилось!

Из театра Мономах выходил еще более озадаченным, чем входил в него. Хирургу не должна быть интересна судьба пациента — во всяком случае, в той ее части, которая не касается непосредственно заболевания. Терапевту, возможно, и следует знать больше, чтобы поставить правильный диагноз, но хирург ограничен стенами операционной. И это правильно, ведь глубокий психоанализ не входит в его компетенцию! Тем не менее иногда необходимо знать, из-за чего больной попал в медицинское учреждение, и зачастую причина кроется не в генетике или условиях жизни и работы, а в окружении. Вот взять, к примеру, Калерию Куликову. Как она попала на больничную койку и под нож Мономаха — получается, стараниями матери? Та требовала недостижимых результатов, которых дочь не могла добиться в силу как объективных, так и субъективных причин. Зоя загнала Калерию в жесткие рамки сродни «испанскому сапогу» инквизиции, и девушка, которая пыталась спорить с собственной природой под родительским давлением, не выдерживала натиска! Но это все — область психологии или даже психиатрии, а Мономах услышал кое-что требующее разъяснений — слово «таблетки». Ирина не смогла назвать имя специалиста, к которому водила Калерию мать, и даже область его врачебной деятельности. Зоя отрицала, что Калерия посещала психиатра, но у юной балерины определенно была серьезная проблема, с которой невозможно справиться без профессиональной помощи! И проблема эта все время находилась рядом с девушкой, руководила ее жизнью, ставила цели и отрабатывала пути к их достижению. И у нее было имя: Зоя Куликова. Оставалась еще версия с парнем, но… Господи, о чем он только думает — «версия», надо же! С каких пор он начал мыслить категориями Сурковой?!

* * *

— Это все ужасно, просто ужасно! — качая лысой головой, повторял Парахневич, сидя за столом из черного дерева в своем роскошном офисе, расположенном в здании пятизвездочной гостиницы «Эмеральд». Оценив убранство холла, оформленного в зеленом цвете, что подразумевало само название, Алла спросила себя, сколько же должна стоить здесь аренда помещения? Видимо, дела у Парахневича идут отлично, раз он может себе позволить такую роскошь! Она поздравила себя с тем, что оделась в «парадно-выходное», иначе, вполне вероятно, ее бы попросту не пропустили в отель, и пришлось бы унизиться до объяснений и демонстрации корочек, чего бы очень не хотелось в присутствии наводняющих холл иностранных гостей. И вот Алла сидела напротив продюсера, любуясь стенами, обитыми деревянными панелями, и потрясающим письменным прибором из бронзы и оникса, состоявшим из пресс-папье в виде головы сфинкса, двух подсвечников с толстыми ароматическими свечами, которые даже в незажженном виде распространяли приятный запах, часов, двух чернильниц, украшенных крыльями (очевидно, все того же сфинкса), и подставки для книг. В данный момент на подставке лежал ежедневник Парахневича.

— Так вы говорите, Ларочку убили? — задал он вопрос, устав сокрушаться. — Как неожиданно!

— А вы полагали, она покончила с собой? — поинтересовалась Алла вместо ответа.

— Да нет, что вы! Ларочка обожала жизнь, а уж в последнее время у нее и вовсе не было поводов для расстройства — наоборот, после выхода нашего фильма ее звезда засияла бы ярче прежнего! Она так ждала начала съемок…

— То есть вы считаете, что у Бузякиной не было причин для самоубийства?

— Разумеется, нет! Да и вообще, Ларочка была не таким человеком, чтобы… Нет-нет, об этом даже говорить не хочется — ерунда какая-то! Я слышал, вы арестовали убийцу, эту ее приживалку?

— Задержали, — машинально поправила Алла. — Иван Тимофеевич, скажите, вам известно об аварии, в которую некоторое время назад попала Лариса?

— Господи, а кому не известно-то?! Во всяком случае, все, кто с ней близко общался, в курсе.

— Не могли бы вы мне рассказать, а то я как-то пропустила эту историю?

— Ох, точно, была история, ничего не скажешь… Однако в СМИ она почти не освещалась.

— Почему? Мне казалось…

— Да все вам правильно казалось, — махнул рукой продюсер, — только вот никакого цимеса журналистам заполучить не удалось, потому что участники трагедии наотрез отказались общаться и приходить на передачи. А их пытались туда затащить, можете мне поверить!

— Странно!

— И не говорите. Я думаю, родители жертв не видели в этом смысла, ведь виновник аварии погиб и что-то с него получить не представлялось возможным. Только Аресений Чувашин пару раз явился на ТВ.

— Кто такой Арсений Чувашин?

— Партнер Ларочки по последнему сериалу. Так, ничего особенного — неудивительно, что вы о нем не слышали! А вот Петю Абрамова действительно жаль…

— Простите, а он кто — тоже актер?

— Да. Слушайте, Алла…

— Гурьевна.

— Алла Гурьевна, вы что, с другой планеты?

— Это еще почему?

— Ну вы не смотрите телевизор, что ли? Не читаете гламурных журналов?

— Телевизор смотрю — в основном ночью, потому что днем и вечером у меня нет на это времени. А журналов действительно не читаю, так что…

— Ладно, проехали! — снова отмахнулся продюсер. — Петя снялся в нескольких успешных проектах и успел поучаствовать в кассовом телешоу, но тот несчастный случай оборвал его карьеру, так сказать, на взлете — большая потеря!

— Можно поподробнее?

— Мне обо всем известно только со слов Арсения. В театре «Русская антреприза» отмечали премьеру спектакля с участием Ларочки и Пети. Арсений попал туда случайно, пришел с кем-то из артистов, ведь он не принимал участия в представлении. Так вот, еды, как водится, было немного, зато полно алкоголя. В основном крепкого — ну вы понимаете! Все перепились. По окончании вечеринки самые трезвые развозили… короче, остальных. Петя оказался одним из первых.

— То есть он не пил?

— Ну, может, и пригубил бокал шампанского, но я не видел. Он, вообще-то, пил мало, придерживался ЗОЖ.

— Чего придерживался?

Продюсер окинул Аллу многозначительным взглядом.

— Нет, вы точно с другой… Здорового образа жизни, вот что! Вот… А Лара с Арсением — они были… некондиционные! Петя с трудом ее в салон запихал, она все руками размахивала, как будто специально за все выступы цеплялась, и хохотала как ненормальная. Ну пьяненькая, что с нее возьмешь!

— А кому принадлежала машина?

— Ларисе. Незадолго до этого ей новенький внедорожник прямо из салона доставили, белый, как снежок… Всмятку! Но я отвлекся. В общем, сначала Петя решил подбросить до дома Арсения. Это логично, ведь он живет ближе. На каком-то перекрестке машину занесло. Весь вечер шел дождь, и было скользко. А в этот момент по пешеходному переходу, напротив автобусной остановки, дорогу переходили две девчушки-старшеклассницы. Уж не знаю, что они там делали в половине первого ночи, но это другая история, не имеющая отношения к делу.

— Девочки погибли на месте?

— Одна вроде бы да, а другую отвезли в больницу, но она тоже долго не протянула. Ужасная история!

— Да уж, — согласилась Алла. — А Арсений и Лариса, значит, не пострадали?

— Синяками отделались. Просто чудо, ведь машину помяло здорово! Видимо, их спасло то, что они сидели на заднем сиденье. А Петя вот погиб! На Ларочку это происшествие произвело гнетущее впечатление. Она так переживала из-за смерти Пети и тех девочек, что заперлась у себя дома и не хотела видеть даже ближайших друзей — чего уж говорить о журналистах! Из-за всего этого у нее случился гормональный сбой, она начала полнеть, заедала горе пирогами и тортами, расплылась… Честно признаться, когда я ее увидел три месяца спустя после аварии, чуть не рухнул от удивления: передо мной стояла тетка с такими толстыми, круглыми щеками, которые в кадр втиснуть невозможно! О роли и речи быть не могло! Я тогда Ларочке дал телефон своего психоаналитика — отличный специалист, он мне в свое время здорово помог.

— Алла посещала психиатра?

— Без его поддержки она бы из той истории не выплыла!

— Я могу получить его координаты?

— Конечно! Я дам вам его визитку.

— А можно поговорить с этим Арсением, единственным на данный момент живым свидетелем? Как его найти?

Глаза Парахневича широко распахнулись, превратившись в два чайных блюдца.

— Ох, знаете, мне только сейчас пришло в голову! — пробормотал он, полируя ладонью блестящую лысину.

— Что? — насторожилась Алла, не ожидая ничего хорошего.

— Так… выходит, все участники той злополучной аварии плохо кончили!

— Не поняла?

— Вы не сможете поговорить с Арсением, он тоже умер.

— Умер?!

— На него напали, на какой-то стройке. Ограбление. Бандиты взяли часы и бумажник.

— Его убили из-за часов?

— Вы же следователь, — пожал плечами продюсер. — И за меньшее убивают! Наверное, наркоманы…

— Их нашли?

— Честно говоря, не в курсе.

— А у Арсения есть родственники, с которыми я могла бы встретиться?

— Кажется, есть мать. Пожалуй, это все, что мне известно!

— И последний вопрос, Иван Тимофеевич, — сказала Алла, уже поднявшись со стула. — Как вы полагаете, у Ольги Иваковой могли быть причины недолюбливать Ларису из-за роли в вашем новом фильме?

— Недолюбливать? — ухмыльнулся Парахневич. — Да они терпеть друг друга не могли! Только вот если вы намекаете, что Ольга могла иметь отношение к гибели Ларочки, то вы ошибаетесь!

— Почему вы так уверены? — удивилась Алла. — Разве они не боролись за одну и ту же роль?

— Понимаете, Ольга пробовалась после того, как Лара выпала из обоймы, и была утверждена. Но когда Лариса вернулась, Ольге удалось получить другую роль в том же фильме. Она осталась довольна, ведь новая роль лучше соответствует и ее возрасту, и ее амплуа!

— То есть, когда вы все собрались на вечеринке в поместье Бузякиной, все уже были в курсе?

— Само собой. Уверяю вас, у них не осталось разногласий на этой почве! Ну, обычную женскую ревность и зависть никто не отменял, только вот Лара, упокой господи ее душу, завидовала Ольге гораздо сильнее, ведь та и моложе, и, чего уж греха таить, гораздо перспективнее!

Выйдя из отеля, Алла присела на лавочку, положив под мягкое место матерчатую сумку, — пятая точка могла примерзнуть, так как градусник показывал температуру ниже нуля. Вытащив телефон, она набрала номер Гурнова.

* * *

Следственный изолятор «Кресты 2» располагался в поселке Колпино. В отличие от старинного здания из красного кирпича «Кресты 1» в центре Санкт-Петербурга, «Кресты 2» состоят из современных построек. Если взглянуть на изолятор с высоты птичьего полета, можно заметить то, чего не видно с земли: основные здания изолятора построены в форме двух крестов, а дополнительные несколько построек образуют православный крест, соединяющий первые (видимо, архитектор решил, что название должно соответствовать форме).

Неподалеку от изолятора бежала железная дорога, а за ней высились веселенькие кварталы новостроек. Подъезжая к СИЗО, Антон спрашивал себя, делают ли продавцы этих жилых зданий скидку на квартиры из-за неприятного соседства? В «Крестах» хорошая охрана, да и побеги отсюда еще ни разу не случались, и все же…

Сидя в кабинете заместителя начальника, Шеин ожидал прихода Тимофея Самарского. Белкину удалось выяснить, что у Бориса Томина, оказывается, было два партнера, а вовсе не один Кирилл Гордин, умерший, не дожив до суда. О Самарском известно было мало, но характерен один факт: в отличие от Бориса, успевшего свинтить за границу, оба его сотоварища загремели на нары. А ведь, судя по всему, именно Томин играл главную роль в этом «триумвирате»!

Вошедший в кабинет в сопровождении охранника изможденный мужчина не походил на матерого бандита. Да он, собственно, и не являлся таковым, ведь Самарскому вменяли экономические статьи и мошенничество в крупных размерах. Дело тянулось долго, и пребывание в изоляторе не могло не сказаться на внешности сидельца: цветущий пятидесятилетний мужчина превратился в исхудавшего, нервного человека, почти старика. Потирая запястья, Самарский уселся напротив Антона и устремил на него тяжелый, настороженный взгляд. Он понятия не имел, зачем Шеин явился, ведь работников ОБЭП он знал в лицо, а ему уже наверняка сообщили, что нежданный гость — из Следственного комитета.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Антон, пытаясь установить контакт с человеком, еще короткое время назад считавшимся элитой общества. — Жалобы на содержание есть?

— А это имеет значение? — процедил сиделец.

— Так есть или нет?

— Нет. Что могло понадобиться от меня СК? Насколько я понимаю, вы не занимаетесь преступлениями в сфере экономики!

— Правильно понимаете, Тимофей Петрович, — кивнул Шеин и с удовлетворением заметил, что обращение по имени-отчеству, ранее казавшееся таким привычным и естественным и от которого Самарский успел отвыкнуть в изоляторе, произвело благотворное воздействие. — Речь о деле уголовном.

— Я кого-то убил?

— Надеюсь, что нет. Или да?

Вместо ответа Самарский насупился.

— Как вы узнали адрес электронной почты Инны Гординой? — без дальнейших обиняков спросил Антон.

— Ах, вот из-за чего весь сыр-бор! — усмехнулся арестант, заметно расслабившись. — А я уж подумал, грешным делом…

— Так откуда адресок, Тимофей Петрович?

— Да какая разница? Главное, что мне удалось его заполучить, — немало, между прочим, пришлось заплатить, но я не жалею: оно того стоило!

— И все-таки…

— Адвокат помог. Я попросил его, и он как-то там адрес электронной почты выудил — из соцсетей, что ли… Или еще как-то, мне даже не интересно!

— То, что вы написали Инне, правда? Или вам просто хотелось нагадить Ларисе Томиной и, через нее, бывшему партнеру?

— Нагадить?! Да то, что сделал мне Томин, никаким аршином не измеришь! А уж как он поступил с Кириллом…

— Поподробнее, пожалуйста! — перебил Антон. — Что вам сделал Томин? Насколько я понимаю, вы были партнерами.

— Партнерами? Томин решил замутить крупный бизнес по строительству загородной недвижимости, а от нас с Кириллом требовалось вкладывать деньги и не мешать. В принципе, меня это устраивало, ведь я в строительстве ничего не смыслю. Деньги у меня были, и я как раз размышлял, куда бы их вложить. Подумывал о криптовалюте, но в ней я тоже ни черта не разбираюсь. А тут нарисовался Борька Томин со своими предложениями!

— Вы давно знакомы?

— В школе вместе учились, он и тогда хитрющим жуком был. Следовало бы мне об этом вспомнить, а не кидаться в его аферы сломя голову!

— А Гордин тоже с вами?..

— Нет, Кирилла я Борьке подогнал. Жалею теперь, ведь ему Борькины дела жизни стоили, да только что уж… — Самарский махнул рукой и умолк.

— Расскажите, как все было, — попросил Антон. — Я не требую подробностей, ведь я не из ОБЭП, но…

— Зачем вам все это понадобилось? — удивился арестант. — Вы сказали, что пришли из-за уголовного дела, — кто-то грохнул Борьку?

— Нет, не его. Его жену.

— Лариску?! Ее-то за что?

— Вот как раз это мы и пытаемся понять. Под подозрение попала Инна, дочка Гордина.

— Дочку не трогайте, она и так настрадалась! Если бы не Томин, ее жизнь сложилась бы по-другому! Инна — девочка умненькая, всегда такой была — мне бы таких детей…

— Так вы расскажете, что было у вас с Томиным?

— Расскажу. Хорошо, что вы сегодня пришли: явись вы на пару дней позже, меня бы уже перевели!

— Неужели согласились сотрудничать со следствием? Столько времени держались!

— Пришлось!

— Почему?

— Я лучше с самого начала, ладно? Ну не совсем, конечно… Короче, когда выяснилось, что ОБЭП заинтересовался нашими делами, Борька прибежал и сказал, чтобы мы с Кириллом не рыпались: если, дескать, к нам придут с вопросами, чтобы делали вид, что ничего не знаем, и все отрицали. Я согласился, тем более что и в самом деле мало что знал, ведь Борька старался держать нас подальше от дел фирмы. Мы получали свои дивиденды и были вполне довольны. Хотя, думаю, Борька и с отчетностью мухлевал, забирая себе львиную долю, а ведь деньги — в смысле начальный капитал — были мои и Кирилла, у самого Томина ни шиша не было. Так вот, Борька нас предупредил. Я и не собирался ничего предпринимать — не представлял, насколько велик масштаб аферы, которую затеял Томин. А у Кирилла тогда как раз жена заболела, и он повез ее в Израиль. Они пробыли там почти три месяца, и он понятия не имел, чем здесь занимается Борис. А когда вернулся, его под белы рученьки доставили в УБЭП и сунули под нос документы с подписями, моей и его собственной. Там, конечно, еще и подпись Бориса стояла, но я уж потом выяснил, что Томин, оказывается, согласился сотрудничать, поэтому и остался на свободе. А нас, значит, с Кириллом — под замок!

— Томин согласился помогать следствию? — недоверчиво переспросил Антон.

— Теперь-то я понимаю, что это была уловка — ну, чтобы деньги по-тихому за границу перевести и собственный побег подготовить, но тогда Борьке удалось меня убедить, что он сумеет все разрулить. Я, конечно, и сам не ангел — понимал ведь, что в наших делах не все чисто, — но бабло капало, и я не парился… Идиот!

— Хорошо, я понимаю, почему вы с Гординым оказались под следствием, а Томин успел сбежать, но кое-что не укладывается у меня в голове: почему вы оба продолжали молчать, даже когда узнали о его исчезновении?

— Я не знаю, что Борька Кириллу наобещал, — скажу за себя. Во-первых, он уверял, что меня задержали ненадолго, дела в порядке, а все происходящее — либо ошибка, либо происки конкурентов. Кроме того, в разговорах со мной он намекал, что, возможно, все происходящее — дело рук Кирилла. Он говорил, что, вполне вероятно, Кирилл не желал никому зла и не отдавал себе отчета, что поступает неправильно и противозаконно. Борька показал мне бумаги с подписью Гордина, доказывающие, что тот выводил огромные суммы из бизнеса. Томин убедил меня в том, что в связи с тяжелой болезнью жены Кириллу требуются деньги, и он обкрадывает нас. А теперь я считаю, что Борька и ему втюхал такую же лажу про меня, вот он и сидел тихо, надеясь на изворотливость Томина и на то, что он выполнит обещание и вытащит его из СИЗО! А еще мне недавно стало известно, что Борька ОБЭПу сдал нас обоих с потрохами, надеясь выиграть время для того, чтобы обтяпать свои дела и улепетнуть до того, как эти парни очухаются и поймут, что их надули! Томин обладает удивительным талантом к убеждению — прям Мавроди! Кирилл боялся, что жена умрет, оставшись без помощи, а дочка в детдом попадет, так Борька ему наплел, что обо всем-де позаботится, жену вылечит, дочку к себе возьмет. У Кирилла выхода не было, и он понадеялся на Томина.

— И что было дальше?

— А ничего. Ни черта он не сделал, чтобы Инкиной матери помочь, даже в хоспис ее не определил. Дал пятьдесят тысяч и сказал, чтобы они ни в чем себе не отказывали. А деньги со счетов Кирилла он как-то умудрился перекачать на другие, о которых ОБЭПу не было известно.

— Похоже, кто-то из наших коллег нечист на руку! — пробормотал Шеин.

— Вот и я думаю, что без ваших тут не обошлось: иначе как Томину каждый раз удавалось быть на два шага впереди следаков? Короче, жена Кирилла отдала богу душу. В больницу ее забирать отказывались — пусть дома, дескать, помирает. И плевать, что в доме шестнадцатилетняя девчонка, а денег — шаром покати!

— Но Томин с Ларисой все-таки забрали к себе Инну, верно?

— Или это Инна их к себе забрала, — невесело усмехнулся Самарский. — Особняк-то томинский знаете кому принадлежал?

— Неужто Гордину?

— Кира почти всю сумму за него успел выплатить к тому времени, как у супруги рак обнаружился. Тогда стало ясно, что не до особняка теперь — надо ее спасать. Продать такую махину быстро нечего было и думать, и тогда Борька подкинул Гордину «живых» бабок, но, само собой, это были копейки по сравнению с реальной стоимостью земли и дома! После возвращения Гординых из Израиля он обманом заставил Кирилла переписать на себя все имущество. Он убедил его, что в противном случае все заграбастает ОБЭП и его семья останется с носом! Так и вышло, только вот все заграбастал себе Борька. Инна, доверчивая душа, думала, что Томин особняк-то выкупил, а он ни копейки не заплатил! Ну куда ж ей во всем этом разобраться, если даже ее отец запутался?!

— Почему Гордин не перевел деньги и имущество на жену или дочь?

— Жена уже лежачая была, а дочка — несовершеннолетняя. Необходимо было, чтобы кто-то взял на себя заботу о них, вот Кирилл и решил, что Борька подойдет. Наверное, он полагал, что это я во всем виноват, а я на него грешил! Сидели мы в разных местах, не общались, а Томин, как челнок, бегал между нами и вешал на уши лапшу. Он развил бурную деятельность: нанял нам адвокатов, и они, в один голос с ним, напевали, что все будет хорошо, что у ОБЭПа нет доказательств и что им придется нас отпустить, потому что криминальных концов они не найдут. Кирилл умер в СИЗО, так и не дождавшись обещанной помощи. Я об этом узнал только недавно.

— А почему же вы молчали, ничего не рассказывали Инне о ее отце?

— Да потому, что у нас с Борькой был договор: я сажусь, а он в это время управляет нашими делами и заботится о моей семье. Развел он меня, как и Кирилла!

— И тут слова не сдержал?

— Естественно, нет! Жена моя осталась одна с тремя детьми, без денег и считай что без жилья: их выселили в однушку покойной тещи, а нашу квартиру арестовали. Следак ее чуть ли не каждый день к себе гонял, у Ольги на нервной почве инсульт случился — в сорок лет, представляете себе?! Хорошо, сестра детей к себе забрала, а то они в приюте бы оказались. Борька укатил за границу с бабками, а мы с Кириллом не только остались голыми, так еще и на нары загремели!

— А вы, значит, обиделись на бывшего партнера и решили рассказать его дочери правду о Борисе? Но почему сейчас, почему не тогда, когда узнали о его побеге?

— Да по глупости. Надеялся, что у Томина совесть проснется. Думал, может, оказавшись в безопасности, он и о нас не забудет. И он все-таки пару раз подкидывал деньжат моей сестре — на лечение Ольги, ведь сестра на пенсии, денег у нее мало. Для ее бюджета даже эти крохи имели значение: вы представляете, каково это — человека после инсульта на ноги поднимать?! Я боялся, что, стоит мне открыть рот, как денежные вливания прекратятся, а ОБЭПу плевать на мою жену и детей, не будут же они их за свой счет содержать! Но потом я узнал, что Борька дал показания против нас с Кириллом. Он отлично понимал, что это не избавит его от преследования властей, но купил себе время, в течение которого сумел подготовить пути к отступлению.

— И все-таки я не понимаю, почему вы раньше не согласились сотрудничать со следствием? Почему не поставили Инну в известность о том, что на самом деле произошло между вами, Гординым и Томиным?

— Адвокат, нанятый Борькой, постарался! Он говорил, что мне лучше придерживаться первоначальной стратегии и открещиваться от всего, не признавая своей вины. Он уверял, что таким образом ОБЭПу не удастся довести дело до суда. Им и не удается пока, только вот в моей жизни от этого ничего не меняется: я как сидел в СИЗО, так и сижу, моя семья бедствует… Уж лучше бы, честное слово, суд состоялся и я, по крайней мере, точно знал, какой срок меня ожидает! А еще мне не верилось в то, что ОБЭП смягчится, получив мои показания. О Борькиных счетах в офшорах мне ничего не известно. То есть я знаю, что какой-то британский адвокат помогал ему переводить деньги на остров Мэн, где отечественные олигархи любят прятать бабки, но это все, о чем я мог рассказать!

— Допустим, — вздохнул Антон, чувствуя, что окончательно запутывается. Имеет ли все это хоть какое-то отношение к убийству Ларисы Бузякиной? Ну да, ее муж — настоящая сволочь, но ведь не он же ее с балкона сбросил! Слова Самарского подтверждали версию, в которую Шеину верить не хотелось, — что Инна Гордина убила актрису из чувства мести, узнав правду от бывшего партнера отца.

— Допустим, я вам верю, — повторил Антон. — Но тогда почему вы заговорили сейчас? Почему написали Инне и согласились пойти на сделку с правосудием? Вы же только что привели кучу доводов и причин, по которым не сделали этого раньше!

— Я случайно выяснил, как умер Гордин.

— В смысле? — навострился Антон. — Я видел свидетельство о смерти: там написано, что у Гордина случилось прободение язвы. В тюремной больнице его спасти не смогли.

— Ерунда это все! — злобно сверкая глубоко запавшими темными глазами, перебил опера сиделец. — Гордина отравили, и сделано это было по приказу Томина!

— Откуда дровишки?

— Новый следак рассказал. Вы в курсе, что дело против Томина возобновили?

Антон покачал головой.

— Оно лежало под сукном, так как главный фигурант находится за пределами досягаемости. Я уж думал, что все так и останется, а я сгнию тут заживо. А недавно пришел новый следователь, молодой да борзый. Он раскрыл мне все карты, сказал, что предыдущего следака подозревают в сговоре с Томиным, потому-то он и тянул резину и не задерживал Борьку, позволяя ему завершить свои дела.

— Как фамилия нового следователя?

— Лученок.

Антон на всякий случай сделал пометку в блокноте.

— Значит, этот самый Лученок и рассказал вам о настоящих причинах смерти вашего бывшего партнера? — уточнил он.

Самарский кивнул.

— Откуда Лученок знает, что приказ об отравлении Гордина отдал Томин?

— Я же говорю — следак молодой и борзый, он сразу начал носом землю рыть. Раскопал отчет патологоанатома о вскрытии Кирилла, опросил охранников в его блоке. Выяснилось, что один из них уволился без объяснения причин сразу после того, как Гордин помер. Следак того перца нашел, прижал к стенке, тот и раскололся. Короче, Лученок пришел ко мне и сказал, что я — следующий. То, что Томин до сих пор до меня не добрался, случайность. Кирилл умер потому, что согласился дать показания против Борьки. Он надеялся, что много ему не дадут и он сможет вернуться к дочке.

— А как Томин об этом узнал?

— Скорее всего, рассказал адвокат, которого он нанял для Кирилла. Лученок сказал, что незадолго до смерти Гордин отказался от услуг этого адвоката, и он, очевидно, сообразил, куда ветер дует. Доложил хозяину, а тот, в свою очередь… Короче, позаботился, чтобы Кирилл не заговорил. Он знал больше, чем я: в отличие от меня, Гордин предпочитал вникать во все дела, и Борьке крайне сложно было его обходить. Только в последнее время, когда жена слегла, он отстранился от фирмы, и Томин получил возможность обтяпать аферу беспрепятственно.

— Вы полагаете, Гордин не знал?

— Да знал, конечно. Но он не мог подумать, что Томин решит нас подставить! Кирилл считал, что все как-нибудь рассосется. Оно бы и рассосалось, если бы Борька не решил нас кинуть! Разобрались бы мы с этими участками, расплатились бы с клиентами… ну переиграли бы немного, потеряли бы чуток денег, но за решетку бы не попали! Но теперь, раз уж все так обернулось, я сделаю все, чтобы ОБЭП дотянулся до него. Даже через океан! Сколько веревочке ни виться… Лученок обещал перевести меня в другое место до суда, там Борька меня не достанет! Он сказал, что я давно сижу и это зачтется в срок, а еще — что много мне не дадут, если я расскажу все, что мне известно.

— Как думаете, Тимофей Петрович, могла Инна убить Ларису Бузякину, получив ваше письмо и узнав о роли, которую сыграл в его судьбе ее муж?

— Господи, да за что Лариску-то?! — развел руками Самарский. — Она понятия об этом не имела!

— Но она знала, кому принадлежал особняк, в котором она жила, верно?

— Не уверен, что Борька поставил ее в известность! Скорее всего, навешал ей лапшу про то, что выкупил особнячок.

— Но Инна могла думать иначе, — возразил Антон. — Она жила в доме в качестве приживалки и все это время считала, что Томины приютили ее из милости, из хорошего отношения к ней и ее отцу. Ваше письмо развеяло благостные иллюзии, и Инна, не имея возможности разобраться с Борисом, отправилась разбираться с Ларисой. Как вам такой расклад?

— Да нет, я знаю Инну — она не такая! — воскликнул Самарский, подавшись вперед. Антон инстинктивно отпрянул, но арестант даже этого не заметил, так старался донести до собеседника свою точку зрения.

— Инна — добрая девочка, — продолжал он, — она не могла, даже в припадке ярости, убить человека! Да какой там припадок — она всегда была спокойной и дружелюбной! Самое большее, на что она способна, это потребовать у Ларисы объяснений. Нет, ни за что не поверю, что Инна могла ей навредить!

Антон придерживался той же точки зрения. Инна Гордина походила скорее на жертву (каковой определенно и являлась благодаря Томину), нежели на убийцу. Правда, никто не может исключить случайности: она не отрицала, что была на балконе и пыталась поговорить с Ларисой, даже боролась с ней, в результате чего потеряла пуговицу с кармана кардигана. Кардиган нашли при обыске в платяном шкафу Гординой, и одна пуговица на нем отсутствовала. Бузякина носила высоченные шпильки, а на балконе было скользко — вполне вероятно, она поскользнулась и упала. Инна испугалась и сбежала с места происшествия… Но не преступления! Самое большее, что можно ей предъявить — причинение смерти по неосторожности. И все-таки свидетельство Самарского не может приниматься во внимание. Зато показания горничной — наоборот, имеют ключевое значение. И они топят Инну Гордину, что бы там ни говорил Самарский… Которому и самому предстоит еще через многое пройти!

* * *

Следователем по делу об аварии, в которой погиб молодой актер, оказался нагловатый мужчина за сорок, небрежно одетый, но, очевидно, любящий дорогие аксессуары: когда он пожимал протянутую Аллой руку, на его тощем волосатом запястье тускло сверкнули золотые часы. У Аллы была подруга, чьим хобби являлся ремонт часов: нравилось ей разбирать циферблаты, выпрямлять погнувшиеся стрелки, полировать стекла и смазывать «уставшие» механизмы. Состоятельные друзья, зная об этом необычном хобби, частенько доверяли Оксане часы, которые боялись оставлять в часовых мастерских. Благодаря ей Алла познакомилась с большинством дорогих швейцарских марок: «Брекет», «Омега», «Гарри Уинстон», «Своч». Следователь Ларионов был гордым обладателем экземпляра «Жаке-Дро» с корпусом из красного золота, циферблатом из сапфирового стекла и часовой шкалой из белого золота (Алла узнала дизайн, так как сравнительно недавно Оксана показала ей такие же часы, с удовольствием рассказывая об их преимуществах. Правда, Оксана мало интересовалась материалом, из которого они сделаны, — гораздо больше ее привлекали такие характеристики, как точность, прочность и так далее). Однако Алла вспомнила и еще кое-что: часики стоили что-то около двух миллионов! Интересно, откуда у простого следака такая дорогущая штучка? Можно предположить, что ему, как некоторым членам правительства, преподнесла стильный подарок жена, но что-то мешало Алле всерьез в это поверить.

— Не понимаю, почему вас заинтересовало это давнее дело! — развел руками Ларионов. — Там все было ясно, говорить не о чем!

— Ну не такое уж оно и давнее, Анатолий Адамович, — возразила Алла. — Всего несколько месяцев прошло! И не забывайте, что в той аварии погибли люди.

— И виновник ДТП, — кивнул следователь. — Ему, можно сказать, повезло: если бы он остался жив, впаяли бы ему по полной, а так… Можно сказать, дешево отделался!

Несмотря на годы работы в органах следствия, Алла так и не научилась цинизму, распространенному среди коллег, поэтому шутки следователя в отношении погибшего человека показались ей несколько нездоровыми. Однако она не собиралась пенять ему за это: в конце концов, ей требуется информация, и делать врага из человека, от которого тебе что-то нужно, по меньшей мере неразумно!

— Он сбил двух молоденьких девчонок, потому что перебрал бухла на вечеринке, — продолжал Ларионов. — Разбирать там было нечего: две жертвы, убийца мертв — вот и весь сказ!

— Вы допрашивали пассажиров?

— Конечно. Они были еще пьянее, чем водитель, и мало что могли рассказать: во время столкновения оба спали и проснулись от удара. Удивительно, что они почти не пострадали, ведь ломануло их мощно!

— Другого автомобиля на дороге не было?

— Был автомобиль, но водитель скрылся с места ДТП.

— Вы увидели другую машину на видеокамерах?

— Не нашли ни одной, — покачал головой следователь. — По тормозному пути определили, что был другой автомобиль, и, видимо, Абрамов уходил от столкновения, потому и врезался в столб.

— Вы нашли второго водителя?

— Нет. В сущности, этого не требовалось, ведь его вины в аварии не было! Абрамов был пьян, вел машину неровно и не следил за дорогой. Девчонкам не повезло оказаться не в том месте и не в то время!

— Что они делали там так поздно? — поинтересовалась Алла. — Вдвоем, на безлюдной дороге, где даже камер нет?

— Возвращались с тренировки.

— С тренировки?

— Родители рассказали, что они были членами юношеской команды по синхронному плаванию. Вроде бы подавали олимпийские надежды… Да кто ж теперь разберет!

— Но…

— Девочек развозил автобус, если тренировка заканчивалась поздно. Но в тот вечер транспорт сломался, не доехав до места. Потерпевшие могли подождать приезда эвакуатора, но решили добираться своим ходом. Вот так все и вышло.

— Анатолий Адамович, я бы хотела посмотреть дело.

— Зачем? Все же очевидно!

— Так когда я могу это сделать?

* * *

Машина, перегородившая Мономаху въезд на стоянку больницы, принадлежала Муратову. Его громадного черного монстра невозможно спутать ни с каким другим! Если правдой является то, что размером авто мужчина компенсирует отсутствие уверенности в себе, то к главному это не относилось: он был и самоуверен до крайности, и обожал громоздкие предметы — антикварную мебель из натурального дерева, массивные перстни и огромные тачки. Мономах не торопился выходить, дожидаясь, пока это сделает Муратов. С тех пор, как в больнице работала комиссия из Комитета по здравоохранению, Мономах постоянно чувствовал полный ненависти взгляд, устремленный ему в спину. Этот взгляд принадлежал Муратову, и он преследовал его даже в те моменты, когда главный находится вне пределов видимости.

Наконец Муратов решил выйти из машины. Тогда и Мономах распахнул дверцу, вылезая наружу: разговаривать с начальником из недр собственного транспортного средства — большое искушение, но Мономах решил, что не стоит перегибать палку. Лицо Муратова, и без того обыкновенно красное, пылало.

— Ну что, добился своего? — процедил он сквозь плотно сжатые зубы.

— Доброе утро, — вместо ответа поздоровался Мономах, чем едва не вызвал у главного апоплексический удар. И добавил: — Чего я добился, можно узнать?

Главврач открыл рот, словно бы намереваясь едко ответить, но закрыл его, так и не вымолвив ни слова. Желваки на его широкой физиономии ходили ходуном, и слюна собиралась в уголках рта, тонущего в складках жира, а потому напоминавшего тонкую ниточку.

— Я вернусь! — выдавил из себя, наконец, Муратов. — А вот ты… Ты вылетишь отсюда, и никакие высокие покровители не сумеют тебя спасти!

С этими словами он развернулся, едва не сев на шпагат на обледенелом асфальте, восстановил равновесие и, подойдя к своему черному чудовищу, плюхнулся на сиденье. Хлопнула дверца, и Муратов, вывернув до отказа руль, сдвинул авто с пути Мономаха. Тот, недоумевая, смотрел главному вслед, пока тот не выехал со стоянки. Подняв голову, он заметил, что охранник на своей вышке, перевесившись через перила, смотрит прямо на него. Захлопнув дверцу, Мономах медленно поехал к своему обычному месту парковки.

В фойе его удивила непривычная суета. Больные двигались как обычно — хаотично и медленно, зато персонал перебегал с места на место, словно под обстрелом, опустив глаза в пол. Что, собственно, происходит?!

Первой, кто встретился ему в отделении, оказалась Татьяна Лагутина, ненавидящая всех и вся медсестра. Татьяна похожа на длинную палку от швабры — такая же тощая и абсолютно без форм, — но при этом она высочайшего мнения о собственной персоне. Ей кажется, что все мужчины ее хотят и не показывают этого лишь потому, что боятся, что их обвинят в преследовании. Тем не менее поклонников у Татьяны хватает, хотя ни один надолго не задерживается — видимо, дрянная натура Лагутиной быстро дает о себе знать и она, как скорпион из притчи, не может с ней совладать, пусть даже это зачастую не идет ей на пользу. Была бы воля Мономаха, он давно избавился бы от медсестры, которая считает уход за больными ниже своего достоинства. К несчастью, ситуация со средним медперсоналом в отделениях критическая, и он не может вот так запросто уволить Лагутину, не найдя ей замены (все-таки иногда, получив животворящий пинок, она выполняет кое-какие из своих должностных обязанностей). Сейчас, едва не столкнувшись с начальником, Татьяна устремила на него свой рыбий, до невероятности невыразительный взгляд и выпалила, даже не соизволив поздороваться или обратиться к Мономаху по имени-отчеству:

— Слышали новость?

— Новость? — переспросил он.

— Муратова сняли!

Взгляд Татьяны сверкал торжеством, и Мономах не мог понять, отчего: за время работы здесь — а это без малого лет семь — она вряд ли сталкивалась лицом к лицу с главным более двух-трех раз! Видимо, констатировал он про себя, причина Татьяниного восторга в том, что она стала первой, кто сообщил ему свежую сплетню. Ей все равно, что и с кем произошло, — главное, чтобы именно она стала источником новостей: это делало ее более значительной и интересной, ведь ни красотой, ни приятностью в общении медсестра похвастаться не могла! Однако Мономах не собирался доставлять ей удовольствие расспросами. Он сделал вид, что его это совершенно не волнует, и, обойдя Лагутину, словно она была всего лишь кочкой на его пути, проследовал в свой кабинет. Если бы Мономах обернулся, то увидел бы, какое разочарование написано на лице Татьяны, и получил массу удовольствия.

Войдя к себе, он машинально вытащил из шкафа белый халат, надел и, не застегивая, опустился в кресло перед компьютером. Неужели правда?! Может ли случиться, что ненавистный Муратов и в самом деле исчезнет с радаров? Что его не будет ни в больнице, ни даже вблизи нее? Что он не сможет вставлять палки в колеса, строчить кляузы и доносы, настраивать персонал против Мономаха? Перестанет засылать к нему в отделение своих людей, чтобы они шпионили и сообщали о малейшем промахе, который Муратов мог бы впоследствии использовать против него?

С тех самых пор, как Муратов вступил в должность, Мономах каждый день приходил на работу, как на войну. В операционной он отвлекался от «боевых действий», но, переступая ее порог, вновь оказывался «на фронте». С чего началось противостояние, он и сам не помнил, просто в какой-то момент он спинным мозгом почувствовал, что главный — его самый страшный враг в больнице. Может, виной тому пациенты, которые косяками записывались в ТОН на плановые операции, и очередь растягивалась на месяцы, в то время как отделение душевного друга Муратова, Тактарова, пустовало. Или в том, что спонсоры, прошедшие через умелые руки с любовью набранного Мономахом персонала, с удовольствием жертвовали деньги именно ТОНу, а не отделению травматологии и ортопедии, которым заведовал Тактаров. Мономах был честен с собой и не снимал с себя некоторой ответственности за более чем натянутые отношения с главврачом: он знал себе цену, огрызался в ответ на откровенное хамство и не стыдился напоминать о собственных заслугах, коих было немало, заставляя Муратова буквально на стенку лезть от ярости. Но больше всего Муратова бесил тот факт, что Мономах, несмотря на удаленность от светлейшей персоны начальства, был в курсе его махинаций с бюджетными и «донорскими» деньгами. Он не раз указывал Муратову на то, что его не устраивает «перераспределение» средств, заключавшееся в перекачивании финансов со счетов больницы в отделения Тактарова и прочих прихвостней главного или прямиком ему в карман, а потому с самого начала стал бельмом на его глазу. И вот, кажется, все кончилось! Неизвестно, кто придет на смену старому главному, ведь это может оказаться кто-то еще хуже, жаднее и наглее, но никто не сумеет испортить Мономаху тех нескольких моментов наслаждения безвластием, которые непременно наступят в период между двумя главными!

И в эту самую минуту Мономах решился сделать то, на что не осмеливался раньше. Включив компьютер, он нашел в истории болезни Калерии Куликовой телефон и, вытащив сотовый, набрал номер.

* * *

Чем больше информации о Ларисе Бузякиной и ее беглом муже появлялось в деле, тем больше Алла приходила к выводу, что оно сложнее, чем выглядело вначале. Набралось столько фактов, что хватило бы на несколько дел, но они так и не приблизили к пониманию, как же все-таки погибла актриса. А главное, почему. По этой причине Алла решила снова собрать коллег, чтобы подвести промежуточные итоги и определиться с дальнейшими действиями. Требовалось отсеять все лишнее, оставив необходимое, — они не могут позволить себе распылять усилия и человеческие ресурсы!

Алла начала с того, что выслушала рассказ Антона Шеина о его визите в «Кресты». Затем она рассказала о своей беседе с продюсером Парахневичем и следователем Ларионовым. Выслушав ее, Шеин задал вопрос:

— Алла Гурьевна, вы считаете, что давняя авария имеет отношение к тому, что случилось с Бузякиной?

— Пока не знаю, — честно ответила Алла. — Но авария, возможно, объясняет состояние Ларисы, из-за которого она настолько сильно поправилась, что едва не потеряла долгожданную роль в многообещающем проекте.

— А какое, простите, это имеет значение?

— И на это у меня нет ответа, — призналась Алла. — Но я пришла к выводу, что нам необходимы другие подозреваемые. На каком основании мы ухватились за Гордину и не попытались узнать, кто еще мог желать Ларисе зла?

— На основании показаний ее дочери и горничной, — счел нужным ответить на риторический вопрос Белкин.

— Верно. Но не стоит забывать, что Дарья заинтересована в том, чтобы Инна исчезла из поля ее зрения, — особенно если выяснится, что ей известно, как именно ее отцу достался особняк и деньги покойного партнера.

— Мы этого не знаем! — заметил Дамир.

— Значит, должны узнать!

— А как же горничная? — напомнил Белкин. — Она ведь утверждает, что…

— Горничная — человек зависимый, — перебил Антон. — Ее могли заставить дать нужные показания.

— У Ольги Иваковой мог быть мотив, — напомнил Ахметов. — Она ведь роль потеряла — почему мы до сих пор с ней не поговорили?

— Ошибаетесь, Дамир, поговорили, — возразила Алла. — После визита к Парахневичу я поехала в Театр музыкальной комедии, в труппе которого числится Ивакова, и имела с ней интересный разговор. Она призналась, что чувствовала ревность в отношении Бузякиной и обижалась на нее и на Парахневича из-за того, что ее так легко отодвинули, как только на горизонте вновь возникла постройневшая Лариса. Однако, получив другую роль, Ольга успокоилась и решила, что ей больше не имеет смысла точить зуб на Бузякину. У двух актрис не осталось причин для разногласий, и Лариса даже пригласила Ольгу на вечеринку в поместье в ознаменование окончания войны. Кроме того, в момент гибели Бузякиной Ивакова находилась в туалете: она перепила шампанского и ей пришлось долго «пудрить носик». Вышла она, лишь услышав возбужденные крики гостей, бегущих во двор. Это подтверждает запись с видеокамеры, установленной в одном из коридоров, где расположен тот самый санузел. Так что у Ольги есть алиби, а мотив отсутствует, — подытожила Алла.

— Как насчет дочери? — подал голос Белкин. — Мы сбросили ее со счетов?

— Нет, но пока что у нас нет причин ее подозревать. Она могла лгать, что видела Инну на балконе, из чистой неприязни, даже не зная правды об отношениях Гордина и Томина, но, согласитесь, для убийства собственной матери у нее должен быть очень серьезный мотив!

— Деньги? — спросил Антон. — Все, кто близок к семье, говорят о недовольстве Дарьи своим денежным содержанием: что, если она надеялась прибрать к рукам наследство? Томин ведь оформил часть имущества на жену, я прав?

— Правы, — кивнула Алла. — Но, похоже, помимо особняка, у Ларисы не осталось ничего!

— Это так, — подтвердил Белкин. — Бузякина продала почти всю недвижимость.

— Это Томин ей приказал, не иначе! — предположил Шеин. — А куда же делись бабки от продажи?

— Неясно. На банковский счет Ларисы ежемесячно поступали деньги от неизвестного лица.

— Вероятно, «неизвестное лицо» — печально известный Томин? — догадалась Алла.

— Доказать этого мы не можем. Но я порылся в бумагах на дом и участок Томиных и выяснил, что они заложены!

— Надо узнать, не было ли у Бузякиной иных источников дохода, о которых может быть известно Дарье, — сказала Алла. — С другой стороны, она могла не догадываться о том, что их финансовые дела обстоят не блестяще.

— Есть еще одна интересность, о которой я не успел вам доложить, Алла Гурьевна: каждый месяц Лариса снимала со счета одну и ту же сумму — двести пятьдесят тысяч!

— Ого! И как долго это продолжалось?

— Где-то полгода. Но в последний месяц она почему-то этого не сделала.

— Я бы сказал, здесь попахивает шантажом! — пробормотал Ахметов.

— Но почему он вдруг закончился? — поинтересовался Шеин. — Шантажисты просто так не снимают с крючка своих клиентов!

— Может, Лариса сообщила Томину и тот воспользовался своими каналами?

— Но кто и почему мог шантажировать Бузякину? — спросила Алла. — Можно попробовать копнуть в этом направлении!

— По-моему, это не имеет смысла, — ответил Антон. — В таком случае избавляются от шантажиста, а не от его жертвы: зачем Ларису-то убивать?!

— А как насчет юриста Томина? — поинтересовался вдруг Дамир. — Инна утверждает, что он был любовником Бузякиной, — мы собираемся это доказывать?

— Зачем? — удивился Шеин. — Какое это имеет отношение к ее смерти? Или ты думаешь, что Томин, узнав об адюльтере, решил отомстить неверной супружнице?

— А как насчет дочери? — не сдавался Ахметов. — Вдруг она прознала про измену матери и отомстила за поруганную честь папаши?

— Где доказательства? — покачала головой Алла. — Я согласна, что мы мало внимания уделили Дарье Томиной, — необходимо срочно это исправлять! Я еще раз переговорю с горничной и попытаюсь надавить на нее: вдруг она насочиняла все про Инну. И еще, Александр, мне необходимо заполучить снимки, сделанные сотрудниками ГИБДД на месте аварии, в которую попала Бузякина!

— Опять эта авария! — развел руками Шеин. — Почему вы считаете, что она так важна?

— Возможно, я не заинтересовалась бы, если бы следователь по тому делу, некий Ларионов, не показался мне таким мутным типом. Следствие прекращено в связи с гибелью виновника ДТП, и Ларионов не смог ответить на большинство моих вопросов — такое впечатление, что он торопился поскорее закрыть дело и передать его в архив. Я заставила показать мне материалы, и Ларионов нехотя вынужден был это сделать, однако в деле отсутствуют важнейшие документы!

— Фотографии с места происшествия?

— Точно! Есть только схема аварии.

— А чем это объясняет Ларионов? — спросил Шеин.

— Тем, что в архиве работают нерадивые сотрудники, разумеется!

— А как насчет показаний свидетелей и отчета патологоанатома?

— Свидетелей не было, а отчет патологоанатома не вызывает подозрений.

— Странно!

— Очень странно! Поэтому я намерена поговорить с участниками аварии.

— Так всего один же остался в живых, я правильно понимаю? — встрял Белкин.

— Неправильно, Александр, — вздохнула Алла. — В живых не осталось никого.

— Но как же тот, другой артист, который вместе с Ларисой…

— Арсений Чувшин. Я не успела вам рассказать: дело в том, что он тоже погиб. Не в аварии — похоже, он стал жертвой ограбления со смертельным исходом.

— Вот это да! — воскликнул молодой опер. — Прямо рок какой-то! Выходит, несмотря на то, что в самой аварии погибли только три человека, они утянули за собой и остальных?

— Не надо искать мистику там, где ее нет! — поморщился Дамир. — Это всего лишь цепь совпадений, и ей наверняка есть разумное объяснение!

— И нам необходимо его найти, — подытожила Алла. — Дамир, возьмите на себя мать Чувашина и следователя по его делу. Надо выяснить обстоятельства нападения.

— Погодите, Алла Гурьевна, я правильно понимаю, что вы подозреваете, что между аварией и гибелью Бузякиной и этого… Чувашина существует связь? — перебил Шеин.

— Трудно сказать, — покачала головой Алла. — Но других зацепок у нас нет.

— А что с Гординой?

— Пусть посидит — в конце концов, она нам лгала, отрицая, что общалась с Ларисой незадолго до ее гибели! Пока что она — наша единственная реальная подозреваемая. Если вы отыщете мне кого-то еще, тогда и поглядим! Антон, а вас я хочу попросить поговорить с психиатром Бузякиной: думаю, она многое ему рассказывала.

— Скорее всего, — криво усмехнулся Шеин, — только вряд ли он станет со мной откровенничать: эти мозгоправы постоянно ссылаются на врачебную тайну!

— Может, вам повезет, ведь Лариса мертва, а вас интересуют вещи, не связанные с ее диагнозом, — предположила Алла. — Признания психиатра не смогут ей навредить!

— Ну да, это вы ему скажите… — процедил Антон.

— Я очень на вас надеюсь, — улыбнулась Алла. — А вы, Александр, займитесь-ка еще раз записями с камер: теперь, когда мы узнали так много о жильцах и гостях, что-нибудь может приобрести иной смысл и дать нам ниточку! А еще, — предваряя возражения молодого человека, — покопайтесь в социальных сетях Бузякиной и бывшего юриста Томина, Искомова: надо прояснить ситуацию с наличием или отсутствием у них любовной интрижки! Если посчитаете необходимым покинуть «логово» и выйти в свет для беседы с кем-нибудь, я возражать не стану. Итак, коллеги, время пошло!

* * *

Мономах постучал в кабинет Муратова. Ах нет, уже не Муратова, вот ведь какая штука, и вошел, услышав отрывистое «Войдите!». Нелидова сидела не во главе стола, где положено находиться главному врачу больницы, а на одном из стульев сбоку и что-то строчила в своем ноутбуке — наверное, отчет о проделанной работе. Мономах заметил, что выглядит она немного иначе: пучок на затылке уже не такой тугой, и несколько светлых прядок выбиваются из прически, мило обрамляя лицо, делая его менее строгим и более молодым; воротник блузки больше не подпирает подбородок, а расстегнут на пару пуговок, открывая взору стройную шею и тускло блестящий на тонкой цепочке из белого золота кулон в форме кленового листка. В остальном, впрочем, зам главы ревизионной комиссии выглядела как обычно — юбка до колена, туфли-лодочки на низком каблуке и минимум макияжа на гладком, не слишком выразительном, но приятном лице. При виде Мономаха это лицо осветилось улыбкой — приветливой и в то же время немного дежурной.

— Ну, Владимир Всеволодович, мы можем расслабиться! — произнесла Нелидова, поднимаясь. Роста она была невысокого, чуть пониже Мономаха. — Теперь вам дожидаться нового руководителя!

— Если не секрет, как вам это удалось? — поинтересовался он, присаживаясь на предложенный стул напротив.

— Что удалось?

— Не делайте вид, что не понимаете: как вам удалось убрать Муратова, ведь у него высокие покровители?

— Знаете, Владимир Всеволодович, — тоже опускаясь на стул, ответила ровным голосом Нелидова, — на любого покровителя найдется… ну кто-то еще, понимаете? Но в случае вашего бывшего главврача, он сам себе навредил. Я не ожидала, что он так подставится!

— Что вы имеете в виду?

— Муратов предложил главе комиссии взятку, представляете?

— Не может быть!

— Видимо, у него сдали нервы и он не нашел ничего лучшего. А может, тот самый покровитель, о котором вы упомянули, решил, что ему дешевле отказаться от своего ставленника, чем продолжать его покрывать: в конце концов, никто не ожидал, что дело зайдет так далеко! Но даже если бы не история с взяткой, у него все равно были бы большие проблемы, ведь за время работы нам удалось накопать массу разнообразных нарушений.

— И что теперь будет? Ну, с Муратовым?

— Пока что он отстранен от должности. Временно. Но мне кажется, вам не стоит беспокоиться: Муратов в эту больницу не вернется!

Они немного помолчали.

— Значит, ваша работа закончена? — нарушил тишину Мономах.

— Слава богу, да, — улыбнулась Нелидова. — В течение недели мы все доделаем, и вы нас больше не увидите!

«Жаль!» — чуть не вырвалось у Мономаха. Он уже привык видеть эту женщину в отделении, привык к ее тихому, но твердому голосу, к приятным манерам и даже к ее деловой хватке. Но вслух он бы этого ни за что не произнес.

— Что ж, спасибо вам, — сказал он вместо того, что так и рвалось с языка.

— За что?

— За то, что взяли на себя труд во всем разобраться.

Нелидова откинулась на спинку стула и устремила на Мономаха внимательный взгляд небольших, но красивых глаз.

— Владимир Всеволодович, вы действительно такой наивный человек или недостаточно мне доверяете? — задала она вопрос, скрестив руки на груди.

— В смысле?

— Вы и впрямь полагаете, что мы ушли бы отсюда, не добыв достаточно материала против Муратова?

Мономах пожал плечами.

— Один коллега сказал мне, что верит во вселенскую справедливость, — ответил он. — Вот и мне хочется верить, что она сыграла свою роль и расставила все по местам!

— Тогда давайте считать, что наша комиссия стала орудием этой самой вашей вселенской справедливости, — тихо рассмеялась Нелидова. — Вы странный человек, Владимир Всеволодович!

— Почему?

— Потому что я легко могу разгадать каждого, с кем общаюсь дольше получаса. К примеру, я уже через пять минут поняла, что из себя представляет Муратов: жадный, желчный и властолюбивый человек, который считает, что все на свете ему подчиняется лишь потому, что он — царь и бог на своем рабочем месте! И так с большинством людей, однако с вами… С вами, Владимир Всеволодович, я каждый раз открываю для себя что-то новое в человеческой натуре! Только мне покажется, что я вас раскусила, как вдруг вы раз — и преподносите сюрприз. Надеюсь, когда-нибудь у меня появится шанс узнать вас поближе.

Она сказала это без намека на заигрывание, но прозвучали ее слова почему-то как обещание.

* * *

Сидя в кабинете, Алла была погружена в изучение материалов, которые удалось собрать по делу. Она не смогла дозвониться до Татьяны Лесиной — телефон был вне зоны действия сети, — а значит, у нее появилось немного свободного времени, чтобы рассортировать бумаги по степени важности и набросать план уже обозначенных и еще только предстоящих следственных действий. Если горничная не снимет трубку до середины дня, придется ехать в особняк. У Аллы не было желания демонстрировать Дарье Томиной свой повышенный интерес к ее горничной, однако поговорить с ней еще раз необходимо.

— Алла Гурьевна, у меня для вас подарок! — Веселый голос Антона Шеина заставил ее оторваться от документов, и она увидела, что опер явился не один, а в сопровождении высокого, стройного мужчины примерно ее возраста. На незнакомце были потертые джинсы и кожаная куртка, слишком прохладная для зимы — возможно, он за рулем. У Аллы неожиданно мелькнула мысль, что на такой худощавой фигуре любой наряд сморится выигрышно — не то что на полных людях, которым приходится прибегать к всевозможным ухищрением, чтобы скрыть лишний жирок.

— Знакомьтесь, — продолжал между тем Шеин, — Дмитрий Негойда, частный детектив!

Вновь прибывший не походил на представителей названной профессии, с которыми Алле приходилось сталкиваться по работе. Она взглянула на него с новым интересом. Волосы каштановые, слишком длинные, на ее вкус, однако такая стрижка ему идет. Узкое лицо, двухдневная небритость. Крупный нос, губы, пожалуй, тонковаты, но рот большой. Самым примечательным в облике Негойды были глаза — немного близко посаженные, что придавало ему некоторое сходство с большой птицей, и удивительно яркого цвета. Подобная синева редко бывает природной, но вряд ли частный детектив носит цветные линзы, уподобляясь представителям шоу-бизнеса. Его левую скулу пересекал длинный шрам, начинавшийся над бровью. Не красавчик в прямом смысле слова, но определенно из тех, к кому женщин притягивает как магнитом.

— Женщина? — подняв бровь, усмехнулся Негойда. — Твой начальник — женщина?

— Вы удивляетесь тому, что женщина может руководить отделом, или сомневаетесь в моей принадлежности к женскому полу? — спросила Алла, скрывая раздражение.

— Только полный идиот засомневался бы в последнем. — Ухмылка частного детектива стала шире. — Просто для меня сюрприз, что Антоном может руководить человек в юбке!

— Одежда имеет для вас такое большое значение?

Негойда демонстративно оглядел свой наряд, не меняя веселого выражение лица: по всему было очевидно, что вопрос Аллы задан не по адресу. Ей бы рассердиться, ведь совершенно незнакомый мужик только что едва не оскорбил ее, но она почему-то не ощущала обиды. Может, дело в том, что все это время детектив разглядывал ее с явным удовольствием — уже чертовски давно мужчина не смотрел на нее такими глазами.

— Так что именно должно меня обрадовать, Антон? — выгнув бровь, вопросила Алла, переводя взгляд на старшего опера. — Новое знакомство или…

— Информация, Алла Гурьевна! — перебил Шеин. — Единственное, что по-настоящему ценно в наш электронный век!

— Да ну?

— Давай, Митька, вываливай!

Негойда пожал плечами и, вальяжно откинувшись на спинку стула, заговорил:

— Пару недель назад ко мне обратился клиент с просьбой выяснить кое-что о Ларисе Бузякиной.

Алла чуть карандаш не выронила: вот это удача!

— А этот ваш клиент, он тоже какая-то знаменитость? — спросила она, надеясь, что ничем не выдала излишней заинтересованности: по всему видать, Негойда — мужик с гонором, и ей не хотелось слишком его поощрять.

— В том-то и дело, что нет! — ухмыльнулся детектив. — Обычный дядька средних лет.

— И что он хотел узнать о Ларисе?

— Ну как обычно — куда ходит, с кем встречается…

— А вас не смутило, что какой-то человек желает навести справки о звезде экрана? Может, он маньяк?

— Да нет, на сталкера не похож — слишком уж он… обыкновенный какой-то, простоватый, понимаете?

— Вы способны распознать сталкера с первого взгляда?

— Митька… то есть Дмитрий работал со мной в убойном отделе, — вмешался Шеин.

Алла не удивилась: большинство частных сыщиков, как правило, в прошлом имели отношение к органам.

— Так вы предоставили требуемую информацию? — задала она вопрос.

— Люди платят — я даю, что они просят. Но потом клиент попросил кое-что, что меня напрягло.

— Что же? — насторожилась Алла.

— Ему зачем-то понадобился план дома Бузякиной и сведения об охране.

— Любопытно! И вы…

— С ума сошли?! Конечно же, я сказал «нет»! Одно дело — узнать, куда Бузякина ходит и с кем встречается, но совсем другое — помогать кому-то подобраться непосредственно «к телу»! Я решил, что мне это все не надо, и послал мужика куда подальше.

— А он что?

— Расплатился.

— И все? Он не пытался надавить, предложить больше денег?

— Нет. По-моему, он понял, что перегнул палку и вызвал у меня подозрения.

Алла задумчиво грызла кончик карандаша. Шеин как завороженный наблюдал за процессом, задаваясь вопросом: она глотает дерево или потом все-таки выплевывает, когда никто не видит? Карандаши в стаканчике для канцелярских принадлежностей имели жалкий вид.

— Как фамилия клиента? — спросила она.

— Он назвался Игорем Исаевым, но, я думаю, соврал.

— Скорее всего, — вынуждена была согласиться Алла. — Когда приходишь с такими заказами, вряд ли пожелаешь, чтобы исполнитель знал о тебе все! Сможете описать?

— Разумеется, — кивнул Негойда. — Могу даже помочь фоторобот составить.

— Этого не требуется: у нас есть видео с камер в доме Бузякиной. Потратите немного времени, чтобы просмотреть записи?

— Времени у меня полно, ведь я сам себе хозяин! — весело тряхнул головой Негойда.

— И еще: у вас сохранились копии материалов, которые вы передали клиенту?

— Естес-стно! У меня все на флешке.

— Скажите, а как клиент объяснил свой повышенный интерес к персоне Ларисы?

— Я ведь не спрашивал, — пожал широкими плечами сыщик. — Честно говоря, я поначалу отнесся к нему несерьезно, как к разовому обращенцу, — ну, знаете, которому нужно чуток информации, да и видно было, что он отнюдь не денежный мешок. Но когда Бузякина погибла и появились слухи, что ее, возможно, убили, я решил, что пора идти к бывшим коллегам.

— Вы правильно поступили, — похвалила Негойду Алла. — Антон, проводите коллегу?..

— Само собой, Алла Гурьевна! — хлопнув приятеля ладонью по спине, отозвался Шеин. — Пошли, Митька, налью тебе… кофейку!

* * *

Когда Мономах звонил из больницы Зое Куликовой, он был готов к тому, что она начнет его оскорблять, грозить казнями египетскими или даже бросит трубку. Однако ничего подобного не произошло. Едва услышав, что он хочет встретиться, Зоя согласилась. Такая покладистость удивила Мономаха.

— Не ходи! — посоветовал Гурнов, узнав о его намерении посетить Куликову. — У этой бабы, как, впрочем, и у ее дочурки, не все дома: что, если она решит плеснуть тебе в лицо кислотой?! Или, скажем, наймет головорезов, чтобы они на тебя напали и отметелили?

— Не преувеличивай степень ее неадекватности, — поморщился Мономах. — Если бы Зоя хотела выкинуть нечто подобное, она бы уже это сделала! Мне кажется, она осознает, что Калерия погибла не по моей вине.

— И поэтому она пыталась навешать на тебя всех собак, да?

— Нет, потому что находилась в состоянии шока и не могла рассуждать здраво.

— Судя по тому, что ты мне о ней рассказывал, она и в нормальном состоянии вряд ли на это способна! Ну объясни мне, что ты хочешь узнать у этой психопатки? Что ее дочка принимала наркотики? Так она вряд ли тебе признается, ведь теперь ей захочется сделать из Калерии святую, чтобы всем рассказывать, как злые люди и несправедливая судьба загубили ее юное талантище в зародыше!

— Если бы все было так, как ты говоришь, — возразил Мономах, — Зоя отказалась бы со мной встречаться, а она согласилась!

— Вот я и говорю: она замышляет какую-то пакость! — тут же парировал Иван. — Если ты так хочешь к ней пойти, хотя бы возьми меня с собой, что ли?

— Зачем?

— Подстрахую…

— Нет, Ваня, ты меня извини, но это не вариант. Как ты себе представляешь, что я заявлюсь к малознакомой женщине в компании… телохранителя?

Патологу идея Мономаха пришлась не по душе, но ему необходимо было выяснить все до конца. Зоя так и не призналась, что Калерия могла находиться в состоянии измененного сознания, она лишь отозвала жалобу, чтобы репутация дочери не пострадала из-за угрозы произвести ее посмертную психиатрическую экспертизу. Теперь же, после данных, полученных от Гурнова, а также после разговора с подругой Калерии Мономах был вооружен достаточно, чтобы заставить Зою признаться. Он и сам не понимал, почему для него это так важно.

— Простите, у меня не прибрано, — сказала Зоя, пропуская гостя в прихожую. Куликовы жили в старинном доме на Петроградской стороне — в одном из тех, где закрытые дворы, железные ворота и симпатичные газоны, по ночам освещаемые садовыми фонарями. Однако дому требовался капитальный ремонт: невооруженным глазом была видна трещина на внешней стороне здания, грозившая, того и гляди, расколоть его надвое. Интересно, народ не боится выходить на балконы, которые в любой момент могут рухнуть?

Квартира, изначально шикарная, с высоченными потолками и чудом сохранившейся оригинальной лепниной, и впрямь находилась в ужасающем состоянии — во всяком случае гостиная, куда его проводила Зоя. По этой комнате, как говорят в народе, словно Мамай прошелся.

— Я искала фотографию, — как будто оправдываясь, сказала Зоя, оглядывая царивший вокруг беспорядок. — На могилу Калерии. Надо поставить, чтобы красивая… — Ее голос сорвался, и она замолчала.

— Не переживайте, — поспешил успокоить хозяйку Мономах. — Мне нужно только кое-что спросить, и я уйду.

— А ведь вы — единственный, кто пришел, — вздохнула Зоя, сгребая с дивана какой-то хлам и приглашая Мономаха присесть. — Из театра никто даже не позвонил, представляете? Как будто моя девочка и не была восходящей звездой. Как будто ее вообще не существовало!

Мономах подозревал, что люди из Мариинки просто не желали общаться лично с Зоей, и все-таки они поступили непорядочно: в конце концов, они могли отдать последнюю дань уважения девушке, которая была их коллегой и которая, возможно, рассталась с жизнью из-за этого самого театра!

— Они позвонят, — пробормотал он, просто чтобы что-то сказать, — невозможно же было оставить слова Зои без ответа.

— Как же! — отмахнулась Зоя. Она сидела рядом с Мономахом, похожая на тощую фламинго, застрявшую посреди африканского болота. Впечатление усиливал жуткий плюшевый спортивный костюм розового цвета с китайскими иероглифами на груди и спине. — Думаете, я не в курсе, как они все ко мне относились? Да они считали меня сумасшедшей, потому что я знала, что моя девочка добьется славы! Ну, скажите, разве плохо, если мать верит в успех своего ребенка?!

— Нет, это… это хорошо, — проговорил Мономах, чувствуя, что совершил ошибку, придя сюда. — Родители обязаны верить в своих детей.

— Вот! — В голосе Куликовой прозвучало торжество, однако она тут же снова обмякла и опустила тощие плечи. Мономах невольно подумал, что то, что давалось дочери с таким трудом, ничего не стоило матери: Зоя была стройной, даже костлявой, и он не сомневался, что для этого ей не требовалось морить себя голодом. Зоя Куликова была из счастливой породы, представителям которой не нужно считать калории, чтобы оставаться в форме. С возрастом такие люди частенько начинают выглядеть старше, чем остальные, — из-за неизбежного впечатления изможденности. Хотя те, кому приходится сдерживать свои пищевые пристрастия и заботиться о подсчете калорий, все равно предпочли бы находиться на месте Зои.

— А вы вот пришли, — вновь заговорила она, устремив на Мономаха испытующий взгляд. — Хотя вроде должны бы быть последним, кто… Зачем вы здесь?

— Поговорить о Калерии.

— Вот не думала, что буду именно с вами о ней разговаривать! Я ведь на вас телегу накатала начальству… Надеюсь, вас не сильно мурыжили? Я ведь заявление-то забрала!

— Моему начальству в данный момент не до меня.

— Хорошо… Так о чем вы хотели поговорить?

— Вы только не обижайтесь, Зоя… — Он вдруг сообразил, что не помнит ее отчества.

— Просто Зоя. Почему я могу обидеться?

— Я разговаривал с Ириной…

— Она тоже не пришла! — перебила с горечью Зоя, качая головой. — И не позвонила, а ведь считалась подругой Калерии!

— Она рассказала мне о проблемах вашей дочери.

— С весом? Мы с этим справились! Она действительно могла получить эту партию!

— Не сомневаюсь. Только я имел в виду проблемы, гм… другого характера. Калерия посещала психиатра?

— Да какая теперь разница! Моя дочь мертва, а вы хотите обвинить ее в…

— Я вовсе не намерен обвинять Калерию, она — жертва, а не преступница!

— А кто же преступница — я, что ли? Из-за того, что заботилась о дочке, о ее будущем?! Вы хоть представляете себе, что значит посвятить жизнь чему-то важному, делать для этого все возможное и невозможное… А потом остаться на обочине, так и не запрыгнув в последний вагон?

Мономах сообразил, что Зоя говорит не о Калерии, а о себе. Это она из кожи вон лезла в свое время, чтобы кем-то стать в мире балета, но у нее ничего не вышло. И тогда Зоя стала пытаться протолкнуть в балетный мир дочь, надеясь, что той удастся то, что не удалось самой Зое. И снова — провал.

— Я не о вас, — сказал Мономах. — Я хочу знать, к какому психиатру вы водили Калерию.

— Многие люди ходят к психиатрам, но это не делает их психами!

— Еще раз повторяю: я не намерен никого ни в чем обвинять, я лишь хочу выяснить, какие препараты принимала Калерия.

— Зачем?

— Чтобы понять, могли ли они спровоцировать… Кстати, как вам удалось добыть поддельные анализы?

— Какие анализы?

— Зоя, я знаю, что Калерия не сдавала анализы в больнице. Судя по всему, наличие в ее крови каких-то препаратов могло вызвать дезориентацию в пространстве и, возможно, галлюцинации, что и привело в конечном счете к трагедии. Если эти препараты ей назначил врач, необходимо выяснить наверняка!

— Господи, но… Калерия не принимала никаких психотропных препаратов, психиатр их не назначал!

— В самом деле? — озадачился Мономах. — А как же тогда он ее лечил?

— Сеансами терапии… Я в этом не разбираюсь, но если бы врач что-то выписал, то все равно в аптеку ходила бы я, и я бы знала!

— Вы хотите сказать, что Калерия не принимала никаких лекарств? Но этого не может быть, ведь вскрытие выявило…

— То самое вскрытие, которое я проводить запретила?

— Его провели до того, как получили ваш отказ.

Зоя немного помолчала, жуя нижнюю губу. Мономах заметил, что губы ее искусаны до крови, словно она пыталась сдерживать беззвучные крики или рыдания.

— Калерия… она принимала только таблетки для улучшения пищеварения.

— Их что, тоже психиатр прописал? Это же не его профиль!

— Во время сеансов он пришел к выводу, что основная проблема Калерии заключается в том, что она, несмотря на жесткую диету, никак не может избавиться от нескольких лишних килограммов. А главное — не может удержать вес. И тогда он предложил направить нас к хорошему диетологу.

— Так это диетолог выписал лекарство?

— Это не лекарство, а вытяжка из… из какого-то тропического растения. Не химия, понимаете?

— Тайские таблетки, что ли?

— Нет, не они — я знаю, что они вредные, и ни за что не позволила бы дочери их употреблять!

— То есть вы точно не знаете, что в них было?

— Ну, инструкции к ним не прилагалось, потому что диетолог сам, кажется, их изобрел. Он на словах сказал, как принимать, чего избегать и так далее.

— А побочные эффекты?

— Их нет.

— Так не бывает!

— Во всяком случае, он… Послушайте, неужели вы думаете, что эти травки могли вызвать у Калерии галлюцинации?

— Марихуана, знаете ли, тоже «травка»! — сердито заметил Мономах. Он не слишком хорошо разбирался в фитотерапии, но точно знал одно: отсутствие в препарате промышленной химии вовсе не гарантирует его безвредности. Наоборот, зачастую бесконтрольное применение всевозможных отваров и сборов может привести к печальным последствиям.

— Нет-нет, это не был наркотик! — замахала руками Зоя. — Диетолог предупредил, как надо принимать таблетки, и они работали! Впервые в жизни Калерии не требовалось насиловать свой организм, и она перестала набирать вес!

— Да, только вот она и есть перестала! Я разговаривал с пациентками в ее палате: она не спускалась к завтраку, обеду или ужину, а полдник, который приносили в палаты, отдавала соседкам.

— Ей не хотелось есть, понимаете? Чудо какое-то, ведь обычно у Калерии был волчий аппетит!

— А вам не приходило в голову, что это свойственно молодому растущему организму? — начал закипать Мономах. Он с трудом заставлял себя сдерживаться, памятуя о том, что пришел к Зое не для того, чтобы читать мораль, и уже тем более не за тем, чтобы с ней ругаться. В конце концов, какой смысл в нотациях теперь, когда девушки нет в живых?

— Диетолог обещал, что у Калерии появится отвращение только к вредной пище, — продолжала Зоя. — Она обожала мучное, сладкое, не могла жить без шоколада — и он сказал, что пока она принимает эти капсулы, ей не захочется ничего такого!

— Если помните, в больнице не подают пироги и плюшки, там только здоровая пища, необходимая для поддержания сил, — буркнул Мономах. — Но Калерия и этого не ела — немудрено, что у нее начались галлюцинации. Кстати, у вас остались эти самые капсулы?

— Зачем вам?

— Надо.

— Я… я могу посмотреть.

Зоя удалилась. Она отсутствовала около пяти минут и, вернувшись, разочаровала его своим ответом:

— Боюсь, Калерия все выпила!

— Там много было?

— Не знаю.

— Вы вместе ходили на прием?

— Да.

— А могла Калерия посетить диетолога без вас?

— Мы везде ходили вместе… Хотя, честно говоря, я… я не знаю…

— Как долго необходимо было принимать лекарство?

— До достижения нужного результата — нам требовалось сбросить всего несколько кило.

— А вы уверены, что ваша дочь не нарушала инструкцию? Диетолог рассказывал вам о побочных эффектах?

— Н-нет, он ничего такого не говорил! Сказал только, что нужно соблюдать дозировку…

— И вы уверены, что Калерия ее соблюдала?

Зоя отвела глаза.

— Понятно, — вздохнул Мономах. — Можете хотя бы дать мне телефон диетолога?

— Что вы собираетесь делать?

— Для начала — пообщаться. Вы хоть понимаете, что ваша дочь, скорее всего, принимала незарегистрированный препарат?

— Диетолог сказал, что у него есть все необходимые сертификаты.

— Вы их видели?

— Честно говоря, я в таких вещах мало что понимаю…

— Я в этом не сомневаюсь! Так вы дадите мне телефон?

* * *

Прежде чем отправляться к психиатру Бузякиной, Антон решил поболтать с бомжами, которых подкармливала Татьяна Лесина, — надо было помочь Сурковой вывести горничную на чистую воду. Без веских на то причин она не расколется, а значит, Инна Гордина так и останется единственной подозреваемой.

Он и сам не понимал, почему для него так важно, чтобы Инна Гордина оказалась на свободе, — наверное, он становится сентиментальным, и, как ни печально, это говорит о приближении старости. Шеин работал опером вот уже двадцать три года и в былые времена относился к таким ситуация философски, однако теперь судьба девушки волновала его сильнее, чем тронула бы раньше. Он чувствовал, что Инна не виновна в гибели Ларисы, хотя и имела все основания ее ненавидеть. Вот папаша ее, как бы там ни было, не мог не понимать, что Томин втянул его и третьего партнера в сомнительные дела, однако дочь за отца не в ответе. И уж тем более ей не место на нарах — в девятнадцать-то лет!

Бомжей долго разыскивать не пришлось: их палаточный городок располагался в подлеске, между элитным поселком, где находилась усадьба Бузякиной, и песчаным карьером, за которым стояли убогие домишки, называемые дачами, окруженные не менее убогими огородами. Они принадлежали тем, кому благосостояние Томиных казалось таким же недосягаемым, как космос для простых смертных, и кто считал копание в земле самым интересным занятием на свете. Антон никогда не понимал, зачем мучиться, окучивая несколько жалких кустиков картофеля все лето, когда можно целыми днями валяться в гамаке на собственном участке, покупая все необходимое на рынке.

Бомжи неплохо устроились: городок назывался палаточным чисто условно — на самом деле домики были сколочены из фанеры и покрыты неизвестно где добытым брезентом. Если бы они жили, скажем, в Бразилии, где круглый год тепло, ничего лучшего и желать было бы нельзя! К несчастью, им приходилось мириться с неприятным по большей части питерским климатом. Интересно, куда эти ребята деваются, когда на улице минус двадцать? В городе есть несколько ночлежек, но отсюда далеко добираться. Кроме того, эти «теплые местечки» обычно переполнены, да и принимают далеко не всех.

— Ищете кого-то, мужчина? — раздался кокетливый голос, и Антон едва не вляпался в собачье дерьмо, когда резко повернулся на звук (бедная псина, по-видимому, страдала несварением желудка, и почти новые ботинки, скорее всего, придется выбросить). Перед ним стояло закутанное в ядовито-зеленый пуховик существо. Поверх пуховика был наверчен в несколько слоев ярко-розовый шерстяной шарф, а голову существа венчала шапка-ушанка из искусственного меха нездорового голубого цвета. О том, что существо — женщина, говорил лишь тембр голоса, да и то не наверняка, поскольку голос существа был низким и прокуренным.

— Да, ищу, — кивнул Антон, делая шаг навстречу незнакомке, определенно обитательнице «гетто».

— Так вы скажите, кто вам нужен, и я его найду, — все так же игриво пообещало существо. — Если, конечно, он здесь.

— Честно говоря, я не вполне уверен, кого именно искать…

— Вы не знаете имени?

Шеин покачал головой. Надо было налаживать контакт, поэтому он спросил:

— А вас как зовут?

— Людмила. А вас?

— Антон. Людмила, вы, случайно, не слышали о… несчастном случае здесь, по соседству?

— Это в бузякинском особняке, что ли? Так кто же не слышал-то — слава богу, телевизор смотрим!

— А у вас и телевизор здесь есть?

— Конечно! От переносного генератора работает, надо только антенну настроить. Так что про то, что Бузякина с балкона сиганула, мы все тут знаем!

— И Татьяну Лесину знаете?

— А что, Танька что-то натворила?

Такая фамильярность говорила о том, что Людмила лично знакома с горничной Ларисы. Значит, Антону повезло напасть на нужного человека!

— Нет, она ни в чем не провинилась, — ответил он, — просто мне необходимо выяснить, кому она выносила еду в день гибели Бузякиной.

— А-а, жрачку с барского стола? — закивала бомжиха. — Как же, приносила. Танька, конечно, все больше брательника своего подкармливает, но иногда и другим достается. Вот, к примеру, в тот день настоящий пир случился: Танька даже бутылку французского шампанского приволокла — видать, у них там его просто залейся было!

— Простите, Людмила, вы сказали, у Таьяны есть брат?

— Ну да, Жорка. Они оба гастарбарить сюда приехали, вдвоем пристроились к Бузякиной…

— А кем устроился Жорка?

— Так водителем, к Томину. Он первым работы лишился: как хозяин укатил за бугор, так Лариса его и рассчитала. Он в Питер подался, поболтался там и вернулся, потому что нету в городе работы.

— А здесь есть?

— А то! Особливо летом: местные и дачники постоянно нанимают разнорабочих из наших. Платят мало, зато с проживанием и кормежкой!

— А сейчас брат Татьяны здесь? — поинтересовался Шеин.

— Я его сегодня не видала, — пожала плечами Людмила. — Он в последнее время сам не свой ходит, переживает.

— Из-за потери работы?

— Да нет, то давно было… Он из-за смерти Ларисы мается, места себе не находит.

— Неужели он был так к ней привязан?

— Да не в том дело! Просто Жорка видел, как все случилось, — на его глазах она сорвалась.

— Лариса, — вкрадчиво сказал Антон, — я дам вам пятьсот рублей, если вы найдете мне этого вашего Жорку и приведете сюда!

— Тыщщу! — возразила Людмила, вперив в него вызывающий взгляд.

— Дам полторы, если справитесь быстро! Позвоните мне по этому номеру в любое время. — И он протянул бомжихе визитку.

* * *

В кабинете Орджоникидзе было уютно, обстановка располагала к тому, чтобы пациент расслабился и доверился доктору. До визита к психиатру Ларисы Антон навел справки и выяснил, что Орджоникидзе на полставки работает в психоневрологическом диспансере и преподает в Санитарно-гигиеническом университете. Он является доктором наук и профессором, то есть личностью авторитетной в своей области — немудрено, что Ларисе порекомендовали именно его.

— Да-да, трагедия, — кивая круглой головой, почти лишенной растительности, говорил Орджоникидзе, отвечая на первый вопрос Шеина о том, слышал ли он о гибели Бузякиной. — Я никак не ожидал, что с Ларисой может такое произойти! С другой стороны, она отказалась продолжать наши сеансы.

— Отказалась? — перебил Антон. — Как давно это произошло?

— Да уж больше месяца, наверное. Лариса позвонила и сказала, что мои услуги ей больше не требуются. Я согласился, потому что счел, что мы достигли серьезного прогресса. Кто бы мог подумать, что она… Но, поверьте, ничто не предвещало такого конца, ничто!

— То есть вы считаете, что Бузякина излечилась?

— Лариса не была больна. Она находилась в депрессии, и в мою задачу входило вывести ее из тяжелой фазы и вернуть к нормальной жизни.

— Скажите, Михаил Георгиевич, стресс был вызван аварией, в которую попала Бузякина?

— Значит, вам известно… Что ж, так и есть: Лариса не смогла оправиться, ведь погибли три человека, одного из которых она близко знала!

— Что Лариса рассказывала вам о том ДТП?

— Вы же понимаете, что я не могу…

— Доктор, давайте не будет заводить набившую оскомину песню о врачебной тайне, ладно? Ваша история никому не может повредить: мертвы не только участники происшествия, но и единственный свидетель!

— Да что вы говорите… — Орджоникидзе выглядел озадаченным. — Знаете, в других обстоятельствах я попросил бы ордер, но, раз так, не стану и расскажу все, что мне известно. Лариса мучительно переживала случившееся, не могла свыкнуться с мыслью, что на ее глазах погибли люди. Девушки были совсем молоденькие, да и парень, виновник аварии, тоже. На этой почве у Ларисы начались проблемы с весом. Для нее это стало представлять реальную угрозу, так как, в отличие от большинства женщин, ей никогда не приходилось бороться с лишними килограммами: Лариса не знала, что значит сидеть на диете!

— Доктор, скажите, неужели стресс может вызвать такие последствия?

— О, молодой человек, и даже гораздо более серьезные! Видите ли, нам, психиатрам, известно лишь процентов пять-десять о деятельности мозга — эта область медицины до сих пор остается одной из самых неизученных. Судя по анализам, у Ларисы произошел гормональный сбой. Он был вызван началом климакса и, в определенной степени, стрессом. На этой почве она испытывала неудержимую тягу к сладкому и мучному — ее мозгу требовались «гормоны счастья», и она получала их, поглощая шоколад и плюшки в невероятных количествах. Как результат — набор веса. Сначала пять лишних кило — не так уж и заметно, но потом — двадцать!

— Ого!

— Вот-вот. Стало скакать давление, началась тахикардия, а ведь до этого случая Лариса была образчиком здоровья, несмотря на возраст, который уже не назовешь молодым!

— Как же она справилась? — поинтересовался Шеин. — Вы порекомендовали ей диетолога?

— Нет, что вы, я только сказал, что он ей необходим, если она хочет похудеть. Я мог лишь помочь Ларисе справиться с тем, что изначально вызвало набор веса, но вот сбросить лишнее — для этого нужен специалист совсем в другой области!

— То есть она нашла диетолога не через вас?

— Нет. Вам лучше поспрашивать ее коллег: наверняка кто-то из них и свел ее с хорошим профессионалом.

— Если вы с ним не знакомы, то почему уверены, что он профессионал?

— Да потому, что Ларисе за короткий срок удалось вернуться в форму! Я видел ее на сеансах и наблюдал поистине чудесное преображение!

— А депрессию она поборола столь же успешно?

— Да нет, не скажу… Лариса была вся на нервах, неохотно рассказывала о том, что происходило в ее жизни, а ведь это — основное условие успешной терапии! Однако где-то полтора месяца назад ее состояние улучшилось, Лариса стала… счастливее, что ли?

— Это как?

— Перестала волноваться, стала больше делиться новостями — к примеру, мне первому она рассказала о новом проекте, на который возлагала большие надежды. Когда Лариса вдруг отказалась от сеансов, я решил, что у нее все наладилось. А вот как все вышло… Не понимаю!

— Михаил Георгиевич, вы не замечали в поведении Бузякиной какие-нибудь странности, не связанные с депрессией?

— Какого рода?

— Ну, может, она совершала неадекватные поступки или, скажем, заговаривалась?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Перед самой гибелью Бузякина имела неприятный разговор с девушкой, которая жила с ней под одной крышей, и та отметила, что Лариса вела себя необычно.

— В чем это выражалось?

— Ну, по словам свидетельницы, она как будто бы ее не слышала, говорила о чем-то своем, и ее эмоции… короче, они отличались от тех, которых следовало ожидать при подобных обстоятельствах.

Орджоникидзе ненадолго задумался.

— Н-нет, не сказал бы, — проговорил он наконец. — В первые недели нашего общения Лариса находилась на взводе и то и дело принималась рыдать, но никакой особой неадекватности я за ней не замечал. Может, что-то произошло уже после того, как мы прекратили общение?

— Возможно, — вынужден был согласиться Антон. — Доктор, вы записываете сеансы с вашими пациентами?

— Нет, я этого не делаю. Знаю, что большинство коллег предпочитают вести видео- или аудиодневники, однако я обхожусь без этого. После каждой встречи я оставляю немного времени и по старинке записываю свои мысли на бумаге, после чего вкладываю листы в дело пациента.

— Могу я увидеть дело Бузякиной?

— Почему нет? — пожал плечами психиатр. — Только вы ничего не поймете, ведь я писал заметки для себя, не рассчитывая, что придется показывать их посторонним. Да и даже разберись вы в моих каракулях, вряд ли узнаете больше того, что я вам рассказал! На наших сеансах не было ничего, что объяснило бы гибель Ларисы… Скажите, а она все-таки покончила с собой или это был несчастный случай?

— В данный момент мы склоняемся к тому, что Ларису убили.

— Не может быть!

— Так могу я увидеть ваши заметки, доктор?

* * *

Алла приводила в порядок записи допросов, когда в ее кабинет постучал Белкин.

— У вас есть новости, Александр? — вопросительно подняла она брови, отрываясь от экрана ноутбука.

— Целых две, Алла Гурьевна! Во-первых, вас ожидает этот детектив, Негойда. Мы с ним смотрели записи… Представляете, он отказывается говорить мне то, что намерен сказать вам! Во-вторых, я нарыл кое-что в соцсетях Бузякиной, как вы и просили.

— Неужели нашли связь между Ларисой и юристом Томина?

— Ну не совсем…

— Что тогда?

— Мне удалось взломать настройки приватности, и я обнаружил несколько снимков провокационного характера. Хотите посмотреть?

— Опишите.

— Ну, на них Бузякина в неглиже… или вовсе без него, явно позирует человеку, снимающему ее на телефон. Снимки сделаны меньше года назад.

— То есть в то время, когда Томин уже находился в бегах?

— Точно!

— А лица фотографа не видно?

— Нет.

— Жаль!

— Все не так плохо, Алла Гурьевна!

— Порадуйте меня.

— На паре фотографий есть отражение мужчины в зеркале. Оно нечеткое, но я отдал материал экспертам, пусть поколдуют.

— Отличные новости, Александр!

— Это еще не все. Мы с Негойдой, как я уже сказал, вместе просматривали видео из дома Бузякиной — уж и не помню по какому разу…

— И?

— Помните, вы рассказывали о разговоре, который слышали, проходя по коридору?

— Это когда я туалет искала? Ну да, я сделала предположение, что женский голос принадлежал Дарье.

— Думаю, так оно и есть. А мужской вполне мог быть нашего юриста!

— Откуда?..

— Я решил найти то место, где вы идете по коридору. Нашел, а потом прокрутил запись вперед и назад. Там видно, как за пять минут до вас проходит Дарья. Еще через пару минут Искомов идет в том же направлении. Потом проходите вы.

— Получается, нам известно лишь то, что они оба там проходили? А куда они потом делись?

— К сожалению, камера, охватывающая необходимый нам участок, не работает, поэтому записей нет, и мы не можем с точностью утверждать, что Дарья и Искомов встретились. Однако согласитесь, совпадение интересное, тем более что между ними и вами по тому коридору больше никто не проходил!

— Прекрасно, Александр: даже если у нас есть лишь предположения, их может хватить для того, чтобы заставить Татьяну Лесину рассказать правду! А правда выглядит весьма пикантно: очень вероятно, что предприимчивый юрист обхаживал и мать, и дочь.

— Выходит, у Дарьи мог быть мотив грохнуть мамашу?

— Если я правильно все поняла и Дарья действительно беременна, необходимо узнать это наверняка. Может, она обращалась в женскую консультацию?

— А может, просто воспользовалась тестом на беременность?

— И все-таки попытаться стоит. Выражаю вам благодарность за отличную работу! А теперь пригласите, пожалуйста, Негойду, ладно?

Когда через несколько минут детектив вошел в кабинет, Алла поразилась эффекту, который произвело его появление: казалось, что высокая, худощавая фигура, источавшая силу и мощь, в один миг заполнила пространство маленького помещения, не оставив ни одного свободного сантиметра.

— Присаживайтесь, Дмитрий, — предложила Алла, указывая на стул напротив себя. — Александр сказал, что вы что-то обнаружили на записях, но отказались с ним объясняться.

— Это правда, — кивнул тот, с легкостью опуская свое большое тело на стул и закидывая ногу на ногу. — Я решил, что лучше вам узнать все из первых рук.

— Я вас слушаю.

Алла старалась не разглядывать детектива слишком пристально, но ничего не могла с собой поделать: он обладал типом внешности, который ей нравился, и она не могла не испытывать удовольствия, рассматривая его.

— Вы оказались правы: мужик, который собирал сведения о Бузякиной, есть на записях.

— Кто же это? — внутренне напряглась Алла, хотя практически была уверена в ответе.

— Фотограф.

— Замечательно!

— По-моему, вы не удивлены!

— Этот человек привлек и мое внимание, но в наших базах его нет, то есть раньше ни в чем противозаконном он замечен не был.

— А еще я заметил, что он ничего не фотографировал, — добавил Негойда. — Камера болталась у него на шее, но он ни разу не пустил ее в ход. Если Бузякина перемещалась по залу, он следовал за ней, не приближаясь и наблюдая на расстоянии.

— А как насчет времени гибели Ларисы?

— Фотографа в зале нет — впрочем, как и многих других. Дом огромный, и в нем полно коридоров!

— Вы просмотрели все записи?

— Нет, думаю, ваш малыш — ну, этот, Белкин, — досмотрит за меня. Может, ему удастся найти, куда делся фотограф. Чем еще я могу помочь?

— Спасибо, думаю, мы сами справимся.

— Я чувствую себя виноватым, ведь я в некотором роде поспособствовал гибели Бузякиной, связавшись не с тем клиентом!

— Если бы не согласились вы, он обратился бы к кому-то другому.

— Наемные убийцы тоже так оправдываются, верно? — усмехнулся Негойда. — Если он убил Бузякину…

— То, что ваш клиент находился в особняке, еще не означает, что именно он — убийца, — прервала детектива Алла. — Может, он всего лишь поклонник, мечтавший оказаться поближе к своему кумиру? Кроме того, вы отказались выполнять его дальнейшие требования и пришли к нам, чтобы сообщить обо всем, — большего невозможно требовать от человека вашей профессии!

— Моей профессии?

— А что?

— Ну, вы так это сказали…

— Как?

— Презрительно.

— Правда? — искренне удивилась Алла. — Простите, если так прозвучало, — у меня не было такого намерения! Я действительно вам благодарна…

Она запнулась, не зная, как продолжить фразу: этот человек смущал ее, выводил из равновесия. Все в нем казалось ей провокацией — слишком пристальный взгляд, словно пожирающий ее лицо и фигуру, наполовину скрытую столешницей, манера речи, ленивая поза хищника семейства кошачьих. Негойда молчал, она тоже, и тишина становилась гнетущей.

— Будет очень большой наглостью, если я приглашу вас в ресторан? — спросил он внезапно, играя браслетом своих часов. Дорогие, хорошая фирма, но, слава богу, не золотые, что говорит о хорошем вкусе.

— Я не ем в ресторанах, — быстро ответила Алла после короткой паузы, шокированная неожиданным вопросом. Ей казалось, что детектив обиделся и потому молчит, а он, оказывается, ее клеит?!

— Боитесь отравиться? — поинтересовался детектив, устремив на нее голубые, как майское небо, глаза.

— Пытаюсь похудеть, — решила она поразить его своей откровенностью.

— Вашему мужчине не нравятся женщины в теле?

— Мужчины нет, а женщины в теле не нравятся мне самой.

— А вот меня никогда не возбуждали выпирающие лопатки, локти и коленки. Ну, если передумаете, вот мой телефон, — сказал сыщик и протянул Алле визитку. — Если появятся вопросы по вашему делу — тоже милости прошу!

Он ушел так быстро, что Алла растерялась. А еще она почувствовала легкий укол разочарования. Почему? Неужели она ожидала, что Негойда станет настаивать на походе в ресторан, проявит напористость, которая, несомненно, ему свойственна? А если бы он настаивал, она бы согласилась? Алла поймала себя на том, что жалеет о своем отказе. Она, конечно же, не планировала ничего серьезного, но просто выйти с кем-то в свет, немного развлечься, почувствовать, что она кому-то интересна… На самом деле ей хотелось быть интересной только одному-единственному мужчине, но он, похоже, не заинтересован, так почему она должна отказывать себе в маленьких удовольствиях, дожидаясь у моря погоды?

Повертев в руке белый прямоугольник, на котором готическим шрифтом было написано имя сыщика и его номера телефонов, она засунула его в свою визитницу.

* * *

Ольга Григорьевна Чувашина оказалась маленькой, сухонькой женщиной слегка за пятьдесят. Из-за плохо прокрашенных волос и слишком тонкой и светлой кожи, покрытой сеточкой морщин, словно паутинкой, она выглядела старше. На самом видном месте в гостиной висел большой портрет молодого человека с привлекательным, но слащавым лицом.

«Видимо, это и есть покойный Арсений», — догадался Дамир, следуя приглашению хозяйки дома присесть.

— Надо же, Следственный комитет! — пробормотала она уже не в первый раз — первый случился, как только Ахметов продемонстрировал ей корочки, которые она внимательно разглядывала в течение целой минуты, водрузив на короткий вздернутый нос огромные очки. — А я-то уже стала думать, что смерть моего сына никого не интересует! Из театра позвонили пару раз, собрали немного денег… Могли бы и побольше насобирать, все-таки не бедные люди! А на кладбище всего два человека пришло из этой братии. И с тех пор — ни слуху ни духу ни от кого, представляете?

Дамир кивнул, изобразив на лице приличествующее ситуации сочувствие. Чувашина большего и не ждала: она была готова говорить, и тормошить ее не требовалось.

— Значит, дело Арсюши передали в Следственный комитет? — продолжала она. — Я считала, что вы занимаетесь… ну, организованной преступностью, маньяками или…

— Всем этим мы тоже занимаемся, Ольга Григорьевна, — прервал ее Дамир. — Видите ли, возникло подозрение, что убийство вашего сына расследуется ни шатко ни валко.

— Вот-вот, именно так! — на этот раз перебила Чувашина. — Уж я и звонила, и ходила, да все без толку! А время-то идет — того и гляди, объявят наше дело… висяком — так, кажется, у вас говорят? А следователь все твердит: наркоманы, дескать, Арсения убили, на дозу им не хватало. Но я-то знаю, что не в том дело, только меня слушать никто не желает!

— А в чем же, по-вашему, дело?

— Ну наверняка мне ничего не известно, но… В последнее время у Арсюши появились деньги. Много денег!

— Но он же работал, верно?

— В театре служил, а еще подрабатывал в сериалах. Больших ролей ему не давали, но случались даже со словами… И все-таки Арсюше не хватало на жизнь, которой он хотел.

— Чего же он хотел от жизни?

— Как вся молодежь — денег, развлечений.

— Работа не давала ему достаточно средств?

— Куда там! Ставка в театре смешная, и за съемки платили кошкины слезы. А Арсюша любил красиво одеваться, да и девушку нужно же куда-то сводить — в кино там, в ресторан…

— У Арсения была девушка?

— И не одна! Я говорила ему, что пора определиться, создать семью, но он только смеялся. Отвечал, что еще погулять хочет. Вот, нагулялся!

— Вы сказали, у него неожиданно появились деньги…

— Арсюша сменил машину. Раньше-то на отцовской «Ладе» ездил, а тут быстренько ее продал через Интернет и купил… короче, какую-то иномарку. Подержанную, правда.

— Может, кредит взял? — предположил Дамир.

— Он мне ничего такого не говорил, — покачала головой мать. — Арсюша стал ходить по ресторанам и клубам. Я знала, что ему это было не по карману. Новых ролей он не получал — наоборот, все время жаловался, что в театре его затирают, не дают себя показать. Когда я спрашивала, отговаривался тем, что за все платит не он. Когда я интересовалась, кто же этот спонсор, он только смеялся и отмахивался. У Арсюши появились вещи — много дорогих, фирменных вещей. До сих пор вон в шкафу висят, с бирками, ненадеванные…

— Скажите, Ольга Григорьевна, а ваш сын, случайно, не играл в казино? Ну, может, выигрывал, проигрывал…

— Арсюша прижимистый был, тяжело с деньгами расставался. Жизнь научила, ведь мы всегда экономно жили! Арсюша и сестра его, дочка моя, Наташа, росли детьми неизбалованными, я ведь их одна растила. Так что нет, он не опустился бы до того, чтобы спускать деньги за игорным столом или в автоматах! Он поигрывал в компьютерные игры — танки какие-то гонял, замки строил… Но это, он говорил, недорого обходилось. Да и не особо он играми увлекался!

— А вы-то сами как думаете, откуда деньги?

— Понятия не имею! Только мне кажется, что из-за них Арсюшу-то и убили. Я сказала следователю, который дело ведет, но он проигнорировал мои слова.

— Вы полагаете, ваш сын был замешан в чем-то незаконном?

— Нет, но… Может, он в долг взял и не сумел вернуть? За это ведь убивают?

Дамир не стал говорить, что за долги убивают редко, особенно — за большие долги. Задача кредитора — вернуть бабки любой ценой, а убивать должника — последнее дело, крайняя мера, так сказать. Обычно это происходит лишь тогда, когда должник пытается найти управу на кредитора, обратившись в органы или к конкурентам.

— Ольга Григорьевна, вы не вспомните, когда дела вашего сына пошли в гору?

— За несколько месяцев до гибели. Наверное, около полугода назад.

— До или после аварии?

— О, вы и про аварию знаете? Но Арсюша ни в чем замешан не был, это его приятель сидел за рулем, Петя. Бедный Петя, такой был хороший мальчик! И талантливый… Арсюша с тех пор изменился, выпивать стал, иногда сильно, а однажды…

Но тут Чувашина прервалась и отвела глаза. Дамир почувствовал, что она собиралась сообщить что-то важное, но почему-то передумала.

— Ольга Григорьевна, что вы хотели сказать? — мягко спросил он. — Если вы боитесь, то мы сможем вас защитить, не сомневайтесь!

— Да нет, я не боюсь, просто… Понимаете, однажды Арсюша крепко напился и начал говорить странные вещи.

— Какие вещи?

— Ну, к примеру, что Петька не виноват, что все не так было.

— А как?

— Арсюша в подробности не вдавался. Сказал только, что у него есть какие-то там доказательства и что он в любой момент может их предъявить.

— Кому предъявить?

— Не знаю. Когда на следующий день он проспался, я спросила его, что он имел в виду. Арсюша только посмеялся и ответил, что ему нужно завязывать с выпивкой, потому что в пьяном состоянии он несет всякую чушь.

Дамир задумался. Интересно, что имел в виду Арсений, говоря, что «все было не так»? И какие такие доказательства он мог предъявить? Может, Суркова права, что подозревает связь между аварией и гибелью Ларисы Бузякиной? И, может статься, смерть Арсения Чувашина также имеет к этому отношение?

— Ольга Григорьевна, как погиб ваш сын? — задал он вопрос.

— Разве вы не знаете? — удивилась она. — Если вам передали дело…

— Я хочу услышать вашу версию.

— Ну, следователь сказал, что Арсюшу нашли на каком-то заброшенном складе в районе проспекта Обуховской Обороны. Не представляю, что ему могло там понадобиться! Еще следователь намекнул, что в тех местах наркоманы частенько встречаются с наркодилерами, но Арсюша презирал наркотики, да и вскрытие ничего такого не показало!

— Вашего сына ведь ограбили?

— Ну да, ограбили. Только странно как-то: взяли сотовый телефон и кошелек, а цепочку золотую и перстенек не тронули!

— Вот как, значит… — пробормотал Дамир. — А как вам кажется, почему убили Арсения?

— Думаю, из-за того, что он знал правду о той аварии. Арсюша что-то знал, и кому-то очень не хотелось, чтобы он заговорил.

— Если он что-то знал, то почему не рассказал об этом в полиции?

Чувашина только пожала костлявыми плечами.

— С момента той злополучной автокатастрофы все пошло прахом, — проговорила она со вздохом. — До нее мы, конечно, не жировали, но и не бедовали, а после… Арсюша изменился, он словно проживал каждый день как последний, понимаете?

— Не совсем.

— Раньше у него были какие-то цели, он мечтал накопить на отдельное жилье, умудрялся откладывать даже с тех небольших гонораров, что получал за сериалы. А тут, хоть и завелись у него денежки, тратил их тут же, не задумываясь. На ерунду тратил — на баб, на рестораны и шмотки, которые ни разу не надевал. Создавалось впечатление, словно, едва у него оказывались деньги, он сразу же пытался избавиться от них, будто бы они ему руки жгли!

— Интересно… Ольга Григорьевна, у вашего сына был компьютер?

— Да, ноутбук.

— Его полиция забрала?

— Нет, зачем? Как стоял в его комнате, так и стоит.

— Мне придется его взять. Вы не волнуйтесь, я напишу расписку: как только мы вытащим из ноутбука необходимую информацию, то тут же вам его вернем.

— Вы считаете, там что-то есть? — с надеждой спросила мать. — Что-то такое, что поможет узнать, почему?..

— Я на это надеюсь. Так где компьютер?

* * *

Допрос Татьяны Лесиной Алла решила отложить после того, как Антон сообщил ей сведения о ее брате, Егоре Ничипоруке: он мог стать орудием давления, которое можно использовать в беседе с горничной. Кроме того, если он и впрямь что-то видел в ночь гибели Бузякиной, Егор окажется свидетелем даже более ценным, нежели его сестра. Каково же было удивление Аллы, когда с проходной позвонил дежурный с сообщением, что ее, руководителя Первого следственного отдела Первого управления по расследованию особо важных дел о преступлениях против личности и общественной безопасности, желает видеть некая гражданка Лесина! Алла оставляла горничной визитку со всеми данными, но не предполагала, что та решит сама ее разыскать. Они до сих пор не были уверены, что горничная лжет: все подозрения основывались лишь на интуиции Антона и Аллы, которые оба, не сговариваясь, считали, что Инна Гордина не тянет на убийцу, даже случайную. Она казалась обычной девушкой, а нормальные люди, на душе у которых висит убийство, не могут сохранять спокойствие и вести себя как невиновные. Такое свойственно хладнокровным убийцам, обладающим, ко всему прочему, недюжинными актерскими талантами. Хоть убей, Гордина таких данных не имела!

Естественно, Алла приказала пропустить посетительницу. Татьяна влетела в кабинет, словно за ней гналось стадо быков. На ходу разматывая шарф, она плюхнулась на стул напротив Аллы и выпалила:

— Отпустите брата, он ни в чем не виноват!

Алла чуть не проглотила огрызок карандаша, который, по обыкновению, грызла.

— Татьяна, вы о чем? — спросила она, откашлявшись.

— Как это — о чем? О Жорике, разумеется! Отпустите его, он и так настрадался!

— Послушайте, я знаю, что ваш брат живет в поселке бомжей, но…

— Только не говорите, что его у вас нет: я знаю, что кто-то из ваших людей искал Жорку!

— Это правда, искал, но не нашел. Вернее, одна, гм… местная дама пообещала, что позвонит ему, как только разыщет вашего брата. Пока что она не звонила.

— Конечно, не звонила, ведь… Выходит, он не у вас? — Лицо Лесиной, до этого момента красное от возбуждения, внезапно побелело, и Алла испугалась, как бы она не грохнулась в обморок. Ее рука машинально потянулась к кувшину с водой, всегда стоявшему на столе.

— Не надо, спасибо, — отмахнулась горничная. — Просто я подумала, раз вы его искали…

— Татьяна, я правильно понимаю, что вы не знаете, где находится ваш брат?

— Я думала, он шабашит, но ни в одном из обычных мест его нет.

— У него есть сотовый?

— Я звонила раз сто — никакого эффекта! А теперь в трубке говорят, что номер заблокирован. Это значит, что Жорка не кинул денег на счет, но я ума не приложу, что могло ему помешать!

— Может, не удалось заработать?

— На телефон у него всегда есть деньги. Если что, я подкидываю — волнуюсь ведь за него, хочу знать, где он, что с ним… Господи, ну что могло с ним случиться?! Я уже давно уговариваю его домой вернуться, но Жорик наотрез отказывается, говорит, там все равно работы нет, квартиру жена забрала, и он окажется в еще худшем положении, чем здесь.

— Татьяна, по-моему, пора объявлять вашего брата в розыск.

— Вы можете это сделать?

— Конечно, но мне необходимо как-то оправдать свои действия. Вам придется рассказать мне, что видел Егор в день гибели Ларисы.

— Вы думаете, его исчезновение с этим связано? — Удивление на лице Татьяны говорило о том, что ей самой такая мысль не приходила в голову.

— А вы как считаете?

— Ну я-то, честно говоря, о другом подумала!

— О чем?

— Жорка, он… ну, иногда он с приятелями ворует металлолом. Нет, вы не подумайте, он рельсы не разбирает — ничего такого! Но один раз они стащили с заброшенного участка несколько мотков проволоки… То есть это они думали, что участок заброшенный, но их потом нашли здоровенные такие бугаи и избили. Я, грешным делом…

— Это тоже версия, — кивнула Алла. — Но нельзя исключать и того, что ваш брат пропал из-за того, чему стал свидетелем. Вам придется подробно рассказать о том дне, когда разбилась Лариса, и на этот раз я прошу вас ничего не скрывать и не лгать.

— Кто сказал, что я лгала? — попыталась пойти на попятную горничная, очевидно, прикидывая в уме последствия своей откровенности.

— Из-за ваших показаний молодая девушка оказалась в изоляторе, а она ведь ни в чем не виновата, и вам это отлично известно!

— Нет, не известно! Инна могла… она была на балконе!

— Была и не отрицает. Только в другое время, а не в момент падения Ларисы. Скажите, вы покрываете Дарью?

— Дарью? Нет!

— Тогда кого? Кого видел ваш брат в тот день? Он точно что-то видел и предупредил вас: именно так вы и стали первой, кто обнаружил Бузякину!

Татьяна так сильно замотала головой, что Алла забеспокоилась, как бы ее голова вовсе не отвалилась. Неужели, несмотря ни на что, даже на страх за судьбу брата, Лесина намерена продолжать отнекиваться? Без ее показаний придется начинать все сначала, ведь, кроме честного слова Гординой, им не на что опереться!

— Я все расскажу, — неожиданно проговорила Татьяна и громко всхлипнула, однако не заплакала, а только потерла нос шарфом и снова подняла голову. — Не знаю, поможет ли…

— Нам поможет все, что вы сможете сообщить, — заверила ее Алла. — Кофе хотите?

— Лучше воды… в горле пересохло.

Стараясь не делать резких движений, словно боясь спугнуть случайную удачу, Алла плеснула в стакан воды и протянула его Лесиной. Та выпила залпом и, вытерев рот кончиком шарфа, заговорила.

— В общем, в день вечеринки на столах оказалось столько еды и выпивки, что гости реально не смогли бы со всем этим справиться, — начала горничная. — Я подумала, что грех пропадать такой знатной жрачке, ведь Лариса ни черта не ела…

— И вы решили подкормить брата?

— Томины ему должны! Он работал, все делал на совесть, был безотказным, а платили они мало. Жорка никогда не жаловался и по их просьбе делал вещи, которые не входили в его обязанности, — например, заменял садовника, когда тот в больницу попал, — и все за те же деньги, между прочим! Но Лариса ни на что не посмотрела — выставила его за дверь без выходного пособия, а ведь она знала, что ему жить негде!

— Татьяна, я не обвиняю вас в том, что вы отнесли брату еду, — мне это совершено безразлично. Продолжайте, пожалуйста!

— Ну вот, я, значит, отнесла Жорке целый поднос вкусностей и бутылку шампанского — наверное, страшно дорогого, ведь Лариса любила пустить пыль в глаза! Мы стояли у забора, у черной калитки, через которую обычно выходит прислуга, и я передавала Жорке продукты. Он укладывал их в рюкзак.

— Значит, вы стояли спиной к дому?

— Точно.

— А ваш брат стоял лицом к балкону?

Татьяна кивком подтвердила слова Аллы.

— Передаю я, значит, очередной сверток, а Жорик вдруг как заорет: «Танька, чего это они!»

— А когда вы обернулись, Лариса уже лежала на земле?

Горничная снова кивнула.

— Получается, ваш брат видел момент падения? И он сказал именно «Чего это они?» Что он вам рассказывал?

— Ох, поначалу ничего: Жорик весь трясся от ужаса, говорить не мог. Он у нас шибко чувствительный, а Лариса ему нравилась, хоть она его и выгнала без всякой жалости! Времени у меня не было с ним беседовать — я же сразу рванула к Ларисе, думала, может, живая еще…

— Но Лариса была мертва, — подытожила Алла. — Когда вы увиделись с братом в следующий раз?

— Мы не виделись, только разговаривали по телефону. Такая суматоха поднялась, полиция всех допрашивала, поэтому я побаивалась связываться с братом, ведь его могли тоже…

— Что Егор вам рассказал?

— Что видел рядом с Ларисой какого-то мужика.

— Он его описал?

— Нет, тот прятался в тени.

— Но он видел, как этот мужчина столкнул Ларису с балкона?

— Нет. Вернее, он не был уверен. Он сказал, они вроде бы разговаривали. Лариса несколько раз перегнулась через перила… А потом Жорик отвлекся, а когда поднял глаза, она уже упала.

— Интересно… Скажите, Татьяна, Лариса кричала, когда падала?

— Кричала? Н-нет, по-моему… Точно — нет, потому что это ведь Жорка заставил меня обернуться, иначе я сама бы услышала!

— Получается, в момент гибели вашей хозяйки с ней на балконе находился неизвестный мужчина, а вовсе не Инна, так?

— Я не хотела подставлять девочку, я ведь против нее ничего не имею: по сравнению с Ларисой, а особенно с ее самодуркой дочкой, Инна — неплохой человек!

— Солгать вас заставила Дарья?

— Она пригрозила, что уволит, если я откажусь указать на Инну. Но, знаете, я ни за что не стала бы этого делать, если бы Дарья не была так уверена в причастности Инны к гибели ее матери!

— То есть это Дарья вам сказала, что видела, как Инна пошла на балкон разговаривать с Ларисой?

— Она сказала, что Инна была в ярости, поэтому наверняка это именно она толкнула Ларису — то ли случайно, то ли намеренно.

— Но вы же знали от брата, что он видел мужчину?

— В тот момент еще не знала.

— Но потом, когда мы с вами разговаривали в кафе…

— Да, тогда я уже была в курсе. Извините!

— Почему вы не рассказали, что видел ваш брат, ведь Дарья не узнала бы, от кого это стало известно?

— Вы смеетесь? Полиция устроила бы облаву, разрушила палаточный городок, разогнала бомжей, и Жорка опять оказался бы неизвестно где! Так я хотя бы знала, где он, могла помочь деньгами и едой… Как бы я рассказала?!

— Хорошо, оставим это пока, — вздохнула Алла. — У вас есть хоть какие-то предположения, кем мог быть мужчина на балконе?

Горничная покачала головой.

— Вы же знаете, сколько народу в тот день собралось в особняке, и примерно половина — мужчины!

— А каково ваше мнение об Искомове?

Смятение, мелькнувшее на узком, скуластом лице Татьяны, говорило о том, что Алла задала правильный вопрос.

— Вы думаете… Нет, он не мог этого сделать, ведь он…

— Был любовником Ларисы? — закончила за горничную Алла. — Разве вы не в курсе, что в убийстве первым делом подозревают членов семьи и любовников?

— Да, но…

— Лариса, как я понимаю, считала себя свободной женщиной? — продолжала Алла. — Хоть она и была замужем, но Томин находился за границей и неизвестно, планировал ли возвращаться. Она вращалась в весьма фривольном обществе богемы, где измены не считаются чем-то из ряда вон выходящим. Правда, если Искомов и столкнул Бузякину с балкона, я пока не знаю его мотивов, ведь он ничего не выигрывал от ее гибели.

Татьяна отвела глаза. Казалось, она размышляет, стоит ли делиться своими предположениями.

— Вам что-то еще известно, верно? — задала вопрос Алла, пытаясь встретиться с горничной глазами. — Говорите, ваше молчание уже очень дорого обошлось!

— Я ни в чем не уверена, — предупредила Татьяна.

— И все-таки?

— Искомов обхаживал не только Ларису, но и ее дочку!

— Как им удавалось крутить роман под самым носом у Бузякиной?

— О, это было нетрудно! Во-первых, любовь для Ларисы была на третьем месте.

— На третьем?

— Ну да: на втором — деньги, а на первом — карьера. Она обожала славу, ей нравилось блистать. Лариса любила быть востребованной. Она никогда не отказывалась от роли ведущей концертов, приглашений на телешоу и даже на корпоративы в качестве ведущей или даже просто «свадебного генерала». Ей нравилось находиться в центре внимания, и когда телефон замолкал, она приходила в ужас, психовала, ругалась. В такие моменты ей было лучше под руку не попадаться! Кроме того, и Лариса, и Дарья редко проводили время дома — ну за исключением того времени после аварии, что Лариса безвылазно сидела в четырех стенах и лопала конфеты. Так что никто ни за кем не следил, как вы понимаете!

— Понятно… Значит, такой расклад, что Лариса прознала про интрижку Искомова с дочкой и устроила ему скандал, в результате которого он сбросил ее с балкона, по-вашему, нереален?

— Не думаю, — согласилась Татьяна. — Они могли повздорить, но не до такой степени, чтобы убивать друг друга. Кроме того, у Ларисы он был не один: я не раз слышала, как она воркует по телефону с мужчиной, и он точно не был Искомовым!

— Что ж, Татьяна, спасибо за откровенность, — сказала Алла, поняв, что вряд ли узнает больше.

— Вы будете искать Жорку? — с тревогой спросила Татьяна. — Или теперь вам он уже не нужен?

— Еще как нужен! Он — наш единственный свидетель, который может описать мужчину на балконе. Можете не беспокоиться, мы его разыщем!

— А Дарье…

— Не волнуйтесь, мне нет смысла сообщать ей о том, что вы мне рассказали. Идите домой и ждите вестей!

* * *

Алла намеренно не торопилась, прогуливаясь по торговому центру в ожидании часа, когда прилично будет выдвигаться в ресторан. Она собиралась опоздать, но ненадолго, минут на десять: самое ужасное, что может случиться на первом свидании, — это явиться на него раньше кавалера. Во всяком случае, так Алла считала. Она сутки мучилась, обдумывая предложение Негойды, даже позвонила Марине с вопросом, стоит ли ей соглашаться. Марина, даже не дослушав, заорала в трубку:

— Что значит, стоит ли — ты просто обязана пойти! Тебе тридцать шесть лет, черт подери, а ты ведешь себя так, как будто уже лет двадцать на пенсии!

— Но он не кажется надежным человеком…

— Ты что, замуж за него собралась? — перебила Марина. — Правильно — нет, но это не означает, что ты не можешь развлечься с молодым мужиком, который находит тебя привлекательной и недвусмысленно об этом говорит!

— Но я…

— Знаю-знаю, ты умираешь по этому доктору. Вот бы на него посмотреть, подруга, а то только с твоих слов знаю, что он «исключительно замечательный»! Но пока суд да дело, кто мешает тебе получить удовольствие? Уверяю тебя, он-то уж своего наверняка не упустит и небось медсестричек гоняет по отделению, как петух куриц!

Алла в этом не сомневалась. Мономах пользуется популярностью у противоположного пола, и она не обманывалась на его счет: скорее всего, у него есть женщина… А то и не одна. Аргументы Марины сработали. Алла и сама склонялась к тому, чтобы пойти на свидание с Негойдой: несмотря на то, что она не считала его человеком, на которого можно положиться, он ее интриговал. И, что немаловажно, привлекал как самец — надо быть деревянной колодой, чтобы не заинтересоваться таким симпатичным детективом!

К свиданию она готовилась со всем тщанием. Алла даже поразилась тому, как давно не делала ничего подобного! Она всегда следила за собой, ведь, в конце концов, работать приходится с мужчинами, и они должны видеть рядом с собой презентабельную начальницу. Однако Алла давненько специально не «чистила перышки», перебегая из парикмахерский в студию ногтевого дизайна, а потом еще и в торговый центр за какой-нибудь симпатичной вещичкой, могущей произвести впечатление на Негойду, явно искушенного ценителя женского пола.

Поначалу она планировала надеть хорошенький костюмчик, который прикупила себе в надежде пленить Мономаха, но так и не решилась использовать. Впервые ей представился шанс его выгулять на печально окончившуюся вечеринку в поместье Ларисы Бузякиной, и с тех пор он висел в шкафу в ожидании следующего выхода в свет. Но в последний момент Алле показалось кощунственным красоваться в обновке перед Негойдой, в то время как она предназначалась для обольщения другого человека. Обежав несколько бутиков, Алла нашла-таки то, что искала: шифоновую блузку бутылочно-зеленого цвета, прекрасно оттеняющую ее глаза цвета болотной зелени, и светло-коричневые брюки с такими широкими штанинами, что они напоминали юбку.

И вот теперь она топталась на пороге ресторана, куда пригласил ее Негойда, не решаясь войти: что, если он сочтет ее вид слишком уж подготовленным? Вдруг он поймет, как тщательно она приводила себя в порядок?

— Девушка, вы заходите или как? — услышала она мужской голос и, оглянувшись, увидела невысокого, хорошо одетого мужчину.

«Девушка?» — поразилась она: с тех пор, как она пополнела, ее называли только «женщина», ну а особо вежливые люди использовали слово «дама».

— Да, я… я вхожу! — с запинкой ответила она, и незнакомец услужливо распахнул перед ней тяжелую дверь.

Негойда был уже там: Алла сразу увидела его за столиком у окна. Он сидел, погруженный в свой айфон, не замечая ничего вокруг. Неужели он из тех мужчин, которые, приходя на свидание, на всем его протяжении висят на телефоне, решая свои проблемы? Она боролась с желанием уйти, когда Негойда, оторвавшись от экрана, заметил ее и приподнялся, взмахнув рукой. Обратного пути не было, и Алла, глубоко вздохнув, шагнула в зал.

— Прекрасно выглядите! — проговорил Негойда, улыбаясь одними глазами, и Алла видела, что он абсолютно искренен.

— Спасибо, — поблагодарила она, заметив, что сам он готовился к встрече вовсе не так скрупулезно: на нем были все те же джинсы, он лишь сменил черную водолазку на серый пуловер, который, надо признать, был ему к лицу. Ну почему мужчинам, в отличие от женщин, требуется столь мало, чтобы выглядеть неотразимо?! В дикой природе точно так же: самки гораздо менее эффектны, нежели самцы, и у них, к сожалению, нет возможности сходить к парикмахеру или маникюрше.

— Ваше меню, — сказал детектив, протягивая ей красочную картонку. — Выбор здесь невелик, но вы сказали, что худеете, поэтому я постарался найти заведение, не нарушающее вашей диеты.

«Надо же!» — подумала Алла, мысленно добавив к виртуальному счету Негойды еще десять очков — за внимательность и заботу.

Она выбрала себе наименее опасные для фигуры блюда — тыквенный суп, салат и зеленый чай, отказавшись от десерта: стрелки ее весов три недели колебались около одной и той же цифры, как Алла ни старалась себя во всем ограничивать. Негойда внимательно следил за выражением ее лица, пока она изучала меню. Как только она оторвалась от картонки, он подозвал официантку.

— Ну, как продвигается дело? — спросил детектив, когда они снова остались одни в ожидании заказа. — Есть новости?

— Пока — никаких, — уклончиво ответила Алла: она не собиралась делиться с Негойдой подробностями расследования и совершенно не рассчитывала обсуждать работу на свидании с мужчиной.

— Жаль, я надеялся, что моя помощь сыграет какую-то роль!

— Непременно сыграет… в свое время.

— Послушайте, Алла, вы, наверное, решили, что я пригласил вас для того, чтобы выведать побольше о вашем расследовании? — проявив недюжинную чуткость, предположил Негойда.

— Что ж, не стану скрывать, была такая мысль.

— А вам не приходило в голову, что я мог просто позвонить Антону? Он не стал бы от меня ничего утаивать!

— Не знала, что вы такие близкие друзья!

— Мы шесть лет проработали бок о бок в отделе особо тяжких.

— Может, вы и с Дамиром знакомы?

— Конечно, но мы, как бы это помягче выразиться, гм… друг друга недолюбливаем. Видите, я с вами честен! Ваш черед.

— В смысле?

— Расскажите мне, почему такая роскошная женщина не замужем?

Алла демонстративно огляделась.

— Что-то не так? — нахмурился Негойда.

— Да вот, ищу эту неотразимую женщину…

— А, понятно — шутите. Но я-то не шучу: я действительно считаю, что вы роскошная, и это ваша проблема, что вы сами в это не верите! Видимо, кто-то занизил вашу самооценку. Отсюда еще один вопрос: как звать негодяя?

Алла понятия не имела, по какой причине, но она вдруг расслабилась в присутствии этого откровенного и прямого до бесцеремонности человека. Очевидно, она его и в самом деле интересует, вот почему он хочет узнать о ней все. Разве это преступление? И она решила отпустить тормоза и тоже проявить открытость.

— Негодяй был моим гражданским мужем, — ответила она на вопрос детектива. — Я готовилась к свадьбе, а он взял и женился на дочери своего начальника.

— Ясно.

— Что вам ясно?

— Что вы, как только он растворился в тумане, принялись копаться в себе, ища недостатки, из-за которых он вас бросил.

— Не совсем. Я не девочка и отлично понимаю, почему он выбрал не меня: это скорее вопрос карьеры, а не сердечной склонности.

— Значит, вы разочаровались во всем мужском поле скопом и решили, что никто не может обратить внимания на ваши, гм… прелести, если у него нет задних мыслей?

— Ну да, как-то так.

— Обидно! И все же вы согласились пойти со мной в ресторан, хоть сначала и отказались?

Алла решила быть до конца откровенной.

— Я подумала, что, если ваше общество начнет меня тяготить, я сама заплачу за ужин и мы никогда больше не увидимся.

Несколько секунд ярко-голубые глаза пристально глядели в ее, зеленые, словно не веря в услышанное. А потом вдруг, откинувшись на спинку стула, Негойда громко расхохотался, не обращая внимания на удивленные взоры посетителей, которых в этот час в заведении было довольно много. Закончив смеяться, он сказал:

— Алла, я всегда считал себя пугающе честным, но вы даже меня переплюнули!

Алла не могла не улыбнуться, неожиданно ощутив необыкновенную легкость в голове и во всем теле: похоже, с этим человеком и впрямь не придется притворяться, прикидываясь кем-то другим.

— Ну, раз мы оба столь открыты, — сказала она, — могу ли и я вас допросить?

— Даю вам полный карт-бланш! Что вас интересует?

— Почему вы ушли из особо тяжких?

— Надо же, — усмехнулся Негойда, — а я-то решил, вы спросите, почему я не женат!

— Это был мой второй вопрос. Если хотите, можете ответить сначала на него.

— Неужели вы не проверили меня по своим каналам, прежде чем соглашаться на свидание?

— Ну, Дмитрий, если бы я собиралась за вас замуж, то непременно навела бы справки, а также допросила с пристрастием Антона и в особенности Дамира, чтобы выяснить, почему вы не сошлись характерами. Но вы всего лишь пригласили меня на ужин, поэтому я для начала решила довериться вашему слову.

— Вы неподражаемы! — снова рассмеялся Негойда. — Что ж, отвечаю на вопрос номер два, так как ответ на него прост: я не женат, потому что мне хватило первого брака, продлившегося лет пять и, к счастью, не оставившего сколько-нибудь заметного следа ни в моей жизни, ни в жизни моей бывшей половины. Что же касается первого вопроса… Вы уверены, что хотите услышать длинную историю?

— Обожаю длинные истории! — сказала Алла, подперев щеку рукой и приготовившись слушать.

— Я ушел по ранению. Вернее, списали меня. Во время задержания злодеи открыли огонь из «калашей», и одна из пуль повредила мне глазной нерв. — Сыщик коснулся пальцем шрама, словно в доказательство своих слов. — Зрение левого глаза упало на сорок процентов, и я стал непригоден для работы на земле. Мне могли предложить только бумагомарание или архив, что немногим лучше, но я-то себя не на помойке нашел!

Алла с сожалением подумала о том, как из-за одной несчастливой случайности вся жизнь молодого, полного сил мужчины пошла под откос. К сожалению, она знала и более тяжелые истории, когда опера получали ранения и оставались инвалидами.

— И тогда вы решили переквалифицироваться в частные сыщики?

— Не сразу. Если у вас хватит терпения, могу рассказать.

— Терпение — мое второе имя, — поощрила его Алла.

— В общем, когда выяснилось, что родные органы в моих услугах более не нуждаются, я стал метаться в поисках места, где мог бы приложить, так сказать, силушку молодецкую: то, что у меня стопроцентное зрение только в одном глазу, еще не делает меня бесполезным! Как оказалось, так думал не только я. Устроился охранником в торговый центр, потому что надо было как-то жить. И вот однажды стою я себе, разглядываю в толпе возможных злодеев, и тут кто-то фамильярно кладет мне на плечо тяжеленную лапищу. Я его, значит, рассматривать не стал, рефлекторно через себя перебросил и сверху присел. Гляжу — а это не кто иной, как гражданин Олег Сейфутдинов по кличке «Сейф».

— Я так понимаю, вы были шапочно знакомы?

— Не шапочно: я брал его раза три, по разным делам, только вот Сейф так и не сел — не удалось доказать его причастность ни к одному из преступлений.

— И что, этот Сейф не приказал закатать вас в бетон на какой-нибудь стройке после вашей эскапады?

— Наоборот, он оценил мою реакцию, поняв, что меня рановато списали. И предложил работу.

— Насколько я помню, Сейф занимался крышеванием рынков, — вспомнила Алла. — Правда, в последнее время рынки превратились в респектабельные торговые центры…

— И тот самый центр, где я работал, принадлежал ему, — кивнул Негойда.

— Так он нанял вас торговцев щипать или выбивать зубы тем, кто вовремя не платит аренду?

— Ни то ни другое: для таких вещей у Сейфа имеются специальные люди, он свои ресурсы не разбазаривает. Он предложил мне место начальника службы безопасности.

— О, это можно считать повышением!

— Я поломался слегка, но, прикинув в уме, сколько заработаю за год в своем центре, и сравнив эту сумму с предложенной Сейфом, решил согласиться.

— Не противно было? — поинтересовалась Алла. — Работать на того, кого раньше гонял, как сидорову козу?

— Я запретил себе об этом думать. Кроме того, Сейф за последние несколько лет успел стать добропорядочным гражданином. Он обзавелся связями в городской администрации, создал себе приличную репутацию, занялся благотворительностью и сменил пытки утюгом и «слоником» на, гм… другие, более современные и действенные методы.

Однако Сейф ведь не единственный бывший гопник, сменивший окраску: таких, как он, по городу десятки, и все хотят денег, авторитета и положения. За годы злодеяний мой работодатель нажил массу врагов, и в мою задачу входило заботиться, чтобы его драгоценное тело не оказалась на погосте раньше времени.

— То есть вы фактически стали телохранителем Сейфа?

— Верно. Я досматривал транспорт, в который он садился, помещения, куда он приходил, и, само собой, занимался безопасностью его резиденций.

— И сколько же вы протянули на этой хлебной должности?

— Два года.

— И все-таки решили уйти?

— Вы знаете, Алла, у меня в жизни все происходит, как в фильме «Джентльмены удачи». Только там главный герой описывает бытие фразой «украл — выпил — в тюрьму», а я мог бы сказать: «поработал — подстрелили — на больничную койку».

— То есть вас снова ранили, на службе у Сейфа?

— Мне удалось предотвратить три покушения без жертв и разрушений, как говорится, однако на четвертый раз злодеи действовали более успешно. Двух его ребят грохнули, а мне пришлось прикрыть Сейфа собой — в конце концов, за это он мне и платил!

— Какая ирония!

— Вот уж точно… И вот лежу я на асфальте, гляжу на облака, а в голове только одна мысль: если я помру прямо сейчас, что будут обо мне говорить на моей могиле? И сам себе отвечаю: «Здесь покоится Дмитрий Негойда, павший смертью храбрых на службе авторитета по кличке Сейф».

— Не очень гламурно! — усмехнулась Алла.

— И я так подумал. Надо отдать Сейфу должное — он обеспечил мне наилучшие условия для выздоровления. Я лежал в лучшей больнице, в отдельной палате, врачи вокруг меня на цырлах бегали. Потом реабилитация в пансионате… Сейф, конечно, расстроился, что я решил уйти, но удерживать не стал и отпустил, выдав выходное пособие, на которое я смог открыть собственный офис. Что еще более иронично, Сейф стал моим первым клиентом!

— Да что вы?!

— Он нанял меня проследить за очередной женой. Дело на пару дней: я покатался за ней, поснимал ее с любовником, фитнес-тренером…

— Фи, как банально!

— И не говорите! Сейф женку выставил с одним чемоданом барахла, а мной остался весьма доволен. Это выразилось в том, что он прислал ко мне еще несколько своих приятелей, а потом дело само покатилось.

— Вам нравится то, чем вы занимаетесь? — спросила Алла. — Следить за чужими женами, фотографировать любовников и любовниц?

— Я предпочел бы по-прежнему топтать землю в отделе особо тяжких, но по одежке, так сказать, протягивают ножки. В любом случае это получше, чем, как пес, охранять того, кого раньше должен был ловить! Я удовлетворил ваше любопытство или рассказать что-то еще?

— Можно я возьму тайм-аут и сформулирую очередные вопросы? А пока что вы можете допросить меня.

— Но у меня нет к вам вопросов!

— Другими словами, моя персона вас не интересует?

— На самый главный вопрос вы мне ответили, а остальное… Понимаете, Алла, когда мне нравится женщина, я настроен принимать ее со всем ее багажом, как то: тараканы в голове, дети, долги по ипотеке и так далее. Вот почему я не хочу лезть в вашу жизнь и пытать вас с пристрастием, рискуя оттолкнуть. Тем более что я могу получить интересующую меня информацию из других источников, — добавил Негойда с ухмылкой.

Алла не могла на него сердиться. Она на минуту испугалась, что им больше не о чем будет говорить, однако после обоюдных исповедей беседа потекла в неспешном, доброжелательном русле. У детектива в запасе оказалась тьма смешных историй и шуточек, связанных с его профессией, и Алла с удовольствием отдалась на волю своего визави, позволяя ему взять инициативу на себя и развлекать ее любым доступным ему способом. Нельзя сказать, чтобы два года, прошедших со времени разрыва с Михаилом, Алла вела совсем уж монашеский образ жизни. Да это было бы и невозможно, с учетом всех подруг и просто знакомых, желающих «устроить ее судьбу»! Время от времени Алле случалось ходить на свидания вслепую, и всякий раз она начинала скучать в обществе малознакомого мужчины примерно через полчаса. Сейчас же, случайно взглянув на висевшие на стене электронные часы, Алла с удивлением обнаружила, что провела с сыщиком больше трех часов, а темы для разговора не исчерпаны!

Звонок мобильного заставил ее вернуться в реальный мир. Выслушав Антона, она, не сдержавшись, чертыхнулась. Негойда выглядел заинтересованным, но не стал задавать вопросы, пока она не повесила трубку.

— Проблемы в деле, — коротко пояснила Алла.

— Со свидетелем?

— Да. — Только ей показалось, что забрезжил свет в конце темного тоннеля, в котором они с группой так долго блуждали, как его взяли да и выключили! — Свидетеля больше нет!

— Свинтил, что ли?

— Ага — на тот свет.

— Я обещал не лезть в личную жизнь, но ваша профессиональная очень меня интересует, — признался Негойда. — Тем более что я в некоторой степени…

— Да я все понимаю, — вздохнула Алла, — это не секрет, и я могу рассказать… Тем более теперь, когда беспокоиться о свидетеле нет необходимости. В момент гибели Ларисы Бузякиной один человек, бомж и по совместительству брат другой свидетельницы, работницы актрисы, видел, как все происходило.

— Он видел, как Бузякина упала?

— Нет, он видел того, с кем в момент смерти находилась Лариса.

— То есть убийцу?

— Вот это пока не ясно. Ясно, что мы снова там же, где были, ведь бомжа нашли мертвым!

— Его убили?

— Тело обнаружили в морге одной из городских больниц. По свидетельствам очевидцев, он попал под машину.

— А водитель скрылся?

— Разумеется. Бомж скончался в «Скорой помощи».

— Надо искать «автолюбителя»!

— Антон и Дамир сейчас как раз этим занимаются.

Алла расстроенно покачала головой и отпила из чашки полуостывший зеленый чай. Оба молчали какое-то время, размышляя каждый о своем.

— Я не могу отделаться от мысли о том, что, возможно, мне следовало взяться за дело Исаева! — пробормотал, наконец, Негойда. — Если он обратился к другому специалисту…

— Ну и что? — перебила детектива Алла. — Может, другой оказался менее щепетильным, но вы же за него не в ответе! Кроме того, ни один из ваших коллег не сумел бы проинформировать Исаева о том, сколько в доме камер и какие из них рабочие, а ему каким-то образом удалось их миновать! Вы же смотрели видео: его физиономия засветилась только на камере в зале.

— Может, он и не выходил? Торчал все время там, а потом выбежал на улицу вместе со всеми, когда услышал крики горничной?

— И это тоже возможно. Очевидно одно: если ваш несостоявшийся клиент и воспользовался услугами другого детектива, тому вряд ли удалось бы узнать про камеры.

— Да, для этого ему понадобился бы свой человек в особняке, — согласился Негойда. — Так вы считаете, что Исаев и есть убийца?

— Вовсе не обязательно! Во-первых, мы понятия не имеем, его ли видел Ничипорук…

— Кто-кто?

— Ну бомж погибший. Кроме того, у меня есть мысли по поводу того, кем еще мог быть человек на балконе.

— У вас двое подозреваемых?

— У большей части гостей и обслуги имеется алиби, но есть и те, чье местонахождение удалось установить лишь с их слов. Работаем пока, ищем возможные мотивы.

— Я так понимаю, что какой-никакой мотив имелся у Исаева: он, по крайней мере, был заинтересован в том, чтобы оказаться поближе к Бузякиной.

— Да, но если убил он, то за что?

— Случайность? — предположил детектив. — Может, он находился в такой эйфории от того, что предмет обожания наконец близок, что позволил себе что-то, чего Лариса стерпеть не смогла? Завязалась ссора, и он, в порыве страсти или гнева, спихнул ее с балкона. Или, может, она сама упала из-за каблуков и наледи?

— Звучит разумно.

— А кто ваш второй подозреваемый?

— Бывший юрист мужа Бузякиной.

— Томина?

— Да.

— А ему-то какой резон? — удивился Негойда. — Тем более вы говорите, он бывший юрист?

— Вскрылись некоторые обстоятельства. В частности, то, что этот ушлый малый одновременно окучивал и Ларису, и ее дочь Дарью.

— Вот молоток! — рассмеялся детектив. — Только я все равно не понимаю…

— Насколько мы поняли из показаний людей, вхожих в дом Томиных, а также обслуживающего персонала, Дарью угнетало, что Лариса отказывается удовлетворять ее материальные потребности.

— Интересно, почему? — удивился Негойда. — Они жили на широкую ногу!

— Похоже, после побега Томина положение его жены и дочери ухудшилось. А в последнее время, судя по всему, произошло нечто, еще больше повлиявшее на их и без того непростую финансовую ситуацию. Так что Дарья имела основания быть недовольной. Она не работает, посещает клубы, ходит на фитнес, в бассейн, а еще Дарья привыкла каждые несколько месяцев выезжать за границу. Все это требует затрат!

— Вы полагаете, юрист и дочка, вступив в сговор, решили избавиться от мамаши?

— Это одна из версий.

— Маньяк или деньги… Интересная дилемма!

— Лично я склоняюсь к деньгам: чаще всего преступления мотивированы материальной составляющей.

— Согласен. Алла, вы сказали, что в последнее время материальное положение Бузякиной ухудшилось — вы что, проверяли ее счета?

— Да. В необходимости этого меня убедили свидетельства нынешних и бывших работников Ларисы. Она потихоньку начала избавляться от прислуги, в результате чего в доме осталась одна-единственная горничная.

— И что там со счетами?

— Собственно говоря, у Бузякиной есть один банковский счет, на который не наложен арест: ей удалось доказать, что этот счет не имел отношения к Томину. Насколько мы сумели выяснить, доступа к своим иностранным счетам он не оставил ни жене, ни дочери. Так вот, за последние полгода Лариса ежемесячно снимала одинаковые суммы — двести пятьдесят тысяч.

— Регулярные выплаты, особенно если они осуществляются наличными, говорят обычно об одном…

— Мы тоже подумали о шантаже.

— И чем, как вы полагаете, могли шантажировать Бузякину?

— Есть одна мысль. Примерно в то же время, как начала снимать деньги со счета, Лариса попала в автомобильную аварию. У нее начались серьезные психологические проблемы, и ей даже пришлось обращаться к специалисту, чтобы их преодолеть.

— Лариса кого-то убила, избежала наказания, и ее замучила совесть?

— В том-то и дело, что убила не она!

— Как так?

— В том дорожном инциденте действительно погибли две девочки, но за рулем сидела не Лариса, а ее приятель из театра, тоже актер. Он стал виновником аварии, но погиб, поэтому уголовное дело было закрыто в связи со смертью подозреваемого.

— Тогда не думаю, что тот случай мог привести к шантажу: если Бузякина была всего лишь пассажиром…

— Совершенно с вами согласна, но авария — единственная зацепка, которая хоть что-то может объяснить! Я встречалась со следователем по делу, и он весьма путано и с явным неудовольствием пояснил мне обстоятельства. Точнее, вовсе отказался что-либо пояснить. Из дела чудесным образом исчезли фотографии с места происшествия, осталась только его схема и описание.

— Действительно, странно! А Лариса и погибший водитель находились в машине вдвоем?

— В том-то и дело, что нет: там был еще один человек, Арсений Чувашин, их коллега.

— И что он говорит?

— К сожалению, он уже ничего не сможет сказать по причине гибели.

— Как, и он тоже? Вам не кажется, Алла, что в этом деле многовато трупов?

— И не говорите! Сначала Лариса, потом Чувашин, теперь вот еще Ничипорук…

— А как насчет Дарьи и этого парня, юриста, — вы не пытались прямо спросить его о связи с обеими женщинами?

— Когда я с ним общалась, то еще не знала о Дарье, — объяснила Алла. — Но свою связь с Бузякиной он отрицал. Искомов не из тех, кого легко расколоть: он слишком долго работал в связке с Томиным, чтобы не нахвататься от него соответствующих приемчиков, при помощи которых ему удавалось обманывать такое количество далеко не глупых людей! Признаться, в тот момент даже я ему поверила.

— А теперь не верите?

— Нет, но пока не придумала, чем его прижать. Мой сотрудник откопал в сети приватные фотографии, на которых некий мужчина, которого не представляется возможным разглядеть, фотографирует полуобнаженную Ларису.

— Никогда не понимал эту тягу к эксгибиционизму! — поморщился детектив. — Ну ладно бы еще снимали, но зачем же выкладывать снимки туда, где любой мало-мальски опытный хакер сможет их увидеть и даже пустить гулять дальше по просторам Интернета!

Алла кивнула, соглашаясь.

— Наши техники сейчас работают, пытаясь опознать фотографа, — продолжала она. — Однако, даже если им это удастся, снимки докажут лишь связь Искомова с Бузякиной, но не с ее дочерью.

— Но вы же сами рассказывали, что слышали разговор Дарьи с юристом…

— Да, но я их не видела, и мои слова — пустой звук!

— Мне кажется, вам проще будет найти подход к Дарье. Во-первых, она женщина, а женщины, уж простите за откровенный шовинизм, куда более впечатлительны, а значит, легче поддаются внешнему воздействию. В конце концов, ее мать погибла! А вдруг она не знала о намерениях Искомова избавиться от Бузякиной?

— Вы думаете, он мог единолично решиться на это?

— Почему бы и нет?

— Что ж… Судя по всему, Дарья беременна, и, вероятнее всего, от Искомова.

— Вот! Долго скрывать такое невозможно, и ему нужно было что-то делать. Наверняка Лариса не отнеслась бы с одобрением к тому, что собственный любовник заделал ребенка ее дочечке! Дарья, в свою очередь, была материально зависима от матери и вряд ли рассчитывала переехать к Искомову без гроша в кармане. Надавите на Дарью, мой вам совет, она скорее расколется, особенно если и в самом деле приложила руку к смерти матери: нужно быть совершенно бесчувственной колодой, чтобы не испытывать при этом угрызений совести!

После неутешительных известий о гибели Ничипорука хорошее настроение Аллы испарилось. Негойда оказался достаточно чуток, чтобы это заметить, поэтому предложил отвезти ее домой. Как истинный джентльмен, он не сделал попытки проникнуть в квартиру, а предпочел распрощаться у подъезда. Хотя, возможно, он просто счел, что Алла слишком расстроена случившимся, а потому не сможет предоставить то, что ему, предположительно, хотелось. Поднявшись в квартиру и не включая свет, Алла подошла к окну. Негойда уехал не сразу. Он пару минут постоял, прислонившись к капоту своего авто, покурил и только потом сел за руль и укатил. Алла решила, что в следующий раз ответит согласием на предложение встретиться и, вероятно, даже позволит ему кое-что, помимо совместного принятия пищи. Если, конечно, он состоится, этот следующий раз.

* * *

Дарья заметно нервничала, и, надо сказать, Алла в немалой степени этому поспособствовала, продержав девушку в одиночестве не меньше получаса. Она испытывала искушение продлить срок, но побоялась, будучи теперь уже абсолютно уверенной в том, что Дарья беременна. Белкин выяснил, в какой женской консультации она наблюдается, и даже узнал, что девушка на третьем месяце. Срок маленький, но, как считают врачи, и наиболее опасный. Поэтому Алла позаботилась о том, чтобы на столе в допросной оказались бутылка воды и чистый стакан, чем, впрочем, Дарья и не подумала воспользоваться. Алла медлила не только из соображений доведения подозреваемой до нужной кондиции — у нее на руках не было ни единого козыря! Тем не менее сдаваться не стоило: в конце концов, она же не собирается в суд, ей требуется лишь, как выразился Негойда, надавить на Дарью, а для этого и не нужны настоящие улики — достаточно предположений. Если они имеют отношение к действительности, Дарья, возможно, растеряется и сознается.

— За что меня задержали? — возмущенно накинулась на Аллу девушка, как только та вошла в допросную. — Вы ничего не перепутали? Это ведь Инка убийца, а я пострадавшая!

— Видите ли, Дарья, — спокойно ответила Алла, усаживаясь напротив, — у нас есть основания сомневаться в виновности Инны.

— А как же показания горничной, Татьяны? Она видела…

— Татьяна Лесина не видела ничего такого, что доказывало бы вину Инны. Более того, это ведь вы приказали ей солгать следствию, чем ввели нас в заблуждение. Вы в курсе, что такое деяние наказуемо, причем не только в административном, но и в уголовном порядке?

Дарья задохнулась, открыла рот — видимо, чтобы обрушить на собеседницу гневную тираду, — но передумала и только фыркнула, показывая, что не согласна с обвинением.

— Но я — я-то ее видела!

— Инна не отрицает, что разговаривала с вашей матерью, но разговор имел место за несколько минут до того, как она упала. А вы, получается, видели мать после того, как Инна покинула балкон.

— Вы… вы что, меня обвиняете, не пойму? — пробормотала Дарья, и впервые за время допроса на ее лице проступили признаки беспокойства. — Вы правда считаете, что я могла убить собственную мать?!

— Не думаю, что это сделали вы: есть свидетель, видевший на балконе мужчину за минуту до того, как ваша мать погибла.

— Муж…

— И этот свидетель может его опознать! — В конце концов, Дарье не обязательно знать, что тело того самого свидетеля сейчас находится в Центральном патологоанатомическом бюро: это даже не ложь, а всего лишь недосказанность, ведь Ничипорук числился пропавшим, и лишь вчера вечером выяснилось, что неопознанное тело принадлежит ему.

— Но если маму убил какой-то мужчина, почему вы допрашиваете меня? — растерянно задала вопрос Дарья. И в этот самый момент Алла поняла, что девушка не имеет отношения к гибели матери. Однако это не означало, что она бесполезна в качестве источника информации.

— Дарья, вы хорошо себя чувствуете? — вместо ответа поинтересовалась Алла. — Не тошнит?

— Что? — тупо переспросила та, еще не оправившись от предыдущего сообщения.

— Ну я спрашиваю, потому что беременные часто испытывают недомогания, особенно в первом триместре.

— Кто вам сказал, что я беременна?

— Но это ведь так, верно?

— Ну и что?

— Да ничего, просто я знаю, кто отец ребенка. Я слышала, как вы требовали, чтобы он признался в этом вашей матери.

— Неправда, вы не могли этого слышать: мы были с Ромой од… — Девушка запнулась и посмотрела на Аллу расширенными от ужаса глазами: она сообразила, что недвусмысленно признала данный факт.

— Да, вы были одни, но я в момент вашего весьма эмоционального разговора находилась за дверью.

— Подслушивали! — Губы Дарьи презрительно скривились.

— Вы беседовали на повышенных тонах, и любой, кто в тот момент проходил мимо, мог все отлично слышать. В женской консультации подтвердили, что вы беременны, и, думаю, тест ДНК развеет все сомнения. Если, конечно, вы сами не сознаетесь.

— Но в чем, в чем я должна сознаться? Даже если вы правы, разве это преступление — быть отцом?!

— Нет, но убить человека с целью устранить препятствие к получению денег — преступление.

— Ч-что? — немеющими губами пробормотала Дарья и дрожащей рукой потянулась к бутылке с водой. Алла даже пожалела ее на какое-то мгновение, но потом вспомнила, что эта девушка, еще такая молодая, пыталась представить Инну Гордину убийцей, не гнушаясь ложью и угрозами. Кроме того, она отвратительно обращалась с персоналом, обслуживающим особняк, о чем этот самый персонал рассказывал как лично Алле, так и оперативникам.

— Вы… вы пытаетесь сказать, что Рома… что он убил маму? — пролепетала между тем Дарья.

— Я пытаюсь сказать, что это возможно.

— Но зачем, скажите на милость?!

— Объясняю. Вы были недовольны постоянным урезанием вашей матерью содержания, которое раньше было существенным. Вас не устраивал тот факт, что Инна Гордина проживает в вашем доме, хотя у нее имелся собственный источник дохода и Лариса не тратила на девушку ни копейки из собственных средств. Предположу, что вам хотелось поскорее зажить собственной жизнью и перестать зависеть от матери, однако вы не были уверены, что в этом случае сможете продолжать образ жизни, к которому привыкли. Забеременев от Искомова, который одновременно являлся любовником и вашей матери, вы выдвинули ему ультиматум: либо он выходит из тени, либо вы сами все ей рассказываете. Поймите, Дарья, сейчас вопрос стоит таким образом: либо Роман Искомов убил вашу мать, не желая раскрывать вашу тайну и понимая, что ее раскрытие приведет к тому, что она откажет ему от дома и, как следствие, он потеряет доступ к деньгам…

— К каким деньгам? — перебила Дарья. — У мамы ничего не оставалось, кроме дома!

— И все же Искомов не мог не сознавать, что, случись что-то с вашим отцом, все его состояние, ныне находящееся вне пределов досягаемости нашего государства, достанется Ларисе. А если бы с Ларисой, в свою очередь, тоже произошло несчастье — что, собственно, и имело место, — вы бы наследовали им обоим. Судя по тому, что вы настаивали на том, чтобы все рассказать матери, а Искомов к этому вовсе не стремился, он опасался, что правда всплывет. Ваша мать вряд ли обрадовалась бы, если бы ее любовник оказался одновременно и любовником ее дочери. Вероятно, он подозревал, что вы можете не сдержаться и поговорить с Ларисой, не дождавшись от него решительных действий, а это не входило в его планы. Так вот, либо вследствие вышеперечисленных причин вашу маму убил Роман Искомов, либо имел место сговор между вами двумя с целью устранения Ларисы. Вам выбирать, Даша, что лучше!

Девушка потрясенно молчала. Ее голова тихонько покачивалась из стороны в сторону, словно внутри ее продолжался немой диалог и она отказывалась соглашаться со своим внутренним голосом, твердившим, что Искомов виновен. Алла с замиранием сердца ждала ответа, прекрасно понимая, что ее аргументы слабы и любой здравомыслящий человек, да тот же Искомов, с легкостью их опровергнет как не имеющие под собой никаких оснований. Оставалось надеяться либо на то, что Дарье недостает здравомыслия, либо на то, что в силу обстоятельств она находится под слишком сильным стрессом, чтобы рассуждать и мыслить здраво.

— Нет, — наконец выдавила она из себя, — Рома не мог! Мы действительно обсуждали наше совместное будущее, но… Господи, неужели вы не понимаете, что я ни за что не причинила бы вреда маме, и Рома никогда бы… Я и правда настаивала, чтобы признаться маме, но это не было критично: в конце концов, мы в любом случае поженились бы, с ее согласия или без!

И тут Алла выложила на стол единственный козырь, который имелся у нее в запасе, — копию паспорта Искомова, добытую Белкиным в ГИБДД (пару месяцев назад ему выписали штраф за превышение скорости). Дарья непонимающе уставилась на документ.

— Что это?

Алла услужливо пододвинула к ней бумагу, указывая кончиком ногтя на графу, которую требуется обозреть.

— Я не понимаю…

— Дарья, вы знали, что ваш будущий жених состоит в законном браке?

— Ч-что?

— Уже двенадцать лет. У него двое несовершеннолетних детей, поэтому мне кажется, что ваша мать была не единственным препятствием к вашему будущему супружеству!

— Но… но Рома… Нет, это неправда!

Дарья энергично замотала головой.

— К сожалению, правда, — безжалостно возразила Алла и добавила: — Кстати, я сомневаюсь, что жена Искомова в курсе его матримониальных планов. Зато ваша мать, узнав о вашей связи, вполне могла разыскать эту женщину и сообщить ей много интересного о муже. Как думаете, в этом случае для Романа Париж стоил мессы?[5]

— Чего стоил?

— Забудьте. В виновности или невиновности вашего любовника мы разберемся. Дарья, вы подтверждаете, что оговорили Инну?

Девушка только беспомощно кивнула.

— Зачем вы это сделали?

— Я… я ее терпеть не могу! Тихоня чертова! Слоняется по дому, как привидение, за всеми наблюдает, но все держит при себе. Живет какой-то своей жизнью…

— Только поэтому?

— Почему она должна оставаться в нашем доме? Мама носилась с ней как с писаной торбой — не представляю, почему!

— Тут, пожалуй, я могу дать вам кое-какие пояснения, Даша. Дело в том, что на самом деле дом, в котором вы сейчас живете, принадлежит Инне.

— Что?!

— Ваш отец обманом убедил покойного отца Инны переписать поместье на него — то есть они оформили куплю-продажу, которая на самом деле являлась не чем иным, как безвозмездной передачей особняка от «продавца» к «покупателю». Это было сделано для того, чтобы Инна не оказалась одна, с больной матерью на руках. Ваш отец должен был позаботиться о ее лечении и о девочке. Вот как вам достался дом, который вы называете своим. Ваша мать пыталась выполнять обязательство мужа, хотя он, судя по всему, не намеревался этого делать, заполучив то, чего хотел!

По лицу Дарьи Алла видела, что она слышит об этом впервые. Девушка не была ангелом, но до своего хитроумного и абсолютно бессовестного папаши ей было далеко.

— А теперь, Даша, — сурово сказала Алла, — расскажите все, что вам известно о дне, когда погибла ваша мать. Если среди приглашенных находились люди, которых вы не знали, прошу отметить их особо. А еще я покажу вам снимок человека, который проник в особняк каким-то левым путем. Вы готовы к откровенной беседе?

Дарья, как заводная кукла, наклонила голову, глядя на Аллу пустыми, ничего не выражающими глазами.

* * *

— Итак, Антон, что удалось выяснить в патологоанатомическом бюро? — спросила Алла, как только закрылась дверь за последним сотрудником, которым оказался Михаил Онацкий, инженер-программист из технического отдела. Он тихонько примостился на стуле рядом с Шеиным, положив на колени потрепанную картонную папку.

— Ничего интересного, — вздохнул опер. — По свидетельствам очевидцев, Ничипорук сам загремел под машину, никто его под колеса не толкал. Но те же очевидцы показывают, что несся он сломя голову, как будто его кто-то преследовал.

— Получается, свидетели не видели преследователя?

Антон покачал головой.

— Ничипорук вылетел из подлеска, в котором расположен палаточный лагерь бомжей, — и аккурат под колеса. Все.

— Что ж… — задумчиво пробормотала Алла. — Придется вернуться в лагерь и опросить знакомцев Ничипорука: вдруг кто-то все же видел что-нибудь? Эти люди неохотно общаются с нашим братом, однако иного выхода не существует.

— А может, Ничипорук допился до белой горячки и решил, что он Чапай и за ним гонятся белогвардейцы? — со смешком предположил Белкин.

— Все равно, надо проверить, — сдерживая улыбку, строго ответила Алла. — Да, и прихватите с собой фотографии Искомова и Исаева, которого опознал Негойда: вдруг они побывали в лагере и их видели?

— Делается, Алла Гурьевна, — отозвался Шеин. — А что дал допрос Дарьи Томиной?

— Новости в целом хорошие: она призналась, что оговорила Инну.

— То есть Гордину можно отпускать?

— Чем скорее, тем лучше. Однако со всем остальным пока тухло, — продолжила Алла. — Дарья не состояла в сговоре с Искомовым с целью убийства матери. Если он и впрямь сделал это, то без участия любовницы. Дарья была потрясена открытием, что у юриста есть семья!

— А что бы он выиграл, убив Ларису? — поинтересовался Белкин. — Мы же выяснили, что у нее не было денег, потому-то она и делала ставку на будущий блокбастер!

— Скорее нужно спрашивать не о выигрыше Искомова, а о проигрыше, — ответил на вопрос юного коллеги Дамир. — Если бы Лариса узнала о том, что ее любовник не просто крутит шашни с дочкой, но еще и ребенка ей заделал, она точно выгнала бы его поганой метлой! А ведь Искомов кормился из рук Томина, и, хоть он это и отрицает, уверен, они по-прежнему общаются. Он слишком долго пробыл рядом с беглым бизнесменом, чтобы не быть в курсе большинства, если не всех его махинаций. Вполне вероятно, Искомов знает о настоящем финансовом положении Томина и надеется, что рано или поздно тот вернется на родину. Что, кстати, и я не исключаю: и не такое случалось, а наше начальство вдруг заявляло, что не имеет претензий к тем, кого долгое время называли ворами и бандитами! А кто единственная наследница Томина? Дарья! И не стоит забывать о внуке, который вскорости появится на свет: Искомов — его отец, а Томин — дедушка, между прочим!

— А что, у юриста настолько плохи дела? — спросила Алла. — Ну раз ему так необходимы деньги Томина?

— Я его проверял, — сказал Дамир. — С тех пор как Томин сбежал, финансовая ситуация Искомова сильно ухудшилась. Томин являлся его единственным клиентом, а теперь, в связи с подпорченной уголовными делами бывшего работодателя репутацией, Искомов перебивается с хлеба на квас. Так что, полагаю, дела у него не фонтан, и Дарья в качестве единственной наследницы Томина очень бы ему пригодилось — даже если речь идет только о будущих барышах. Как наследница Ларисы, Дарья получает особняк, предусмотрительно оформленный Томиным на имя жены. Он стоит чертову уйму денег, и хотя продать его за желаемую сумму будет нелегко, но возможно, а это — миллионы, даже десятки миллионов!

— Это уж как пить дать, — поддержала Ахметова Алла. — Не будем забывать об отличном куске земли у озера и поблизости от леса и шоссе, что тоже имеет свою цену! Миша, что вам удалось вытащить из ноутбука Арсения Чувашина?

— Очень интересные снимочки на мобильный телефон, Алла Гурьевна, — ответил до сих пор молчавший сотрудник техотдела. — Вы давали мне копию дела об аварии, и фотографии, которые Чувашин, судя по всему, сделал сразу после происшествия, не совпадают с описанием ДТП и отчетом патологоанатома, присутствующими в деле.

— Можно поподробнее?

— Ну по делу выходит, что автомобиль, которым управлял погибший Петр Абрамов, сбив девочек, снес автобусную остановку — слава богу, в тот момент пустую — и врезался в столб. Абрамов получил повреждения, несовместимые с жизнью, и скончался на месте. Однако, судя по фотографиям, картина была иной. Не стану вдаваться в подробности…

— И не нужно, — поддержала Михаила Алла, — просто расскажите, как, по-вашему, все произошло?

— Я подойду к доске?

— Разумеется!

Техник встал у белой доски и взял фломастер, которым быстро набросал новую схему ДТП, исходя из снимков, сделанных Чувашиным. Он схематично означил, где сидели пассажиры и водитель, а также указал все повреждения автомобиля, попавшие в кадр. Присутствующие внимательно следили за каждым его движением.

— Интересно, как мог Абрамов, сидевший за рулем, размозжить себе голову, если водительское место практически нетронуто? — задал вопрос Белкин, когда Михаил закончил рисовать.

— И я спрашивал себя о том же, — кивнул тот. — По отчету патолога, у Абрамова была разбита голова — ну там мозг был наружу, вы понимаете, — а также сломаны шейные позвонки. Он погиб мгновенно. По отчету судмедэкперта, на руле обнаружили следы мозгового вещества и крови Абрамова, но откуда они взялись — загадка, ведь ни лобовое стекло, ни дверь со стороны водителя не повреждены!

— И какое объяснение вы предлагаете, Миша? — спросила заинтригованная Алла.

— Только одно: Абрамов не сидел за рулем машины. Он сидел на пассажирском месте рядом с водителем, на том самом, которое называют «местом смертника».

— Это потому, что в минуту опасности водитель инстинктивно уклоняется от столкновения с препятствием, подставляя под удар рядом сидящего, — неизвестно зачем пояснил Белкин.

— Верно, — кивнул Онацкий. — На снимках Чувашина видно все — и помятая дверь со стороны пассажира, и кровь на стекле.

— Так что, получается, машину вел Чувашин? — недоуменно спросил Александр.

— Ага, и хранил компромат на своем компе, чтобы кто угодно мог узнать правду! — скривился Шеин. — Держу пари, за рулем была Бузякина!

— К несчастью, этого нам не доказать, — покачала головой Алла.

— Как мертвый парень попал на водительское сиденье? — спросил Белкин.

— Кто-то должен был его перетащить, — кивнул Шеин. — Если мы правы, вырисовывается следующая теория: Лариса, пьяная в дупель, сбила девчонок на пешеходном переходе и, потеряв управление, врезалась в остановку.

— Ага, по пути подставив под удар сидящего рядом Абрамова, — вставил Михаил.

— Потом она выскочила, оценила, так сказать, ущерб и… И, скорее всего, попросила Чувашина ей подсобить. Он согласился, но, когда Лариса не видела, сделал парочку снимков — для страховки.

— И вовсе не для страховки! — перебил Антона Белкин. — Видать, Чувашин уже тогда прочухал, что с Бузякиной можно снять бабла шантажом!

— Похоже на правду, — согласился Шеин. — Вот почему со счета Ларисы ежемесячно снимались деньги!

— И поэтому в последний месяц, перед самой гибелью, она ничего не сняла: мы ведь знаем, что Чувашина убили, и она, видать, вздохнула с облегчением! — триумфально закончил Белкин. — Кстати, надо еще выяснить, не Бузякина ли помогла коллеге отправиться на тот свет!

— А что! — поддержал молодого опера Дамир. — Надоело платить, и она решила одним махом избавиться и от свидетеля, и от шантажиста! Лариса ведь не знала, что Чувашин обезопасил себя и оставил снимки в компьютере!

— Все это интересно, друзья, — вмешалась Алла, — но вы забываете о двух вещах. Во-первых, участие Бузякиной в убийстве Чувашина нужно доказать — у нас нет ни единой зацепки, подтверждающей эту версию. Во-вторых, свидетели у театра видели, как после вечеринки за руль садился именно Петр Абрамов!

— М-м-да, задачка, — ухмыльнулся Шеин. — Но звучит красиво, согласитесь, Алла Гурьевна?

— Не стану спорить, — улыбнулась она. — Давайте запомним все, что было сказано, и поговорим о других версиях, ладно? Миша, вы можете идти: вы оказали нам неоценимую помощь, и мы обязательно вас отблагодарим!

— Да ладно, Алла Гурьевна, какие уж тут счеты — одно дело делаем! — смущенно пробормотал Онацкий. Антон с изумлением поймал взгляд инженера, украдкой брошенный на Суркову: да он по ней слюни пускает, не иначе! Интересно, она в курсе?

Когда инженер ушел, Алла снова повернулась лицом к сотрудникам.

— Дамир, вы встречались с родителями погибших девочек?

— Да, — ответил тот. — Семьи в полном раздрае. В одной — только мать, потеряла единственного ребенка. В другой есть оба родителя и младшая девочка. Уголовное дело закрыли в связи с гибелью виновника аварии, но кто-то надоумил родителей подать в суд на мать Петра Абрамова, прикиньте?

— Имели право, — отозвалась Алла. — По нашему законодательству, пострадавшие в случае определения виновного могут подать на него иск в гражданский суд. Если он мертв, отвечать должны родственники, вступившие в права наследования. Я полагаю, потерпевшие выиграли?

— Точно, — кивнул Дамир. — Отсудили миллион — по пятьсот тысяч на семью.

— Не густо! — вставил Белкин.

— У Абрамова из родичей — только мать, с отцом они разведены. Она живет на одну пенсию, так что, сами понимаете, с нее взять нечего!

— Странно, что ей присудили такую сумму с учетом того, что она пенсионерка! — заметила Алла, качая головой. — Конечно, суд не мог вообще ничего не взять, но миллион… И что она, платит?

— Нет, — усмехнулся Ахметов. — И я ее понимаю!

— А вы встречались с этой женщиной?

— Нет, а зачем? Все же ясно!

— После того, что рассказал Михаил, по-моему, не ясно ничего! Вы поговорили со всеми — с матерью Чувашина, с родителями девочек, так почему бы не закончить с этим, встретившись с матерью Петра? Вдруг у нее есть что рассказать?

— А если кто-то из них решил отомстить Ларисе? — высказал предположение Белкин. — Прознал каким-то образом правду и…

— Отличная версия! — перебила Алла. — Дамир, разговаривая с родителями жертв аварии, вы не встретили никого похожего на нашего лже-фотографа Исаева?

Опер покачал головой.

— Честно говоря, я только с женщинами беседовал.

— Надо проверить отца второй девочки.

— Проверю, но что это даст? Даже если малой прав и это месть, любая женщина может нанять исполнителя!

— Да не похож этот мужик на исполнителя! — вмешался Антон. — Действовал как дилетант, обратился к частному сыщику — кто так поступает?

— Дилетант и поступает, — ответила на вопрос Алла. — Кто сказал, что они наняли профессионала? Скорее всего, это либо родственник, либо хороший знакомый — скажем, друг семьи. Это в том случае, если версия мести оправдана.

— А если оправдана, — сказал Белкин, — то как они, черт подери, узнали, как все было на самом деле?!

— Может, следак проговорился? — предположил Дамир.

— Если следователь замешан в сокрытии фактов, не в его интересах проговариваться! — возразила Алла.

— Может, судмедэксперта совесть замучила или…

— Вот потому-то и нужно заняться родственниками погибших, — подытожила Алла. — Итак, план действий следующий. С вас, Антон, опрос бомжей на предмет чужаков в их общине и демонстрация снимков Искомова и Исаева. От вас, Дамир…

— Родители, я понял. Еще раз заскочу к ним, поспрашиваю более предметно и навещу мамашу Абрамова.

— Правильно! Прихватите с собой Александра: у него иногда случаются интересные инсайты, и он может оказаться полезен — свежий, молодой взгляд и все такое…

Алла увидела, как на круглом, розовом лице молодого оперативника расцветает счастливая улыбка. Паренек обожает работать на земле, но в силу возраста и, главное, умения работать с компьютером ему редко выпадает такая возможность. Вот Алла и решила немного его поощрить — с пользой для дела.

— А я, пожалуй, повторно допрошу Искомова, — закончила она. — Теперь, когда Дарья призналась в клевете, ему нет смысла отпираться от романа с ней. Возможно, удастся его прищучить!

* * *

Громко охнув, Алла грузно свалилась на маты, предусмотрительно расстеленные под искусственной скалой. На прошлом занятии Мономах позволил ей штурмовать новую «вершину», и она преисполнилась энтузиазма. И неоправданной самоуверенности: Алле казалось, что она легко справится с новым вызовом. Не тут-то было!

— Давайте поднимайтесь, — сказал Мономах, подскакивая к Алле и протягивая руку. Тяжело опершись на его локоть, она с трудом встала на ноги и снова закряхтела.

— Где болит?

— Спина… там что-то щелкнуло, по-моему…

— Когда упали или когда поднимались?

— Когда… поднималась, кажется…

— Ну пошли, поглядим!

Поддерживаемая Мономахом, Алла кое-как добрела до длинной лавки. Одним ловким движением, словно фокусник, он расстелил на ней полотенце и помог Алле улечься сверху.

— Задерите футболку повыше! — скомандовал он.

Алла вдруг смутилась. Сколько раз она представляла себе, как Мономах ее раздевает, но сейчас это выглядело отнюдь не сексуально, а весьма банально и даже жалко: она едва подавляла стоны, а он, судя по всему, воспринимал ее только как пациентку. Как выглядит ее филейная часть со стороны? По-прежнему ли выпирает жир на боках?

— Ну и кого мы ждем — команду спасателей? — сердито вопросил Мономах, не понимая, чем вызвана задержка. — Или попытаемся своими силами?

— Сво… ой! … ими попытаемся, — пробормотала Алла, приподнимаясь по мере возможности, чтобы Мономах сумел закатать футболку кверху.

Его сильные руки легли на ее спину и принялись осторожно подниматься по позвоночному столбу.

— Скажите, в каком месте болит сильнее всего! — приказал он.

Больно было везде, но, когда пальцы Мономаха коснулись копчика, Алла поняла, что до сего момента ничего не знала о боли: она заверещала, как поросенок на бойне, и задергалась, словно через нее пропустили разряд тока. Однако мощный нажим сверху не позволил Алле скатиться с лавки, и ей пришлось смириться. Руки Мономаха проворно двигались по ее спине, разминая, растирая, разрывая тело пополам! Алла громко стонала, испытывая не только сильнейшие болевые ощущения, но и ужасный стыд, как перед тренером, так и перед другими спортсменами, вынужденными слушать ее завывания. Она зажмурилась, чтобы никого не видеть. Если бы Алле случилось все-таки открыть глаза, она бы увидела только взгляды сочувствия, а не осуждения: в таком деле, как скалолазание, травмы — дело привычное, и практически каждый здесь испытал на себе коварство искусственных «вершин» — и не раз.

— Может, «Скорую»? — услышала она чей-то голос.

— Сами справимся, — отозвался Мономах. — Защемление поясничного нерва — это не смертельно, хоть и исключительно болезненно!

Через какое-то время Алла почувствовала, как боль постепенно отступает. Она боялась поверить в это, а потому лежала неподвижно, дабы не спугнуть неожиданное ощущение облегчения: ей уже начало казаться, что мука никогда не кончится и отныне ей придется жить с ней и привыкать к новому существованию.

Внезапно спину обдало жутким холодом.

— Господи, что это?! — взвизгнула Алла.

— Спрей с лидокаином, — спокойно пояснил Мономах.

— Вы что, всегда носите его с собой?

— Разумеется. И он не раз меня выручал!

— Ой… слушайте, стало гораздо легче! — обрадованно произнесла Алла. Спина, правда, потеряла чувствительность, но одновременно и боль ушла! — Я даже могу встать, наверное…

— Не стоит, полежите еще, дайте лидокаину сделать свое дело.

Алла была слишком умна, чтобы ослушаться доктора.

— Ну как, получше? — поинтересовался Мономах через несколько минут.

— Кажется… совсем ничего не чувствую! — с удивлением ответила Алла. — Я уже и забыла, каково это — когда ничего не болит!

— Это из-за спрея. Балетные после него еще спектакль дотанцовывают! Потом снова заболит — понадобится с десяток сеансов массажа. Еще вам придется делать упражнения — я покажу, какие. Это — плохая новость. Хорошая — у вас ничего не сломано.

— Действительно, отличная новость, не знаю, как вас и благодарить!

— Я, наверное, должен ответить, что благодарить не за что, но на этот раз, уж извините, я потребую платы. Вернее, мне нужна услуга.

Аккуратно скатившись с лавки, Алла осторожно потянулась, проверяя, на месте ли все кости, и с любопытством взглянула на Мономаха.

— Вы опять во что-то ввязались, Владимир Всеволодович? — спросила она с легким чувством беспокойства: лицо Мономаха выглядело очень серьезным, и ей это совершенно не нравилось.

— Признаюсь честно, вы правы, — не стал отпираться он. — Присядем?

Двигаясь осторожно, все еще не уверенная в способности тела ей подчиняться, Алла проследовала за Мономахом в закуток, где располагался стол и все для того, чтобы после тренировки расслабиться, выпив чая или кофе. Аккуратно опустив свои пострадавшие телеса на скамейку, она подняла на Мономаха вопросительный взгляд в ожидании пояснений.

— Алла Гурьевна, я хотел попросить вас посетить диетолога.

Алла широко распахнула глаза: она ожидала чего угодно, только не этого! Он же в курсе, что у нее есть диетолог — неужели ему кажется, что их совместных усилий недостаточно?! Алла и сама переживала, что весы давненько не радуют ее сдвигом стрелочки влево, и все же…

— Вы меня неправильно поняли! — воскликнул Мономах, видимо, прочтя все это на ее расстроенном лице. — Мне нужно для дела!

— Для… дела?

— Это не просто диетолог, а вполне определенный человек. В квалификации которого я, мягко говоря, сомневаюсь. Я сходил бы к нему сам, но…

— Ну да, это было бы странно: вы — и к диетологу! — быстро согласилась Алла.

— И я не могу попросить никого из знакомых женщин, потому что…

— Потому что они все стройняшки!

— Нет, потому что придется долго объяснять, зачем это понадобилось.

— Ну мне-то вам придется объяснить, Владимир Всеволодович. Итак, зачем вам все это понадобилось?

Мономах нерешительно мял в руках салфетку.

— Владимир Всеволодович, по-моему, я имею на это право, — добавила Алла, видя его сомнения. — Не можете же вы требовать, чтобы я вслепую отправлялась к какому-то там горе-эскулапу! Разве не лучше, если я буду в курсе всего? Тогда я смогу вести себя естественно и выяснить все, что вам нужно!

— Ну хорошо, — согласился Мономах. — Честно говоря, я и не рассчитывал, что вы не станете задавать вопросы, просто…

— Просто вы боялись, что я не пойму ваших мотивов? Бросьте, мы же не первый день знакомы: я успела привыкнуть, что вы постоянно ввязываетесь в истории!

— Помните, я рассказывал вам об одной пациентке, которая вылезла в окно и сорвалась с крыши?

— Конечно, — кивнула Алла. — У нее еще имя было такое красивое — Калерия, верно?

— Точно.

Глубоко вздохнув, Мономах начал свой рассказ. По мере того как он говорил, лицо Аллы все больше мрачнело. Когда Мономах закончил, она некоторое время молчала.

— Ну что скажете, Алла Гурьевна? — первым нарушил тишину Мономах. — Вы согласны посетить этого Давида Губермана?

— Я-то согласна, — заговорила Алла, едва сдерживаясь, — только вот, Владимир Всеволодович, честное слово, если бы вы только что не избавили меня от боли, я… я бы вас просто-напросто задушила!

Мономах непонимающе уставился на нее. Его круглые серо-голубые глаза походили на чайные блюдца.

— Я что-то не совсем… — начал он.

— Если бы вы раньше рассказали мне все, — перебила Алла, — знаете, сколько времени мы бы сэкономили?!

— Какого времени?

— Моего времени, Владимир Всеволодович, моего и моих сотрудников!

— Да вы можете выражаться яснее, в конце концов?!

— Я сейчас веду дело, в котором… Короче, после ваших слов я вижу определенное сходство между вашей пациенткой и моей жертвой. Почему вы и Гурнов не связались со мной, когда узнали о наличии в организме вашей балерины нейротоксина?!

— Погодите, но откуда я мог знать о вашей проблеме, ведь вы ничего мне не говорили! — развел руками Мономах. — Если бы в деле Куликовой обнаружился криминальный след, я бы обязательно вам сообщил, но то, что Калерия принимала какой-то препарат — возможно, незарегистрированный, — еще не говорит о преступлении! Потому-то мне и необходима ваша помощь, понимаете?

Мономах прав, он не обязан был рассказывать о том, что случилось с юной балериной, ведь он понятия не имел, какое дело расследует ее группа! Имела ли Алла право сердиться?

Откашлявшись, она произнесла:

— Простите, Владимир Всеволодович, я не должна была на вас срываться! Просто следствие зашло в тупик, и я…

— Не хотите рассказать, что за дело вы ведете? — мягко спросил Мономах. Он не злился, и Алла была ему благодарна за то, что он не встал в позу, изображая из себя обиженного. Поэтому она тут же выложила историю Ларисы Бузякиной, опуская подробности, относящиеся к другим фигурантам дела. Когда она закончила, Мономах озадаченно покачал головой.

— М-да, вынужден признать, что ваш случай напоминает мой! — пробормотал он. — Обе женщины свалились с высоты, обе обращались к диетологу, только… Скажите, разве в крови вашей жертвы тоже обнаружили нейротоксин?

Алла отрицательно покачала головой.

— Дело в том, что патологоанатом ограничилась определением уровня алкоголя в крови погибшей. Он оказался достаточно высоким, и на том она успокоилась, ведь поначалу речь об убийстве не шла!

— Вы думали, что это несчастный случай?

— Или самоубийство. Однако судмедэксперт обнаружил на месте улики, свидетельствующие о том, что это могло быть и убийство.

— Вы сказали, что рядом с Бузякиной видели мужчину, который, возможно, ее столкнул. Почему вы считаете, что диетолог жертвы мог иметь отношение к ее смерти — может, просто совпадение?

— Может, — согласилась Алла. — Однако нельзя отрицать очевидное: в гибели обеих женщин есть что-то общее, и эту версию необходимо проверить! Господи, как же я жалею, что не дождалась вашего Гурнова! В тот день у вас была авария, и он был завален работой, поэтому я обратилась к другому специалисту. Стоило чуток подождать, и мы гораздо раньше вышли бы на правильный путь!

— Погодите, мы же не знаем, был ли в крови вашей жертвы нейротоксин, — резонно заметил Мономах. — Бузякину похоронили?

— К несчастью, да. Так что мы теперь ничего не узнаем… Вряд ли мне дадут разрешение на эксгумацию, ведь у меня нет ничего, что связывало бы эти две смерти, кроме догадок и интуиции.

— Может, вам стоит передать Гурнову хотя бы отчет патолога? — предложил Мономах. — Там маловато информации, но он хотя бы может попытаться установить связь!

— Вы правы! — воспрянула Алла. — Вдруг ему удастся невозможное?

— Если кому-то и удастся, то только ему, — подтвердил Мономах. — Но послушайте, Алла Гурьевна, если, как вы предполагаете, Калерия и Лариса связаны приемом каких-то лекарств, прописанных одним и тем же диетологом (кстати, мы покамест даже в этом не уверены), неужели их всего двое?

— Не понимаю…

— Ну, если диетолог работает давно, у него должны быть пациенты, так? Вдруг кто-то еще погиб или пострадал при схожих обстоятельствах? Есть у вас возможность это выяснить?

— Отличная мысль! — кивнула Алла. — Владимир Всеволодович, если бы вы не были таким хорошим травматологом, я бы предложила вам работу! Однако боюсь, тогда город потерял бы отличного хирурга.

Уже не в первый раз Мономах вмешивался в расследование Аллы и оказывал следствию незаменимую помощь. Удивительно, откуда в докторе, заведующем серьезным отделением в больнице, занятом человеке, возникла сыщицкая жилка! Видимо, эта комбинация любопытства и здорового авантюризма заложена природой, и она должна была проявиться рано или поздно. Так вышло, что проявилась она благодаря их встрече, за которую Алле следует сказать спасибо судьбе.

— Я сделаю то, о чем вы меня просите, — подытожила Алла. — Тем более что это в наших общих интересах. Но для начала наведаюсь к нашему общему знакомцу Гурнову!

* * *

На тумбе под телевизором стоял портрет молодого человека, перевязанный черной лентой. До сегодняшнего дня Дамир не видел лица Петра Абрамова: он не был театралом и даже телевизор смотрел редко. С большой цветной фотографии, определенно сделанной профессионалом, на него смотрел симпатичный молодой человек — ни дать ни взять герой-любовник, каковых Абрамов, собственно, и играл, пока его короткая жизнь трагически не оборвалась.

Мать актера, Светлана Карповна, встретила оперативника угрюмо. Он не стал предупреждать о своем визите, справедливо полагая, что она может отказаться с ним говорить, а заставить ее не представлялось возможным, да и сама мысль, что придется давить соки из убитой горем женщины, казалась кощунственной. Поэтому Дамир решил положиться на судьбу и просто позвонил в дверь. Хмурая женщина открыла, не спрашивая, кто там. И вот теперь он стоял в просто, если не сказать бедно, обставленной гостиной и обозревал портрет Петра Абрамова.

— Не понимаю, что вам еще могло понадобиться! — процедила сквозь зубы Абрамова, усаживаясь на потертый диван и не предлагая незваному гостю присесть. — Благодаря вам столько грязи вылилось на моего мальчика!

— Светлана Карповна, вы не поняли: я не имею отношения к расследованию той трагедии, я из Следственного комитета, — как можно мягче ответил на это Дамир.

— Ну и что? — пожала плечами женщина. — Мне-то какая разница? Мой мальчик мертв!

— Вашего сына не вернуть, но, возможно, у нас появится возможность очистить его имя?

До этого момента Абрамова казалась безучастной и замкнутой, однако, стоило Дамиру произнести эти слова, как она выпрямила спину, сжала руки на коленях и вскинула голову, вперив в опера изумленный взгляд.

— Ч-то? — переспросила она дрогнувшим голосом. — О чем вы говорите?

— О том, что ваш сын, может статься, не виновен в аварии. В деле открылись новые обстоятельства, и нам кажется, что Петр и сам жертва!

— Значит, правда… — пробормотала Абрамова и опустила голову, еще сильнее сжав руки на коленях. — Все правда!

— Что правда?

— Что Петя ничего плохого не сделал. Я знала, что он невиновен! Я говорила следователю, что он не мог так напиться, чтобы себя не помнить, — он же почти не пил! Ну шампанского немного, может, пива банку — и все.

— В отчете патологоанатома сказано, что уровень алкоголя в его крови был около двух с половиной промилле — это очень много!

— Они все там сговорились! Не мог Петя, не мог… А если бы и выпил, то ни за что не сел бы за руль!

— Светлана Карповна, а почему вы сказали «значит, это правда» — вам кто-то намекал на невиновность Петра?

— Намекал? Да нет, но…

— Но что?

— Я и сама всегда знала, что Петя ни в чем не виноват!

— Светлана Карповна…

— Ну хорошо: я разговаривала с Сеней.

— С Арсением Чувашиным?

— Да. Просила его рассказать, как дело было, но он отвечал уклончиво, да и вообще…

— Что — вообще?

— Прятался от меня, вот что! Не хотел общаться и даже на похороны не пришел, представляете? Правда, близкими друзьями они с Петенькой не были… У Сени карьера не складывалась — не знаю почему. Актерская судьба редко бывает легкой. Зато у Пети все получалось, у него все было впереди!

— Как вы думаете, Светлана Карповна, почему Чувашин отказывался с вами встречаться после аварии?

— Совесть его замучила, вот почему!

— По поводу?

— Ну если он видел, в каком состоянии находился Петя, как позволил, чтобы тот сел за руль? А Лариса — взрослая же баба, сама мать — как, как она села в машину к сильно пьяному человеку?! Она что, за свою жизнь не боялась? Или сама была настолько пьяная, что себя не помнила? Знаете, когда она умерла, я, грешным делом, решила, что ее бог наказал!

— А вы в курсе, что Чувашин тоже погиб?

— Погиб? — Абрамова выглядела озадаченной. — Разбился на машине?

— Нет, его убили.

— У…били?

— Полиция подозревает наркоманские разборки.

— Есть все-таки высшая сила! — с просветлевшим лицом воскликнула Абрамова. — Вы не представляете, сколько мне всего пережить пришлось: и репортеры ко мне табунами шастали, на лестничной площадке дежурили и, стоило мне нос высунуть, тыкали в лицо микрофонами и орали свои вопросы — ад просто, а не жизнь! К счастью, долго этот ажиотаж не продлился — видимо, кто-то постарался заткнуть писакам рот, но вот семьи девочек…

— А что семьи?

— Одна мамаша звонила каждый день, настоящая телефонная террористка! Я понимаю, что они потеряли детей, но ведь и я сына лишилась, — за что же меня-то гнобить?! А потом еще и иск в суд подали, отсудили кучу денег. Погодите, вы сказали, что в деле появились новые обстоятельства, — что вы имели в виду?

— Я не имею права раскрывать тайну следствия, — серьезно ответил Дамир. — Могу лишь повторить: у нас есть подозрение, что дело об аварии расследовалось спустя рукава, многие факты и улики не были приняты во внимание.

— Понятно, — с неожиданной горечью вдруг проговорила Абрамова, — весь этот сыр-бор из-за Бузякиной, да? Если бы она не погибла, никому бы и дела не было до моего сына!

Ахметов счел за благо не спорить: как ни крути, а она права, ведь они бы и не узнали об аварии, если бы не стали копаться в личной жизни Ларисы.

— Светлана Карповна, неужели для вас важно, что послужило поводом для возобновления расследования? Неужто недостаточно того, что, если наши подозрения подтвердятся, имя вашего сына будет очищено и вы сами перестанете ощущать вину? Не отрицайте, я много встречал таких, как вы! Вы каждый день по несколько раз говорите себе, что не виноваты в случившемся, но совесть грызет вас изнутри, заставляет задаваться вопросом, могли ли вы сделать что-нибудь, чтобы предотвратить случившееся. Разве вы не хотите, чтобы это прекратилось?

Прошло минуты три, прежде чем Абрамова ответила.

— Знаете, вы правы: мне все равно, почему вы снова взялись за дело Пети. Если вам удастся сделать то, о чем вы говорите, я в каждое посещение церкви буду ставить свечку за ваше здравие!

Ахметов уже намеревался уходить, но вдруг притормозил и достал из-за пазухи два снимка, Искомова и Исаева.

— Светлана Карповна, вам знаком кто-нибудь из этих людей?

Абрамова взяла в руки сначала снимок адвоката и почти сразу же покачала головой. Когда Дамир передал ей снимок неизвестного, ему показалось, что ее рука дрогнула. Однако он мог и ошибиться, потому что женщина равнодушно сказала:

— Нет, ни того ни другого я не знаю. А почему вы спрашиваете? Разве они имели отношение к аварии?

— Вы уверены, что нигде их не видели?

— Как я могу быть в чем-то уверена? — пожала она плечами. — Я до сих пор вижу в толпе лицо сына! Раньше подбегала к незнакомым людям, называла их именем Пети и ловила на себе недоуменные взгляды — разумеется, меня считали сумасшедшей! Может, и этих встречала, но не помню…

Выйдя из дома на улицу под мелкий, противный снежок, режущий кожу лица, словно иголками, Дамир вытащил телефон и набрал Суркову. Выслушав его внимательно, она спросила:

— Что вы намерены делать?

— Алла Гурьевна, мне кажется, надо повторно допросить свидетелей того, как эта компания во главе с Ларисой садилась в машину, — ответил Ахметов. — Неужели они допустили бы, чтобы смертельно пьяный парень сел за руль?

— Вы правы, Дамир, — согласилась Алла. — То, что они видели его за рулем, неоспоримо, но вот в каком состоянии? Если их показания разойдутся с отчетом патолога, можно отправляться с допросами к нему и следователю по делу, ведь они подтасовали улики!

— Точно, ведь не просто так из дела исчезли важные доказательства! — поддакнул Дамир. — Ну так я еду в театр?

— Давайте! Потом, какими бы ни были показания, сообщите мне, ладно?

Повесив трубку, Алла тут же набрала Белкина.

— Слушаю, Алла Гурьевна! — сказал веселый голос на другом конце линии: очевидно, парень наслаждался свободой и работой вне стен СК.

— Вы в палаточном лагере?

— Так точно, опрашиваем бомжей. А что?

— Узнали что-то интересное?

— Мы только начали…

— Александр, мне нужно, чтобы по возвращении в СК вы кое-что сделали.

— Что именно?

— Выясните, не было ли в последние полгода-год каких-нибудь странных смертей по городу.

— Что значит странных?

— Надо искать что-то типа Ларисиного случая.

— Погодите, но мы же решили, что…

— Все в силе, Александр, но никогда нельзя целиком полагаться только на одну версию!

— Вы что-то узнали, да? — догадался парень. — Какую-то новую информацию получили?

— Можно и так сказать, но это — пока на уровне предположений. Мне необходимо подтверждение моих догадок, потому-то я и прошу вас помочь. Сделаете?

— Конечно. Нам нужно еще часа три, а потом…

— Вот и отличненько!

Отключившись, Алла вошла в фойе больницы.

* * *

— Значит, он все-таки вам рассказал!

Гурнов выглядел удивленным, но в то же время на лице патологоанатома читалось облегчение: видимо, это дело тоже не давало ему покоя.

— Да, Моно… в смысле, Владимир Всеволодович попросил меня о помощи. Так уж вышло, что в данный момент я расследую дело, до странности похожее на ваше!

— Неужели?

— Женщина погибла, упав с балкона собственного дома. Она — личность известная, вы ничего не слышали?

— О ком речь?

— О Ларисе Бузякиной.

— Я что, должен ее знать? — недоуменно поднял брови патолог.

— Она актриса, играла в театре, в сериалах.

— Знаете, Алла Гурьевна, я не театрал, а сериалы — в жизни ни одного не видел!

— Не может быть!

— Ах да, один все-таки помню: лет тридцать назад, бразильский, кажется. Там про рабыню, которая, если я правильно помню, влюбилась в плантатора.

— Сериал назывался «Рабыня Изаура», — кивнула Алла. — Вам не понравилось?

— Мне тогда еще двадцати не исполнилось, — усмехнулся Гурнов. — Такие фильмы были в новинку. Но я, знаете ли, вырос на других картинах, и — нет, мне не понравилось. Что, эта ваша Бузякина и в самом деле знаменитость?

— Да, была. Но это неважно: вот ваша девочка, Куликова, к примеру, не была известной…

— Мать утверждает, что у нее были все шансы, — возразил Гурнов. — Но вы правы, это не имеет значения. Так чем я могу помочь?

— Расскажите немного о нейротоксине, который вы обнаружили.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я не проводил детального исследования. Не было времени, я занимался этим практически нелегально! У меня одни только подозрения.

— Из-за чего? — спросила Алла. — Не на пустом же месте возникли эти подозрения?

— В основном из-за сильного поражения внутренних органов, в особенности печени — согласитесь, странно для молодой девушки, занимающейся балетом! Вот я и предположил интоксикацию нейротоксином. В первую очередь он поражает печень пациента, потом сердце и мозг, но к изучению последнего я не успел даже приступить: мать затребовала тело, ведь следователь установил смерть от несчастного случая. В определенной степени так оно и было, ведь Куликова умерла не от отравления, а от падения с высоты.

— А могла она единовременно принять что-то, приведшее к фатальным последствиям?

— Существует две формы интоксикации — острая и хроническая. Первая проявляется максимум на третьи сутки, но Куликова не жаловалась на внезапное ухудшение состояния здоровья. Мы имеем дело с хроническим видом.

— В чем это выражалось?

— В печеночной недостаточности. До цирроза было, надо сказать, рукой подать.

— А как же анализы? — удивилась Алла. — Ведь специалисту стоит только взглянуть…

— Мало кто из пациентов сдает анализы в больнице, — перебил Аллу Гурнов. — Это происходит в двух случаях: либо они согласны платить деньги, либо поступают по «Скорой», и тогда все делается в экстренном порядке и бесплатно. Большинство приходят с анализами, сданными в поликлинике. Мать Куликовой призналась, что заплатила за хорошие анализы, иначе дочку могли не положить в ТОН, а направить на терапию или еще куда-то.

— Получается, она знала, что дочь травится, но решила это скрыть?

— Полагаю, она боялась, что в крови девочки обнаружат некое вещество, способное вызвать подозрения у внимательного специалиста.

— А внешне отравление нейротоксином не проявляется?

— Ну разве что белки глаз желтеют, да и то не всегда. Мне кажется, Куликова сильно превысила дозу приема незадолго до смерти, поэтому при госпитализации это заметно не было. А все остальное — в анализах, но они, как я уже сказал, оказались поддельными. Девчонке, а вернее, ее мамаше было важно решить проблему с ногой, а там хоть трава не расти. Думаю, они даже предположить не могли, насколько все серьезно!

— Что навело вас на мысль о нейротоксине? — поинтересовалась Алла. — Ведь поражение печени может являться следствием разнообразных факторов, верно?

Патолог согласно кивнул.

— Тут дело в обстоятельствах гибели пациентки. Если бы не это, я бы даже не подумал о таком! Вова вам рассказал?

— Да — похоже, перед смертью у девочки возникли галлюцинации?

— Она плясала на крыше, раскланивалась перед воображаемой публикой! Видимо, ей казалось, что она на сцене театра в вожделенной главной партии.

— Значит, вы не проводили детального анализа вещества?

— Без специального запроса? Видите ли, ресурсы лаборатории — не моя собственность. Кроме того, не было достаточного количества биоматериала.

— А можно установить наличие нейротоксина посмертно?

— Понимаете, для того чтобы определить наличие вещества в крови и тканях, необходимо знать или хотя бы предполагать, что именно мы ищем.

— То есть вам нужен образец?

— Это было бы идеально!

— Что ж, с этим, полагаю, я сумею вам помочь! А вы потом поможете мне, договорились?

* * *

Несмотря на появление новой версии, забрасывать старую не было резона: в конце концов, рядом с Ларисой в момент смерти находился мужчина, и он мог стать виновником ее гибели. Вполне вероятно, смерть молодой балерины с ней никак не связана, поэтому Алла решила не откладывать повторный допрос Искомова в долгий ящик. На этот раз она вызвала его в СК, дабы юрист проникся важностью предстоящей беседы. Кроме того, она хотела увидеть, как он себя поведет: не попытается ли сбежать из города, сообразив, что его подозревают, станет ли нервничать и так далее. Искомов и не думал скрываться, но Алла видела, что он волнуется. Об этом говорили бисеринки пота на его широком лбу с небольшими залысинами, а также крепко сжатые ладони. В остальном юрист выглядел вполне нормально, выражение его лица было безмятежным, а одежда, как и в предыдущую встречу, дорогой и безупречно выглаженной.

— Ну что, Роман Олегович, поговорим откровенно? — дружелюбно спросила Алла.

— А разве раньше я был недостаточно откровенен? — сделал он удивленное лицо.

— Мягко говоря, нет. А уж если совсем начистоту, то вы не сказали мне ни слова правды!

— Я не…

— Роман Олегович, давайте не будем играть в игры! Не сомневаюсь, что вы имели разговор с Дарьей, и она не могла не рассказать вам о нашей беседе. Она знает, что вы женатый человек, и все же вы сочли возможным крутить роман и с ней, и с ее матерью! — Проигнорировав попытку юриста вставить слово, Алла продолжила: — Я здесь не затем, чтобы читать вам мораль, ведь вы взрослый мужчина и учить вас правилам приличия уже поздновато. То, что Дарья ждет от вас ребенка, бесспорно, но меня интересует лишь то, что непосредственно связано с гибелью другой вашей любовницы, Ларисы Бузякиной. Есть свидетель, видевший рядом с ней мужчину за минуту до смерти.

— Этот мужчина — не я! — вскричал Искомов, подаваясь вперед. — Я в последний раз видел Ларису во время застолья, после чего встретился с Дашей. Все, что вы о нас сказали, правда, но это — моя личная жизнь, и не Следственному комитету рассказывать мне, как себя вести с женщинами! Да, у меня есть семья, и я не намерен ее бросать. Возможно, я не самый лучший муж, но я хороший отец, и я не виноват, что мой темперамент не позволяет…

— За темперамент и в самом деле не судят, — перебила юриста Алла. — А вот за убийство — да!

— Я Ларису не убивал, это абсурд! Этот ваш свидетель сказал, что видел меня?

— Нет.

— Тогда о чем мы говорим? Вызовите его, устройте нам очную ставку…

— Вы так бесстрашно предлагаете очную ставку, словно знаете, что ее не будет!

— Как это?

— Свидетель мертв. Удобно, верно?

— Выходит, у вас даже свидетеля нет, так что я вообще здесь делаю?! — изобразил праведный гнев Искомов.

— Знаете, Роман Олегович, как говорится, единожды солгав… А вы солгали много раз, так почему я должна верить, что вы не причастны к гибели свидетеля?

— Да я даже не представляю, о ком вы говорите, а вы пытаетесь обвинить меня в его убийстве! Вы же юрист, Алла Гурьевна, и должны понимать, что у вас нет доказательств моей виновности.

— Прямых — действительно нет, — согласилась Алла. — Однако суд отправляет на нары и на основании косвенных улик. Давайте посмотрим, что у нас есть, идет? Вы одновременно спали с матерью и дочерью, при этом Бузякина была замужем, а вы — женаты. Это не преступление, но давайте копнем глубже. С Ларисой вам ничего не светило, кроме небольших «премий», которые она подбрасывала вам за улаживание ее мелких неприятностей. Вам платил Томин? Ну за то, что вы держали его в курсе происходящего в его доме? Он и не догадывался, что вы с Ларисой любовники!

Юрист ничего не ответил, однако от Аллы не укрылось то, как плотно он сжал зубы. В глазах его, всего на мгновение, вспыхнул злобный огонек.

— Затем вы захомутали Дарью — не думаю, что ваш бывший, а может, и нынешний работодатель простит вам связь с дочерью, ведь у вас есть семья, бросать которую вы, по вашим же собственным словам, не намерены! Вы не просто сделали ее своей любовницей, а еще и ребенка ей заделали — ай-ай-ай, как нехорошо, непорядочно по отношению к Томину, который вам доверяет! Как думаете, что он с вами сделает, если узнает правду? Он за границей, но это не значит, что длины его рук не хватит, чтобы дотянуться до вашей шеи, Роман Олегович!

— Это вы сейчас пытаетесь мне угрожать?

— И в мыслях не было! Просто когда начнется судебный процесс, он будет громким, и Томин непременно обо всем узнает. Но я еще не все сказала об уликах. Так вот, если бы Дарья рассказала матери правду о ваших отношениях — а она ведь хотела это сделать, так как ей надоело все скрывать, — Лариса выставила бы вас вон и, скорее всего, нажаловалась мужу, который способен превратить вашу жизнь в ад даже из-за рубежа. Кроме того, вы лишились бы видов на состояние Томина, которое в случае чего досталось бы Дарье, как единственной наследнице.

— У Томина ничего нет, он в бегах!

— Вам отлично известно, что ему удалось вывести большую часть денег за рубеж до того, как за ним началась охота! Кроме того, разве не вы помогли ему обобрать двух его партнеров, которые загремели за решетку вместо него?

— Ничего подобного я не делал!

— Неправда, и у нас есть свидетель, готовый это подтвердить. УБЭП будет в восторге от нашей информации, а мы теснейшим образом сотрудничаем с этой уважаемой организацией!

— Вы снова мне угрожаете!

— Я лишь пытаюсь предупредить вас о возможных последствиях в случае, если вы продолжите лгать и отрицать очевидное. Вернемся к нашим косвенным доказательствам. Раз — у вас имелся мотив…

— Весьма условный — это ваши собственные измышления!

— Два, — неумолимо гнула свое Алла, — у вас была возможность, ведь вы отсутствовали в зале на момент гибели Ларисы. Гости и обслуга, присутствовавшие в доме в тот вечер, отмечают, что вы появились на улице одним из последних. Свидетель, которого, к несчастью, мы не сможем предоставить суду, видел рядом с Бузякиной мужчину, но есть другой свидетель, которому он об этом рассказывал, и этот свидетель готов говорить. Так что, Роман Олегович, вырисовывается вполне себе стройное дело, и вы…

— Я не мог находиться с Ларисой в момент ее смерти, — глухо произнес Искомов, глядя на стену за спиной Аллы. — Не мог, потому что…

— Ну же, почему?

— Да просто потому, что я был в подсобке с… с официанткой!

Вот так поворот! А мужик-то прав: если он не врет, темпераменту его и в самом деле позавидовал бы любой представитель его пола! Мало того, что он умудрился стать любовником двух женщин, живущих под одной крышей, так еще и тискал обслуживающий персонал всего через несколько минут после того, как поговорил с одной из любовниц!

— Вы…

— Да, да, можете считать меня кобелем, неспособным на воздержание при виде смазливой мордашки, но когда тебе вот так просто предлагают себя… Ну я не сдержался, потому что девчонка была прожженная, и ей, как и мне, требовался только секс, и ничего больше!

— Только секс?

— Ну, еще небольшой подарок… Это важно?

Алла озадаченно покачала головой. Она могла понять наличие двух, даже трех любовниц одновременно, но зажать в укромном уголке официантку, которую видишь в первый и последний раз…

— Как ее звали? — спросила Алла, беря огрызок карандаша и приготовившись записывать.

— Даша.

— Что?!

— Ну да, ее тоже так зовут — это достаточно распространенное имя! Но именно потому я его и запомнил, иначе бы…

— А фамилии вы, конечно, не знаете?

— Нет, разумеется, но там было всего две особы женского пола, остальные — мужчины. Несомненно, она подтвердит мое алиби!

— Мы обязательно это проверим. Даже если вы и впрямь не имеете отношения к гибели Ларисы…

— Вы же не станете связываться с УБЭПом? — обеспокоенно спросил юрист. Алле показалось, что он гораздо больше боится этого, а не обвинения в убийстве. Что, как и внезапно обнаружившееся алиби, говорило в пользу его невиновности.

— Мне очень жаль, но я обязана передать по адресу сведения, полученные в ходе расследования. Как я уже говорила, у нас с УБЭП тесные связи, и мы всегда обмениваемся информаций. А за информацию о беглом Томине и его делах любой из наших коллег в этом ведомстве душу продаст! Однако я могу замолвить за вас словечко, если вы согласитесь на сотрудничество. Конечно, только в том случае, если ваша непричастность к смерти Бузякиной будет доказана.

— Я клянусь вам, что не убивал Ларису! Признаю, у меня были виды на Дашу… Честно говоря, я не был уверен в положительной реакции Бориса на наши отношения, но я… я готов был развестись, если бы…

— Роман Олегович, что вам известно об аварии, в которую попала Лариса примерно полгода назад? — неожиданно перевела разговор на другую тему Алла, пытаясь сбить Искомова с толку и, возможно, заставить проговориться. Она уже не сомневалась, что юрист не убивал Бузякину, однако он мог пролить свет на случившееся с ней, предоставив информацию.

— Об… аварии? — На этот раз Искомов выглядел искренне удивленным. — А это-то какое отношение имеет к ее смерти?!

— Возможно, и не имеет. Так что вы знаете?

— Только то, что она сама рассказывала.

— Она не просила вас что-то уладить?

— Уладить?

— Вы же сами сказали, что помогали ей по просьбе Томина, который просил вас заботиться о жене в его отсутствие, так?

— Да, но… Ведь не Лара же была за рулем, верно? Погибли люди, но это не ее вина — что тут улаживать?

— А вас не удивила ее реакция на происшествие?

— Лара была сама не своя, но я отнес это на счет особой чувствительности артистических натур. Она не отличалась уравновешенностью, а тут погиб ее приятель, как его…

— Петр Абрамов, — подсказала Алла.

— Да, верно. Они вроде бы были близки — играли на одной сцене, снимались вместе не единожды… Да и два трупа детей на дороге, думаю, зрелище не для слабонервных, а Лариса была весьма впечатлительна!

— И все-таки…

— Согласен, ее реакция была как-то… чересчур, да. Именно в тот момент мы с Дашей и сошлись, ведь Лара находилась в таком состоянии, что никого не желала видеть, отказывалась разговаривать и устраивала скандалы по любому, самому незначительному поводу. Но я так и не понял, почему вы задаете вопросы об аварии?

Алла была разочарована: она надеялась, что Искомову известно больше. В идеале он мог знать, что Лариса платила следователю или, еще лучше, просила заплатить его. Что ж, надо копнуть в другом месте!

* * *

Алла скромно сидела в кабинете Давида Губермана, разглядывая висящие на стенах дипломы и грамоты. По всему выходило, что данный специалист — известная в профессиональных кругах фигура, только вот почему попасть к нему можно только по рекомендации? Прямо закрытый клуб какой-то! Клуб толстяков, желающих похудеть. Неужели он умудряется таким образом зарабатывать? Хотя, с другой стороны, «чудо-таблетки» стоят недешево — может, и умудряется. Просто счастье, что Мономах, как обычно, влез не в свое дело и провел собственное расследование, ведь психиатр Ларисы наотрез отказывался признаваться, что направлял ее к Губерману! Да они бы даже имени этого не услышали… Алла поспешила одернуть себя: не слишком ли много надежд возлагает она на этот визит? Разговор с Гурновым носил гипотетический характер, и пока что нельзя быть ни в чем уверенной. Правда, невиновность Искомова в убийстве Ларисы доказана: Антон нашел девушку, которая обжималась с юристом аккурат во время падения Бузякиной с балкона, — они даже не слышали гвалта и не видели паники, возникшей в доме после обнаружения тела горничной, потому-то Искомов и появился на улице одним из последних. Однако у них оставался еще один подозреваемый, представившийся Негойде Исаевым. И все же Алла чувствовала, что оказалась в правильном месте!

Диетолог вошел в кабинет стремительно, полы его распахнутого халата развевались, а весь вид излучал уверенность.

— Итак, Алла Гурьевна…

— Можно просто Алла, — жеманно поправила она.

Алла решила, что должна выглядеть, как большинство клиенток Губермана, поэтому попросила Марину ей помочь. Адвокатесса собаку съела на всяческих дресс-кодах. Она дважды в год ездила в Милан на распродажи в модных бутиках и, несмотря на свой пятьдесят восьмой размер, умудрялась приобретать там сногсшибательные вещи, которыми впоследствии поражала друзей и знакомых. К сожалению, ни одна вещь из гардероба Марины — кроме разве что перчаток и шарфиков — Алле не подходила по размеру, поэтому им пришлось немало потрудиться, пытаясь подобрать что-то из скудного набора одежды самой Аллы. С тех пор как села на диету, она купила себе пару-тройку одежек, но они мало сочетались с образом богатой капризницы, который подруги стремились создать. Совместными усилиями им все же удалось одеть Аллу должным образом, и Марина приложила все свое умение, нанеся подходящий случаю макияж. В качестве бонуса она одолжила Алле кашемировый шарф от Hermes и митенки, отороченные мехом куницы. Так что насчет своего внешнего вида Алла почти не волновалась. А вот насчет кое-чего другого…

— Итак, Алла, — внимательно изучая ее взглядом, снова заговорил диетолог, — откуда вы обо мне узнали?

Именно этого вопроса она ждала и боялась. Губерман принимает только по рекомендации и ждет, что Алла назовет знакомое имя. Но из всех его пациенток она знала лишь Бузякину, а еще, через Мономаха, Калерию Куликову. Упоминать Бузякину ни в коем случае нельзя, ведь смерть актрисы у всех на слуху и он может заподозрить неладное. Оставалась Куликова. Алла почти ничего о ней не знала, и оставалось надеяться, что Губерман не в курсе гибели девушки. Она шла на риск, но иного выхода не было: допрашивать диетолога официально нет никаких серьезных оснований. Если он вовсе открестится от Бузякиной, ни подтвердить, ни опровергнуть их знакомство не сможет никто, кроме разве что психиатра. И опять же допрашивать его бесполезно, так как он отрицает, что направлял актрису к диетологу.

— Мне рассказала о вас мать одной талантливой балерины, — осторожно ответила Алла, собравшись с духом.

— Кого конкретно вы имеете в виду? — нахмурился Губерман.

А его не проведешь — без имени «поставщика» клиентки он и слова не скажет!

— Куликова.

— А-а, Зоя! — Лицо диетолога просветлело. — Как же, как же, знакомы! И как там Калерия, получила свою вожделенную роль?

Он не в курсе, что девушка мертва, или всего лишь проверяет Аллу?

— Честно говоря, мы давненько не общались, — аккуратно подбирая слова, ответила она. — С тех пор, как Калерия легла в больницу.

— В больницу? — диетолог снова сдвинул густые брови.

— Калерии предстоит длительный курс реабилитации, прежде чем она сумеет приступить к репетициям.

— Ах, ну да, ее травма, — закивал Губерман, и Алла заметила, как мышцы его лица постепенно расслабляются. Очевидно, он решил, что раз посетительница знает о переломе, она и в самом деле близко знакома с пациенткой. Интересно, почему он с таким пристрастием допрашивает ее — прямо Мюллер какой-то, честное слово! Неужели ее подозрения верны? Губерман производил впечатление компетентного и серьезного специалиста!

— Доктор, а к чему такая секретность? — поинтересовалась Алла, решив пойти ва-банк. — Зоя предупредила, что вы принимаете только по рекомендации, но разве так можно заработать на жизнь? Уверена, к вам выстроилась бы очередь из желающих, узнай они о чудодейственном средстве!

— В том-то и дело, — кивнул Губерман с располагающей улыбкой. — Мне вовсе не нужны здесь очереди, понимаете?

— Не совсем, честно говоря.

— Аллочка, каков род вашей деятельности? — неожиданно сменил он тему, и Алла снова внутренне напряглась — что, продолжение допроса?

— Я адвокат, — солгала она, заранее приготовившись к этому вопросу. — По бракоразводным процессам.

— Надо же! Как жаль, что мы не познакомились до того, как я развелся с женой!

— Неужто такой человек, как вы, в разводе? — захлопала ресницами Алла, прямо-таки ощущая, как обилие туши утяжеляет их и заставляет слипаться. Тушь дорогая, но Марина явно перестаралась с ее количеством!

— Как видите, — развел руками диетолог. — Работа отнимает все мое время, и на семью его не остается. Мой приоритет — научная работа, а прием пациентов позволяет применить идеи на практике. Вот почему мне не нужно их огромное количество, ведь я просто не справлюсь с таким объемом работы, и на науку не останется времени точно так же, как и на семью.

— Знаете, Давид Борисович, в наше время редко можно встретить людей, так преданных своему делу, даже в ущерб материальной составляющей!

По лицу Губермана Алла видела, что зерна ее грубой лести упали на благодатную почву: удивительно, как образованные и умные люди падки на похвалу, их так легко очаровать комплиментами и сладкими речами!

— А с чем именно связана ваша научная деятельность, Давид Борисович? — задала Алла вопрос. Ей даже не пришлось изображать заинтересованность, ведь она пришла сюда как раз для того, чтобы это выяснить.

— Скажите, Аллочка, вы пытались похудеть самостоятельно? — вместо ответа спросил диетолог.

— Много раз, только вот сбросить больше десяти килограммов не получается. — Она наклонилась вперед и заговорщицки прошептала: — Очень кушать хочется, доктор!

— О, я вас понимаю! — улыбнулся он.

Алла в этом сомневалась: Губерман был строен и подтянут, являя собой пример того, как должен выглядеть представитель его профессии, дабы вызывать доверие пациентов.

— Понимаете, — продолжал он почти без паузы, — дело ведь не в том, чтобы похудеть, а потом всю жизнь бояться поправиться. Необходимо полностью изменить образ жизни, следить за рационом, считать калории… Во всяком случае, современные диетологи руководствуются этими принципами, плодя бесконечно несчастных людей, вынужденных обходить стороной кондитерские и пиццерии и остервенело грызть стебелек сельдерея, вместо того чтобы получать от жизни кайф!

«Ваши бы слова да богу в уши!» — пронеслось в голове у Аллы.

— Но разве можно по-другому? — сделав большие глаза, спросила она.

— В том-то и дело, что можно! — В голосе Губермана звучало неприкрытое торжество, словно он был пророком, изрекающим новую, никому еще не ведомую истину. — К сожалению, без соответствующих препаратов добиться результата невозможно. В противном случае придется вести весьма ограниченный образ жизни, делая вид, что вы сыты и довольны.

— Мне советовали тайские таб… — начала Алла, но Губерман остановил ее энергичным взмахом руки.

— Кто вас учил, дорогая моя, тянуть в рот всякую непроверенную гадость, неизвестно где и кем произведенную?!

Диетолог аж затрясся от возмущения, словно Алла помянула при нем Сатану.

— Да, они дают быстрый результат, — продолжал он, — но, во-первых, необратимо сажают желудок, а во-вторых, стоит перестать их принимать, как килограммы возвращаются в двойном объеме! А нам необходим устойчивый эффект, верно?

— Разумеется, но на чем основан ваш новаторский метод?

— Ну, Аллочка, вы же понимаете, что это — мое ноу-хау, которым я не могу делиться!

— Кончено-конечно, я только…

— Скажу лишь, что он заставляет организм перестраиваться таким образом, чтобы не просто не потреблять больше калорий, чем необходимо, но достигать массы тела, которая является идеальной для каждого конкретного человека. В итоге мы получаем тело, данное нам природой, не испорченное химией, непомерным обжорством и сидячим образом жизни. Потом можно пойти в спортзал и довести его до совершенства, не думая о том, как бы лишний кусок сала не осел у вас на бедрах: вам просто не захочется съесть этот кусок, он станет вам отвратителен!

— Доктор, вы упомянули химию, — заметила Алла. — А ваши препараты, они…

— Полностью натуральные, — перебил Губерман и тут же добавил, словно бы нехотя: — Ну, скажем так, практически полностью. Необходимо небольшое химическое вмешательство, но лишь для того, чтобы отбить природный, не совсем приятный вкус.

— То есть я смогу… стать стройной? — с придыханием проговорила Алла, снова подаваясь вперед.

— Признаться, я не вижу у вас больших проблем, — сказал Губерман, широко улыбаясь. — Вы не представляете, с какими степенями ожирения порой приходится иметь дело!

— Давид Борисович, я боюсь того, что может явиться следствием лишнего веса, особенно с возрастом. Мне уже не двадцать…

— Ну уж, ну уж!

— И даже не тридцать, — закончила Алла, жеманно отводя глаза. — Я в курсе, что со временем лишние килограммы приводят к проблемам с венами, сердцем и сосудами.

— Это очень дальновидно, моя дорогая! — снова прервал ее Губерман. — Весьма мудро задумываться о будущем, ведь все мы, как вы сами говорите, не молодеем, и наши болячки вылезают наружу. В стройном, подтянутом теле они имеют гораздо меньше шансов расцвести пышным цветом, нежели в теле, отягощенном сверх меры. Лечение, которое я предлагаю, действенно и не имеет аналогов. Это, не побоюсь этого слова, настоящий прорыв в диетологии! Если вы обещаете выполнять мои рекомендации, то станете стройной ровно настолько, насколько сами пожелаете!

— Доктор, я вам верю! — воскликнула Алла, подпрыгивая на стуле от энтузиазма. — Любые деньги, любые — я созрела для новой жизни!

— Ну-ну, дело-то не в деньгах, — ласково улыбнулся Губерман. — Тем не менее и о них поговорить придется…

* * *

Дамир привык беседовать с жертвами преступлений. Он научился отключать эмпатию во время таких бесед, иначе можно сойти с ума, принимая на себя потоки горя и негативных эмоций. Он уже однажды встречался с матерью Русланы Щукиной, и она находилась в достаточно адекватном состоянии, чтобы отвечать на вопросы.

Надавив на звонок, Дамир через плечо взглянул на своего спутника. Белкин нетерпеливо переминался с ноги на ногу, словно щенок борзой, которого впервые взяли на охоту. Ахметов улыбнулся про себя: надо же, какой энтузиазм! Главное — не растерять его с годами. Парню по большей части приходится сидеть в кабинете и возиться с компьютером — у него это отлично получается. Только вот сам Шурик предпочитает работать на земле и только от этого получает настоящее удовольствие. Надо почаще брать его с собой, пусть поучится общаться с людьми!

— Странно, что вы снова пришли! — удивилась Щукина, увидев на пороге двух оперов. — Неужели появились новости?

— Ольга Григорьевна, на какие новости вы рассчитываете? — поинтересовался Ахметов. — В смысле, у вас есть причины…

— Да нет, какие причины! — безнадежно отмахнулась женщина. — Моя девочка мертва, и ничто этого не изменит.

— Ну вы, по крайней мере, получили деньги, — встрял Белкин, делая вид, что не замечает яростного взгляда старшего коллеги. — Кто вам посоветовал подать в суд на мать Петра Абрамова, кстати?

— На мать убийцы! — ледяным тоном поправила его Щукина. — Никакие деньги не вернут мне дочку, но наказать злодея…

— Его бог наказал, — продолжая игнорировать одергивания Дамира, перебил ее Александр. — Разве может быть наказание большее, чем смерть?

— Жить дальше, когда потерян смысл жизни, — вот это наказание, и не дай вам бог, молодой человек, узнать, что это такое!

Боясь, как бы их обоих не выставили за дверь, Дамир перехватил инициативу у неопытного коллеги.

— Ольга Григорьевна, никто не оспаривает того факта, что вы лишились дочери, и тем более того, что это — невосполнимая потеря. Но скажите, неужели вы сами подали в суд на мать Абрамова?

— Да мне бы такое и в голову не пришло! Следователь сказал, что мы имеем право.

— Странно, — пробормотал Дамир, — с чего бы это он вам присоветовал?

— Думаю, чтобы мы с мужем больше к нему не ходили.

— А вы ходили?

— Мы поверить не могли, что правды не найти, понимаете? Если бы его арестовали, посадили, нам было бы как-то… спокойнее, что ли. А так — что с него взять? Он и сам разбился, а то, что был пьяный вдрызг, так это не имеет значения!

— И вы решили наказать его мать? — вставил свои пять копеек Белкин.

— Она твердила, что не мог ее сыночек допиться до зеленых чертей и убить девочек! Говорила, что следователь недорабатывает, никого не допрашивает, требовала снимки автомобиля с места происшествия, чтобы отдать на независимую экспертизу… Представляете, она говорила, что ее сын-убийца вообще не пьет?!

— Вы ей поверили? — спросил Дамир.

— Честно говоря, поначалу засомневались. Но потом следователь убедил нас, что ей доверять не стоит, ведь она, как и мы, убита горем и попросту не хочет, чтобы о ее сыне шла дурная слава. И тогда он предложил нам подать в суд на Абрамову, чтобы, дескать, правда восторжествовала. Он ведь прав, потому что мамаша стала наследницей убийцы, а значит, должна выплачивать ущерб за него! Если бы он жив остался, сам бы платил. И сидел бы, гад!

— Дамир, покажи снимок Исаева! — громким шепотом проговорил Белкин, склоняясь к уху коллеги.

— Зачем? — отмахнулся тот. — Откуда она может его знать?

— Какой снимок? — спросила Щукина, от которой не укрылась короткая перепалка оперов.

Ахметов нехотя вытащил из-за пазухи уже порядком помятую фотографию и протянул ее женщине. Секунд тридцать она вглядывалась в изображение мужчины, после чего неожиданно сказала:

— Я его видела!

— Правда? — не поверил Дамир. — Где, когда?

— У следователя… кажется.

— У Ларионова?

— Да.

— Вы знаете, кто он?

— Понятия не имею.

— Вы уверены, что видели именно этого человека?

— Да. Я запомнила, потому что Ларионов с ним очень грубо разговаривал — совсем не так, как с нами. Я еще подумала, что он, наверное, какой-то преступник, раз следователь на него орет.

— А вы, случайно, не помните, по какому поводу он орал?

— Нет, уж извините — не до того было. А что, это важно?

— Очень. Спасибо вам, Ольга Григорьевна, за ваше время. Мы обязательно свяжемся с вами… Позднее.

— Зачем? — удивилась женщина, но Ахметов, чуть не таща Белкина за шиворот, уже несся к выходу.

* * *

Сидя в кабинете Ларионова, Антон чувствовал себя не в своей тарелке. После звонка Дамира, который вкратце поведал ему о результатах визитов к родственникам участников трагедии, он сразу отправился к следаку. Ахметов подтвердил догадки о том, что материалы были подтасованы и изменены так, чтобы виновником аварии оказался человек, с которого, как говорится, взятки гладки по причине гибели. В целом все выглядело безобидно: раз злодей мертв, никто никому ничего не должен, дело затухает, будучи едва возбуждено, а следак получает кругленькую сумму.

Антон явился к Ларионову не с одними только подозрениями — у него имелись неопровержимые факты. Во-первых, он с порога продемонстрировал следователю снимки, изъятые из компьютера Чувашина, которые не нуждались ни в каких комментариях. Во-вторых, он успел поболтать с артистами, которые в вечер аварии видели, как веселая компания Ларисы отъезжала от театра. Все они показали, что Петр Абрамов был трезв и именно по этой причине взялся развезти едва стоявших на ногах Ларису и Арсения по домам. Таким образом, реальное количество промилле алкоголя в крови Абрамова никак не могло соответствовать выводам судмедэксперта. Белкин проверил состояние финансов Ларионова и выяснил, что через месяц после злополучного ДТП следователь внес первый взнос за квартиру в спальном районе, а также сменил старую «Тойоту» на новенькую «Шкоду». Ни Ларионов, ни члены его семьи не получали наследства от умерших родственников. Оставалась, правда, вероятность, что следователь нашел клад и забыл сдать его государству, но эта версия казалась чересчур уж оригинальной, чтобы всерьез ее рассматривать. А неудобно Шеин себя чувствовал не потому, что у него не хватало фактов для обвинения Ларионова, а лишь из-за того, что тот являлся его коллегой.

Шеин молчал, Ларионов, припертый к стенке уликами, тоже. Он не мог не понимать, что сделал ставку и проиграл, но пока не знал, как из всего этого выпутываться, надеясь, что Антон сам предложит выход. И Антон предложил.

— Послушай, Ларионов, — сказал он, чувствуя, что пауза слишком затянулась, — я предлагаю следующее. Ты рассказываешь как на духу все про ваши с Бузякиной отношения, не утаивая ни единой детали. Я, в свою очередь, сообщаю собственной безопасности о твоем добровольном сотрудничестве. Из органов тебя, конечно, попрут, но уголовной ответственности ты, возможно, не понесешь. Ну или условно.

— А СБ… это обязательно? — спросил с запинкой Ларионов.

— Обязательно. Вы с судмедэкспертом не просто скрыли реальные обстоятельства ДТП — вы подставили невиновного парня.

— Мертвого парня!

— Это не повод делать его козлом отпущения! Абрамов — жертва, а не преступник, а вы заставили родственников погибших девочек ненавидеть его и его родных, мать парня вынуждена выплачивать деньги за то, чего ее сын не совершал, и ей приходится скрываться от соседей, которые тоже считают, что ее сын — убийца! И заметь, Ларионов, ты ведь сделал это не по доброте душевной и не потому, что Бузякина — твой кумир, которому ты хотел искренне помочь, избавив от ответственности и общественной шумихи. Ты сделал это за бабки! Пришло время платить по счетам — ты знал, что произойдет, если ваша афера вскроется. Так что колись, и я обещаю тебе самое мягкое обращение ребят из СБ — я попрошу их быть с тобой понежнее!

Следователь некоторое время размышлял, собираясь с мыслями. Антон молча ожидал, понимая, что у Ларионова только два выхода — попытаться смягчить наказание или загреметь на нары без надежды на снисхождение.

— Хорошо, — вздохнув, сказал наконец Ларионов, — я все расскажу. Когда я прибыл на место ДТП, там уже суетились ребята из ГИБДД — они, собственно, меня и вызвали, вместе с машиной реанимации. Там неразбериха была: реаниматологи пытались оживить девчонок. С Абрамовым возиться не стали — поздно, а гибэдэдэшники, типа, опрашивали Бузякину. Она была пьяненькая, но понимала, что произошло.

— А Чувашин?

— Тот, кажется, находился в более адекватном состоянии. Он-то и рассказал, что Абрамов сидел за рулем, не заметил пешеходов вовремя, не успел затормозить и врезался в остановку. Бузякина подтвердила его показания.

— Но ты ведь сразу понял, что они врут, да?

— Для этого не требовалось быть Шерлоком Холмсом! Знаешь, сколько аварий я повидал на своем веку?

Вопрос был риторическим, поэтому Антон не удостоил его ответом. Вместо этого он поинтересовался:

— В какой момент ты потребовал у Бузякиной деньги?

— Да ничего я не требовал, она сама предложила! Я только заметил, что Абрамов не мог вести машину, так как на водительском сиденье отсутствовали следы крови и мозгового вещества, зато на соседнем все это наличествовало в полном объеме!

— И тогда Бузякина…

— Она сказала, что заплатит, если я сделаю так, чтобы… короче, чтобы водителем оказался покойный Абрамов. Я решил, что проблем не возникнет, ведь он…

— Покойный, понятно. Что дальше?

— А что дальше? — пожал плечами следователь. — На следующий день Бузякина привезла бабло, а я показал ей, как будет выглядеть мое заключение. Пришлось, конечно, поделиться с судмедэкспертом, который написал нужное количество промилле, ну а снимки с места происшествия я вынужден был изъять.

— Ну да, ведь их не подтасуешь! Скажи мне, за каким чертом ты надоумил родичей жертв подать в суд на мать Абрамова?

— Они мне проходу не давали! — развел руками Ларионов. — Все ходили, чего-то требовали…

— Чего же они могли требовать? — удивился Шеин.

— Их возмутило то, что дело закрыто в связи со смертью виновника ДТП. Им казалось, что кто-то обязательно должен ответить.

— И ты решил, что ответит мать Абрамова?

Ларионов промолчал — действительно, что тут скажешь?

Антон не ощущал злости. За свою бытность опером он насмотрелся и наслушался столько, что потерял способность изумляться человеческой подлости. Он дивился лишь тому, как некоторые люди, прекрасно понимая, что совершают преступление, все же рискуют ставить на карту свою судьбу и жизнь в надежде, что их махинации никогда не раскроются. Видимо, это — определенный вид храбрости. Или пресловутое «авось пронесет»? Пронесет, а бабки останутся.

— У меня к тебе еще один вопросик, — сказал Шеин, вынимая из борсетки фотографию Исаева. — Кто это такой?

— О, а он-то тут при чем?

— Ты просто ответь, лады? Знаешь его?

— Разумеется, знаю: это отец Абрамова!

* * *

— Ну, давайте подведем итоги! — предложила Алла, когда группа в очередной раз собралась в ее кабинете. — Начнем с Антона: я правильно понимаю, что личность Исаева установлена?

— Совершенно верно, Алла Гурьевна, установлена! Чувака зовут Валерий Абрамов, и он приходится отцом покойному Петру Абрамову!

— Когда я беседовал с матерью Петра, то показывал ей снимок, и она уверяла, что не знает человека на фото! — воскликнул Дамир.

— Очевидно, Абрамова не желала подставлять бывшего мужа, — пожал плечами Шеин. — Она не могла его не узнать, ведь ты показывал ей не фоторобот, а реальную фотографию!

— Интересно, что она обмолвилась…

— О чем?

— Когда я объяснил Абрамовой нашу версию в отношении аварии, она сказала что-то вроде: «Значит, это правда…» Получается, кто-то уже говорил ей о том, как в реальности обстояло дело, — может, бывший муж?

— К гадалке не ходи! А мать одной из жертв тоже признала мужика с фото. Она сказала, что видела его у следака, только понятия не имела, кто он такой. А это был не кто иной, как Валерий Абрамов, который не поверил в версию о виновности сына, ведь он знал, что парень выпивал редко и мало, что, кстати, подтверждают все, кто знал Петра. Он осаждал Ларионова частыми приходами и требованиями показать материалы дела и, по словам следака, здорово ему надоел. Вот он и натравил на Абрамову семейства жертв, чтобы отвлечь и мать, и отца, заставив думать, где взять деньги, а не как ознакомиться с делом! Судмедэксперт сознался в подтасовке улик.

— Надеюсь, ОСБ уже занимается им и Ларионовым? — сказала Алла.

— Мне пришлось пообещать, что они будут с ним ласковы, — ответил Шеин. — Иначе мы еще долго возились бы с Исаевым!

— Понимаю… А как насчет лагеря бомжей — что дал опрос людей?

— Пара человек видела Абрамова в лагере. Он искал Ничипорука, но никто не в курсе, нашел ли.

— Значит, складывается версия, — подытожила Алла. — Абрамов-отец не верил, что его сын убил двух девочек. Решение суда и необходимость помогать бывшей жене выплачивать деньги семьям погибших отвлекли его от выяснения реальных обстоятельств происшествия, но потом по какой-то причине он вновь решил заняться этим, однако на сей раз действовал по-другому. Он нашел человека, который помог ему проникнуть в особняк, — предположительно Ничипорука. Скорее всего, Абрамов ему заплатил, и вряд ли Ничипорук понимал, чем это все чревато. Может, он решил, что Абрамов — поклонник Бузякиной, которому не терпится оказаться поближе к звезде. Ну а потом произошло то, что произошло.

— Остается два вопроса, — заметил Антон, едва Алла закончила. — Первый: как вышло, что кто-то другой — предположительно Лариса Бузякина, — оказался за рулем авто, сбившего девчонок, ведь все видели, что именно Петр Абрамов сел на водительское место? Второй: откуда Валерий Абрамов узнал, как на самом деле обстояло дело?

— А он узнал? — подал голос Белкин.

— Определенно! — ответила за Шеина Алла. — Иначе зачем ему нанимать частного детектива? Зачем знакомиться с Ничипоруком, который знал о том, как все устроено внутри особняка?

— Кстати, мы до сих пор не знаем, почему погиб Ничипорук! — заметил Дамир. — И еще: случайна ли смерть Чувашина?

— Что-то мне с трудом верится в такие случайности! — покачала головой Алла. — Мы можем предположить, что именно от Чувашина Абрамов-отец узнал правду о ДТП, ведь сама Лариса ни за что не призналась бы! Предположим также, что Чувашин шантажировал Бузякину, ведь только они двое знали, как все произошло. Она поначалу башляла, но потом, видимо, аппетиты артиста возросли, и Лариса отказалась платить. Или не смогла, потому что ее финансы находились в плачевном состоянии, а попросить денег у Томина, видимо, боялась. И тогда, возможно, Чувашин обратился к Валерию Абрамову?

— Не вижу смысла! — возразил Антон. — Зачем ему идти к Абрамову, ведь ему нужны были Ларисины бабки! И кто, по-твоему, грохнул Арсения — тоже он? Зачем?

— Может, чтобы отомстить? — предположил Белкин. — Ну он же помог Ларисе перетащить тело на водительское сиденье, как мы предполагаем, а значит, не менее виновен, чем она!

— Давайте попридержим фантазию, ладно? — предложила Алла. — Разыщем Валерия Абрамова и узнаем все из первых рук!

— Да уж, хотелось бы! — усмехнулся, кивая, Антон. — И самое главное: убил ли он Ларису Бузякину? Сейчас уже почти что с полной уверенностью можно сказать, что на балконе в момент смерти рядом с ней находился Абрамов. Его видел Ничипорук и испугался, что невольно стал причиной гибели бывшей хозяйки. Возможно, он и жаждал реванша за несправедливое увольнение, однако вряд ли желал ей смерти!

— Ну да, тем более что сам же, по нашей версии, помог Абрамову пробраться в дом! Может оказаться, что Валерий убил трех человек — Ларису, Ничипорука и Чувашина.

— Черт, так мы имеем дело с матерым убийцей? — встрепенулся Белкин.

— Странно как-то, — покачал головой Шеин. — Я пробил его по базам — ничего на него нет, даже штрафов из ГИБДД! Мужик работает на заводе, ни в каких противозаконных действиях ранее замечен не был. Неужели он так вот, запросто, порешил троих?

— Вы объявили его в розыск? — спросила Алла.

— На рабочем месте он не появлялся уже пару недель — начальство говорит, в отпуске за свой счет.

— А по месту жительства?

— Тут все сложно: на заводе дали старый адрес, который уже не актуален, а его бывшая уверяет, что не знает, где Абрамов может обретаться. Видимо, снова покрывает!

— Ничего, найдем, никуда этот Абрамов не денется — не в партизаны же ему идти!

— Алла Гурьевна, а вы зачем просили меня узнать о странных смертях в Питере, по которым не были возбуждены уголовные дела? — спросил Белкин.

— Ах да, конечно! — ударила себя ладонью по лбу Алла. — Так вы нашли?

— Две смерти, не поддающиеся объяснению и признанные несчастными случаями. Может, есть и другие, но я еще не…

— Расскажите об этих двух поподробнее, Александр!

— В общем, одна бизнесвумен утонула в собственном бассейне…

— Ну, и что же тут удивительного? — прервал молодого коллегу Дамир. — Наверное, с выпивкой перебрала?

— Вскрытие следов алкоголя не выявило. Что характерно, вообще непонятно, за каким лешим она в бассейн полезла: он был накрыт пленкой — там, что ли, воду то ли меняли, то ли обеззараживали, не суть. Так вот, наша дамочка прыгнула прямо на пленку, в полном, так сказать, обмундировании… В смысле, в дорогом деловом костюме и туфлях на каблуках. Когда ее нашли, она уже умерла: запуталась в пленке и наглоталась воды.

— А в бассейне есть камеры видеонаблюдения? — поинтересовалась Алла.

— Вы считаете, ее могли утопить? Но тогда бы дознаватель возбудил дело!

— Нет, Александр, я думаю о другом. Но вы, пожалуйста, продолжайте!

— Есть еще один телеведущий…

— Известный?

— Да не особо — на кабельном канале какую-то лотерею вроде вел. Он попал под машину.

— А тут что удивительного? — снова вступил Ахметов. — Каждый день под колесами погибает куча народу!

— Только вот он, как рассказывают очевидцы, этот… — он взглянул в свой блокнот, — Арам Тамусян его звать, даже дорогу не переходил!

— Как это?

— А вот так! Выходил из гостиницы «Невский Палас» после какой-то презентации, стоял на тротуаре вместе с другими пешеходами, ожидая, пока иссякнет поток машин и загорится зеленый свет. И вдруг ни с того ни с сего шагнул прямо под внедорожник, который несся на полном ходу, потому что горел красный!

— Поторопился? — предположила Алла.

— Один очевидец, к которому Тамусян стоял ближе всех, даже выразился как-то типа: как будто черт его в спину толкнул! Но никто его не толкал, это точно установлено!

— А вдруг он решил покончить с собой? — высказал еще одно предположение Антон.

— Тамусян был счастливо женат, и за два дня до гибели у него родился долгожданный сын. Незадолго до гибели ему предложили новый проект на одном их федеральных каналов — кто, скажите на милость, станет самоубийцей при таком раскладе?!

— Да-а! — протянула Алла. — Значит, записали как несчастный случай?

— Точно. Может, и другие есть, но, как я уже говорил… Алла Гурьевна, вы так и не объяснили, зачем я этим занимался!

— Сейчас объясню. Вполне вероятно, что Ларису Бузякину никто и не убивал…

— Что значит — не убивал? — перебил ее Дамир. — Мы же почти доподлинно установили, что рядом с ней в момент падения находился…

— Абрамов, да, — не дала ему закончить Алла. — То, что он там был, не доказывает того факта, что он же и убил! Может, они просто беседовали?

— Ну да, а потом она взяла и шагнула с балкона?!

— Совесть замучила? — встрял Белкин. — А что, вполне: Бузякина сильно переживала, находилась в стрессовом состоянии, а Абрамов напомнил ей о совершенном преступлении, и она…

— Давайте сперва найдем Абрамова, хорошо? — прервала молодого опера Алла. — Я хотела сказать о другом. Дело в том, что наш знакомый доктор…

— Князев, что ли? — сразу догадался Антон.

— Ну да, он самый. Так вот, доктор и его приятель патологоанатом предположили, что вскрытие Ларисы было проведено недостаточно тщательно.

— Разумеется, ведь все тогда думали, что это самоубийство или, на крайняк, несчастный случай! — закивал Дамир.

— Ну вот, а у доктора недавно погибла пациентка…

— Неужто наш эскулап ее зарезал? — хохотнул Антон, но, поймав суровый взгляд Аллы, стер с лица улыбку.

— Девушка сорвалась с крыши.

— С крыши дома?

— С крыши больницы.

— Ух ты!

— Перед смертью, по словам очевидцев, она выделывала странные коленца — девушка была балериной, знаете, — как будто танцевала, а после раскланивалась перед несуществующей публикой. Вскрытие показало, что ее печень и сердце находились в неудовлетворительном состоянии, а ведь девочке едва исполнилось девятнадцать! Патолог говорит, что для пущей уверенности ему необходимо исследовать мозг жертвы, но, к сожалению, это невозможно: девочку кремировали.

— А почему он не подсуетился раньше? — спросил Дамир.

— Мать была против вскрытия. Гурнов сделал его, можно сказать, нелегально — еще до того, как она написала отказ. Причина смерти на первый взгляд казалась очевидной!

— А почему тогда он вообще решил делать вскрытие?

— Все из-за нашего неугомонного доктора Князева, — позволила себе улыбнуться Алла. — Он никак не мог успокоиться и принять смерть столь юной пациентки. Провел небольшое расследование и выяснил интересные факты. Короче, так уж вышло, что два наших дела совпали по фигурантам: и погибшая балерина, и Бузякина обращались к одному и тому же психотерапевту Орджоникидзе и, похоже, через него — к одному и тому же диетологу Губерману.

— Орджоникидзе отрицал, что рекомендовал кого-то Ларисе! — заметил Шеин. — Он утверждает, что лишь посоветовал обратиться к хорошему диетологу!

— А вот Князев получил координаты Губермана от матери погибшей девочки, в обход психиатра. Но психиатр один и тот же, это факт. И теперь вам, Антон, предстоит снова встретиться с Орджоникидзе и убедить его сказать правду. К счастью, теперь у нас имеется рычаг давления: предупредите его, что в сложившейся ситуации меньше пострадает тот из них, кто скорее сознается!

— Сознается в чем?

— В том, что Бузякина и Куликова получали от Орджоникидзе телефон чудо-доктора, который продавал им чудо-пилюли.

— А он продавал?

— Мне, во всяком случае, продал.

— Вы… ходили к этому… Губерману?!

— Ну он же диетолог, а не крестный отец питерской мафии! Весьма приятный мужчина, чертовски импозантный. Настораживает тот факт, что к Губерману пациенты попадают только по рекомендации. Он с пристрастием допрашивал меня, выясняя, кто дал мне его координаты. Я даже на всякий случай после визита позвонила матери Калерии Куликовой и попросила ее подтвердить мои слова — вдруг диетолог решит подстраховаться! Обычно такая секретность означает что-то незаконное или как минимум сомнительное.

— Согласен…

— Смущает и еще кое-что. В России существует ассоциация дипломированных диетологов. Есть интернет-сайт, на котором выложены имена и регалии специалистов, только вот в этом перечне отсутствует имя Давида Борисовича Губермана. Я обратилась к своему диетологу с просьбой проверить, есть ли таковой, и она проверила: Губермана-диетолога не существует!

— Получается, у него фальшивая личность? — задал вопрос Дамир.

— Или он по какой-то иной причине не вошел в реестр диетологов. Вот вы, Дамир, и выясните, кто такой наш доктор Губерман. А в помощь вам — вот, держите, — и Алла, выдвинув ящик стола, вытащила оттуда пластиковый пакет, в котором лежала ручка и пластиковый стаканчик. — Я попросила у Губермана воды во время нашего разговора, а ручку свистнула, пока он не видел, для страховки!

— Ну вы даете, Алла Гурьевна! — расплылся в уважительной улыбке Белкин.

— Учись, студент, у взрослых и мудрых людей! — назидательным тоном произнес Ахметов, принимая у Аллы улики. — Но это сработает, только если мужик привлекался, да и базы отпечатков и ДНК… Вы же в курсе, Алла Гурьевна, как медленно все делается в нашей системе!

— Я не первый год замужем, Дамир, — вздохнула Алла. — Но вдруг нам повезет? Если нет, придется устанавливать личность Губермана как-то иначе — пусть Александр вам поможет. Сомневаюсь, что у нашего секретного диетолога есть профиль в соцсетях, но каким-то образом же можно узнать, кто он такой, верно? Отмотайте назад его жизнь, поговорите с коллегами из бизнес-центра…

— А он разве не в больнице работает?

— Арендует кабинет в бизнес-центре «Обводный, 14». Значит, Губерман платит аренду и налог, он должен был давать паспортные данные… Короче, не мне вас учить, Дамир, разберетесь! Да, Антон, погодите пока связываться с Орджоникидзе: сначала нужно, чтобы Гурнов провел анализ чудо-таблеточек. Я дам отмашку, когда придет время!

* * *

— Ну что, есть результат? — нетерпеливо спросила Алла, буквально влетая в прозекторский предбанник, куда ее пригласил Гурнов. Она осеклась, увидев, что патолог не один: на табуретке в углу сидел Мономах, перед ним стояла огромная, похожая на бульонницу чашка с каким-то горячим напитком. Воздух в крошечном помещении так сильно пах антисептиком, что Алла не могла определить по запаху, чай это или кофе.

— Есть, Алла Гурьевна, есть результат, — закивал большой головой патологоанатом. — Только, возможно, не такой, какого мы ожидали!

— То есть не зря я ходила к Губерману?

— Отнюдь! Как я и предполагал… Простите, Алла Гурьевна, но мне кажется, я должен предварить нашу беседу небольшим ликбезом, так сказать…

— Я и сама хотела попросить вас рассказать о нейротоксинах, — прервала Гурнова Алла. — Хочется быть «в тренде»! Только очень вас прошу, Иван, быть снисходительным к моей медицинской безграмотности и, по возможности, не использовать слишком много научных терминов!

— Ну… попробую, — смущенно пробормотал Гурнов, оглядываясь на Мономаха, словно в поисках поддержки.

— Алла Гурьевна, Иван чаще общается с мертвыми, чем с…

— Видите ли, я бываю косноязычен, когда говорю не с покой… в смысле, с живыми людьми.

— Я вас заранее извиняю! — ободряюще улыбнулась патологу Алла. — Так чем опасны нейротоксины?

— Тем… ну…

— Они подрывают нервную систему, — решил немного помочь другу Мономах.

— Точно! — кивнул Гурнов. — К примеру, есть такой тетродотоксин. Это сильный нейропаралитический яд, в сто раз превосходящий по эффективности цианид калия, можете себе представить?

Алла покачала головой. Она предполагала, что что-то хорошее вряд ли назовут токсином, но понятия не имела о механизме действия подобных веществ.

— Первый зафиксированный случай отравления тетродотоксином был описан еще в дневнике Джеймса Кука. Капитану и двум находившимся в составе экспедиции натуралистам подали на ужин печень и молоки свежеприготовленной экзотической рыбы. К счастью, они не были голодны и едва притронулись к блюду, а остатки скормили свиньям. К утру у людей наблюдалась слабость, одышка и онемение конечностей, а вот животные передохли! Рыбка, которую кушала команда, относилась к семейству тетродонтид, и много лет спустя японский ученый Тахара выделил активное вещество и назвал его тетродотоксином…

— Ты давай ближе к делу, лады? — попросил Мономах. — Видите ли, Алла Гурьевна, я уже слышал эту лекцию пару часов назад, а выучить ее наизусть не входит в мои намерения!

— Да, но я-то при этом не присутствовала, — парировала Алла. — Мне очень интересно! Продолжайте, пожалуйста!

Ободренный патолог окинул Мономаха взглядом, исполненным превосходства, и снова заговорил:

— Тетродотоксин представляет собой соединение аминопергидрохиназолина с гуанидиновой группой и отличается чрезвычайной токсичностью. Основой воздействия является способность токсина закупоривать натриевые каналы нервных волокон и блокировать проведение импульса в возбудимых тканях.

— Простите, мне это ни о чем не говорит! — смущенно пробормотала Алла. — Какие симптомы сопровождают отравление?

— Они могут быть разными, — развел длинными руками Гурнов. — Ну, например, обильное слюноотделение и затрудненное глотание, онемение конечностей, тошнота и рвота, расстройство желудка, афония, галлюцинации и так далее. Смерть обычно наступает в течение шести часов вследствие паралича дыхательных мышц.

— Да, но наши жертвы умерли вовсе не так!

— Речь идет о смертельной дозе. Однако в малых дозах некоторые нейротоксины даже применяют в медицине!

— Да вы что?

— Поскольку вещества влияют на чувствительные натриевые каналы, которые передают болевые сигналы, их можно использовать в качестве сильных анестетиков. В первую очередь они помогают блокировать нейропатические боли, обусловленные патологическим возбуждением нейронов, ответственных за реакцию на физические повреждения…

— Э-э… можно как-нибудь по…

— Другими словами, — бросился на помощь заговаривающемуся другу Мономах, — исследования помогли установить безопасные дозы яда, при которых его токсические свойства сведены к минимуму, а лечебный эффект усиливается.

— Именно! — кивнул патолог. — Между прочим, тот же тетродотоксин был впервые применен при лечении тяжелых форм проказы, сопровождающихся острой болью.

— Ну да, людям-то уже все равно было — умирать в бесконечных мучениях или все-таки испытать на себе токсин и, возможно, получить хоть какой-то шанс! — пробормотал Мономах.

— Впоследствии вещество пытались использовать в качестве обезболивающего при неоперабельных формах раковых заболеваний… — добавил Гурнов.

— Но исследования показали неоднозначный результат, поэтому от использования средства отказались, — вставил Мономах. — Слишком опасно! Иностранцы, особенно американцы, смело работают с такими веществами, но в отечественной медицине, слава богу, тетродотоксин не применяется по причине высокого риска для жизни и здоровья. К примеру, новокаин и дикаин обладают аналогичными свойствами, но куда более безопасны! А вот в других странах разработаны различные сочетания тетродотоксина с местными анестетиками, а также инъекционные формы хлористоводородной соли вещества. Существует корейский препарат, тетродокаин, который тоже выпускается в ампулах для инъекций и позиционируется как лекарство от кучи всевозможных заболеваний, включая ОРЗ и, между прочим, рак!

— И что, помогает? — восхитилась Алла.

— Ну, препарат не лицензированный, — Гурнов взъерошил густую шевелюру костистой пятерней, здорово напоминающей отпечаток лапы-крыла ископаемого на камне, какие находят палеонтологи, — так что, сами понимаете, точных сведений не существует.

— Лично я считаю, что этот препарат категорически нельзя употреблять! — твердо сказал Мономах. — Если, конечно, кто-то желает пощекотать себе нервы…

— О, таких хватало во все времена! — усмехнулся патологоанатом. — Как тебе рыбка фугу, к примеру? А ведь она как раз и содержит этот самый тетродотоксин, но японцы от этого деликатеса тащатся!

— Про фугу я слышала! — обрадовалась Алла. — Вроде бы, чтобы готовить фугу, повар обязан пройти особое обучение и получить лицензию?

— Верно, — кивнул Гурнов. — Я пробовал фугу, когда был в Киото на семинаре, — ничего особенного!

— Ты правда был таким идиотом? — выкатил глаза Мономах.

— Это был дорогой ресторан! — попытался оправдаться патолог. — Мы вместе с японцами ели фугусаши… то есть сашими из фугу. Я, вообще-то, не любитель сырой рыбы, но японцы так старались нам угодить, заплатили за эту ядовитую гадину большие бабки, между прочим!

— А вот мне всегда было интересно, — задумчиво проговорила Алла, — как повара умудряются не потравить клиентов, раз рыба сырая? Ну я понимаю, при тепловой обработке яд можно удалить, но каким образом…

— Насколько я понимаю, — перебил Гурнов, — у фугу ядовиты только внутренности, поэтому повар быстро отделяет плавники и голову, а потом вскрывает брюхо и вытаскивает их, тщательно промывая филе.

— Я не понимаю, какой в этом кайф?

— А-а, тут дело такое: на поверхности филе должно остаться ровно такое количество яда, чтобы у клиента возникла легкая наркотическая эйфория — все дело в особых ощущениях, понимаете? Только вот я, честно говоря, ожидал большего. Помнишь, Мономах, когда мы с тобой укурились на первом курсе в анатоми…

Мономах сильно закашлялся, многозначительно глядя на приятеля.

— А, ну… вам, наверное, не интересно, — пробормотал патолог, бросив на Мономаха виноватый взгляд. Алле было интересно все, что связано с Мономахом. Особенно факты, доказывающие, что и у него есть слабости и изъяны, но не могла же она сказать об этом вслух!

— Давайте вернемся к нейротоксинам? — предложила Алла, делая вид, что ничего не заметила.

— Ну да, ну да, — обрадовался Гурнов. — Между прочим, в Японии существует сильное лобби, ратующее за выращивание безопасной фугу, без содержания нейротоксина, однако повара, специализирующиеся на деликатесе, пока что не сдаются, ведь они могут лишиться источника дохода!

— Да, это понятно, но зачем внедрять препараты, которые могут оказаться опасными, когда есть другие, с примерно таким же спектром действия? — задала вопрос Алла.

— А зачем вообще фармацевты и биохимики изобретают все новые лекарства? — пожал плечами Мономах. — Ну понятно — против новых заболеваний, ранее не известных, или против считавшихся неизлечимыми. Однако каждый год на рынок выбрасывают тонны препаратов от гриппа, ОРЗ, насморка (вообще сомнительные изобретения, надо сказать), печени, желудка и так далее. Их объявляют медикаментами нового поколения, и цена автоматически взлетает до небес! А между тем это вовсе не означает, что они помогают лучше, нежели старые, проверенные препараты. Вот, к примеру, возьмем клофелин — каких только ярлыков не понавешали на этот, между прочим, хороший и, что немаловажно, дешевый препарат. Ему не существует адекватных аналогов, и он великолепно снижает давление, практически не оказывая побочных эффектов. Нормальные врачи, принимающие во внимание толщину кошельков своих пациентов, до сих пор назначают им доступный клофелин. Однако ежегодно на рынке появляются препараты гораздо худшего качества, стоящие в сто раз дороже и с побочкой, порой превышающей терапевтический эффект!

— Ну, знаете, клофелин — вещество опасное, — попробовала было возразить Алла. — Вы не могли не слышать, что…

— Что проститутки добавляют его в напитки своих клиентов, а потом их грабят? — перебил Мономах. — Так это разве клофелин виноват? Или все-таки те, кто занимается таким видом грабежа и мошенничества?

— Но люди умирали…

— Любой химический препарат является ядом, дело только в дозе! Вы в курсе, что из-за приема парацетамола может возникнуть печеночная недостаточность, что рано или поздно приводит к необходимости трансплантации или даже летальному исходу? Вы когда-нибудь думали, что банальный жаропонижающий препарат может вас убить? Взрослому человеку нельзя употреблять больше четырех граммов парацетамола в день, а курс приема не должен превышать пяти дней. Человеку со здоровой печенью при однократном применении препарат не принесет вреда, но уверены ли вы в том, что ваша печень абсолютно здорова? В медицине описаны случаи, когда парацетамол полностью разрушал клетки печени, а люди принимают его совершенно бесконтрольно. Продолжительный прием средства более одной таблетки в день провоцирует развитие нефропатии, при этом проявления интоксикации могут быть слабовыраженными или вовсе отсутствовать. Однако уже в течение нескольких дней начинает развиваться печеночная недостаточность… И это — только один препарат, Алла Гурьевна!

Алла, убитая железобетонными аргументами, умолкла, но неожиданно к ней на помощь кинулся Гурнов.

— Ты, конечно, в чем-то прав, — сказал он, — но что-то я не слыхал, чтобы кого-то травили парацетамолом!

— А как насчет психотропных препаратов? — не сдавался Мономах.

— Ладно-ладно, брейк! — воздел руки к потолку патолог. — Давайте вернемся к нашим баранам… то бишь нейротоксинам! Некоторые из них обладают интересными свойствами. Гаитянские колдуны бокоры, как полагает местное население, владеют искусством приготовления «порошка зомби» на основе тетродотоксина, который лишает человека сознания и превращает в безропотного раба. Зачастую порошок применяется для обезвреживания врагов с их последующим подчинением колдуну. Избрав жертву, бокор изготавливает снадобье, в состав которого входят токсичные ткани рыб и кости мертвецов, а затем подсыпает незаметно в пищу неугодному. Спустя несколько часов человек «умирает», и его хоронят с соблюдением всех религиозных обрядов. А через несколько дней колдун откапывает усопшего и производит ритуал «оживления»! В результате бывший покойник теряет контроль над собственным телом и сознанием, становясь безропотным исполнителем приказов «хозяина».

— Вы действительно в это верите? — скептически поморщилась Алла.

— Люди говорят, — передернул плечами Гурнов. — И секрет таинственного порошка до сих пор не раскрыт, хотя есть масса предположений насчет того, какие ингредиенты в него входят. А вот в каких пропорциях…

— Похоже, тебя всерьез занимает этот вопрос! — рассмеялся Мономах. — Ты, случайно, не пытался воскрешать своих подопечных?

— Ты глупый человек, Мономах! — насупился патолог. — Говорят же тебе, что для воскрешения необходимо, чтобы клиент принял внутрь порошок — до, а не после смерти! А ко мне они уже холодненькими попадают.

Алла постаралась отогнать от себя видение, как покойники в мертвецкой по команде «бокора» Гурнова откидывают простынки и встают с металлических столов на колесах, выстраиваясь вдоль стенки в ожидании приказов руководителя.

— Это я про тетродотоксин рассказывал, но он — далеко не единственный среди интереснейших своих собратьев. Есть еще батрахотоксин, который на сегодняшний день считается сильнейшим токсином небелковой природы. Две крупинки данного вещества способны убить взрослого человека в течение пары минут: он в пятнадцать раз сильнее яда кураре и раз в десять токсичнее тетродотоксина!

— Но все дело опять же в дозе! — пробормотала себе под нос Алла. — И откуда же берется это чудо-юдо?

— О, это очень занимательно! — Глаза патолога зажглись фанатичным огнем. Алла невольно подумала о том, каким опасным мог бы оказаться человек, обладающий подобными знаниями, если бы находился по ту сторону зла. Гурнова определенно околдовывали все эти ужасные вещества! — Вы, верно, слышали о Dendrobates?

Пустой взгляд Аллы позволял предположить, что ответ отрицательный.

— Да слышали, слышали, — вздохнул Мономах. — Это такие древесные лягушки — мелкие, очень красивые и яркие на вид.

— Точно! — подтвердил патолог. — Собственно, из-за них яд и получил свое название: «батрахос» в переводе с древнегреческого означает «лягушка». Правда, в телах большинства представителей семейства этих земноводных вырабатывается слишком мало яда, чтобы считать их опасными для человека. Зато смертельно опасными считаются лягушки рода листолазов, обитающие в Колумбии. Они даже получили свое название, Phyllobates terribilis, или «листолаз ужасный»!

— Говорящее название! — вставил Мономах.

— Не то слово: в железах одной такой квакушки содержится доза яда, способная убить десяток взрослых людей! — подтвердил Гурнов. — Кроме листолазов, батрахотоксин в своем организме содержат и другие существа — к примеру, жуки из отряда мелирид, обитающие на островах Папуа — Новой Гвинеи, а также три вида птиц, дроздовые мухоловки питоху, голубошапочная ифрита и сорокопутовый дрозд. О том, что батрахотоксин содержится в коже и перьях гвинейских птиц, стало известно относительно недавно, а ядовитых жуков вообще открыли лишь лет десять назад. Точно не известно, почему птицы стали ядовитыми, но после обнаружения мелирид стали все больше склоняться к тому, что они не вырабатывают батрахотоксин, а лишь накапливают, питаясь этими самыми насекомыми. В этом есть рациональное зерно. Раньше считалось, что листолазы производят батрахотоксин в кожных железах так же, как жабы производят едкую слизь. Сомнения появились после того, как террариумисты научились разводить листолазов в неволе. Оказалось, что в домашних условиях, питаясь обычной пищей террариумных животных — мучными червями и сверчками, — листолазы утрачивают ядовитость. Молодые квакушки, недавно превратившиеся из головастиков, тоже не ядовиты. Со временем, после нескольких месяцев жизни в тропической сельве, эти лягушки становятся опасными, что касается и птиц: питоху и ифриты не всегда и не на всем своем ареале являются ядовитыми. К тому же у них в организме не были найдены железы, вырабатывающие яд. Однако идея о том, что батрахотоксин накапливается в организме птиц и лягушек, пока не получила подтверждения. В частности, в местах обитания древолазов до сих пор не были найдены насекомые, содержащие в своих телах батрахотоксин. Существует версия, что батрахотоксин синтезируется в организме листолазов не железами, а специальными бактериями-симбионтами, однако и это пока не доказано.

— Слушай, Левенгук[6], а нельзя ли покороче?! — взмолился Мономах, очевидно, устав по второму разу слушать о лягушках и жуках. — Ближе к нашим делам, а?

— Я как раз к этому подхожу, — спокойно ответил патологоанатом. — Батрахотоксин — дериват — пардон, производный — прегнина, известного стероида, в стандартных условиях представляющий собой прозрачные белые кристаллы, нерастворимые в воде. Летальная доза его составляет от двух до пяти микрограмм на килограмм массы тела. При изучении древолазов из их кожных желез выделили более ста видов ядов, каждый из которых является комбинацией четырех основных веществ — батрахотоксина, гомобатрахотоксина, псевдобатрахотоксина и батрахотоксина А. Эти же вещества найдены у новогвинейских птиц и жуков. Похожие вещества я обнаружил при анализе капсул, предоставленных вами, Алла Гурьевна! — победным тоном закончил он.

— Отлично! — воскликнула Алла, едва сдерживая желание заорать от радости во весь голос. Но она тут же задала волнующий ее вопрос, ставший особенно актуальным после всех ужасов и кошмаров о нейротоксинах, в красках описанных Гурновым:

— Выходит, фигурантки наших дел принимали эти таблетки, но почему же умерли они не от отравления? Или опять же дело в дозе?

— Боюсь, что не только. Понимаете, Алла Гурьевна, я обнаружил вещества, похожие на батрахотоксины, а не сами батрахотоксины — это важно. Кроме того, они находились в компании других веществ, которые я, к сожалению, не сумел распознать. Вполне вероятно, что с этим связано, гм… специфическое воздействие препарата на организм. Дело в том, что отравление батрахотоксином в первую очередь приводит к нарушению работы сердца. Это связано с тем, что под действием яда очень быстро полностью открываются натриевые каналы на мембране нервных и мышечных клеток. Натрий покидает клетки, их электрический потенциал резко снижается, и нервная ткань перестает проводить электрические импульсы. При этом обратного закрытия каналов не происходит, поэтому можно говорить о необратимости действия батрахотоксина. Без нервного согласования работы мышц сердца начинается экстрасистолия и фибрилляция желудочков сердца, парализуется диафрагма, останавливая дыхание, и мышцы суставов. Аритмия сердца заканчивается его остановкой. Смерть наступает в течение нескольких минут. Продолжительность этого периода зависит от введенной в организм дозы. При проникновении в пищеварительный тракт человек погибает позже, по мере всасывания яда в желудке и кишечнике. Похоже на то, что нейротоксин, обнаруженный мной, обладает довольно невысокой токсичностью, а сопутствующие вещества, часть из которых, как я уже говорил, определить не удалось, не просто тормозят действие токсина, но и обладают другими свойствами, не присущими батрахотоксину. Теперь уже мы имеем дело не столько с батрахотоксином, сколько с еще одним дериватом прегнина со слабовыраженными токсическими свойствами, а также химически измененным и дополненным. Это — абсолютно новое вещество, обладающее иным спектром действия!

— Послушайте, Иван, — изумилась Алла, — неужели вы хотите сказать, что диетолог Губерман изобрел новое вещество, обладающее специфическими свойствами, основным из которых является снижение аппетита? Мне казалось, что подобные исследования требуют серьезной подготовки, колоссального финансирования и как минимум лаборатории и коллектива специалистов!

— Только в том случае, если ваш Губерман действительно что-то там изобрел! — хмыкнул патолог.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась Алла.

— То, что «коллега», похоже, спер чужие разработки! — ответил вместо Гурнова Мономах.

— Во всяком случае, так все и выглядит, — кивнул патологоанатом.

— Я так понимаю, вы не голословно это утверждаете? — с надеждой спросила Алла.

— Учитывая тот факт, что большинство вышеперечисленных ядовитых созданий родом из Новой Гвинеи, я решил поподробнее изучить мировые научные открытия, связанные с этим местечком. И выяснил, что лет десять тому назад на одном из Соломоновых островов…

— Они принадлежат Новой Гвинее, — пояснил Мономах, заметив тень удивления на лице Аллы.

— Да, — согласился патолог и продолжил: — Так вот, на одном из этих островов есть озеро со слабосоленой водой. Ничего особенного — не такая уж и географическая редкость. К тому же озерцо маленькое, и расположено оно на территории одного из малочисленных племен. Этнологов давно занимал вопрос: как такое маленькое племя умудряется выживать в местности, где чертовски мало пригодной для человека пищи. А племя, между прочим, древнее — оно описано еще первооткрывателями, впервые прибывшими на острова. Считается, что эти люди не брезгуют человечиной, однако вблизи не проживает никакое другое племя, поэтому подтверждения этому нет. Но это, честно говоря, значения не имеет. Важно то, что, несмотря на недостаток еды, племя великолепно себя чувствует, даже в засушливый сезон, когда другие страдают и даже мрут с голоду!

— И в чем же дело? — Аллу разбирало любопытство: давненько она не получала такого удовольствия от лекций — пожалуй, с тех самых пор, как профессор Липин читал им криминалистику.

— А дело все в том же махоньком озерце! — Гурнов явно получал не меньшее удовольствие, делясь знаниями с благодарными слушателями. — В нем обитают любопытные создания, подвид ядовитых сине-зеленых водорослей со специфическими свойствами: они снижают аппетит, позволяя потребителю вести вполне себе нормальную жизнь, не испытывая мук голода! В то время как другие племена могли полностью прекратить свое существование в голодные сезоны, это племя жило спокойно и комфортно.

— Они что, едят эти водоросли? — спросила Алла. — И не травятся?

— Несмотря на определенное родство с прегнином и, соответственно, батрахотоксином, наши водоросли не столь ядовиты, и их однократное употребление не приведет к серьезным последствиям — ну, если, конечно, не злоупотреблять количеством. Однако сырыми их никто не ест. Их высушивают и растирают в порошок, после чего добавляют туда какие-то растения — возможно, даже грибы (не буду вдаваться в подробности, тем более что мне пока не удалось досконально выяснить, что это за добавки), также в порошкообразном состоянии. У меня создается впечатление, что это какие-то галлюциногены или, во всяком случае, психотропы. Именно в таком виде их растворяют в воде и дают выпить членам племени. Это помогает людям не только неделями выживать практически без пищи, но и поддерживать силы, а также отвлекаться от рутины — конечно, ведь они видят жизнь в розовом цвете!

— Конечно, с грибочками-то! — хмыкнул Мономах.

— Но человеку нужна пища! — воскликнула Алла. — Как бы мы ни пытались заглушить голод, он все равно…

— Вы не представляете, Алла Гурьевна, как на самом деле мало еды необходимо человеку для поддержания жизни!

Глядя на Гурнова, в это легко верилось: казалось, он питается святым духом, иначе как можно оставаться таким худым и костлявым?!

— Мы, поколение двадцать первого века, избалованны и требовательны, — говорил он между тем. — Мы потребляем такое количество пищи, что ученые задумываются о создании искусственного питания, ведь скоро натуральная пища станет на вес золота, и только самые богатые смогут ее себе позволить!

— Давай без теорий заговора, ладно? — попросил Мономах, боясь, что Гурнов вот-вот оседлает своего любимого конька.

— Хорошо, — тяжело вздохнул патолог, огорченный тем, что ему не дали коснуться обожаемой темы. — Так вот, члены племени могут неделями обходиться либо вовсе без пищи, либо очень малым ее количеством, не испытывая при этом дискомфорта. Они просто начинают вести менее активный образ жизни — кстати, так поступают некоторые животные, когда наступает голодное время. В наши дни отсутствие пищи уже не столь актуально, но члены племени по-прежнему потребляют волшебный порошок для достижения состояния наркотической эйфории. Описаны случаи, когда люди перебарщивали с употреблением, находились на такой диете более трех месяцев и в результате погибли.

— От чего?

— Возможно, от истощения. А может, от сердечной или печеночной недостаточности, ведь, хоть неизвестный нейротоксин и не столь ядовит, как батрахотоксин, он все же обладает способностью блокировать натриевые каналы.

— То есть так же, как ваши эти… бокоры готовят особый порошок на основе нейротоксина, колдуны этого племени снабжали его членов веществом, помогающим пережить голодные времена? — уточнила Алла.

— Верно!

— Но как же, боже мой, вы до всего этого дошли?!

— Не называйте его богом, он и так высокого о себе мнения! — усмехнулся Мономах.

— Ну это не совсем моя заслуга, — честно признался Гурнов, поборов искушение приписать все лавры себе. — Дело в том, что у меня есть друзья. Много друзей, если уж начистоту, и некоторые из них живут и здравствуют за границей. Я кинул клич, и был мне ответ: оказывается, лет десять-двенадцать назад чудесные свойства вышеозначенных водорослей были взяты на вооружение американскими биохимиками. Они подумали: а что, если использовать их свойства, а также рецепт волшебного порошка гвинейского племени для разработки лекарства от ожирения?

— Но вы же сказали…

— Да-да, Алла Гурьевна, препарат папуасов нельзя употреблять долго в том виде, в каком он есть, однако можно же применить современные научные методы, о которых их колдуны понятия не имеют. Очистить препарат, сделать его менее токсичным и смягчить, а то и вовсе устранить неудобные свойства! Представляете, какой спрос был бы на такое вещество во всем мире? Население стремительно набирает вес, это становится глобальной проблемой, а уж в свете грядущего пищевого апокалипсиса… — Гурнов поймал предупреждающий взгляд Мономаха и осекся. — Короче, перспективы открывались невероятные!

— И препарат был изобретен?

— Да, однако его заморозили на стадии клинических исследований.

— Почему?

— Имели место несколько смертельных случаев. Их удалось замять, но препарат так и не выпустили на рынок, хотя он и был широчайше разрекламирован за пару лет до ожидаемого появления. Пытаясь компенсировать колоссальные затраты, производитель продал разработки в несколько стран, включая Китай и Израиль. Там следы препарата теряются: мне так и не удалось выяснить, что с ним сталось.

— И вы предполагаете, что Губерман каким-то образом добрался до сырца и использовал его в своих целях? — спросила Алла.

— Другого объяснения я не вижу. Ну если только он сам, конечно, не побывал в Новой Гвинее!

— Если и побывал, то мы это выясним. Так от чего же умерли наши жертвы?

— Ну, если предположить, что они обе принимали один и тот же препарат (а мы можем это сделать, так как и Бузякина, и Куликова погибли при схожих обстоятельствах), то смерть обеих женщин наступила в результате несчастных случаев. Другое дело — чем эти случаи вызваны!

— И чем же?

— Галлюцинациями. Судя по всему, они потеряли способность адекватно оценивать ситуацию. Не знаю, как там обстояло дело с Бузякиной, но, со слов доктора Князева, — Гурнов кивнул на Мономаха, — я могу сделать вывод о том, что Куликова вообразила себя выступающей на сцене. Именно поэтому она вылезла из окна на крышу и устроила представление, искренне полагая, что в «зале» яблоку негде упасть!

— А скажите, если бы не эти несчастные случаи, могли ли эти женщины…

— Скорее всего, да, — не дослушав, кивнул Гурнов. — Судя по состоянию сердца и печени, они могли умереть либо от сердечной, либо от печеночной недостаточности. Ну это при условии, что продолжили бы принимать пилюли.

— Скажите, а если бы они принимали их, но короткое время — просто чтобы сбросить вес быстро и без усилий, а потом перестали бы…

— Хороший вопрос! — снова перебил Аллу патолог. — Трудно сказать, сколько времени требуется для того, чтобы подвести организм к черте, когда он уже не сумеет восстановиться. Хотя, возможно, несчастье случилось с каждой из женщин вследствие превышения дозы. С другой стороны, они же не в аптеке покупали эти пилюли, в самом деле, — им продавал их диетолог, врач, который должен был отлично сознавать последствия изменения дозировки! Однако, Алла Гурьевна, разве вы не рассказывали, что у вас есть подозреваемый в убийстве актрисы?

— Верно, — поддержал приятеля Мономах. — Вы же сами говорили, что рядом с актрисой видели мужика, который, скорее всего, и столкнул ее с балкона?

— Этот мужик — отец погибшего актера, который якобы сидел за рулем автомобиля, сбившего двух несовершеннолетних девочек.

— Вы про аварию, после которой Бузякина…

— Да. Мы почти уверены, что машину вела она, а молодой артист просто стал козлом отпущения. Очень удобно, ведь он погиб, и никто, кроме виновницы ДТП и еще одного актера, находившегося с ними в салоне, не мог опровергнуть ее слова!

— А тот, второй, выходит, соучастник подставы?

— Верно. Кстати, он тоже мертв!

— Многовато трупов для одного дела! — пробормотал Гурнов. — Еще и ДТП какое-то… Да, Алла Гурьевна, с вами не соскучишься!

* * *

Алла встретилась с Ахметовым в кафе напротив здания комитета: близилось время обеда, и оба успели хорошенько набегаться по городу. Опер вошел, когда она уже сделала заказ и сидела за столиком, читая длинное сообщение от Шеина.

— Уф, холодрыга! — передернул он плечами, плюхаясь на стул. — Добрый день, товарищ начальник!

— Я заказала вам чай с лимоном, — сообщила Алла. — Вот меню, закажите себе еще что-нибудь.

Чай для Дамира и кофе для Аллы принесли через минуту. Опер сделал заказ (Алла с завистью слушала перечисление аппетитных блюд), и они снова остались наедине.

— Удалось что-нибудь выяснить о Губермане?

— Да, Алла Гурьевна, но побегать пришлось!

— Рассказывайте!

— Оказывается, Губерман никакой не Губерман и даже не Давид: нашего диетолога звать Даниилом Борисовичем Никитиным — только отчество он и сохранил, прикиньте!

— Он что же, имя изменил? — удивилась Алла. — Зачем?

— Сейчас-сейчас, потерпите! Так вот, Губерман он по женской, так сказать, линии — то есть взял фамилию жены. Имя же изменил… ну, честно говоря, не знаю, зачем он это сделал. Может, затем, что несколько лет жил в Израиле и Давид там котируется куда больше, чем Даниил?

Алла кивнула, соглашаясь, что довод звучит резонно.

— Так значит, Губерман-Никитин какое-то время жил в Земле обетованной?

— Да, причем никаким диетологом он никогда не был! Никитин по образованию биохимик, закончил Саратовский химико-технологический университет, работал на кафедре, откуда его поперли через несколько лет, узнав, что он получает заказы от зарубежных университетов на исследования.

— Постойте, а разве это запрещено?

— В принципе, нет, но делал он это в обход начальства. Никитин использовал лабораторию университета, реактивы и всякие там банки-склянки, а бабло захапывал себе, делясь только с теми, кто непосредственно помогал ему с исполнением заказов. В научном мире так не делается: насколько я понимаю, львиную долю гранта обычно забирает университет за то, что под его эгидой проводятся исследования, ведь неизвестному частнику никто не доверит такое серьезное дело!

— И куда же Гу… то есть Никитин отправился после изгнания?

— Поработал в нескольких вузах, но нигде не прижился: у него была тяга к прикладной науке — то бишь к такой, которая приносит бабки. Собственно, ничего криминального в таком желании нет, однако он все время пытался обойти руководство, чтобы не делиться. Каждый раз его губила жадность!

— Да, жадность — не только двигатель прогресса, но еще и причина многих преступлений, — пробормотала Алла. — Как показывает практика, большинства!

— А теперь самое главное, Алла Гурьевна! Как, думаете, мне удалось все это раскопать?

— И как же?

— Отпечатки пальцев Губермана-Никитина оказались в полицейской базе!

— Неужели он сидел?

— Нет, повезло — удалось избежать наказания. Никитин устроил в институте, где работал, испытания какого-то нового препарата, причем привлек к этому студентов. Давал им немножко денег, а студенты, как вы понимаете, народ бедный и остро нуждающийся в финансовой помощи!

— Что-то пошло не так?

— Один парнишка отдал концы. Выяснилось, что у него было какое-то там заболевание, при котором испытуемый препарат ни в коем случае нельзя было применять.

— Но помилуйте, Дамир, как же тогда Никитину удалось избежать срока?! — изумилась Алла.

— Там, Алла Гурьевна, дело темное. Похоже, Никитин подделал договор об исследованиях препарата. То есть это я так думаю, потому что он уже поступал так раньше. Зарубежные партнеры пребывали в полной уверенности, что работают с университетом официально. Хотя, с другой стороны, может, они и были в курсе махинаций Никитина — теперь это невозможно доказать! Но после смертельного случая бумаги стали проверять, и выяснилось, что ректор и декан факультета, на котором работал Никитин, ставили свои подписи. Они в один голос утверждали, что этого не было и что подписи подделаны. Со студентами, само собой, никаких документов не подписывалось, все держалось на честном слове, поэтому доказать, что они участвовали в каких-то исследованиях, не удалось.

— Но были же свидетели? Ну не один же тот парень, покойный, принимал участие?

— Все студенты были уверены в том, что исследования проводит институт, а набирать их Никитин старался из разных вузов — видимо, чтобы свести общение к минимуму. Сначала Никитин проходил по делу как подозреваемый — вот так его отпечатки и оказались в базе. Потом он каким-то чудесным образом перешел в статус свидетеля. А впоследствии и дело закрыли за отсутствием состава преступления.

— Получается, не доказали, что мальчик погиб из-за препарата?

— Все эти медицинские штуки — темная материя, Алла Гурьевна, их можно привязать к делу только при большом желании. А вот желания-то как раз у следствия не оказалось, судя по всему: Никитина уволили, декана сняли, ректор все-таки усидел на своем месте, а смерть паренька признали несчастным случаем.

— Как удобно!

— И не говорите. Но, видимо, Никитин побоялся преследования, а поэтому поспешил жениться — вполне вероятно, фиктивно, — на даме из Израиля.

— Почему фиктивно?

— Потому что я выяснил, что в Хайфе Никитин проживал с другой женщиной, а вовсе не с Фирой Губерман, своей законной супругой.

— А работать он устроился по специальности?

— Не совсем. Новоиспеченный Губерман несколько лет проработал лаборантом в медицинском колледже.

— Какой излом карьеры!

— Кстати, он и в Израиле наследил.

— Каким же образом?

— Продавал медикаменты подпольно. Там, видите ли, ведется строгий учет, и каждый врач своей репутацией отвечает за то, что выписывает пациентам. Однако некоторые пациенты хотят получать лекарства, как бы это поточнее выразиться, сверх необходимой нормы.

— Вы имеете в виду наркотики?

— Наркотики, психотропные препараты — короче, такие, на которые требуется рецепт.

— Горбатого могила исправит, — пробормотала Алла себе под нос.

— Вот уж точно! — согласился Дамир.

Официантка принесла заказы, и некоторое время они молча ели: Ахметов — вкусно пахнущее пряностями мясо в кляре на подушке из картофельного пюре, а Алла — овощи на гриле. Время от времени она исподтишка бросала взгляд на ароматную картошечку опера, но тут же отводила глаза, вспоминая слова диетолога по фамилии Добрая, сказанные отнюдь не добрым, а весьма суровым тоном: «Запомните, Алла: картофель — это не овощ, это — углеводы, а значит, лишние килограммы на бедрах и животе!»

— Так удалось израильтянам сцапать нашего предприимчивого биохимика? — поинтересовалась она, когда они оба насытились и снова заказали напитки.

— Нет — Губерман сбежал раньше.

— Обратно в Россию?

— Пока выяснить не удалось: на некоторое время следы его затерялись где-то на просторах земного шара. И вот три года назад гражданин Губерман объявился в Северной столице! Сначала устроился работать диетологом в частный медицинский центр…

— Погодите, но ведь для этого ему требовалось как минимум предъявить диплом?

— Ну, видимо, он что-то там предъявил, — пожал плечами Дамир. — Знаете, я тут выяснил, что, оказывается, существует такая «Национальная ассоциация диетологов и ну…», черт, — он полез в карман и вытащил измятый литок. — Вот: «Национальная ассоциация диетологов и нутрициологов»!

— Да, — кивнула Алла, — моя диетолог проверяла Губермана, и он там не значится. Но где-то же он должен был получить диплом?

— Может, где-то и получил, — усмехнулся Дамир. — А может, купил или подделал — похоже, не впервой!

— А для того, чтобы проверить подлинность диплома, нужно быть в этом заинтересованным, — закивала Алла. — Необходима причина, ведь когда к тебе приходит человек и предъявляет документ об окончании вуза, ты обычно ему веришь, а не кидаешься сразу сверять даты и цифры!

— Так и есть, — согласился Ахметов. — Тем более что Губерман не долго там задержался — всего около года. Видать, наработал клиентскую базу да и свинтил на вольные хлеба. Снял кабинет в бизнес-центре… В договоре на аренду значится «оказание консультационных услуг», а не «осуществление врачебной деятельности»!

— Да, не подкопаешься!

— Но у нас, к счастью, имеются свидетели! Мы с Белкиным посетили родичей Колтушевой и Тамусяна. Дочка бизнесвумен знала, что мать общалась и с Орджоникидзе, и с Губерманом. Дело в том, что в последнее время ее стала заботить собственная внешность.

— С чего бы?

— Она вышла замуж, причем супруг на двенадцать лет моложе.

— Веская причина!

— Красотой, судя по фотографиям, Колтушева и в юности не блистала, но в последнее время набрала вес — видать, сказалась сытая жизнь без особых потрясений. Колтушева заработала свое состояние в начале двухтысячных и теперь могла спокойно почивать на лаврах. Само собой, вкусная еда, возможность все себе позволить… Короче, тетка распустилась, а ведь требовалось соответствовать молодому мужу! Вот она и заполучила от кого-то из знакомых заветный телефончик Орджоникидзе.

— А Тамусян?

— Он обращался к психотерапевту в связи с проблемами в карьере. Поначалу вроде бы речи о диетологе не шло: Орджоникидзе помогал Тамусяну с повышением самооценки. В результате мужик заполучил передачку на одном из ведущих каналов (а ведь раньше, вспомним, он перебивался на кабельных!). Но тут возникла другая проблема: продюсеры потребовали от ведущего сбросить десять кило, причем быстро, так как программу планировалось запустить через месяц. Тамусян привык посвящать Орджоникидзе во все свои проблемы, вот и с этой он сразу кинулся к нему. А психотерапевт дал ему телефон Губермана. Сдается мне, таких пациентов у нашего диетолога хватало, раз он умудрялся зарабатывать деньги, не делая себе широкой рекламы! — озабоченно закончил Дамир. — Необходимо срочно разыскать всех, кто принимал «волшебные» пилюли: скорее всего, это смертельно опасно!

— Никого разыскивать не придется! — победно улыбнулась Алла. — Я как раз до вашего прихода прочла сообщение от Антона: Орджоникидзе согласился сотрудничать, он понятия не имел о том, что Губерман что-то там химичит!

— Как вообще вышло, что он стал отправлять к диетологу своих пациентов?

— Подробностей я не знаю — в сообщении же всего не напишешь, но, думаю, Антон нам расскажет. Или, еще лучше, сам Орджоникидзе. Так что мы, не побоюсь громких слов, разорвем этот порочный круг до того, как кто-то еще успеет погибнуть! Психотерапевт — наша главная зацепка, ведь только он может подтвердить, что его пациенты посещали Губермана и получали от него лекарство. В отличие от Губермана, который является самозванцем, Орджоникидзе есть что терять: его репутация создавалась годами, а разрушить ее — раз плюнуть!

— Так мы, выходит, можем брать диетолога за бока? — спросил Дамир.

— Не стоит торопиться, ведь он пока не знает, что мы вышли на него! Сначала я хочу послушать Орджоникидзе, а уж потом…

— Но как мы разыщем тех, кто не ходил к психиатру, а получал путевку к заветному зелью от знакомых?

— Да, поработать придется… Но кто говорил, что будет легко?

— Тогда, может, расскажете, что вам удалось узнать у Гурнова?

— С восторгом, — согласилась Алла. — Приготовьтесь услышать много интересного о нейротоксинах — мне не терпится поделиться новыми знаниями!

* * *

Пальцы Мономаха проворно бегали по спине Аллы: сначала вверх по позвоночнику, потом вниз. Задержались на пояснично-крестцовом отделе, разминая и давя, — Мономах будто бы тесто месил, пытаясь придать ее телу какую-то новую, одному ему ведомую форму. На самом деле боли у Аллы давно прошли, но возможность лишний раз встретиться с Мономахом и почувствовать на своем теле его сильные, умелые руки казалась слишком соблазнительной, чтобы от нее отказаться. Ну еще разок, уговаривала себя Алла, а потом она признается, что его помощь больше не требуется. На этот раз она приехала к нему, в дом на берегу маленького озерца: Мономах запретил Алле появляться в альпинистском клубе до тех пор, пока она полностью не восстановится. Несколько раз до этого она приходила на сеансы массажа в больницу, а еще однажды он сам заезжал к ней домой. Мономах мог бы перепоручить ее больничному массажисту, но отчего-то не сделал этого. Алла объясняла его поведение тем, что он ощущает личную ответственность за ее травму, а потому хочет сам все исправить.

Пальцы Мономаха взлетели к ее шее, и она тихо взвизгнула, когда они буквально впились в ее позвонки, отчего в голове зашумело, как в котле, наполненном жужжащими мухами.

— Отложение солей, Алла Гурьевна, — спокойно заметил Мономах. — Не смертельно, но со временем может доставить немало неприятностей!

— И что делать?

— Я выпишу вам сосудорасширяющие препараты и витамины группы Б — пока этого будет достаточно. Болевой синдром в шейном отделе часто ощущаете?

— Да не то чтобы…

— Хруст позвонков во время поворота головы, шум в ушах?

— Нет, ничего такого!

— Значит, воспаление не сильное. Но вам необходимы регулярные курсы массажа и, самое главное, ЛФК.

— А разве того, что мы делаем в клубе, не доста…

— Между этими двумя видами физической активности нет ничего общего. ЛФК потому и называется лечебной физкультурой, что способствует ликвидации определенной проблемы. Я пришлю вам распечатку с упражнениями, которые необходимо делать дважды в сутки, — это совсем не сложно, а эффект будет потрясающий!

Алла подавила глубокий вздох: все, что касалось физической активности, приводило ее если не в ужас, то в уныние уж точно: ну почему обязательно надо напрягаться, тянуться, ломаться, чтобы твое тело не превратилось в развалину? Зачем каждый раз насиловать себя, уговаривая, заставляя двигаться в несвойственном тебе ритме?! Мозг Аллы работал, как скальпель Мономаха, но вот тело… Тело частенько подводило, когда требовалось совершить физическое усилие. В конце концов, она же не оперативник, и ее физическое состояние не имеет такого уж решающего значения! Хотя, глядя на стройную, ладную фигуру Мономаха, на его перекатывающиеся под тонкой футболкой мускулы, она не могла не завидовать и втайне не желать обрести столь же блестящую форму — только вот как это сделать? Волшебные пилюли Губермана, как выяснялось, не вариант!

Зазвонил телефон, и Алла попыталась нашарить его в сумке, лежащей в изголовье массажного стола. Мономах отстранил ее блуждающую в пространстве руку и сам достал сотовый, передав его Алле. Громкий голос Белкина резанул ей ухо, вырывая из состояния легкого анабиоза, вызванного массажем:

— Алла Гурьевна, приезжайте в комитет! На задержание вы уже не успеете…

— Какое задержание, Александр? — перебила она взволнованного парня.

— Так Абрамов, похоже, отыскался!

— Да ну?

— Я с утреца опросил соседей Валерия Абрамова на предмет, когда они его в последний раз видели. Одна соседка сказала, что у него сестра в Кировске проживает, но там никого не оказалось — я звонил местным коллегам. А вот сосед по лестничной клетке припомнил, что у них с Валерием были гаражи по соседству, в промзоне. Их под снос скупили, хотят дома строить, но Абрамов — один из последних, кто еще не согласился на сделку. Так что, выходит, этот самый гараж — единственное место, куда он мог пойти, чтобы схорониться на время!

— Отличные новости, Александр! — похвалила Алла. — Вы, надеюсь, не без поддержки?

— А как же, само собой — все-таки мужик троих завалил!

— Не геройствуйте там, ладно?

Кряхтя, Алла скатилась с массажного стола и принялась натягивать джинсы.

— Что-то случилось? — встревожился Мономах.

— Нашли отца Петра Абрамова, который скрывался, — ответила Алла, застегивая молнию. Она отметила, что каждый раз после живительного массажа Мономаха джинсы легче сходятся на талии. Или она выдает желаемое за действительное? Алла больше не испытывала стеснения, раздеваясь перед Князевым до нижнего белья. В конце концов, он опытный специалист, повидавший на своем веку кучу разномастных задниц — и худых, и толстых, — вряд ли Аллина пятая точка, каких бы размеров она ни была, могла его чем-то удивить!

— Вы все-таки считаете, что это он убил Бузякину?

— Пока не доказано обратное, — кивнула она. — Но для того, чтобы делать выводы, необходимо для начала выслушать непосредственного участника происшествия!

— А как же Губерман и его чудо-пилюли?

— Он никуда не денется! Я отправлю людей на его задержание, как только поболтаю с Абрамовым.

— А Губерман за это время успеет отравить кого-нибудь еще?

— Не волнуйтесь, Владимир Всеволодович, не успеет: мы допросили Орджоникидзе, и он назвал имена всех, кого направлял к Губерману. В данный момент мои сотрудники связываются с ними, чтобы предупредить об опасности приема нелицензированного препарата.

— А что заставляет вас думать, что Губерман не брал людей со стороны?

— Он слишком осторожен, потому-то и привлек Орджоникидзе. Который, кстати, понятия не имел, что именно втюхивает пациентам диетолог: каждый раз, когда он интересовался, тот отвечал, что это — израильский препарат нового поколения. На том наш доктор и успокоился — кому охота заморачиваться?

— Тем более что это не его сфера деятельности, — пробормотал Мономах.

— Верно! Ну я побежала!

Провожаемая Жуком, Алла вышла из дома и поспешила к калитке. Пес вид имел грозный, а характер разве что не кошачий — такого ласкового существа Алла, пожалуй, и не встречала! Он вился вокруг нее, радостно повизгивая и приглашая поиграть, тыча ей в ноги резиновой палкой, своей любимой игрушкой.

— Прости, Жук, не сегодня! — пробормотала она, закрывая калитку перед носом пса, глядевшего на нее озадаченно и печально. — Мне еще маршрутку ловить!

Мономах вышел на крыльцо и потянулся, сцепив руки в замок. Жук плясал возле калитки, глядя вслед убегающей Сурковой, еще надеясь, что она вернется и примет участие в игре.

— Жук, домой! — лениво окликнул Мономах, и собака послушно затрусила к нему, по-прежнему держа в пасти резиновую палку. Подойдя поближе, Жук аккуратно уложил игрушку к ногам хозяина и поднял на него глаза, в которых светилась робкая надежда. Тяжело вздохнув, Мономах поднял палку и как следует размахнулся. Радостно лая, Жук рванулся с места, а Мономах, шагнув с крыльца на мерзлую землю, снова посмотрел в ту сторону, куда удалилась Суркова. Почему судьба постоянно сводит его с этой женщиной? В последнее время Мономах нередко ловил себя на том, что думает о ней. Его восхищали ее ум и интуиция. Суркова разумна, спокойна и интеллигентна — качества, которые, насколько он мог судить по опыту общения с некоторыми ее коллегами, редко встречаются в ее профессиональной среде. Как и в его собственной. Их общение начиналось как весьма неприятное, ведь Мономах находился в шаге от обвинения в убийстве[7], однако со временем эти отношения переросли в нечто, чему он затруднялся дать определение. В последнее время его часто посещала мысль о том, что когда они долго не видятся, ему не хватает мнения этой женщины, ее рассудительности, умения расставить все по своим местам. Но была в Сурковой еще одна, весьма привлекательная — во всяком случае в глазах Мономаха — черта: она каким-то невероятным образом умудрилась сохранить почти детскую наивность и непосредственность. Как правило, Мономаху приходилось общаться с женщинами иного склада — уверенными в себе, знающими, чего хотят, и весьма требовательными. Суркова на работе была именно такой, но вне ее совершенно менялась, и это превращение казалось Мономаху удивительным и в то же самое время трогательным.

Жук принес палку, уронил ее у ног хозяина и возопил о добавке, подняв громадную голову к стремительно чернеющему небу. Надо же, как в начале зимы рано темнеет, а ведь еще нет и пяти часов! Да еще эти тяжелые тучи, нависающие над головой, которые отнюдь не поднимают настроение… С тех пор как Муратова отстранили от должности, ходить на работу стало приятнее — почти так же приятно, как до появления в его жизни нового главврача. Однако мысли о том, кто явится ему на смену, не давали Мономаху покоя. Перемен он не любил, как не любил и боялся интриг. Все, чего бы ему хотелось, — это спокойно работать, не озираясь по сторонам. Почему нельзя просто дать людям делать свое дело? Зачем обязательно сталкивать кого-то лбами, плести сети, словно пауки, и заманивать в них зазевавшихся жертв? К чему усложнять и без того непростую жизнь?! Его мысли неожиданно потекли в ином русле: Мономах подумал о Нелидовой. Какова ее роль во всем, что случилось с Муратовым, и имеет ли к этому отношение Кайсаров? И какие, собственно, отношения связывают эту женщину с отцом его бывшей любовницы?

Холод пробирал до костей, а Мономах, выйдя из дома, не накинул даже свитера. Поэтому, в последний раз осчастливив Жука броском в темноту, он дождался возвращения пса и двинулся к крыльцу: завтра рано вставать, а надо еще поработать с историями болезни. Жук послушно трусил позади, держа в зубах резиновую палку.

* * *

Сидя напротив Валерия Абрамова, Алла разглядывала его, приходя к выводу, что он абсолютно не похож на погибшего сына. Невысокий, коренастый, с квадратной челюстью, Абрамов выглядел заурядно — в отличие от Петра, обладавшего привлекательной внешностью. Большие руки Валерия с тяжелыми кистями и натруженными, сильно выступающими костяшками лежали на столе, сжатые в кулаки. Вся поза его олицетворяла крайнюю напряженность и едва сдерживаемый гнев.

— Это моя бывшая рассказала вам про гараж? — неожиданно задал вопрос задержанный. — Сдала меня?

— Нет, не она, — покачала головой Алла. — Ваша жена… то есть ваша бывшая жена уверяла, что давно вас не видела. Она даже сделала вид, что не признала вас на фотографии, которую мы ей предъявляли для опознания, чем сильно затормозила следствие.

— Что ей за это будет?

— Ничего: в конце концов, она искренне полагала, что, защищая вас, оберегает репутацию покойного сына.

— Это хорошо!

Мышцы грубого, словно высеченного из цельного куска гранита, лица Абрамова слегка расслабились.

— А почему вы решили, что вас сдала супруга? — поинтересовалась Алла. Это не имело отношения к делу, но требовалось наладить личный контакт. Шеин с Ахметовым по очереди уже пытались с ним побеседовать, но Абрамов отказывался говорить. Тут необходимо нечто, что сломало бы стену между ним и Аллой, что-то личное, что вызвало бы у него желание высказаться.

— Мы расстались не лучшим образом, — процедил он после длинной паузы, отвечая на ее вопрос.

— То есть?

— Она не рассказывала?

— Нет.

— Странно… Когда-то мне казалось, что она хочет, чтобы все знали, какой я плохой муж. Да я таким и был, чего уж греха таить!

— Расскажете?

— Как будто вам интересно?

— Конечно, интересно! Люди совершают поступки не просто так, а по причинам, не зная которых невозможно их понять!

— А кто хочет понять-то?

— Я хочу. Послушайте, Валерий Кириллович, нам известно почти все, что вы совершили, но мы мало знаем о том, почему вы все это сделали. Против вас есть улики по убийству Арсения Чувашина: мы сделали биллинг его звонков и выяснили, что Арсений несколько раз вам звонил. Его телефон обнаружен в гараже, где вы скрывались. Эксперт взял у вас отпечатки пальцев и материал для теста ДНК — мы обязательно докажем вашу причастность к гибели Арсения. Также есть свидетели того, что вы разыскивали бомжа, брата горничной из дома Ларисы Бузякиной, а потом он попал под машину. Камера видеонаблюдения сняла вас в общем зале, хоть вам и удалось избежать попадания в другие камеры, благодаря все тому же покойному бомжу, который раньше работал в особняке. Вас видели на балконе рядом с Ларисой за мгновение до того, как она упала. Вы не поверите, но я даже знаю, за что вы убили Бузякину…

— Ни черта вы не знаете! — вдруг взревел Абрамов, подавшись вперед. Алле пришлось поднять вверх правую руку, чтобы предотвратить немедленно появление Антона и Дамира в допросной: она так и видела, как опера повскакивали со своих мест, рванув к ней на выручку. Алла обладала хорошей интуицией, и та подсказывала, что опасаться Абрамова не стоит. Он и сам сообразил, что повел себя неправильно, и отстранился, откинувшись на спинку стула.

— Вы понятия не имеете, что я сделал и почему! — уже спокойнее сказал он.

— Ошибаетесь! Телефон Чувашина вы забрали, но мы поработали с его компьютером. Да, да, снимки с места ДТП, в котором погиб ваш сын, хранились не только в его телефоне, но и в ноутбуке! То происшествие…

— Вы называете это происшествием, а я — убийством! — процедил сквозь зубы допрашиваемый. — Бузякина убила моего сына, вот что она сделала, а этот альфонс Чувашин помог ей скрыть улики и выставить виноватым моего мальчика! Моего мальчика, слышите вы?! Петя был настоящий талант — не чета этому бездарю Чувашину, — у него все было впереди! А эта тварь… она убила его! Но я ее не трогал, как и бомжа. С ним вообще… Короче, жаль, что так вышло, я этого не хотел.

— Вам Чувашин рассказал о том, как на самом деле произошло то ДТП, верно? А вы разозлились и убили его. Я вот только не пойму, зачем он это сделал!

— Да не так все было!

— А как? Как, Валерий Кириллович? Не заставляйте нас строить догадки, ведь они будут не в вашу пользу! Расскажите, как было дело, и, возможно…

— Что возможно — вы вернете мне сына? — вскинул на нее гневный взгляд задержанный.

— К сожалению, это не в моих силах, — вздохнула Алла, поздравляя себя с тем, что Абрамов наконец заговорил. Скорее всего, теперь он не сможет остановиться и выложит правду, ведь ей удалось затронуть его чувства, а в таком состоянии сопротивляться желанию выговориться может только матерый преступник, каковым Валерий Абрамов уж точно не является! Все, что он сотворил, он сделал под влиянием момента и переполнявших его чувств — гнева и обиды за сына.

Молчание, воцарившееся после слов Аллы, было долгим. Но Абрамов не сказал «нет», поэтому Алла ждала в надежде, что ему и самому хочется все кому-то рассказать. Судя по всему, бывшая жена догадывалась о его причастности к убийству Чувашина, потому и покрывала, но сам он ей ничего не рассказывал. С друзьями тоже вряд ли станешь о таком говорить… Так что остается только следователь, готовый выслушать его собственную версию!

— Ладно, — проговорил, наконец, Абрамов, снова поднимая глаза на Аллу. В его взгляде больше не было ярости, одна только безысходность и готовность смириться с судьбой. — Я и сам думал к вам прийти после смерти бомжика… Вину свою чувствовал, понимаете? Он ведь вообще ни при чем был!

— Начните с самого начала, хорошо? — попросила Алла. — С того момента, когда вы впервые узнали правду об аварии.

— Ну… я, короче, сразу понял, что в этом деле что-то не так. Супруга бывшая в лежку слегла, похоронами я занимался, а следак тот, Ларионов, что-то мутил, крутил-вертел, все пытался от меня отделаться! Родителей девчушек ему удалось уболтать — это уж я потом узнал, что он предложил им ободрать мою бывшую как липку — в качестве мести, так сказать. А кто за моего мальчика отомстил бы, а? Кроме меня, у него никого не осталось — мать не в счет, она совсем голову потеряла…

— Но вам ведь так и не удалось ничего узнать в тот раз, верно? — уточнила Алла, воспользовавшись паузой в речи допрашиваемого.

— Не удалось, — признал Абрамов. — Ларионов постоянно меня отфутболивал, орал, говоря, что я зря к нему таскаюсь, потому что мой сын — убийца, а я — отец убийцы. У вас дети есть?

Алла покачала головой — для нее это была больная тема.

— Тогда вам не понять!

Но она понимала. Неправда, что бездетный человек не в состоянии сопереживать родителям, потерявшим своих чад, — предполагать такое автоматически означает, что имеющий сына или дочь способен на сострадание, а значит, никогда не сможет причинить вред чужому ребенку. Ее опыт работы говорил об обратном: люди, сидевшие на месте Абрамова, зачастую имели семьи, но это не мешало им похищать, убивать и калечить других, даже малолетних, и они при этом не испытывали ни малейшего раскаяния! Однако Алла не собиралась спорить с задержанным: ей от него требовалось лишь признание, а потому она сочла за лучшее промолчать. Но Абрамов, похоже, что-то заметил — возможно, обиду, промелькнувшую на ее лице, поэтому сказал:

— Вы это… не принимайте на свой счет, ладно? Я просто… Просто такое трудно объяснить, если сам не пережил, понимаете?

Алла молча кивнула.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросила она. — Как вышло, что вы узнали правду?

— После похорон я ушел в запой. Десять лет не пил, с самого развода, представляете? А тут… До того, бывало, частенько с катушек слетал: мог месяцами к бутылке не притрагиваться, а потом уходил в запой недели на три, себя не помнил…

— Жена поэтому на развод подала?

— Я ее не виню — тяжело жить с алкоголиком. Но после развода я бросил бухать, правда, — вам любой на заводе скажет!

— Я вам верю.

Снова повисла пауза, и Алла терпеливо дожидалась, пока Абрамов не заговорит опять.

— Прошло несколько месяцев, — сказал он, наконец, словно вырываясь из потока воспоминаний. — Вдруг звонит мне этот Чувашин, Арсений… Я ведь тогда его знать не знал: они с Петькой познакомились, когда мы с матерью давно уж разбежались. Петька меня пару раз приглашал на спектакли, но я даже не помню, видел ли этого парня на сцене. А тут он вдруг звонит и просит о встрече.

— Что именно он вам сказал?

— Что речь пойдет о Петьке. Естественно, я сразу подхватился!

— Арсений показал вам снимки с места аварии? Расскажите поподробнее, пожалуйста.

— Ну, Петька взялся отвезти Бузякину и Чувашина домой, потому что они оба лыка не вязали…

— На Ларисиной машине?

— Ну да, у Петьки-то своей не было! По словам Арсения, Бузякину с трудом в салон запихнули — она все на водительское место рвалась, совсем ничего не соображала. Всю дорогу она мешала Петьке вести, хваталась за руль и требовала, чтобы он дал ей сесть на его место — она, видите ли, привыкла сама рулить! Ему пришлось остановиться, чтобы урезонить сумасшедшую бабу, — они из-за нее чуть с дороги не съехали. Чувашин сказал, что Петя позволил Ларисе сесть за руль, потому что намеревался ее контролировать, ведь время было позднее, дороги пустые, и ничего бы не случилось… Если бы не те девчонки! Они шли по «зебре», но на красный — а что, машин-то не было… А Бузякиной вдруг приспичило продемонстрировать, как ее новая тачка быстро набирает скорость… Петька не успел ее остановить.

— Дальше я знаю, — сказала Алла. — А как Чувашин объяснил свою роль в трагедии?

— Само собой, пытался себя выгородить!

Алла и не сомневалась: за время расследования у нее сложилось о молодом Чувашине весьма нелестное мнение.

— Он вдувал мне в уши, дескать, не хотел помогать Бузякиной перетаскивать тело Петьки на водительское сиденье, но она его заставила, буквально изнасиловала.

— Вы не поверили?

— У этого Арсения была такая наглая, самодовольная рожа, знаете ли, и он… он ведь не из чувства справедливости ко мне пришел, ни-ни!

— Он собирался с вашей помощью продолжать шантажировать Ларису?

— В смысле — продолжать?

— Арсений не сказал вам, что за несколько месяцев, прошедших после аварии, Бузякина выплатила ему приличную сумму? Она делала это каждый месяц, потому что Чувашин, по нашим предположениям, грозился отнести снимки в полицию.

— Вот же гад… Нет, я этого не знал: Чувашин сказал, что я имею право на компенсацию за смерть сына и за то, что его выставили убийцей перед всем честным народом! Он откуда-то был в курсе, что моей бывшей присудили миллион выплат. Выставил себя жертвой Бузякиной и правдоискателем, гад, уверял, что тогда очень испугался и ничего не соображал, так как был слишком пьян. Но я-то понял, что в полицию он идти не собирался! Вы же понимаете, если бы там узнали правду, то он — соучастник, верно? Его бы тоже привлекли!

— Это так, — согласилась Алла. — Так чего же хотел Чувашин?

— Чтобы я, значит, Бузякину на бабло развел. Он уверял, что мне она не откажет, так как поймет, что у меня-то нет причин скрывать факты от полиции и я точно пойду к следакам, если она не заплатит! А Чувашин… Теперь-то понятно, чего он ко мне приперся: раз Бузякина платить перестала — видать, сообразила наконец, что ему нет резона себя под удар подставлять! Если бы его и в самом деле совесть замучила, как он мне рассказывал, он мог пойти к газетчикам — уж они бы ухватились за такой горяченький факт из жизни богатых и знаменитых!

— Да, и себя палить бы не пришлось, ведь работники прессы не выдают своих информаторов, — заметила Алла. — Чувашину понравилось получать дармовые деньги, он привык, что Бузякина фактически его содержит, и не желал лишаться стабильного источника дохода!

До сего момента они не были уверены в том, почему Лариса перестала давать Арсению деньги. Было два варианта: она узнала о его гибели и вздохнула с облегчением или же, прикинув, что никогда не сумеет удовлетворить все возрастающие аппетиты шантажиста, сама решила прервать поток денежных вливаний в его карманы. По-видимому, верна вторая версия.

— Точно, — согласился Абрамов. — Я его раскусил, но мне требовались эти чертовы снимки, чтобы пойти к следаку. Не к тому, который дело закрыл, а к другому, к такому, который бы действительно решил разобраться… К такому, как вы. Только ведь и вы не стали бы ничего выяснять, если бы не умерла Бузякина, верно? Всех интересуют знаменитости, а на обычных людей наплевать! А Петька еще не успел заделаться звездой…

— Почему вы убили Арсения? — спросила Алла.

— Да не хотел я эту гниду убивать, не планировал… Назначил ему встречу в заброшенном месте, чтобы нас, значит, никто не увидел, — думал, припугну как следует, он и размякнет, отдаст мне фотки. Но он уперся — сказал, что я ничего не получу, пока он не увидит бабки, которые я должен вытребовать у Бузякиной…

— Вы сказали ему по телефону, что Лариса заплатила?

— А как еще я мог заполучить снимки?

— Так как же вы…

— Я, как и намеревался, припугнул Чувашина, сказав, что все равно заберу снимки, ведь он хилый был и ни за что бы со мной не справился!

— Он не испугался?

— Испугался, а то как же! Только сказал, что фотографий у него все равно с собой нет, что он сначала хочет получить бабло, а уж потом перешлет мне снимки. Я так думаю, он хотел, чтобы я сам замазался, шантажируя Бузякину, ведь тогда и мне бы не было резона идти правду искать — очень ему не хотелось стать, как это вы говорите, фигурантом уголовного дела! Или, может, он и вовсе не собирался отдавать мне снимки? Не был уверен, что я его не сдам вместе с Бузякиной…

— А как же он тогда хотел продолжать тянуть деньги из Ларисы? — удивилась Алла.

— Он хотел, чтобы она сразу выплатила большую сумму, которую мы бы и поделили между собой.

— О какой сумме шла речь?

— Десять лямов.

— С чего Арсений взял, что у Бузякиной есть такие деньги?

— Понятия не имею! Он сказал, что ему достаточно трех, а остальное, дескать, я могу взять себе… Скотина такая — он оценил жизнь моего мальчика в семь миллионов рублей! Когда я понял, что не получу фотографии, то не сдержался.

— Вы напали на него?

— Да там нападать-то было не на что — этого Арсения соплей перешибить можно было. Ну двинул я ему пару раз в ухо, он побежал, а там же повсюду строительный мусор, арматура торчит, вот он возьми да и оступись… Короче, сверзнулся со второго этажа. Сразу помер, шею себе сломал. Это бог его наказал!

— Хорошо, с этим ясно, а как же с Ларисой? Почему вы не пошли в полицию, как собирались, ведь вы забрали его телефон?

— Так в телефоне-то снимков не оказалось! В тот первый раз он действительно показывал мне фотографии, а потом, видать, стер. Проникнуть к нему в дом я никак не мог, вот и решил поболтать с Бузякиной.

— Надеялись и ее припугнуть?

— Ну да, думал, заставлю ее рассказать правду, запишу признание на диктофон, и ей будет не отвертеться!

— Вы собирались сказать ей, что снимки у вас?

— А что еще оставалось? Эта баба жила себе как ни в чем не бывало, как будто мой мальчик не умер, а она… Купалась в деньгах и славе, по телику рассказывали, что она будет сниматься в новом фильме, а Петька…

— И вы обратились к частному детективу?

— Мне нужно было попасть к ней в дом. Я пробовал справиться своими силами, но Бузякина редко выбиралась из дома, а когда все-таки покидала его, то выезжала из особняка на машине, выходила у театра или в других людных местах — как тут подберешься для разговора?!

— Ну да, вам ведь требовалось время, чтобы заставить ее признаться, — согласилась Алла. — Но детектив отказался помогать вам пробраться в дом?

— Думаю, он заподозрил, что я хочу причинить Бузякиной вред, — может, даже решил, что я какой-то маньяк… Он отдал мне информацию о местах, в которых она часто бывает, но мне это не помогло: я понял, что единственный шанс застать Бузякину одну и записать «интервью» для полиции — проникнуть в дом.

— И тогда вы нашли брата Татьяны Лесиной?

Абрамов кивнул с видимой досадой.

— Мне требовался кто-то, кто хорошо знает особняк. Из обслуги в нем оставалась только горничная, но к ней я обращаться побоялся — уж больно она неприступная, да и предложить мне ей особо было нечего! А она, по-видимому, место свое ценит и вряд ли стала бы со мной разговаривать. Я поболтал с бомжами в лагере: их иногда нанимают для каких-то работ, и я подумал, что кто-то из них может мне помочь.

— Ничипорук стал настоящей находкой!

— Точно, ведь он прекрасно ориентировался в доме и рассказал все о камерах. Только вот об одной, той, что в зале, забыл упомянуть.

— Вряд ли он о ней знал. Как вы проникли в особняк?

— Помог все тот же бомжик, Ничипорук. Сестрица рассказала ему о готовящемся торжестве, и о приглашенной прессе — тоже.

— И вы повесили на шею фотоаппарат и сказались представителем интернет-издания?

— Да. Я все искал случая оказаться с Бузякиной наедине, но она постоянно крутилась среди этих расфуфыренных актеришек… А я… я ведь вас помню! — неожиданно сказал Абрамов, внимательно глядя на собеседницу. — На вас был такой… голубой костюм, да?

Алла была поражена: сама она запомнила только фотоаппарат, болтающийся на груди Абрамова, а он, оказывается, ее узнал!

— Верно, — пробормотала она.

— Вы были не похожи на всю ту публику, — добавил он. — Мне показалось, что вам там не нравится.

Что интересно, Алла руководствовалась теми же соображениями, когда выделила из большого количества собравшихся на вечеринке Абрамова и Инну Гордину — они оба не подходили к обстановке!

— Вы последовали за Бузякиной, когда она вышла освежиться? — спросила она, желая вернуть Абрамова к интересующей ее теме.

— Последовал. Это была единственная возможность, и я не собирался ее упускать! Бузякина пошла на балкон, но мне не удалось сразу с ней поговорить, потому что сначала одна девица туда вошла, потом вошла другая, а первая выскочила…

— Они вас видели?

— Нет, я спрятался за портьерой — детский сад, честно слово, но что делать?

— Вы слышали, о чем Лариса говорила с девушками?

— Да не прислушивался я, не до того было, хотя… Ну, одна вроде про деньги какие-то, про бизнес. Другая… про ребенка, кажется.

— Что вы сделали, когда они ушли?

— Подождал немного, но не долго — боялся, что Бузякина уйдет, а догонять ее в коридоре… Сами понимаете, она же и заорать могла, позвать на помощь!

— Итак, вы вышли на балкон. В каком состоянии вы застали Ларису?

— Интересно, что вы об этом спросили!

— О чем?

— О ее состоянии.

— Почему?

— Она была… странная!

— В каком смысле?

— Ну, во-первых, не удивилась, что я пришел, а ведь мы были не знакомы, — по-моему, она меня с кем-то перепутала.

— Есть догадки, с кем?

— Не знаю, но называла почему-то Борей… Мужа ее Борисом зовут, верно?

Алла кивнула.

— Я сначала не сообразил, что она бормочет, и давай ей про Петьку, про Чувашина, про аварию…

— А она?

— Она сначала вроде бы струхнула, попятилась. Я, значит, диктофон включил, но Бузякина все болтала про какое-то недоразумение!

— До нее потом дошло, кто вы такой?

— По-моему, не совсем: она то называла меня Борей, то вдруг начинала всхлипывать и говорить, как ей жаль… По-моему, она что-то сознавала, а что-то — нет, и я, честно говоря, решил, что она пьяная. Бузякина покачивалась на своих огромных каблучищах, бормотала бессвязные слова… А потом вдруг улыбнулась, широко так, как будто что-то увидела, и сказала совсем другим, нормальным голосом: «Так вот же он, внизу!» — и указала на какое-то место под балконом. Я подошел, посмотрел — ничего. «Кого, — спрашиваю, — вы там увидели?» А она: «Петю, разумеется, разве вы сами не видите?!» — «Какого, — говорю, — Петю, Петя погиб в аварии!» А Бузякина, значит: «Да нет, никто не погиб: вот же и Петя, и Арсений, и девочки, внизу!»

— Так Лариса считала, что мертвые — на самом деле вовсе не мертвые?

— Ага, — развел руками Абрамов. — И тогда я сообразил, что она не пьяная, а, видать, чего-то наглоталась.

— Вы имеете в виду, наркотиков?

— Ну да, а иначе с чего бы она несла всю эту пургу об оживших мертвецах!

— И что случилось потом?

— Бузякина начала приплясывать, говорить, что она, дескать, зря беспокоилась, напрасно обвиняла себя в убийстве, а на самом деле она, оказывается, ни в чем не виновата, потому что все, кого она считала мертвыми, пришли к ней в этот день, счастливые и довольные! Бред, да?

— Не совсем, — пробормотала Алла, думая о своей беседе с Гурновым и Мономахом. Могло ли быть так, что Лариса, которой чувство вины доставляло массу беспокойства, под влиянием волшебных пилюль Губермана вдруг сочла, что случившаяся трагедия — плод ее воображения? После ДТП она набрала вес, что ей было не свойственно, и обратилась к психотерапевту, которому не могла признаться в том, что ее мучает, — все это свидетельствует о глубоком раскаянии и депрессии. В какой-то момент (и, возможно, появление Валерия Абрамова послужило для этого детонатором) могли ли Ларисе привидеться жертвы трагедии, причем живыми и здоровыми?

— Бузякина перевесилась через перила и все бормотала, — продолжал возбужденным голосом задержанный. — Бормотала, что у меня, должно быть, проблемы со зрением, раз я не вижу Петю и девочек. А потом она вдруг как-то странно дернулась, и… я только увидел, как в воздухе перед моим лицом мелькнули каблуки. Я глянул вниз, но ничего толком не увидел, потому что в этот момент горничная как раз проходила по дорожке, и я отступил в тень. Она подняла крик, и я… Я ушел. Вот и вся история — хотите верьте, хотите нет!

Алла не сомневалась, что Абрамов рассказал правду: в тот самый момент, когда она узнала о нейротоксине в чудо-пилюлях и о том, что существуют другие возможные жертвы Губермана, она догадалась о том, как все случилось. Ей лишь требовалось подтверждение из уст очевидца, и она получила его от Абрамова.

— У меня к вам последний вопрос, Валерий Кириллович, — проговорила, наконец, Алла, прерывая затянувшееся молчание.

— О бомжике хотите спросить? — догадался Абрамов.

— Да, о нем: как вышло, что он угодил под машину?

— Тут я виноват, спорить не стану. Но я его не убивал — и в мыслях не было! Когда бывшая сказала, что меня разыскивают… Она не знала о моих планах, вы не подумайте, но, кажется, догадалась, потому и предупредила. Я сначала сдаться хотел, а потом подумал: а с какой, собственно, стати? Мне никто помочь не захотел, когда я на всех углах кричал, что Петька не мог напиться, да при этом еще и за руль сесть, так почему я должен помогать следакам?

— И вы решили найти Ничипорука и заставить его молчать? Как вы намеревались это сделать?

— Да уж не так, как вы предполагаете, — я вовсе не желал ему зла, человек и так судьбой обижен!

— Когда вы его нашли, что вы сделали?

— Да я и сделать-то ничего не успел, вот в чем дело! Я ведь денег ему принес — не так чтобы много, но для того, кто перебивается с хлеба на квас и вынужден ночевать в палаточном городке… Ну вы понимаете! Я надеялся заставить его уехать. Он же не местный, наверняка по дому скучал…

— Неужели Ничипорук отказался удовлетворить вашу просьбу?

— Струхнул он при виде меня и рванул прочь как черт от ладана, а там машина… Я из подлеска выскочил, а он… короче, на дороге лежит. Водитель даже из машины не вышел — дальше газанул. Я подошел, но бомжик уже… того, по виду.

— Почему вы не вызвали «Скорую»?

— Да как же, вызвал, но не остался — лишний раз светиться не хотел. Все равно было ясно, что он не жилец! Бузякину мне не жаль, как и Чувашина — оба сволочи записные, а вот бомжика — это да: его смерть до конца моих дней на душе камнем висеть будет.

Абрамов снова умолк.

— Я обещала, что вопрос про Ничипорука станет последним, — сказала Алла, — но не могу не спросить вот что: вы были способны удержать Ларису, когда она перегнулась через перила? Было же понятно, что она может упасть — на высоких каблуках, да и пол скользкий!

Абрамов ничего не ответил. Он устремил на нее тяжелый взгляд, и губы его, всего на одно мгновение, растянулись в хищной улыбке, больше походящей на волчий оскал. Хотя, возможно, Алле показалось.

Когда задержанного увели, она все еще продолжала сидеть за столом, положив на него руки и вперив взгляд в одну точку. Как и предполагалось в самом начале, гибель Ларисы Бузякиной произошла в результате несчастного случая — это с одной стороны. С другой же, Алла считала, что это — чистой воды убийство: пусть непреднамеренное, но все же убийство.

Когда опера, наблюдавшие за их с Абрамовым беседой посредством компьютера, вошли в допросную, обеспокоенные тем, что Алла не двигается с места, она повернулась к ним и сказала:

— Езжайте за Губерманом: пришло время поболтать с ним по душам!

* * *

Алла предоставила Дамиру и Антону право говорить с задержанным, а сама вместе с Белкиным уселась в кабинете и принялась наблюдать за допросом по монитору. Когда она дала распоряжение доставить Губермана в СК, выяснилось, что ни на работе, ни дома его нет. Оказалось, «диетолог» предпринял попытку уехать в Финляндию под своей «девичьей» фамилией. К счастью, Антону и Дамиру вовремя удалось его перехватить — очередь на таможне оказалась гигантской, и они чудом успели! Губерман признался, что с ним связался один из клиентов, чтобы предупредить о звонке из Следственного комитета: очевидно, страх перестать получать волшебные пилюли перевесил опасения за собственную жизнь, а ведь все пациенты Губермана были предупреждены об опасности приема нелицензированного препарата!

В течение сорока минут, что Алла наблюдала за происходящим в допросной, Губерман пытался доказать, что не делал ничего предосудительного. Опера не стали тянуть и сразу вывалили на «диетолога» факты из его прошлой жизни, включая смерть студента, незаконные эксперименты с биологическими веществами, подделку документов, фиктивный брак и переезд в Израиль. Ему зачитали имена всех его пациентов, включая тех, которые умерли. То, что Губермана информированность СК повергла в шок, не поддавалось сомнению — он даже на некоторое время потерял дар речи, не зная, что сказать. Однако вскоре первая растерянность прошла, уступив место невероятному упрямству: Губерман утверждал, что его вины в гибели пациентов нет.

— Я предупреждал, — гнул свою линию лже-диетолог, — что превышение дозы может повлечь серьезные последствия! Любое лекарство, если его принимать, не следуя сопроводительной инструкции, можно считать ядом!

— А вы не забыли предупредить клиентов о том, что ваше лекарство — на самом деле яд? — парировал Шеин. — Нейротоксины ведь относятся к ядам, верно?

— Мои таблетки имеют в составе множество веществ, и доля нейротоксина там ничтожно мала — настолько, что пагубный эффект нивелирован, а положительный делает свое дело!

— Так вы предупреждали их, что за ингредиент входит в состав ваших чудо-таблеток? — продолжал наседать Антон.

— Когда японцы едят рыбу фугу…

«Черт, и он про эту рыбу!» — Аллу аж передернуло при мысли об опасном продукте, который, ко всему прочему, еще и есть следует в сыром виде.

— Когда ее употребляют, — перебил Дамир, — они точно знают, что перед ними, и идут на сознательный риск. Кроме того, если они отравятся, — что, кстати, случается крайне редко, — су-шеф попадет под суд, потому как руки у него растут не из того места!

— Когда человек, особенно женщина, хочет стать красивой, ее невозможно остановить! — развел руками Губерман-Никитин. — Пациенты приходят с одной и той же проблемой: они хотят сбросить большое количество килограммов, не соблюдая диеты и не занимаясь спортом, причем желают, чтобы эффект был быстрым и наглядным! Такое возможно лишь в том случае, если препарат будет блокировать желание есть — другого способа не существует! Люди не спешат менять привычки, хотят продолжать выпивать и курить, но при этом — худеть!

— И вы решили, что нужно удовлетворить их потребности, начисто отбив аппетит, — не боялись, что они попросту помрут с голоду?

— Вы не понимаете! — воскликнул Губерман, подаваясь вперед. — Если бы я получил возможность закончить исследования, то, скорее всего, через пару лет на рынке появился бы препарат от ожирения, которому нет аналогов в мире!

— А так вы, значит, не закончили исследования? — вкрадчиво проговорил Ахметов. — То есть внедряли, так сказать, свой препарат непосредственно в массы, минуя все положенные стадии?

— Да вы хоть представляете, сколько требуется согласований, чтобы твое изобретение… — начал Губерман, но Антон не дал ему закончить:

— Вы ничего не изобретали, вы украли чужие разработки!

— Я позаимствовал результаты неудачных, между прочим, исследований, но на этом не остановился! Тот препарат только снижал чувство голода и позволял организму достаточно долго обходиться без еды, а я работал над тем, чтобы у пациента выработалось отвращение к вредным продуктам, в то время как другие он мог спокойно потреблять с пользой для здоровья! Принимать изначальный препарат долго было действительно нельзя — как уже говорилось, я предупреждал об этом своих клиентов!

— Как минимум четверо из них мертвы! — вставил Дамир.

— Если вы станете пить полезный томатный сок ведрами, то умрете! — парировал Губерман. — Для чего даются рекомендации — для того, чтобы их выполняли! Видимо, они хотели усилить результат, а лучшее, как известно, враг хорошего. Я говорил, что снижение веса должно идти постепенно, и четко прописывал дозировку, необходимую каждому, — тут ведь нужен индивидуальный подход.

— А вам не приходило в голову, что вы давали наркоманам героин, как бы между прочим сообщая, что не следует перебирать с дозой? — поинтересовался Шеин.

— Глупости, мой препарат не вызывает привыкания!

— Химического — возможно, и нет, но как насчет психологической зависимости? Видя положительный результат, кто же не захочет, чтобы дело пошло еще быстрее, еще успешнее? Вы — хороший психолог, Даниил Борисович, раз вам удавалось морочить голову не самым глупым людям, и вы не могли такого не предвидеть! Разве не понятно, что преодолеть искушение практически невозможно?

— Ну, знаете, — развел руками Губерман, — если, скажем, раковый больной принимает морфин, будучи предупрежден о передозировке, но все равно использует больше, надеясь снять болевой синдром на продолжительное время, разве в этом вина врача?

— Некорректное сравнение! — резонно возразил Ахметов. — Морфин — подотчетный препарат, и — да, вина врача в том, что пациент получил на руки большую, чем положено, дозу, — если, конечно, он не добыл его сам, нелегальным путем!

— Выходит, вы признаете, что ваш горе-препарат является ядом по своей сути? — уточнил Шеин.

— Ничего подобного! — упрямо поджал губы Губерман. — Ни один суд, ни одна комиссия не признает меня виновным, потому что для этого необходимо доказать, что пациенты умерли именно от моего препарата, а чтобы это сделать… Короче, вы ничего не докажете. Я требую адвоката: вы больше не услышите от меня ни слова, пока он не приедет!

* * *

— Так значит, все-таки несчастный случай! — качая головой, проговорил Мономах, стирая с рук остатки массажного крема. Алла стояла в дверях ванной и видела его лицо в зеркале над умывальником. И свое — красное, разгоряченное после получасового сеанса.

— Мне кажется, что это не совсем так, — задумчиво проговорила она. — Конечно, доказать это проблематично, ведь единственный человек, своими глазами видевший, что происходило в тот вечер на балконе особняка, мертв. Да и, честно говоря, мне не хочется докапываться до самого дна правды: хватит и того, что Абрамов признался в нападении на Чувашина. Ничто не указывает на то, что он лжет: Абрамов не отрицает, что несколько раз ударил погибшего, но умер-то Арсений в результате падения с высоты! Толкал его Абрамов или нет — это уже предстоит доказывать в суде его адвокату. Ничипорук попал под машину, испугавшись, что Абрамов пришел его грохнуть, так что если тут и присутствует его вина, то только косвенная.

— Вы ему верите?

— Признаться, да. Он и Ларису убивать не планировал.

— Да ну? — скептически скривил рот Мономах.

— По словам Абрамова, он пришел с единственной целью — записать разговор с Бузякиной, чтобы потом иметь возможность отнести запись к следователю.

— Или чтобы шантажировать ее!

— Этим занимался Чувашин, а Абрамов…

— Он, может, и клянется, что не имел такого намерения, однако мы об этом не узнаем, ведь Чувашин мертв! А что, если ваш Абрамов убил парня не в порыве праведного гнева, а потому что не хотел делиться деньгами, которые рассчитывал получить с Ларисы?

— Я думала об этом, но… Понимаете, тут необходим личный контакт с подозреваемым: если бы вы с ним пообщались, то, скорее всего, пришли бы к тем же выводам, что и я.

— Хорошо, а как же с Губерманом — неужели и он избегнет наказания? — сменил тему Мономах, но Алла чувствовала, что ее объяснения в отношении Абрамова его не удовлетворили.

— Могу обещать одно: его дело затянется! — вздохнула она. — Губерман убежден в том, что не делал ничего предосуди…

— Да? — перебил Мономах. — А как же продажа нелицензированного препарата, который не прошел даже первую стадию клинических исследований?!

— Это легко будет вменить ему в вину — тут даже не сомневайтесь, Владимир Всеволодович! А вот насчет остального…

— Может, пройдемся? — неожиданно предложил Мономах. — Пока не стемнело?

Алла с удовольствием согласилась. Некоторое время они молча брели вдоль берега озерца в сопровождении Жука, который, громко лая, носился вокруг, таская за собой огромный сук, который Мономах время от времени бросал подальше. Пес, счастливый тем, что вечно занятый хозяин нашел для него время, мгновенно уносился, на некоторое время исчезая среди деревьев и возникая вновь, с палкой, один конец которой волочился по земле — настолько она была велика.

Алла погрузилась в удивительное для нее состояние умиротворения, настолько глубокое, что даже разговаривать не хотелось. От озерца поднимался густой туман, расползаясь вверх и вширь, отчего противоположный берег, который, как она знала, находился совсем близко, совершенно пропадал за завесой серой дымки, создавая обманчивое впечатление, что озеро гораздо больше, чем на самом деле. Голые тополя и ивы, росшие по его периметру, как будто таяли, превращаясь в неясные тени на расстоянии нескольких десятков шагов. Алла знала от Мономаха, что озеро не замерзает даже зимой: в глубине бьет горячий источник, и туман объясняется разницей температур воды и воздуха. Идя бок о бок с Мономахом, Алла мечтала о том, чтобы он взял ее за руку. Просто — за руку, о большем она не загадывала. С первой встречи с этим человеком она поняла, что пересеклась со своей судьбой. Но кто сказал, что судьба обязательно должна быть счастливой? Большинство людей несчастны в личной жизни, так почему же Алла должна стать исключением? Ни за что на свете она не призналась бы Мономаху в своих чувствах, понимая, что он не отвечает ей взаимностью, но она была согласна и на дружбу, только бы видеться с ним время от времени, разговаривать и… Да просто идти рядом — по лесной тропинке, по улице или любому другому маршруту, какой он выберет.

Жук, в очередной раз вынырнув из тумана, ткнул Мономаха сучком в колено, заставив сделать еще один бросок, после чего снова умчался в густую полумглу.

— Так что вы говорили о невозможности привлечь Губермана по более серьезной статье? — спросил Мономах, вырывая Аллу из блаженного состояния.

— Вы имеете в виду обвинение в убийстве?

— Четыре человека погибли, наглотавшись его пилюль, — разве этого мало?

— Только вот как доказать, что их смерть — его вина?

— Но Иван же…

— Иван смог выяснить, что пациентка Куликова принимала препарат, но формально причиной ее гибели стал не он, а несчастный случай, — пояснила Алла.

— А состояние сердца и печени разве не доказательство?

— Для того чтобы использовать это для обвинения Губермана, необходимо доказать, что, во-первых, именно его препарат оказал такое воздействие на организм, а во-вторых, что покойные не принимали других лекарств, могущих сами по себе либо в сочетании с нашим препаратом вызвать такой же эффект. Как медик вы должны понимать, что для такого нужны серьезные клинические исследования, а проводить их никто не станет!

— Но как же Бузякина и две другие жертвы? — недоумевал Мономах.

— Бузякина любила выпить. Она питала особую слабость к игристым винам и могла за вечер приговорить пару бутылок. Кроме того, я же вам рассказывала про сер… серта…

— Сертралин.

— Точно. Остальные… про них, честно говоря, пока сказать трудно, так как вскрытия проводили разные патологоанатомы — требуется сравнить их выводы с теми, что сделал Гурнов. Но, по правде сказать, я сомневаюсь, что клиенты Губермана не пили, не курили и не принимали серьезных медикаментов, а ведь только так можно утверждать с определенной вероятностью, что виноват именно его препарат! Кроме того, Губерман утверждает, что предупреждал пациентов, что во время приема чудо-таблеток нельзя пить алкоголь, принимать другие препараты и даже курить. Думаю, он делал это как раз потому, что понятия не имел, как они сочетаются с другими лекарственными средствами. Губерман заверяет, что говорил и об опасности бесконтрольного приема препарата, превышении дозы или увеличения длительности курса.

— Ну последнее-то легко опровергнуть, ведь его клиенты получали таблетки только у него, их не продают в аптеке или на рынке! — прервал Аллу Мономах. — Если он их предупреждал, тогда почему продавал препарат вопреки собственным же рекомендациям?

— Тут вы правы, — кивнула Алла, — и я, разумеется, попробую разыграть эту карту. В любом случае речь не идет о причинении смерти, ведь все известные нам люди умерли в результате несчастных случаев…

— Вызванных галлюцинациями!

— Предположительно вызванных галлюцинациями! — поправила Мономаха Алла.

— А почему нельзя воспользоваться результатами исследований, из-за которых компания-производитель отказалась от выпуска препарата?

— Во-первых, эти сведения — коммерческая тайна, и заполучить их будет весьма непросто — особенно у иностранной компании, на которую у нас нет ни малейших рычагов воздействия, кроме надежды на добровольное сотрудничество. Что, как вы понимаете, маловероятно! А во-вторых, Губерман утверждает, что его препарат — улучшенная версия исходного, то есть даже один-единственный ингредиент, добавленный к изначальной версии или удаленный из ее состава, делает пилюли совершенно другим веществом, и его действие на человеческий организм нужно доказывать опытным путем.

— Так что, Губерман выйдет сухим из воды?

— Ну почему же? Во-первых, он виновен в незаконной торговле незарегистрированным препаратом, фактически самоделкой, а это — серьезная статья. Во-вторых, он представлялся диетологом, хотя вовсе таковым не являлся, а это у нас что?

— Что?

— Мошенничество! Кроме того, Губерман занимался незаконной коммерческой деятельностью.

— Все это такие мелочи! — разочарованно протянул Мономах.

— Может, и так, но все вместе тянет на нехилый срок, — возразила Алла. — Между прочим, Аль Капоне удалось в конце концов посадить только за неуплату налогов! Мы поднимем уголовное дело, по которому Губерман когда-то проходил свидетелем. Если удастся доказать, что студент погиб в результате незаконно проведенного эксперимента…

— Это дело давнее! — отмахнулся Мономах. — Вряд ли вам удастся что-то нарыть по прошествии стольких лет!

— Попытка не пытка, — пожала плечами Алла. — Будем работать — время есть, а все фигуранты известны.

Они еще несколько минут бродили молча. Потом Мономах вдруг сказал:

— Кое в чем, надо признать, Губерман прав!

— Это в чем же?

— Все говорят об ответственности врача, забывая об ответственности пациента: кто более всего заинтересован в сохранении собственного здоровья, как не сам больной?

— Мы сейчас говорим о настоящих врачах, да? А то Губерман ведь даже не медик!

— Я имею в виду, что, как бы вы ни предупреждали людей о побочных эффектах медикаментов, которые они принимают, никогда нельзя исключать личностный фактор: вдруг пациенты решат, что лучше знают, что им полезно, а что вредно? Я вот сейчас вспомнил «Конька-горбунка»…

— Это вы к чему? — не поняла Алла.

— Помните, там в конце царь ныряет в кипящий котел с молоком? Он хотел стать моложе и красивее… Почему люди такие идиоты? Почему они хотят все получить без труда, не затратив ни грамма усилий? Неужели им невдомек, что просто так ничего не происходит?

— А если происходит, — кивая, подхватила Алла, — то это точно не к добру! Но я, признаюсь честно, едва не попала в ваш список идиотов!

— Только не говорите, что вы…

— Да-да, каюсь: была у меня мысль испытать волшебные пилюли на себе.

— Ну… вы даете, Алла Гурьевна!

— Искушение очень сильно, Владимир Всеволодович: человеку, у которого нет проблем с весом, не понять того, у кого они есть! Вы все правильно говорите — диета, физическая нагрузка и так далее и тому подобное, но где же, позвольте спросить, взять для всего этого время? Да и желание… Вы представляете, каково это — каждый раз, принимая пищу, думать о калориях? Обливаться слюной, глядя на прилавки кондитерских магазинов, а потом ненавидеть себя, глядя в зеркало? Каково ходить по магазину, из отдела в отдел, понимая, что там нет твоего размера, а если и есть, то одежда все равно сидит на тебе как на корове седло? Нет, вы не знаете, поэтому вам ни за что не понять клиентов Губермана! А вот я понимаю, однако это не означает, что я одобряю или оправдываю его действия. По-моему, вы расстроены, Владимир Всеволодович? — заметила Алла, глядя, как Мономах пинает носком ботинка камешки на тропинке.

— А что, не должен?

— Вы сделали гораздо больше, чем кто-либо мог от вас ожидать, поэтому вы с полным правом можете гордиться собой! Только благодаря вам смерть Калерии Куликовой удалось связать с гибелью Ларисы Бузякиной, вследствие чего в деле возникли две другие жертвы. Вы помогли нам выйти на Губермана, ведь Орджоникидзе поначалу ушел в отказ, не желая называть имя лжедиетолога!

— Да, но выхлоп-то вышел минимальный! — кисло ответил на это ее спутник.

— Кто вам сказал? Благодаря этому расследованию удалось понять, как на самом деле погиб Арсений Чувашин, обелить честное имя хорошего человека, Петра Абрамова, а его матери не придется выплачивать компенсацию родственникам погибших в ДТП девочек. И не стоит забывать, что невиновная девушка, Инна Гордина, не сядет в тюрьму за убийство Бузякиной. И не только это: она, возможно, вернет себе дом. Ее отца не воскресить, но другой человек, бывший партнер Томина, сидящий за все его грехи, получит шанс на пересмотр дела. И, наконец, еще кое-что. Возможно, вы решите, что вас это не касается, но, очень может статься, нам удастся наконец зацепить беглого бизнесмена Бориса Томина, ведь его юрист в обмен на иммунитет от уголовного преследования согласился сотрудничать с органами следствия и сдать бывшего хозяина с потрохами! Когда мы затевали расследование смерти Ларисы, то понятия не имели, как далеко оно заведет. Так что, Владимир Всеволодович, выше нос: все гораздо лучше, чем вам сейчас кажется!

Жук вынырнул из тумана. На этот раз в зубах у него была не палка — видимо, он потерял ее по дороге, — а чей-то старый башмак.

— Ну уж нет! — замахал руками Мономах. — Я не стану это кидать — неси откуда взял!

Глядя на разочарованную морду пса, Алла рассмеялась.

Эпилог

Идя по коридору от лестницы, ведущей в «царство Аида», а иными словами, в патологоанатомическое отделение, где безраздельно царствовал Иван Гурнов, Мономах вызвал себе такси: они с приятелем дернули чуток из армянских запасов Мономаха, и он не рискнул сесть за руль — даже несмотря на то, что чувствовал себя абсолютно трезвым. Случившееся с Петром Абрамовым и Ларисой Бузякиной лишний раз напоминало о том, что автолюбитель, как и летчик-испытатель, должен находиться в ясном уме и обладать отличной реакцией, а алкоголь, как известно, притупляет чувство опасности и замедляет способность принимать решения. После беседы за рюмочкой коньяку на душе у него полегчало, хотя там по-прежнему оставался осадок неудовлетворенности. Мономах недоумевал, почему невозможно привлечь Губермана за убийства. Пусть закон есть закон, но где, спрашивается, справедливость? Или эти два понятия смешивать не стоит?

Суркова, конечно, молодец, но она на государственной службе и не может прыгнуть выше головы — не удивительно, что Валерий Абрамов решил взять дело в собственные руки! Хотел ли он убить Бузякину? Бог знает, только вот Мономах его не осудил бы. С Ларисой он был не знаком, зато лицо юной балерины, Калерии Куликовой, до сих пор стояло у него перед глазами. Молоденькая девчонка, желающая стать звездой и мечтающая о сольных партиях. Была ли она для этого достаточно талантлива — другой вопрос, но Губерман не имел права ставить на ней чудовищный эксперимент, да еще и за ее собственные бабки! Он не желал смерти своим клиентам, ведь они приносили ему финансовое благополучие, но его неуемная жажда славы и денег не знала ни жалости, ни морали.

Завернув за угол, Мономах увидел отходящую от запертой двери его кабинета Нелидову. Она была в верхней одежде — видимо, уже уходила.

— Анна Андреевна! — крикнул он, ускорив шаг. — Вы ко мне?

— Пришла попрощаться, — ответила она, делая несколько шагов ему навстречу. — Дела завершены, пора заняться чем-то другим… Желаю вам всего наилучшего, Владимир Всеволодович, — надеюсь, теперь у вас будет меньше поводов для беспокойства!

— Спасибо… Значит, уходите?

Дурацкий вопрос — она же так и сказала! Его рука легла на ручку двери, а ее — на его локоть. Мономах с облегчением сообразил, что Нелидовой хочется того же, чего и ему. Вставив ключ в замок, он повернул его, распахнул дверь в кабинет, и Нелидова вошла первой, на ходу сбрасывая с себя короткую песцовую шубку. Мономах задержался, запирая дверь изнутри.

* * *

Алла смотрела на Невский проспект, погруженный в размытое от снега с дождем сияние огней. Ее окна выходили на главную улицу города, и каждый день она могла наслаждаться незабываемым зрелищем, за которое многие богачи отдали бы все на свете. Алла же заполучила кусок дорогой недвижимости на углу Невского и Марата в наследство. Пришлось потратить состояние на ремонт, но оно того стоило! Несмотря на время — половину второго ночи, — проспект не выглядел пустынным. Общественный транспорт не курсировал, однако автомобили то и дело проносились мимо, а от обильно и, как водится, преждевременно украшенных разноцветными новогодними гирляндами фасадов домов и фонарных столбов было светло, как днем.

Алла взглянула на журнальный столик, на котором стояла полупустая бутылка шампанского (не «Вдова Клико», конечно, но тоже весьма неплохого), принесенного мужчиной, спавшим сейчас в ее кровати, и два бокала чешского стекла на тонких ножках. Он не тот, кого она мечтала заполучить, но ей было хорошо с ним этой ночью — впервые по прошествии множества долгих ночей, проведенных в одиночестве.

Алла подошла к серванту и достала пузырек без опознавательных знаков — обычная баночка, в которую можно положить что угодно — витамины, обезболивающие таблетки… Или волшебные пилюли Губермана. Она и сама не знала, зачем сохранила пузырек, отдав Гурнову несколько штук для анализа. Нет, она знала! Несмотря на все, что она выяснила об этих таблетках, где-то в дальних закоулках мозга затаилась мысль — а не использовать ли препарат, раз уж он так и так ей достался, и никто об этом не узнает? Губерман заверял, что он опасен лишь в том случае, если превысить дозировку, но Алла ведь не собиралась делать глупостей! Как и принимать чудо-пилюли долгое время, ведь у нее не будет возможности заполучить очередную порцию — сотрудники СК изъяли весь запас, произведенный Губерманом, вместе с таблеточным прессом, при помощи которого он формовал препарат. Можно принять ровно столько, чтобы быстро избавиться от десяти-пятнадцати килограммов, которые висят на ней как приклеенные. Диетолог Добрая утверждает, что на перестройку организма требуется время и что подобные паузы в похудании нормальны, однако как же это тяжело — ждать, изнуряя себя физическими нагрузками и отказывая себе во всем, что делает жизнь прекрасной… Ну кроме секса, пожалуй, — против этого не возражает даже диетолог. Наоборот, она говорит, что это не только отличное развлечение, отвлекающее от чувства голода, но и стимулятор к дальнейшему снижению веса!

Негойда позвонил поздравить с успешным завершением расследования. После поздравлений детектив пригласил Аллу в кино — она не была там лет пять! Они сидели на заднем ряду, и его рука лежала у нее на колене. Алла ловила себя на мысли, что не хочет, чтобы он убирал руку, поэтому сидела не шевелясь, боясь, как бы Дмитрий не истолковал ее телодвижение как протест. После фильма, о содержании которого у Аллы осталось смутное воспоминание, Негойда повел ее в ресторан. Они проговорили несколько часов, а потом как-то само собой вышло, что, проводив даму до дверей, сыщик зашел вслед за ней.

Мономах — мечта, фантазия, которая вряд ли когда-либо сбудется, так разве это повод отказываться от развлечений? Решив, что ответ может быть только отрицательным, Алла пошла в туалет и, отбросив сожаления, спустила таблетки в унитаз: в конце концов, Негойде она нравится и такой, какая есть, и это прекрасно! Вернувшись в постель, Алла пристроилась под теплый бок мирно спавшего любовника. Негойда, не открывая глаз, что-то пробормотал и обнял ее, прижав к своему сильному, гибкому телу. Она расслабилась и позволила себе отключить мозги, отдавшись во власть человека, который, похоже, действительно хочет быть с ней рядом.

Примечания

1

Институт скорой помощи имени И. И. Джанелидзе, ФГБУ — Всероссийский центр экстренной и радиационной медицины имени А. М. Никифорова МЧС России.

2

ТОН — травматолого-ортопедическо-неврологическое отделение.

3

Гадес, или Аид, бог смерти, повелитель царства мертвых в греко-римской мифологии.

4

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Предложение, от которого не отказываются».

5

Слова, произнесенные французским королем Генрихом Четвертым перед коронацией. Чтобы занять французский трон, ему требовалось сменить протестантскую веру на католическую, и Генрих в конце концов решил, что дело того стоит.

6

Антони ван Левенгук — знаменитый ученый-натуралист семнадцатого века. Ему принадлежит важнейшее изобретение того времени — оптический микроскоп.

7

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Предложение, от которого не отказываются».

Content

Ирина Градова
Смерть навынос

Эпилог

Примечания