Мюриель Барбери

Странная страна

Посвящается Себастьяну и Жерару, моему отцу

в последний час любви все будет пустотой и чудом

Muriel Barbery

UN ÉTRANGE PAYS

Copyright © Editions GALLIMARD, Paris, 2019

Перевод с французского Риммы Генкиной

© Р. К. Генкина, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019 Издательство АЗБУКА®

Книги

Война

В то время великая война, высшая стратегическая игра всех времен, пожирала два братских мира.

Мне бы хотелось рассказать вам ее историю как должно, ибо она не вписывается в одну книгу. На самом деле и люди, и эльфы легче обрели бы мир с самими собой, если бы ознакомились со всеми четырьмя Книгами.

Четыре Книги родились из четырех источников, но их традиционно объединяют по двум лейтмотивам: с одной стороны, убийство, с другой – поэзия.

Книга I – Да не будет к ней доступа тому, кто не вымаливал в ночи дара понять цену желания.

Книга II – Да не будет к ней доступа тому, кто путает силу с мужеством спокойного схождения в царство страха.

Книга III – Да не будет к ней доступа тому, чьи глаза ни разу не обжигала красота смерти в пламени солнца.

Книга IV – Но она будет дана тому, кто кладет пределы стремлению познать всю бесконечность горя.

Когда бушует война и умирают живущие, у кого хватит времени размышлять над великими Книгами? Однако их страницы сливаются с пением земли и неба и слышны даже в самом сердце битвы.

Альянс

В те трагические времена горстка эльфов и человеческих существ сумела уловить ветер сновидений и поверить в возрождение четырех Книг.

Среди них были две молодые женщины, священник, художник и один по всем статьям примечательный эльф, от которого в многовековой памяти не осталось бы и имени – из-за скромного его происхождения, – если бы в этой долгой войне он не служил постоянным катализатором различных встреч.

А дальше начинается история последнего альянса людей и эльфов.

Рассказ

И все же, прежде чем начать, следует оговорить еще одно: мы, живущие под испанской землей, можем взять на себя рассказ только о том, что происходило на Западе. Я знаю, что на Востоке наши обретаются не в глубинах мира, а на горном хребте, на Севере у берегов замерзшего моря, а на Юге – на равнине, заселенной дикими животными.

Кто слышит нас? У нас нет ни вестников, ни трибунов, ни лиц, и мы слушаем, как мертвецы рассказывают нам историю, которую мы нашептываем на ухо живущим.

Альянсы

1938

Преамбула

К началу нашего рассказа мир людей вел войну уже шесть лет.

Войну начала одна коалиция, так называемая Конфедерация, с Италией Рафаэля Сантанджело во главе, в ее состав входили Франция и Германия. Давние слухи о войне были жестоко сметены широкомасштабным вторжением, которому подверглись члены Лиги, то есть Испания, Великобритания и северные страны Европы.

С Испанией сложилась особая ситуация: Король был естественным союзником Лиги, но часть его армии, заранее подготовленная к предательству, отделилась и перешла на сторону Конфедерации. А потому в начале войны регулярные испанские войска, верные Короне и Лиге, были окружены частями под командованием генералов-ренегатов, и Испания оказалась отрезанной от своих союзников.

Примечательный факт: с самого начала конфликта, то есть с 1932 года, в странах, подвластных Конфедерации, сформировалось независимое гражданское сопротивление.

Намерения Сантанджело были изначально ясны. Столкнувшись с отказом членов Лиги пересмотреть договоры, заключенные в результате предыдущей войны, он вознамерился силой перекроить границы европейских стран. Во имя сохранения доблести и чистоты итальянской расы он выработал политику массовых перемещений жителей Великого Сапога[1]. В 1932 году он провел законы об этническом отчуждении, которые в скором времени вошли в итальянскую конституцию; к 1938 году часть Европы, находящаяся под Конфедерацией, покрылась лагерями.

За ваших мертвецов

Алехандро де Йепес родился на земле, которую сейчас и защищал под всеми снегами. Другие сражались за исход войны, но генерал де Йепес бился за клочок суши и могилы предков, и плевать ему на конечную победу Лиги. Он был сыном глуши столь бедной, что ее аристократы в глазах остальной Испании представали жалкими голодранцами; соответственно, его отец в свое время был самых благородных кровей и самым последним бедняком. С верхней галереи их кастильо[2] они могли, подыхая от голода, одновременно любоваться прекраснейшими видами и Эстремадуры[3], и Кастилии-Леоны[4], поскольку крепость стояла на разделяющей их границе: одним мановением руки можно было пустить орлов как в сторону Саламанки[5], так и в направлении Касереса[6]. Милостью судьбы Алехандро сумел вернуться домой после шести лет сражений в дальних краях, в час, когда Эстремадура стала осью большого наступления, которое было призвано поставить окончательную точку в войне. Более того, та же милость судьбы позволила молодому генералу вернуться героем, ибо он проявил стратегические таланты, далеко превосходящие то, чего от него ожидали командиры.

А вышеозначенные командиры и сами обладали великими достоинствами. Эти люди умели как отдавать приказы, так и сражаться, без труда проникнувшись ненавистью к врагу еще более отвратительному, чем во всех предыдущих войнах. Они видели себя слугами не только Лиги, но и расколотой предательством родной Испании и вели битву на два фронта с той отвагой, что исходит из глубины сердца в силу самых искренних убеждений. Как ни странно, большинство офицеров были родом из сельской местности, в то время как города в массе своей становились на сторону врага. Это была армия мужчин, с детства привыкших обращаться с оружием, которых суровость родных мест приучила к упорству и хитроумию. Они примкнули к лагерю Лиги с равной верностью как своим предкам, так и Королю, и без колебаний готовы были схлестнуться врукопашную со своими братьями-ренегатами. Перспектива биться одному против десятерых оказалась им вполне по вкусу; унаследованная от отцов удаль повелевала офицерам сражаться в первых рядах, пока голоса вышестоящих командиров – и голос Алехандро среди прочих – не заставили их осознать, что недопустимо бросать солдат на поле боя без руководства. А раз уж они убедительно доказали, что трусов среди них нет, то отныне можно обойтись без демонстраций собственной доблести. Кстати, любой из них был глубоко убежден, что истинная доблесть заключается в том, чтобы выполнить свой долг перед землей и небом, а чтобы почтить своих мертвецов, следует жить.

Франко-итальянская Конфедерация захватила Европу благодаря эффекту неожиданности, изничтожая огнем и заливая кровью неподготовленную Испанию, бросая на ее поля сонмы людей, с полным безразличием обреченных на смерть. Сами генералы, объединенные Лигой, знали, что хотя лучшие офицеры сохранили верность Королю, однако общее число их войск выглядит смехотворно и надежда на спасение зиждется не на цифрах, а на череде чудес. И вот в те недели, которые потребовались союзным силам, чтобы произвести необходимую реорганизацию, лейтенант де Йепес совершил одно из таких чудес. Когда его солдаты соединились наконец с дружественными войсками, выяснилось, что младший офицер, под началом которого была самая немногочисленная и хуже всех вооруженная боевая единица в армии, потерял меньше всего людей и причинил наибольший ущерб изменникам. В то время во главе Генерального штаба армий стоял замечательный генерал, к нашим дням уже ушедший из жизни, и звали его Мигель Ибаньес. Он охотно продвигал доблестных офицеров, в то же время лишая своего доверия тех, кто не выказывал тактического таланта, а главное, был лишен стратегического чутья. Хорошая тактика суть позвоночный столб офицера, а стратегия – его легкие и сердце. А в ситуации, когда сражаться приходится из расчета «один против десятерых», никто не может обойтись без должного дыхания и сердечного пыла, так что Ибаньес подбирал в первую очередь стратегов.

И в Алехандро он нашел стратега высшей пробы.

В первые дни конфликта лейтенант Алехандро де Йепес оказался отрезан от штабного командования. Он мог действовать по своему разумению и выбрал простое решение: беречь людей, время, боеприпасы и продовольствие. Регулярные войска были, в свою очередь, крайне раздроблены, а сообщение между ними по суше невозможно. Их ресурсы должны были быстро истощиться, и каждый прокручивал в голове сценарий грядущей катастрофы: разогнанные, как крысы по углам, оставшиеся в одиночестве части погибнут, окруженные куда более многочисленными врагами. В отсутствие путей сообщения единственным шансом на выживание армейских частей являлось знание местности; с тяжелым сердцем Алехандро отправил на разведку больше ценных солдат, чем хотел бы, и потерял куда больше лучших людей, чем предполагал. Но и вернулось достаточно, чтобы дать ему ясное представление о театре военных действий, на что противник, уверенный в своем численном превосходстве, не обращал особого внимания. Постоянно отступая, Алехандро просачивался повсюду, где только мог, как вода струится по склону меж корней и скал. Он занимал наилучшие позиции для сопротивления и пополнения ресурсов и изводил противника молниеносными бросками, создавая ощущение, что находится одновременно повсюду. Во время боевых столкновений, хотя его лагерь беспрепятственно подвергался обстрелу, он придерживал свою артиллерию, экономя тем самым боеприпасы, – дошло до того, что в одном декабрьском бою он морозил своих артиллеристов почти полчаса. Снаряды противника сыпались градом, и люди Алехандро уже молились Пресвятой Деве, но когда вражеский генерал, уверенный в том, что ему осталось только зачистить горстку призраков, послал вперед свою пехоту, те, кто до того молился, возблагодарили своего лейтенанта за богатый припас, убереженный от поспешной стрельбы. Они ушли в долину сквозь продырявленную сеть и потеряли куда меньше людей, чем рассчитывал открывший шквальный огонь противник. В конечном счете, снова отступая туда, где могли бы выдержать долгую осаду, они причинили серьезный ущерб врагу. К вечеру ошеломленный неприятель так и не мог понять, почему не одержал победу, – хотя еще не осознал, что потерпел поражение.

По ходатайству Алехандро, получившего повышение до чина команданте[7], Ибаньес сделал лейтенантом одного рядового, который впоследствии и сам стал команданте, когда де Йепес заслужил звание генерала. Имя рядового было Хесус Рокамора, и, по его собственному признанию, он был родом из самой что ни на есть глухой дыры в Испании, из затерянного между двумя обширными пустынными пространствами к юго-западу от Касереса села в Эстремадуре. Большое озеро по соседству было единственным источником средств к существованию местных горемык, которые ловили рыбу и ходили продавать свой улов к португальской границе, так что жизнь их протекала между рыболовством и не менее утомительной ходьбой под жгучим солнцем летом и в библейскую стужу зимой. Имелся там и кюре, который перебивался, как все прочие, и мэр, рыбачивший целыми днями. По злобному капризу стихий вот уже десяток лет, как уровень воды в озере опускался. Молитвы и крестные ходы ничего не изменили: озеро испарялось, и будь то гнев Божий или матери-природы, следующим поколениям предстояло сняться с места или погибнуть. Но отныне, по иронии судьбы, которая умеет обращать мучение в желание, те, кто когда-то проклинал свою деревню, ощутили душераздирающую к ней привязанность, и хотя мало что в их жизни могло вызвать любовь, они предпочитали умереть здесь вместе с последней рыбой.

– Большинство людей предпочитают смерть переменам, – сказал Хесус Алехандро однажды вечером, когда, раскинув бивуак на небольшом тенистом плато, они размышляли над тем, что назавтра им, возможно, предстоит умереть.

– Но ты ведь уехал, – заметил Алехандро.

– Это не из страха смерти, – ответил Хесус.

– А какая еще у тебя могла быть причина?

– Мой удел – изведать наготу и страдание ради людей. Это началось в деревне и должно продолжиться в большом мире.

Алехандро де Йепес держал Хесуса Рокамору при себе на протяжении всей войны. Этот сын Богом проклятой рыбалки был одним из тех двух человек, которым он, не задумываясь, доверил бы свою жизнь. Вторым был генерал Мигель Ибаньес. Глава Генштаба армий Короля, коротышка на таких кривых ногах, что поговаривали, будто он и родился верхом на лошади, пользовался репутацией лучшего наездника Короны и скорее вспрыгивал, чем садился в седло. С этой верхотуры он впивался в вас блестящими зрачками, и вам казалось важнее всего на свете угодить ему. Из каких нитей соткана способность командовать? Но в то же время в его взгляде таились усталость и грусть. Чаще всего он внимательно слушал, замечания отпускал редко, а приказания отдавал, как отдают должное другу, голосом, лишенным военной резкости, – после чего люди уходили, готовые умереть за него или за Испанию, без разницы, потому что призрак страха на какое-то время исчезал.

Следует представить себе, что значит существовать в краю жизни и смерти. Это странная страна, и только стратеги говорят на ее языке. Они могут обращаться к живым и мертвым, как если бы те были единым существом, и Алехандро владел этим наречием. Ребенком, на какую бы дорогу он ни ступал, она неизбежно приводила его к стенам кладбища Йепеса. Там, среди камней и крестов, он чувствовал, что находится среди своих. Он не умел говорить с ними, но мирная тишина того уголка для него шелестела их речами. Впрочем, даже когда значение ускользало, музыка мертвецов проникала в него, добираясь до какой-то точки в груди, где становилась понятна без слов. В эти моменты великой наполненности он замечал краем глаза яркое мерцание и знал, что различает свет иной формы сознания, неизвестной и мощной.

Ибаньес тоже был одним из посвященных, в чем и черпал силу, делающую его великим вождем. На третий год войны он явился в Йепес, чтобы встретиться с Алехандро. Молодой команданте покинул Север и вернулся в замок, не представляя причин этого вызова. Шел легкий снег, Ибаньес казался мрачным, а разговор его был странным.

– Ты помнишь, что сказал мне во время нашей первой встречи? – спросил Ибаньес. – Что война будет долгой и придется гнаться за ней по пятам, срывая ее сменяющиеся маски? Все, кто этого не понял, к сегодняшнему дню уже мертвы.

– Из тех, кто понимал, что именно на кону, многие тоже мертвы, – заметил Алехандро.

– Кто победит? – возразил Ибаньес, как будто его об этом спрашивали. – Меня столько этим донимали, и по поводу войны, и по поводу победы. Но никто никогда не задает правильного вопроса.

Он молча поднял стакан. Несмотря на нищету, замок гордился своим винным погребом, где вызревали великие вина, когда-то поднесенные Хуану де Йепесу, отцу Алехандро, а еще раньше – его деду, прадеду и так далее до древних седых времен. Вот как это происходило. В одно прекрасное утро где-то в Европе человек просыпался, зная, что должен пуститься в путь к некоему замку в Эстремадуре, о котором никогда прежде не слыхал. Ему и в голову не приходило, что сама идея странная или невыполнимая, ни на мгновение путешественник не колебался, как не сомневался и в выборе направления на перекрестках дорог. Эти люди были процветающими винодельцами, в чьих подвалах хранились лучшие плоды их таланта, и они доставали оттуда чудесные бутылки, которые до того берегли на свадьбы своих сыновей. Они приходили к воротам замка, каждый вручал свою бутылку отцу, деду, прадеду или еще более далекому предку Алехандро, им предлагали перекусить и выпить стакан хереса; затем они без всяких церемоний отправлялись обратно, мгновение постояв на вершине башни. Вернувшись в свои земли, они каждое утро думали о том стакане хереса, щедром хлебе и лиловатой ветчине; дальше день катился как заведено, но их близкие видели, насколько те переменились. Что же происходило в замке? Обычаи графов де Йепес ничем не отличались от тех, что были приняты у людей их положения, и они не осознавали, что их замок вовлечен в некое странное действо. Никто не удивлялся, все шло своим чередом и забывалось, а Алехандро оказался первым, кого это озадачило. Но когда он задал вопрос, никто не сумел дать ответ, и детство он провел в ощущении, что с ним самим что-то неладно, и эта аномалия коренится в аномалии самого кастильо. Когда это чувство становилось таким сильным, что начинала болеть грудь, он отправлялся на кладбище и погружался в общение с мертвецами.

Следует возблагодарить его пристрастие к могилам, потому что тогда, двадцать лет назад, в ноябрьский день, когда погибла его семья, он находился на кладбище. Какие-то люди ворвались в замок и убили всех, кого там нашли. Никто так и не узнал, сколько было убийц, как они проникли внутрь и куда ушли. Ни один дозор, включая пастухов и старух, не видел, как они приблизились, словно они упали с неба и туда же вернулись. Алехандро покинул кладбище, потому что мерцание в тот день отливало кровью, но по дороге домой он не видел на снегу иных следов, кроме тех, что оставили косули и зайцы. И однако, еще не пройдя в ворота замка, он уже знал. Тело молило упасть на колени, но он продолжил свой мученический путь.

Ему было десять лет, и он остался единственным выжившим из своего рода.

Похороны были необыкновенными. Словно вся Эстремадура в полном составе пришла в Йепес и к ней добавились когда-то гостившие здесь путешественники из тех, кто успел вовремя добраться до деревни. Толпа получилась странная, да и все было странным в тот день: и месса, и процессия, и обряд погребения, и проповедь кюре, сутану которого вздымал бешеный ветер. Он задул, когда гробы вынесли из замка, и утих ровно на последнем слове заупокойной службы. Затем наступила тишина и длилась, пока колокола не зазвонили «Ангелус»[8] и собравшиеся не почувствовали, что вернулись из неведомого края – он втайне и заполнял их сердца на протяжении всего дня, и это внутреннее путешествие по незнакомым дорогам не смогли нарушить ни бормотание священника на латыни, ни смехотворное шествие беззубых стариков. А теперь все просыпались от долгой задумчивости и смотрели, как Алехандро поднимается по крутому склону к форту. Один-единственный человек сопровождал его, и люди возносили хвалу деревенскому совету за решение передать ребенка в эти мудрые руки. Все были уверены, что он позаботится о замке и будет добр к сироте, заранее радовались тому, каким возвышенным вещам он его обучит, а главное, испытывали облегчение при мысли, что этот груз лег не на их плечи.

Луису Альваресу могло быть около пятидесяти; по беспечности или злой воле богов он был и маленьким, и довольно сутулым, и очень худым. Но когда, принимаясь за тяжелую работу, он скидывал рубашку, видно было, как под кожей перекатываются сухие и на удивление крепкие мышцы. Точно так же на его заурядном и невыразительном лице блистали глаза цвета глубокой небесной лазури, и контраст между ничем не примечательной физиономией и всеведущим взглядом говорил все, что следовало знать об этом человеке. По своему положению он был местным интендантом: следил за поддержанием порядка во владениях, взимал арендную плату с фермеров, продавал лес и вел расходные книги. Зато по склонности души он был стражем путеводных звезд замка. Когда вечером они ужинали в кухне пустынного форта, Луис вел долгие разговоры со своим воспитанником, ибо этот человек, посвятивший себя служению сильным мира сего и пошлой торговле, на самом деле был великим мыслителем и блистательным поэтом. Он прочитал все, а потом еще и перечитал, он творил лирическую поэзию, какая может родиться лишь в пламенных душах, – поэзию заклинаний солнца и шелеста звезд, любви и креста, ночных молений и безмолвных поисков. Именно через поэзию, в те часы, когда творил ее, он прозревал краем сознания тот же свет, что Алехандро получал от своих мертвецов, и он был единственным из всех, кто мог бы ответить на вопросы, которые мальчик задавал о паломничестве виноделов. Однако он молчал.

Итак, на протяжении восьми лет каждый день ближе к полудню все видели, как он спускается из форта в деревню вместе с мальчиком, садится за стол в трактире, всегда в одной и той же белой рубашке со стоячим воротником, в одном и том же светлом костюме, в одних и тех же потрепанных кожаных сапогах и шляпе с широкими полями, чья летняя солома при наступлении первых холодов сменялась на фетр, к чему зимой добавлялась длинная накидка из тех, какие носят всадники, охраняющие стада. Ему подавали стакан хереса, он оставался там в течение часа, и люди подходили к нему осведомиться о его последней поэме или о ценах на скот. Сидя он казался высоким, потому что держался прямо, положив ногу на ногу, одну руку на бедро, а локтем другой опираясь о стол. Время от времени он делал глоток, утирал губы белой салфеткой, аккуратно сложенной рядом со стаканом. Казалось, его окружает тишина, хотя он много говорил во время этих совещаний, превращавшихся в болтовню. Его элегантность никого не смущала, она возвышала и ободряла. Рядом с ним Алехандро помалкивал и узнавал жизнь бедного люда.

Один-единственный человек самого невысокого положения может держать на плечах целую страну. Счастливы края, пользующиеся поддержкой такого создания, без которого они были бы обречены на увядание и гибель. На самом деле все на свете можно воспринять двояким и прямо противоположным образом, стоит только увидеть величие вместо убожества или не заметить славы в прозрачности упадка. Бедность не умалила благородства замка; она не мешала наслаждаться ароматом великолепия и грезы, еще ярче сияющими в своей наготе; и пока Луис Альварес управлял фортом, крепость гордо высилась, хотя все знали, что ее земли больше не приносят дохода, а стены постепенно разрушаются. И после убийства семейства де Йепес интендант естественным образом возложил на себя все обязательства, которые издавна лежали на них. Он председательствовал на первом деревенском совете после трагедии, и совет этот, по позднейшим воспоминаниям, прошел с величайшим достоинством – а в нашем распадающемся мире такие воспоминания едва ли не ценнее самой жизни. Луис Альварес призвал присутствующих встать, после чего сказал несколько слов, чтобы почтить ушедших, и нет сомнений, что эти слова спасли Алехандро, не дав ему сойти с ума от горя, и сделали из него здравого человека, особенно последняя фраза, предназначенная именно мальчику, хотя Луис воздержался от того, чтобы бросить на него взгляд: на живых ляжет долг мертвых. Ребенок сидел справа от своего интенданта, с горячечными глазами, но недвижный, как камень. Однако после этих слов лихорадочный блеск в его зрачках потух, и он завозился на стуле, как любой малыш его лет. Затем интендант призвал голосовать, как было принято у предков: называя каждый род и подтверждая решения ударами молотка. Когда рассмотрение и голосование закончились, он снова поднял собравшихся на ноги и попросил священника прочесть заупокойную молитву. А поскольку старик-кюре через слово запинался, он продолжил молитву сам, и к концу весь совет в полном составе хором подхватывал песнопение, однако не следует полагать, будто Луис Альварес царил в этом краю только потому, что неуклонно следовал установленным здесь ритуалам: интендант замка обрел естественную власть, сумев соткать связующие всех нити, корнями уходящие в землю столь духовную по природе своей, что человек, понимающий ее поэтичность, был рожден для того, чтобы править этой страной. Под конец, после последнего «аминь», женщины затянули старинную песню Эстремадуры. Сегодня этой песни никто не знает, и звучит она на языке, с которого никто не смог бы перевести, но боже, как же прекрасна была эта музыка! Пусть ее никто не понимал, каждый наслаждался посланием плодородных земель и грозовых небес, где тягость жизни смешивается с радостью жатвы.

И наконец, именно благодаря Луису Альваресу в Алехандро зародилось призвание к войне. Вечером того дня, когда ему исполнилось шестнадцать лет, они коротали время у огня и подросток потягивал свой первый бокал вина. После смерти Хуана ни один посетитель ни разу не явился в форт, хотя бутылок с уникальным вином в погребах оставалось еще на несколько вечностей. Алехандро приканчивал свой второй стакан петрюса[9], когда Луис прочел ему стих, написанный этим утром.

– Некоторые стихи я черпаю из сердца. Но этот пришел из иного мира.

На земле и на небе

Живите ради ваших мертвецов

И предстаньте нагими

Перед людьми,

Чтобы в последний час

Ваша честь призвала нас.

– Откуда берется честь? – спросил Алехандро, помолчав.

– От мужества, – ответил Луис.

– А откуда берется мужество? – продолжил спрашивать Алехандро.

– От преодоления страха. Для большинства из нас это страх смерти.

– Я не боюсь умереть, – сказал Алехандро. – Я боюсь, что на мне будет груз ответственности за людей, а я не справлюсь, потому что демон во мне одержит верх над ангелом-хранителем.

– Значит, ты должен пойти туда, где сможешь вести этот бой.

Два года спустя Алехандро отправился в военную школу. У него не было ни денег, ни умения заводить знакомства, вот почему к началу войны он оставался простым лейтенантом; также у него отсутствовал дар интриговать ради карьеры. Единственное, чего он желал, – это учиться. Окончив школу, он сделал все возможное, чтобы попасть в подразделения, командиры которых пользовались уважением своих людей, – он действительно выучился и в день, когда началась война, решил, что готов.

Разумеется, он ошибался.

Сами обстоятельства преподнесли ему урок, а следующий он получил от простого солдата в вечер одного из первых столкновений. Алехандро уже приметил этого рядового, который доказал свою исключительную полезность, выполняя приказы. Что-то ему подсказывало, что тот родом из самых низов, но ничто в поведении Хесуса Рокаморы не располагало ни к фамильярности, ни к снисходительности – в нем присутствовал тот аристократизм, который иногда встречается в людях, не рожденных в замке, но несущих в сердце долг дворянина. А еще он был красив: открытое лицо с точеными чертами, блестящие синие глаза и очерченные иглой кружевницы губы. Как и Алехандро, он не отличался высоким ростом, зато имел прекрасную выправку, смоляную шевелюру, широкие плечи и руки, которые не были руками рыбака; добавим к этому склонность расцвечивать свою речь выражениями, от которых покраснел бы и драгун, тут же возвращаясь к абсолютной серьезности служителя высшим целям.

На пятый день войны отряд Алехандро был взят в клещи: лейтенант де Йепес понял, что наступил момент, когда его люди больше не понимают командира и, охваченные паникой, делают все наоборот. И вот каким-то чудом, одним из тех мнимых чудес, которыми изобилует история, Хесус Рокамора появляется рядом с ним и смотрит на него преданными глазами собаки, нетерпеливо ожидающей приказа хозяина.

– Надо развернуть артиллерию на северном фланге! – кричит Алехандро, которому появление человека, готового его слушать, показалось даром Провидения.

Потом он бросает взгляд на Хесуса, осознав, что тот должен находиться с третьим подразделением в шести километрах отсюда.

– И отступить к южному проходу! – кричит в свою очередь Хесус.

Именно эти приказания Алехандро уже отдавал ранее, причем неоднократно, но никто не смог или не захотел им следовать. А вот Хесус Рокамора заставил все исполнить. И что еще лучше, он больше не отходил от лейтенанта ни на шаг, – едва приведя в действие очередной маневр, он возвращался, как пес к хозяину, ожидая следующего приказа, известного ему заранее. После двух часов перемещений, когда они оказались на том неописуемом перешейке, где любой пук ангела мог низвергнуть в пропасть или указать безопасный спуск, Алехандро закричал ему: ступай, ступай, не спрашивай меня больше! Хесус глянул на него с непроницаемым лицом, и лейтенант повторил: ну ступай же! – тогда тот помчался, как мопс, и начал раздавать команды, не теряя больше времени на то, чтобы возвращаться к командиру.

Они выжили. Потом они поговорили. Они разговаривали каждый вечер и узнавали друг друга, ощущая братство, которое не признает иерархии. На следующее утро лейтенант и рядовой вновь обретали свои нашивки и сражались бок о бок, соблюдая должное уважение к званиям, но, когда Алехандро поделился своим намерением добиться для него более завидного статуса, Хесус ответил: рыболовство останется единственным адом, который мне суждено узнать на этой земле.

Тот же Хесус преподал Алехандро самый серьезный урок ведения войны, превратив того из тактика в стратега.

– Это будет долгая война, – сказал он своему лейтенанту однажды вечером, когда они расположились бивуаком на маленьком тенистом плато.

– Значит, ты не думаешь, что мы скоро капитулируем? – спросил Алехандро.

– Мы хозяева этих земель и не отдадим их так запросто. Но победить – дело другое. Нашим командирам потребуется время, чтобы понять: хотя форма войны изменилась, ее суть остается прежней. Когда определятся линии фронта, и огромного фронта, мой лейтенант, какого еще не видывали, и когда до генералов дойдет, что никто не может достаточно быстро принимать решения, вот тогда они и поймут, что все было поставлено на тактику, и тактику устаревшую, а война остается тем, чем всегда была.

– Дуэлью, – сказал Алехандро.

– Смертельной дуэлью, – добавил Хесус. – Тактики можно менять и приспосабливать, но в конечном счете победителем станет лучший стратег.

– А что делает стратега лучшим? – спросил Алехандро.

– Идея всегда берет верх над оружием, – сказал Хесус. – Кто доверит оружейнику ключи от рая? Только Божья частица в нас решает нашу судьбу. Лучшим стратегом станет тот, кто посмотрит смерти в глаза и прочтет в них, что именно он должен не бояться потерять. Кстати, в каждой войне это свое.

– Рыболовы – вот истинные хозяева жизни, – улыбнулся Алехандро.

Тогда Хесус рассказал о часе своего прозрения.

– Я сын рыбака, но с первого взгляда, брошенного на озеро в возрасте, когда еще не мог ни ходить, ни говорить, я понял, что рыбаком не буду. Потом я забыл то, что знал. Взрослея, я следовал по стопам отца. Я умел ставить и снимать сети, умел их чинить, и все прочее, нужное для этого промысла. Свои первые четырнадцать лет я прожил между снастями и рынком, не желая вспомнить о том первом взгляде. Но утром в день, когда мне исполнилось четырнадцать, я пошел на озеро. Лежал рассветный туман, и кто-то нарисовал пейзаж тушью; воды были черными, а туман выводил невероятные рисунки. Этот пейзаж… он бил прямо в сердце. У меня было видение высохшего озера, великого сражения и лица ребенка, которое мгновенно стерлось, сменившись лицом старика. Наконец все исчезло, туман поднялся к небу, а я в слезах упал на колени, потому что узнал, что предам отца и уйду. Я плакал долго, пока мое тело не иссохло больше, чем озеро из моего видения, потом встал и в последний раз взглянул на черные воды. В это мгновение я почувствовал, что мне доверена ноша, а еще что этот крест избавит меня от стыда. Я научился у священника читать и писать, а через два года вступил в армию.

Окруженный с детства благожелательностью старших и искренним расположением ровесников, Алехандро никогда не знал братской дружбы мужчин, вместе прошедших через огонь. В восемнадцать лет он считал армию той средой, где он исполнит свой зарок обрести мужество, и испытывал то чувство надежного плеча, которое рождается из ожидания боя. Но он никогда не встречал сердца, которое билось бы в унисон с его собственным. Когда в последний год войны он вернулся в Йепес, чтобы устроить в замке свой генеральный штаб, он прошел пешком по деревенской улице, счастливый тем, что все пожимают ему руку, а старые знакомцы обнимают. Перед самым фортом он встретил старика-священника в сопровождении мэра, опиравшегося на трость. Они были одеты в черное, мрачные и неловкие, как два пугала, но лица их в кои-то веки сияли гордостью – за своего молодого господина, ставшего одним из величайших генералов этого времени. Их признательность и торжество переполняли сердце Алехандро волнением. Вышагивая рядом с ним, команданте Рокамора улыбался, а жители Йепеса любили его и за открытую улыбку, и за безграничную преданность их генералу – если бы вдобавок Алехандро знал, что они радуются его дружбе с Хесусом, потому что благодаря ей владелец замка стал должником рыбака, то его волнение, конечно же, умножилось бы десятикратно.

И вот они стояли вдвоем, молодой генерал и его молодой команданте, на вершине замковой башни – сейчас, когда войне уже стукнуло шесть лет и она успела принести все бедствия, какие всегда приносят войны. Они стояли на вершине высокой башни – так мир задерживает дыхание над полями битвы, на той высоте, где падение единственного камня может привести к победе или поражению.

– Снег пойдет, – сказал Хесус.

Алехандро только дважды видел снежный ноябрь – в месяц, когда погибла его семья, двадцать лет назад, и когда Мигель Ибаньес приехал в Йепес повидаться с ним, три года назад, когда противостояние приобретало размах, который никто не смог бы предвидеть. Поговорив о так затянувшейся войне, Мигель Ибаньес попросил отвести его на кладбище. Двое мужчин в молчании постояли у могил, и через какое-то время появилось обычное сияние. Снег начал падать мелкой крупкой; вскоре кладбище покрылось легкой пудрой, сверкающей в лучах уходящего дня. Когда они удалились, Ибаньес, казалось, полностью погрузился в свои мысли, просветленные и серьезные. На следующее утро, перед самым отъездом на жестоко морозной заре, он сказал Алехандро, что произвел его в генерал-майоры и доверил командование первой армией.

Три месяца спустя генерал де Йепес узнал о смерти генералиссимуса и понял, что его жизнь будет размечена смертями тех, кто ему особенно дорог. Уход Мигеля Ибаньеса стал для него не только личной трагедией, но и драмой армейского человека: штабу необходим был военачальник с характером Ибаньеса, а Алехандро никогда никого подобного ему не встречал. В его голове звучали слова, сказанные генералом в тот момент, когда он выходил за ворота форта:

– Главное – размышляй и слушай себя.

Хотя сам он был из Мадрида, Ибаньес рассказал, что в детстве проводил каждое лето в фамильном доме матери на отроге горы недалеко от Гренады.

– Там я осознал власть идеи, – сказал он. – А что еще тебе может прийти в голову, когда ты видишь, как солнце встает над вечными снегами и вдруг вдали перед тобой возникает Альгамбра?[10] Придет день, когда ее разрушат, потому что такова судьба творений человеческого гения, но сама идея не умрет никогда. Она возродится в ином месте, в иной форме красоты и мощи, потому что мы получаем ее от ушедших, которые говорят с нами из святилищ своих могил.

И, задумчиво поглядев на содержимое своего стакана, добавил:

– Вот почему я рассматриваю искусство войны как размышление в компании своих мертвецов.

Потом он замолчал. Спустя некоторое время он сказал последнее:

– Самой по себе идеи недостаточно, нужен еще доступ. Вот вопрос, который мне никто так никогда и не задал: от кого мы их получаем и в какое царство они нас отсылают?

– Мы получаем их от своих предков, – сказал Алехандро.

– Ты думаешь о доступе и забываешь о царстве. А вот наше собственное царство не сегодня завтра покроется лагерями, где начнут сжигать людей.

Я попыталась описать Алехандро де Йепеса через трех главных персонажей в его юной жизни, живших теми же устремлениями, что и он сам. Почему некоторые рождаются для того, чтобы взять на себя бремя других, так что их жизнь превращается в череду сражений, каждое из которых и есть принятие этой ноши? С той поры и битвы, и ноша лепят из них вождей, за которыми войска или братья пойдут куда угодно, хоть сквозь врата ада. Однако груз человеческих душ не ведает пределов кладбищенской ограды, потому что мертвецы тоже часть народа, доверенного этим удивительным личностям, и эта чудовищная тяжесть царства усопших, эта жгучая обязанность отвечать на зов и есть то, что мы называем «жизнь мертвецов» – жизнь немая и пламенеющая, более насыщенная и изумительная, чем прочие, и некоторые живущие соглашаются стать ее посланцами.

Сыны! На земле и на небе!

Сыны! Ради мертвых своих живите!

Братья! Предстаньте нагими!

Братья! Пусть ваша честь нас обяжет!

Книга битв

Битва

Чем эта война отличалась от предшествующих?

Получилось так, что Запад больше не знал своих мертвецов, может, потому, что слишком постарел и приближался к пределу, которого не желал видеть, а может, исчерпал свою мечту и искал ей замену. В любом случае ему не хватало шепота мертвецов, без которого никто не может жить достойно, – кто назовет подобающим существование, не получившее доступа к наследию?

Что до меня, мне с самого начала казалось, что исход битвы решится радикальным переписыванием грез истории. Никогда еще убийство не было так близко к тому, чтобы восторжествовать над поэзией.

Убийство

Жизнь Алехандро де Йепеса началась с убийства его близких, продолжилась насильственной смертью его покровителя и защитника, и он с полным основанием предчувствовал, что ему предстоит пережить и другие преступления. Зато он не знал, что его собственная история имеет свои истоки, возникшие задолго до того, как он увидел свет, – в давнем убийстве, участники которого были ему неизвестны.

Благодаря тому, что убил он не ради наживы, не ради власти, а лишь в силу смутного предчувствия, что его жертва послана дьяволом, этот убийца занимал особое место в цепи судьбоносных убийств, и оставалась надежда, что совершенное им могло оказаться благодеянием.

Возможно ли вообще уклониться от неотвратимости убийства? Надежда и ужас – все это предначертано заранее. Существуют лишь рассказы, лишь вымыслы, и я не стремлюсь узнать их прежде времени.

Темнее ночи

Уже больше двух часов пополуночи, а Алехандро де Йепес с высоты башни своего замка смотрит, как во тьме падает снег. Его только что разбудили, и он не уверен, что понимает происходящее.

– Как давно пошел снег? – спросил он.

– Два часа назад, – ответил Хесус. – За два часа выпало два метра.

– Два метра, – повторил Алехандро. – И ты говоришь, что эти люди пришли, не оставив следов?

– Наши часовые стоят так плотно, что муравей не проскользнет. К тому же ни один человек не может пройти по такому снегу. Не знаю, как они добрались, но точно не по дороге.

– По небу? – спросил он.

– Не знаю, – сказал Хесус. – Они вдруг появились перед нами в большом зале, и один из рыжих, заметив, что сожалеет о снеге, заявил, что ему нужно поговорить с генералом де Йепесом. – Он потер лоб. – Я знаю, мой генерал, с моих слов все кажется странным. Но я готов жизнь прозакладывать, что они не враги.

– Где они сейчас? – спросил Алехандро.

– В подвале, – ответил Хесус. – Так попросил рыжий. Должен заметить, полное впечатление, что он здесь все знает.

Они посмотрели друг на друга.

– Должен ли я велеть им подняться? – спросил Хесус.

– Нет, – ответил Алехандро, – я сам спущусь. – И добавил, развернувшись: – Что-то не так с этим снегом.

– Он падает не как обычно, – сказал Хесус.

Подвал простирался под всем замком. Это было гигантское помещение, освещенное факелами, которые интендант в свое время установил между рядами бутылок. На посыпанном песком глинобитном полу Луис вычерчивал граблями разные фигуры – как подсказывало ему сиюминутное настроение. Они оставались нетронутыми, когда на другой день он ступал по ним, что являлось отнюдь не единственным чудом этого места. Не обязательно быть архитектором, чтобы понять, что целый замок не мог стоять на подобной полости, лишенной всяких опор. Передвигаться там можно было по проходам между старинными медными стеллажами, но никто не знал, когда они были сооружены, да и сама расстановка вин оставалась загадочной. Луис убирал врученную ему бутылку в определенное место, а назавтра находил ее совсем в другом углу. Единственные бутылки, которые можно было без помех доставать из их гнездышек, располагались в конце последней линии, в самой глубине подвала, там, откуда он и взял петрюс на шестнадцатилетие Алехандро. И наконец, в некоторых случаях дверь в помещение оставалась закрытой, а когда она снова открывалась, все там было изменено, и только красота оставалась неизменной. Какой бы факел Луис ни зажег, от него струился радужный свет, отражавшийся в медных стойках и заливавший мерцанием все подземелье от края до края; подвижные линии из светящихся жемчужин обрисовывали в пространстве архитектуру прозрачную и совершенную по форме; переплетение глинобитных песчаных троп погружало в ощущение покоя; Луису приходилось выводить посетителя наружу, иначе тот оставался бы там до конца своих дней.

В ту ночь подвал сиял еще ярче обычного. В наклонных сосудах вино переливалось оттенками бледного золота, и странный свет лежал на полу цвета матового серебра. В полутемном углу они обнаружили троих мужчин, которые горланили как скоты, укутавшись в темные плащи с капюшонами. Видны были огненно-рыжие пряди того, кто смеялся громче всех, а другой, темноволосый, был такого массивного телосложения, что те двое по сравнению с ним казались мелкими шалунишками.

Алехандро кашлянул, встав неподвижно в паре метров от троицы и скрестив руки на груди. На него не обратили внимания. Чужаки отыскали где-то бочку, на которую поставили стаканы и внушительную батарею лучших вин. Разумеется, все трое были вдрызг пьяны. Заметив это, Хесус воскликнул:

– Ах вы, канальи!

Алехандро второй раз прокашлялся, с тем же успехом, что и в первый, пока один из пройдох ласково поглаживал бутылку редкого шампанского, приговаривая:

– А теперь нам не помешают пузырьки.

В то же мгновение его головной убор сполз назад, обнажив такую же огненную шевелюру; отблески от стояков скользнули по заостренным беличьим чертам; потом все опять скрылось в темноте. Сиял только хрусталь стаканов, куда лилось шампанское, на которое молча смотрели Алехандро и Хесус. Что-то было не так, но черт их задери, если они могли сказать, что именно, хотя это точно было связано с самой жидкостью, которую осторожно разливал второй рыжий. Остальные очень сосредоточенно наблюдали за его манипуляциями. Наконец они разом расслабились, и Хесус с Алехандро увидели, как пузырьки устремились в глубину узких бокалов и растворились в маленьком шипучем водовороте.

– Santa Madre[11], – пробормотал Хесус.

По иронии обстоятельств, хотя ни покашливания, ни восклицание не отвлекли выпивох, этот шепот заставил их мгновенно обернуться. Первый рыжий встал – не без труда – и ухватился за факел. Он затряс головой, издавая время от времени странные звуки. Однако он, казалось, был вожаком, потому что двое других смотрели на него, ожидая, что он предпримет.

– Сейчас, сейчас, – забубнил он.

Потом с покаянным видом обернулся к своим приятелям. Самый крупный ткнул пальцем в свой карман, и лицо рыжего осветилось, он залопотал: ну да, ну да! – и все трое, запрокинув голову, осушили флакончики, извлеченные из плащей. По мелькнувшей гримасе нетрудно было догадаться, что питье горькое, но самым замечательным оказалось то, что они протрезвели буквально в долю секунды и вскочили на ноги так уверенно, как будто до того и не думали опустошить полподвала, что заставило и Алехандро, и Хесуса заинтересованно приподнять бровь, поскольку оба не чуждались доброй попойки.

Присутствующие снова в молчании посмотрели друг на друга.

Главой отряда был маленький человечек с круглой головой и не менее круглыми глазами, пузатенький, со светлой кожей и бесчисленными веснушками; к этому прилагались солидный двойной подбородок и пышная шевелюра, а также сутулые плечи и курносый нос; одним словом, вид у него был не самый презентабельный. Но не бывает настоящего военного, который не умел бы распознать опасность под невинной оболочкой, и Хесус с Алехандро заметили, что взгляд мужчины свидетельствует о его самообладании, и каким бы безобидным и добродушным он ни казался, было бы опасно его недооценивать, а тем, кто совершил подобную ошибку, скорее всего, осталось не много времени, чтобы над ней поразмыслить, – короче, они видели, что этот симпатичный выпивоха один из своих.

– Я должен вам все объяснить, – сказал мужчина.

Темноволосый здоровяк сделал шаг вперед и коротко поклонился со словами:

– Маркус, к вашим услугам.

Второй рыжий последовал его примеру, также поклонившись:

– Паулус.

Завершил вожак, поклонившись в свой черед:

– Петрус, ваш покорный слуга. – И затем без малейшего смущения добавил: – Не желаете ли немного обратного шампанского?

Зависла пауза. Алехандро по-прежнему стоял со скрещенными руками и суровым лицом, прямой и безгласный, обратив лицо к чужакам. Хесус… Хесус, клянусь, не мог устоять перед предложением испробовать обратного шампанского. Всегда наступает час, когда самый здравомыслящий человек открывает в себе склонность к сумасбродству, тем более когда он уже видел, как ни с того ни с сего испаряются озера, а туманы слагаются на небе в загадочные письмена. К тому же, несмотря на причудливые обстоятельства, эти люди внушали ему доверие.

Алехандро с замкнутым лицом сделал шаг вперед.

Прошло еще несколько мгновений.

Он сделал еще один шаг и улыбнулся.

– Алехандро де Йепес, – произнес он, протягивая руку Петрусу. – Полагаю, вы были знакомы с моим опекуном? Он только что прошел позади вас.

– Да, мы свели знакомство чуть раньше, – ответил Петрус, пожимая ему руку. – Очень рад, что он и вам показывается.

– Ты его не видел? – спросил Хесуса Алехандро.

– Нет, мой генерал, – ответил тот. – Вы видели призрак интенданта?

– Как раз позади этого господина, – прошептал Алехандро, – как раз позади него.

Он сделал приглашающей жест в сторону бочки.

– Если вы будете так любезны оказать нам честь этим обратным шампанским.

Следует ли удивляться столь невозмутимому спокойствию? Алехандро так давно слышал голоса мертвых, что ему показалась вполне допустимой мысль еще и увидеть их. Появление Луиса, прогуливающегося по проходу, произвело должное впечатление, и теперь он не без интереса ожидал продолжения.

Они расселись вокруг импровизированного стола.

– Нужно только как следует сосредоточиться, – сказал Петрус, медленно разливая шампанское в два новых бокала.

– Прекрасный сорт и отличная выдержка, – заметил Хесус. – Было бы досадно пропустить такое.

– Вы еще главного не видели, – сказал Паулус. – Стоит попробовать обратного шампанского, и пить, как обычно, уже не получится.

– Вы и со снегом проделываете то же самое? – поинтересовался Алехандро.

Петрус выглядел удивленным.

– Он падает, как обычно, на мой взгляд.

– Он говорит о Марии, – сказал Паулус.

– А-а, – протянул Петрус, – ну конечно. Да-да, кое-кто заставил снег падать для нас, потому он и выглядит, скажем, несколько своеобразно, чуть более задумчиво, что затуманивает вражеское восприятие.

– Самолетным радарам снег не помеха, – заметил Хесус.

– Я говорю не об этом враге, – возразил Петрус. – Вы наверняка заметили, как переменчив стал климат в последние годы – бури, стужа, наводнения.

– Это тоже ваша Мария? – спросил Хесус.

– Нет-нет, – сказал Петрус, – Мария распоряжается только снегом, а вот враг, именно он искажает климат. – И, поставив бутылку, добавил: – Зато шампанское и призраки – только в этом подвале.

Алехандро поднял свой бокал и вгляделся в бледную жидкость. От зрелища спускающихся пузырьков приятно зудел нос и возникало предвкушение маленького взрыва на языке.

Они оба ошибались.

В первом глотке оказалось так мало взрыва, вкус был настолько заурядный, а пузырьки напрочь лишены всякой выразительности, что разочарованные Алехандро и Хесус тайком переглянулись.

– Подождите немного, – сказал Паулус с той снисходительностью, которую посвященные должны проявлять к заблуждениям профанов.

И действительно, чудо постепенно вступало в свои права: у обоих мужчин возникло ощущение, что они лежат в траве, глядя в небесную лазурь, в один из тех дней, когда судьба вам особо благоприятствует. Во рту распространялся вкус земли в сочетании с легкостью пронизанного шампанским неба, пока их не охватила эйфория, природу которой они затруднились бы описать.

– Это благотворный дар того, что объединяет землю и небо, – сказал Петрус. – Когда пузырьки уходят в глубину, они сохраняют все небесные свойства вина, но удесятеряют свойства, полученные от земли. – Улыбнувшись с великой нежностью своему стакану, он добавил: – Заметьте, вы мало чего добьетесь, если исходный материал недостаточно хорош.

Когда первый бокал был осушен до дна, Алехандро и Петрус улыбнулись друг другу, и Хесус обратил внимание на прекрасные серые задумчивые глаза рыжего.

– Какой дорогой вы пришли? – спросил он.

– Через мост, – ответил Петрус. – Мост, который связывает наш мир с вашим. – И, помолчав, добавил: – Для вас он невидим.

– Вы мертвы? – спросил Хесус. – Вы призраки?

Петрус удивленно на него посмотрел.

– Не думаю, что призраки пьют шампанское, – сказал он.

– Если вы пришли не из другой жизни, тогда откуда? – спросил Хесус.

– Есть только одна жизнь, и она объединяет живых и мертвых, – ответил Петрус. – Но есть множество миров, и наши издавна сообщаются. На самом деле первый переход через мост был совершен здесь, в Йепесе, хотя узнали мы об этом только вчера. – Ухватив бутылку шампанского, он добавил: – Мне предстоит рассказать вам длинную историю, это стоит того, чтобы пропустить еще по глоточку.

– Можно ли узнать, как называется ваша страна? – спросил Алехандро.

– Мы называем ее миром туманов, – ответил Петрус. – Мир туманов, где живут эльфы.

Наступило молчание.

– Эльфы? – сказал Хесус. – Вы пришли из мира эльфов?

Его разобрал смех.

– А может, вы и сами эльфы? – спросил Алехандро без всякой иронии.

Хесус уставился на своего генерала, как если бы увидел курицу в парике.

– Мне кажется, это было бы не удивительней всего остального, – сказал Алехандро в ответ на его взгляд.

– Они самые и есть, – подтвердил Петрус, – мы эльфы. – И деликатно добавил, обращаясь к Хесусу: – Вижу, вы слегка удивлены, позвольте, я вам налью еще.

Он наполнил его бокал шампанским и легким движением подбородка велел Паулусу открыть следующую бутылку.

– Еще пузырьков? – спросил тот.

– Давайте-ка я вам предложу мое любимое вино, – любезно произнес Алехандро, как если бы предыдущие вина были взяты из неизвестных запасов.

Он направился вглубь подвала.

– Я полагал, что эльфы живут на Крайнем Севере, – сказал Хесус. – На Крайнем Севере сказок и легенд. – Он оглядел выстроившиеся рядком стаканы и добавил: – И что они не пьют.

– Вы также полагали, что Бог Отец живет на небе и тоже не пьет, – ответил Петрус. Глянув на закаменевшее от ужаса лицо Хесуса, он продолжил: – Я не говорю, что он пьет, я не говорю, что он не пьет. Просто мы все знаем, что дух мира не носит бороду и не устанавливал свой трон на большом розовом облаке.

Ужас Хесуса отнюдь не рассеялся, но вернувшийся из недр подвала Алехандро отвлек его внимание.

– Любопытно, – заметил он, ставя бутылку на бочку.

Петрус наклонился, чтобы прочесть этикетку.

– Амароне[12], – сказал он. – Легендарное вино.

Маркус нахмурился.

– Но у нас больше нет чая, – заметил он.

– Как непредусмотрительно, – сказал Петрус, продолжая улыбаться. Он повел носом и, казалось, обратился к кому-то невидимому: – Ты же принесешь нам, верно?

– В вашем флакончике был чай? – спросил Алехандро.

– Да, – ответил Маркус, – серый чай, очень крепкий.

– Чай нашего мира, – добавил Паулус. – У него… гм… особые свойства.

Он замолчал и бросил вопросительный взгляд на Петруса.

Но Петрусу было не до него, он признательно улыбался бутылке амароне.

– Эльфы, – сказал Хесус. – У вас там, наверху, тоже есть вино?

– Увы, нет, – ответил Петрус, и лицо его внезапно омрачилось.

Он отогнал прискорбное признание взмахом ладони.

– Вот почему так важны мосты, – сказал он. – И запомните хорошенько, это вовсе не там, наверху. Эльфы не живут на небе. Все и так достаточно сложно.

– Вы хотите сказать, среди ангелов? Вы их уже видели?

Петрус улыбнулся, явно забавляясь.

– Если на небе и случаются заторы, то исключительно из-за толчеи вымыслов, – сказал он.

Он отпил глоток амароне и испустил долгий вздох.

– Лучшее, что я когда-либо пил, – заметил он, – и это добрый знак, так что я начну с самого начала.

Хесус засмеялся:

– Теперь, когда я знаю, что на небе нет ангелов, можно начинать откуда угодно.

– Но они есть на этой земле, – сказал Петрус.

Он любовно погладил стакан.

– Мост, который связывает мир туманов с миром людей, берет начало в священном месте, которое мы называем Храм Туманов. По приказу Стража Храма он позволяет соединиться с любой точкой на земле людей. Его арка окутана густым туманом, путешественник вступает в него, страж делает свое дело, и путешественник оказывается там, где пожелал. Эльфы могут перемещаться туда-обратно по своему усмотрению, а вот для людей это было невозможно. И однако, несколько дней назад четверо из них впервые прошли по мосту.

Он налил всем еще по стаканчику амароне.

– А теперь о войне. Эту часть вы знаете: линия фронтов огромна, идут бесконечные бои и никто не может окончательно взять верх. Конфедерация, которая два года назад была в шаге от победы, сегодня завязла в абсурдных тактических играх. Что до Лиги, она измотана длительностью конфликта и смертельной жестокостью бедствий.

– Расскажите нам о бедствиях, – попросил Алехандро.

– Эльфы не могут сражаться в вашем мире, – сказал Петрус. – А точнее, они теряют большую часть присущих им способностей и не могут в этих сражениях убивать. Но мы умеем использовать естественные силы, хотя обычно не позволяем себе идти против природы. К несчастью, один очень могущественный эльф из нашего мира, тот, кто развязал войну, плевать хотел на этот запрет и вызывает подобные нарушения климата, используя его как оружие.

– Война развязана эльфом? – сказал Хесус. – А я думал, что это из-за интриг Рафаэля Сантанджело.

– Президент итальянского совета эльф, – сказал Петрус.

У Хесуса отвисла челюсть.

– И все же Сантанджело только слуга, – продолжил Петрус, – перешедший в мир людей, чтобы помочь исполнению замыслов своего хозяина, эльфа-разрушителя, оставшегося в туманах. Мне жаль, что я был столь мелодраматичен, но такова приблизительная картина истинного положения вещей.

Возможно, дабы изгнать привкус мелодрамы, он налил себе третий стакан амароне.

– У него есть имя? – поинтересовался Алехандро.

– Мы зовем его Элий, – сказал Петрус.

– Античный Рим у вас в моде? – спросил Хесус.

– У эльфов нет людского обычая использовать фамилии, отражающие родство и происхождение. Так случилось, что один очень могущественный эльф, союзник Лиги, живет в Риме, ну, мы и попали под латинское влияние. – Он расплылся в широкой улыбке. – Что до меня, я позволил себе легкое кокетство, объединив Римскую империю и французский виноградник[13].

Он вернул себе серьезность, присовокупив к ней добрый глоток вина.

– Не кажется ли вам странным, что Сантанджело не победил? – спросил он.

– Это всем кажется странным, – сказал Алехандро, – никто не понимает его стратегию.

– Вы ведь стратег и член высшего командования Лиги, – сказал Петрус.

Алехандро задумчиво посмотрел на него.

– Полагаю, Сантанджело не желает победы, – сказал он, – он не желает получить победоносный лагерь, зализывающий свои раны. Он хочет, чтобы люди гибли, все люди, независимо от того, из какого они лагеря. Я говорил это много раз, но никто не хочет верить, что после последнего конфликта найдется еще кто-то, стремящийся к тотальной войне. Но несмотря на это, я убежден, что именно таков замысел Сантанджело. Чего ради? Представления не имею.

– Над оккупированной частью Европы поднимаются черные дымы, – сказал Петрус. – Ваши самолеты засекли их. Что это, по-вашему?

– Костры, – сказал Алехандро. – Но что на них жгут?

Петрус промолчал с мрачным видом.

– Так вот оно что, – сказал Алехандро.

– Никогда еще человеческая раса не выказывала такого рвения в уничтожении себе подобных, – произнес Паулус, – никогда еще эльфы не видели битв столь кровавых. Туманы тоже сражаются, и наши умирают миллионами.

– Вначале Элий хотел только смерти людей, – сказал Петрус, – но тот, кто возжелал смерти одного, рано или поздно возжелает смерти всех. Возжелает короноваться смертью, чтобы несколько избранных воцарились над сожженной землей.

– Почему он захотел смерти людей? – спросил Хесус.

– Потому что наши туманы истощаются и он винит в этом зле людей, – ответил эльф.

– Туманы моста? – уточнил Хесус.

– Туманы нашего мира, – ответил Петрус. – Мы мир туманов. Без них нам не выжить.

– Они ваш кислород? – спросил Хесус.

Петрус озадаченно на него воззрился.

– Наш кислород? Нет-нет. Мы дышим тем же воздухом, что и вы. Но мы эльфы. Мы сообщество туманов. – Он провел рукой по лбу. – Вот эту часть мне всегда труднее всего объяснить. Всякий раз забываю про вашу привычку все разделять.

– А может так случиться, что он прав? – спросил Алехандро. – Что именно на нас лежит ответственность за ослабление ваших туманов?

Петрус, Паулус и Маркус переглянулись.

– Мы задавались этим вопросом, – сказал наконец Петрус. – Но даже если так, это не оправдывает войны. Хотя я убежден, что истинная причина в другом.

– А в чем же тогда истинная причина?

Петрус улыбнулся.

– Закат поэзии? – сказал он.

Алехандро тоже улыбнулся. То, что Петрус упомянул поэзию, делало его братом Луиса Альвареса. Время повернуло вспять, и он вновь увидел своего опекуна потягивающим вино у камина.

– Чем больше я старею, тем упорнее ищу внутренний огонь, – говорил ему тот, – и тем чаще нахожу его там, где раньше видел только красоту. Ты молод и полон энтузиазма, твой ум свеж и пылок, но внутренний огонь – это нечто прямо противоположное. Стоит ему нас покинуть, и мы впадаем в трясучку и лихорадку, а когда он вновь овладевает нами, мы превращаемся в спокойное сумрачное озеро темнее ночи и неподвижнее камня. Только тогда в наших молитвах нет лжи.

– Я никогда не молюсь, – сказал Алехандро.

– О, ты молишься, – улыбнулся Луис, – ты молишься всякий раз, когда идешь на кладбище. Люди никогда так не молятся, как в моменты, когда прислушиваются, стараясь уловить голоса своих мертвецов. Но тебе придется молиться еще больше, если ты хочешь воздать должное земле и небу, и ты обязан наделить свои молитвы милосердием поэзии. В этом внутренний огонь – и красота, идущая следом.

В полумраке подвала амароне придавало стаканам темный лаковый блеск, напомнивший Алехандро сумеречное озеро Луиса, и внезапно он отчетливо вспомнил сон, увиденный этой ночью. Он стоял в центре деревянной галереи, глядя на лесистую долину, где лежали туманы, несущие дыхание природы, веяние неуловимой трепещущей жизни. Алехандро долго смотрел на чудесный пейзаж, но мало-помалу им завладевала тревога. В тот момент, когда беспокойство перевесило радость от присутствия в этом месте, он обернулся и в темноте деревянного домика с голыми проемами без стекол заметил женщину. Он не мог разглядеть ее черты, но знал, что она молода, и ему показалось, что она ему улыбается. Тогда он проснулся. Уже много лет ему снилась эта женщина, с тех пор, как он покинул Йепес, чтобы стать военным, но на этот раз, едва проснувшись, он увидел ее лицо, ее бледность и глаза цвета ледника. Сейчас он не мог бы сказать, красива она или уродлива, он помнил только ее молодость, светлые волосы и вдумчивый взгляд. Он подумал, что она ему улыбалась, но она смотрела серьезно, и все его детство было в ее глазах, как и долины Эстремадуры, ее камни, бесплодные пустоши, отроги горы, на которой он жил, суровые зимы и фиолетовые зори.

– Говоря по-простому, – продолжил Петрус, – я думаю, что наши туманы умирают потому, что все рано или поздно умирает. Единственная надежда спасти их – это смириться с тем, что они возродятся в иной форме. Вот к этому и прилагаем все усилия мы, то есть те, кто желает верить, что поэзия вечна. Другого выхода нет. Когда все закончится, мир, каким мы его знаем, будет мертв.

– Как волнующе, – произнес Хесус, – но вы нам так и не ответили, зачем вы пришли.

– Я к тому и веду, – сказал Петрус, не обижаясь, – к тому и веду.

Он допил свой стакан и бросил удрученный взгляд на пустую бутылку. Алехандро встал, снова отправился вглубь подвала и вернулся, бормоча: любопытно, как и в первый раз.

Петрус прочел этикетку и, кажется, растрогался.

Хесус тоже наклонился поближе.

– «Нюи-сен-жорж»[14], – прочел он, – вино из Бургундии.

– Я часто там бывал, – сказал Петрус. – В первый раз совсем молодым.

Воспоминание доставило ему удовольствие, и он улыбнулся сам себе.

– И я вернулся туда ровно двадцать лет назад, как раз после посещения замка де Йепесов. – Он больше не улыбался. – Мы выбрали ваш форт, чтобы поместить в надежное место нашу подопечную, Марию, девушку, о которой мы уже говорили, – ту, которой повинуется снег. Но когда я прибыл, всех ваших только что убили, и я решил спрятать Марию в Бургундии.

– Вы знаете, кто их убил? – спросил Алехандро.

– Пока нет, – ответил Петрус, – но все связано. Мы выбрали вашу крепость убежищем Марии именно в свете череды совпадающих знаков. Помимо иных указующих фактов, случилось так, что, как мы узнали несколько дней назад, первый эльф, перешедший в мир людей, скорее всего, оказался в Йепесе. Больше того, у замка тот же девиз, что и у наших туманов.

– Mantendré siempre[15], – сказал Алехандро.

– Это также и девиз нашего Совета, – добавил Петрус.

– А Мария, какова ее роль? – спросил Хесус.

– Мария? – повторил Петрус, удивленный вопросом. – Она объединяет наши силы.

– Она эльф? – не сдавался Хесус.

Петрус на мгновение заколебался.

– Мы не очень понимаем, что она такое, – ответил он.

Хесус порывался продолжить расспросы, но эльф поднял руку.

– А сейчас, если не возражаете, я готов изложить, чего мы ждем от этой встречи. – Он бросил взгляд на свой стакан. – Помимо этих прелестей, – добавил он. – Разумеется, довольно трудно в двух словах изложить суть войны. Но получилось так, что завтра состоится последняя битва.

Хесус прыснул.

– Таких войн больше не существует, – сказал он. – Это вам не Александр в Гавгамелах[16] и даже не Наполеон в Ваграмах[17]. Последних битв больше не бывает.

– Боюсь, что одна все-таки будет, – возразил Петрус, – и состоится она завтра, а вам отведена в ней определенная роль, если только мы сумеем навести для вас мост.

У него невольно вырвался тихий смешок. Он вдруг показался старым, но взгляд его был еще прекраснее, чем в начале рассказа: серый кремень, инкрустированный серебристыми блестками.

– Пора приветствовать нашу Даму и доверить ей продолжение истории, – сказал он.

Он встал, вместе с ним поднялись и два других эльфа, потом все трое обернулись и низко поклонились.

В полутьме позади них стояла девушка, которую генерал де Йепес уже видел в своих снах.

Темнее ночи

Неподвижнее камня

Озеро наших молитв

Книга молитв

Вино

Мои сородичи живут под зачарованной землей Йепеса, и нет места приятнее для наших собраний, чем подвал замка, ибо вино хранит в себе память веков, камней и древних корней.

Не следует удивляться тому, что эльфы не знают виноделия. Для тех, кто всегда вместе, реальности достаточно, они не люди, питающие склонность к вымыслам и к опьянению. Но вино людей – брат дружбы и сказаний. Оно подхватывает шепот усопших, придавая ему новую силу, которая далеко разносит их слова. Вино смягчает горечь одиночества, обращая его в изысканное отдохновение, рождающее множество цветов. Оно сочетает благородство земли и летопись небес, глубокие корни лозы и разомлевшие на солнце грозди – никто лучше его не расскажет сагу космоса.

И однако, из общего равнодушия детей тумана к виноградарству существует одно примечательное исключение: Петрус был эльфом из эльфов и в то же время знатоком вина. Он впитывал поэзию своего мира, но предпочитал человеческие истории, которые охотно слушал со стаканом в руке. Самим своим существованием он воплощал мостик, перекинутый между двумя мирами, как и все остальные Провидением посланные персонажи этой войны.

Поэзия

Если и существует опьянение, общее для эльфов и людей, то это опьянение поэзией.

Дождливым днем или ночью при свете бледной луны откройте себя ветрам равнины и сочините стихи во славу древних поэтов. Дыхание мира пронизывает вас и уходит, но в плену ваших чувств оно принимает особую форму – так рождается поэзия.

Красива ли она?

Светловолосая, бледная и грациозная, она серьезно смотрела на них, и жизнь Алехандро накренилась и начала заваливаться.

Долгое время он надеялся, что война выкует в нем те качества, которыми в его мечтах и должен быть наделен человек. От Луиса он узнал, что человека должны направлять звезды, от Мигеля – что царство рождается из идеи, а от Хесуса – что сердце живет наготой. Войне он доверил заботу о том, чтобы полученные знания обратились в кладбищенское мерцание и он смог бы с честью нести ношу своих мертвецов. Но прошло шесть лет, а что-то по-прежнему от него ускользало, и теперь у него появилась надежда, что эльфы явятся недостающей деталью, которой не хватало для свершения его судьбы, приняв неизведанную, но куда более прекрасную и ужасную форму женского взгляда. Никто не знает, что происходит во вспышке встречи – в ней вечность сжимается до божественного головокружения, и потом нужно время всей жизни, чтобы она вновь потекла в человеческом измерении. Сколько времени будет у нас? – спросил себя Алехандро.

Юная женщина ступила в круг света факела и улыбнулась ему.

Вся жизнь Алехандро устремилась в эту улыбку. На него нахлынули видения, и, как в том сне, он полетел над обширными пространствами, где обретались дни его детства. Ключ в пейзаже, сказал себе он и почувствовал, как по ладони скользнуло озарение, но, когда пальцы, сжавшись, вроде бы схватили его, он засмеялся над собственным желанием удержать воду сновидений. На склонах Эстремадуры смешивались грезы горных вершин и сны долин в глубоких низинах с их затерянными крошечными деревушками. Над горами – небо с бегущими тучами; на самом краю окоема – мерцание, которое всегда было рядом с ним; на пригорке возносилась церковь, где ждало фортепиано. Откуда я это знаю? – спросил себя он, пролетая на спине невидимого орла над долиной с замком, потом над обширными плодородными равнинами и, наконец, над пригородами незнакомого города.

– Рим, – сказала молодая женщина.

Алехандро молчал, и она продолжила:

– Ты мне снился, когда я была в храме, и наши воспоминания смешиваются.

Алехандро оставался нем, и она, кажется, забеспокоилась. Неверный свет факела смазывал ее черты, но при слове смешиваются она сделала еще один шаг вперед. Сколько ей лет? – спросил он себя с ужасом. Поглядел на ее лицо, светлые волосы и прозрачные глаза. Возможно ли, чтобы у столь молодого существа был такой взгляд? – вновь спросил он себя, потом понял, что она пианистка. Красива ли она? – мелькнула мысль, и он с упоением осознал, что не знает, хотя впитал каждую деталь и каждую черту. Еще он увидел, что у нее слишком большой лоб и слишком тонкая шея, и подумал, что она похожа на лебедя, затерянного под невозможными тропическими небесами. Какая нелепость лезет мне в голову, сказал он себе; все более растерянный и охмелевший от собственной растерянности, он рассмеялся. Спросил себя, сколько времени прошло с момента ее появления. Позади него кто-то прокашлялся, и он вздрогнул. Сделал шаг вперед и в свой черед поклонился.

– Вы Мария, – сказал он.

Послышался неясный шум, и рядом с ним, спотыкаясь, воздвигся Петрус с красным носом и мутным взором.

– Нет-нет, – сказал он, – Мария в Нандзэне[18].

Тщетно пытаясь ухватить полу своего плаща, он чуть не рухнул на девушку. С удивительной живостью в последний момент удержался на ногах и пробормотал, глядя на нее:

– Малыш, пожалей дядюшку Петруса.

Она прижимала к боку плетеную корзинку, из которой достала три пузырька и протянула их эльфам. Они протрезвели с той же скоростью, что и в первый раз, и Петрус, резвей жеребенка, продолжил, обращаясь к Алехандро:

– Мария осталась в Храме Туманов.

– Меня зовут Клара, – сказала молодая женщина, и снова показалось, что она волнуется.

Петрус глянул на нее, потом на Алехандро.

– Я что-то пропустил, – пробурчал он.

Хесус в свою очередь поклонился Кларе.

– Вы сестра Марии? Вы обе эльфийки? – спросил он.

Петрус смотрел на Клару с любовью и гордостью.

– Ровно двадцать лет и один день назад родились две необычайные девочки, – сказал он. – Первая из них перед вами. Ее отец Страж нашего Храма, мать была женщиной замечательной, но по всей логике Клара не должна была родиться, потому что союзы между эльфами и людьми всегда были бесплодны. Вторая из этих детей, Мария, ждет нас в Нандзэне. Она родилась от Главы нашего Совета и его спутницы-эльфийки, но, в отличие от нас, у нее, как и у Клары, совершенно человеческая внешность.

– На мой взгляд, у вас тоже вполне человеческий вид, – удивленно сказал Хесус.

– Но не в наших туманах, – сказал Петрус. – Сами увидите, насколько мы отличаемся от вас. Мы обладаем постоянной внешностью, только когда мы здесь. Мария и Клара единственные, кто, несмотря на эльфийскую кровь, в обоих мирах сохраняют один и тот же облик.

– А на что вы похожи, когда вы там, наверху? У вас отрастают крылья? – спросил Хесус, упорно продолжая размещать и туманы, и крылатых существ на небесах.

– Ничего у нас не отрастает, – сказал в замешательстве Петрус. – Просто мы множественны.

– А у эльфов принято говорить по-испански? – продолжал расспрашивать Хесус со своей склонностью к прагматизму.

– Любой, кто побывал в Храме, может говорить на всех земных языках, – ответил Петрус.

– А какова роль Марии и Клары? – спросил Алехандро.

– Ну, спасти мир, – сказал Петрус.

– Всего-то, – прокомментировал Хесус.

– Вопрос, – продолжил Петрус, не обратив на него внимания, – каким образом. Шесть лет войны, а мы оставались по-прежнему слепы, пока четыре дня назад к нам в руки не попала серая тетрадь, явившаяся из шестнадцатого века. Она принадлежала одному эльфу, который тоже перешел сюда по мосту. Он был художником большого таланта, и от него у нас сохранилась одна картина, вы скоро ее увидите. Но самое удивительное и для нас самое интересное – это то, что он был первым эльфом, который окончательно остался в вашем мире и выбрал человеческую жизнь.

Петрус почесал голову.

– Это еще одна долгая история, и я не могу начинать ее сейчас. Скажем только, что в тетради содержится решающая информация как для исхода войны, так и для будущего наших туманов, и мы теперь в состоянии определить наш следующий шаг. Не тот, о котором мы могли бы мечтать, по правде говоря – новые знания вынуждают нас принять радикальное решение. Но мы оказались в таком положении, когда остается единственная альтернатива – рискнуть всем или наверняка погибнуть.

– А кто принимает подобные решения в ваших туманах? – спросил Алехандро. – Это вы? – добавил он, обращаясь к Кларе.

Она засмеялась:

– Решения принимаются Советом Туманов.

– Где председательствует отец Марии, если я правильно понял, – сказал Хесус. – Значит, он ваш король?

– Глава Совета служит туманам, – сказала Клара.

– Ваши туманы живые? – продолжал допытываться Хесус, стремясь хоть что-то понять.

– Послушайте, нам пора уходить, – сказал Петрус. – Все, чего вы пока не знаете, вы узнаете, как только перейдете мост.

– Как только перейдем мост? – повторил Хесус.

– Мы постараемся перейти вместе с вами, – продолжил Петрус, – вот почему к нам присоединилась Клара, ведь человеческие существа могут перейти только в ее сопровождении.

– Полагаю, вы кое-что упустили, – сказал Хесус. – Генерал де Йепес командует первой армией. Он не покинет свой пост в разгар наступления, чтобы попить чайку в каком-то небесном храме.

Повисло молчание.

Потом Петрус почесал нос и сказал:

– Однако именно в этом и заключается наш план. – И, обращаясь к Алехандро, добавил: – Это не будет дезертирством.

Он осекся. Алехандро смотрел на него, не видя, и сквозь него всматривался в полумрак. Петрус перевел взгляд в том же направлении.

– А вот и мертвецы, – пробормотал эльф.

У Алехандро перехватило дыхание.

Перед ним стояли все его мертвецы.

Они предстали такими, какими были в минувшие дни, и не знай Алехандро, что они мертвы, он поклялся бы честью, что это не призраки. Его семья, Луис, Мигель, солдаты, павшие под его командованием, давным-давно забытые жители деревни – все вернулись, вновь пройдя через врата смерти, и присоединились к сонмам живущих.

– Почему? – громко спросил он, и усопшее братство исчезло, за исключением Мигеля и Луиса.

У него возникло то же чувство, что восемнадцать лет назад, когда его близких несли на кладбище, и на похороны легла пелена оцепенения, как во сне. Он беседовал с вернувшимися из мира мертвецов Луисом и Мигелем через образы, которые те с ним разделяли; он видел своего опекуна, помолодевшего на тридцать лет, когда тот возглавил группу людей, идущих под палящим солнцем. Добела раскаленная земля полнилась жужжанием насекомых, а люди шли вперед с искрой священного огня во взорах. Он вглядывался в лицо и светлые глаза поэта, его лоб аристократа, тело заморыша и думал: какая же власть у этого человека! Возник новый образ. Мальчик пробирается сквозь травы по отлогому лугу. Вокруг его бедер длинные стебли сгибаются, чтобы вновь подняться скользящим лебединым взмахом. Он медленно идет по диким травам, а время исчезает, остается только движение по открытому полю. Мне ничего не нужно, кроме этого счастья, сказал себе Алехандро, и тут наконец Луис заговорил с ним. Он снова был зрелым мужчиной, сидящим за столом совета; стакан с хересом у его локтя кровавой вспышкой буравил пространство; и молодой генерал слушал слова, которые с улыбкой говорил ему опекун, столь прекрасный, столь обездоленный и исполненный такого достоинства в своей убогой вотчине.

– Все будет пустотой и чудом, – тихо проговорил Алехандро.

Он очнулся от грезы и увидел, что Хесус внимательно на него смотрит.

– Мы уходим, – сказал он ему. – Мы перейдем мост вместе с ними.

Все замолчали.

– Ты их не видел? – спросил он у Хесуса.

– Опять призраки? – произнес Хесус.

Снова молчание. Хесус вздохнул.

– Хочется верить, вы знаете, что делаете, – сказал он Петрусу.

– Ни малейшего представления не имеем, – ответил эльф. Он обвел взглядом огромный подвал. – Мы вернемся, надеюсь, – сказал он.

– Как вы собираетесь переправить нас? – спросил Алехандро.

– Как раз к этому я и веду, – сказал Петрус. – Это последнее, что вы должны узнать, прежде чем сменить мир. Туманы, серая тетрадь, картина и остальное – отложим это все для той стороны. А сейчас мы попросим вас проглотить особый чай, который не слишком хорош на вкус.

– Откуда вам знать, что ваш отвар нас не убьет? – спросил Хесус.

– Четыре дня назад Мария и Клара впервые перешли благодаря тому же чаю, – ответил Петрус. – Но они были не одни. С ними были два человека.

– Вы хотите сказать, настоящие люди? – спросил Хесус. – Не призраки и не полукровки?

– Настоящие люди, – подтвердил Петрус. – Самые что ни на есть.

– Они ждут нас там? – спросил Алехандро.

– Они нас ждут и, больше того, сейчас на нас смотрят, – сказал Петрус. – Священник и художник, а еще они оба солдаты.

По непонятной причине эти слова прозвучали для Алехандро эхом того, что сказал опекун, и он снова пробормотал: пустотой и чудом.

– Время пришло, полагаю, – сказал эльф Кларе.

Девушка нежно ему улыбнулась.

– Я всегда слушаюсь дядюшку Петруса, – проговорила она с очаровательной иронией.

Потом достала из своей корзинки другие флакончики и, оказавшись лицом к лицу с Алехандро, улыбнулась и ему с чуть проказливым видом, означавшим: вот и попались мы на крючок, как две щуки. Влюбиться в разгар войны, подумать только! – сказал себе он. Второй раз за ночь он захохотал во все горло. Петрус подозрительно посмотрел на него, прежде чем поднять свой флакон, через призму которого мерцание мертвецов распространилось по подземелью во все стороны.

Каждый выпил свою порцию серого чая.

Несколько секунд ничего не происходило. У жидкости был чудовищный вкус брожения и разложения.

Они подождали еще пару мгновений.

Жизнь распалась на две равные части, которые рухнули по обе стороны бесконечности, а потом разом воссоединились под небом. Алехандро и Хесусу показалось, что это длилось нескончаемо долго, однако произошло вне времени. В тот миг, когда мир заволокло, перед их внутренним взором пронеслись образы – поля, озера и облака в прекрасную погоду, и в их филиграни проступили любимые лица. Главное, у обоих появилось чувство, будто вечность превратилась в путешествие и они могли бы навсегда остаться в этих лимбах, где ощущаешь странствие без движения и длительности, растворяясь в бесконечном пространстве, не знающем ни местоположения, ни формы. И наконец все внезапно погасло в огромной пустоте чувств. Теперь они не могли оторвать глаз от развернувшегося перед ними зрелища.

За алой аркой моста туманов, под черным небом, древний деревянный храм нависал над долиной белых деревьев. Во всем неподвижном пейзаже было лишь два цвета – белизна деревьев и чернота неба, не считая кармина моста, казавшегося пятном крови.

Тогда Алехандро посмотрел на Клару и понял, что она красива.

Красива ли она?

Для глаз пятно крови.

Книга картин

Призраки

Какой бы формой их ни наделяли, бесполезно отрицать существование призраков. Если мало кто из людей встречает их, кроме как в своем воображении, одно это уже показывает, насколько тесно они с ними связаны.

Откуда мы знаем, что случилось в давние времена? А ведь мы знаем. Кровь веков течет в наших венах, как река, и если только мы не глухи к посланиям земли и неба, она несет с собой наследие народов, которые были прежде нас.

Это не магия и не химера. Кто может забыть первую черту, проведенную в час, когда писался пейзаж мира?

Веселье

Клара не всегда была лукавой и веселой. Ребенок, слишком долго замкнутый в недрах собственного сердца, она впервые засмеялась только на одиннадцатом году жизни. Но любовь и война омыли эту одинокую душу той веселостью, которая нужна каждому, – если верно то, что сказал однажды один из великих людей: веселость – это самая приятная форма мужества[19].

Все будет пустотой и чудом

Группа пришедших с земли людей стояла на мосту туманов, под чернильным небом с проблесками света. День всплывал из мрака, освещая пейзаж. В самом сердце его алая арка моста сияла с несказанной силой. В отличие от окружающего мира существа из плоти сохранили присущие им краски.

– Я не понимаю, что вижу, – сказал Хесус.

– Вы видите суть нашего мира, – сказал Петрус. – Когда посмотрите на него глазами чая, вы увидите нечто более нормальное.

– Еще чая? – пробормотал Хесус.

Под их ногами дерево слегка подрагивало.

– Добро пожаловать в Нандзэн, – сказал Петрус.

Черное небо потрясало Алехандро. Оно простиралось выплеском акварели, и глаз невольно следовал ленивым муаровым разводам в те моменты, когда они перетекали в новые чудесные фигуры. От жидко-чернильного неба исходил свет, словно состоящий из тех темных лаков, которым невидимые мазки кисти придают прозрачность текстуры. Хотя Нандзэн, за исключением моста, был полностью черно-белым, ощущение природной естественности в нем присутствовало сильнее, чем где бы то ни было. Белизна деревьев обнажала их остов, ничуть не умаляя общей красоты, и в центре этого растительного театра возвышался Храм Туманов. Он открывался ветрам всеми своими голыми проемами без стекол, и, хотя сам он был квадратным, эти проемы располагались асимметрично. Их изломанный ритм, без сомнения, предлагал более гармоничный вид на окружающий пейзаж; по мере того как взгляд перемещался от окна к окну, панорама слагалась в прекраснейшую музыку; но если бы обоим мужчинам задали вопрос, что именно они видят, их ответ был бы прост: старую хибару, открытую всем грозам. Вокруг постройки шла галерея, покрытая патиной лет, и Алехандро понял, что здание это не остаток прошлого, а его дух. Бессмыслица какая-то, подумал он прямо перед тем, как на него снизошло новое озарение.

– Его линии идеальны, – сказал он громко.

И подумал: этот убогий приют – верх пропорциональности.

Над обнаженной территорией царил алый мост. От окутанной густыми туманами арки исходило ощущение неизведанного согласия.

– Мост туманов – это мост природных связей, – сказал Петрус. – Он поддерживает единство нашего сообщества. Но также он осуществляет слияние и синтез наших миров.

Он замолк.

– Вы узнаете всю историю, – снова заговорил он, – но сейчас не следует заставлять ждать комитет по встрече.

И действительно, выйдя из храма, к ним двигалась делегация, и моя честность историка обязывает сказать, что Алехандро и Хесус были ошарашены ее видом. Женщина и двое мужчин в сопровождении четырех существ, столь же абсурдных, сколь и великолепных, шли им навстречу по дороге из черных камней. О том, какое впечатление женщина произвела на Хесуса, поговорим позже, а в данный момент его переполняли эмоции при виде эльфов, какими они были в своем родном мире. Ростом выше людей, они, казалось, состояли из животных разных пород, которые словно переливались одна в другую, слагаясь в плавную хореографию метаморфоз. Во главе делегации вышагивал белый конь, одновременно человек и вепрь, который последовательно становился каждой из своих составляющих сущностей. Светловолосый мужчина с глазами цвета ледника превращался в снежного коня, потом его ноздри становились широким пышущим рылом, отрастали клыки, и он был уже диким вепрем, прекраснее всех, каких видел Алехандро в своих владениях в дни большой охоты. Время от времени на лице этого создания мелькал отблеск древнего водного потока, и Алехандро увидел в клубах тумана, что мост нависает над серебристой рекой, окаймленной дикими травами. От эльфа исходило благоухание вечности, наполнившее молодого генерала самым великим почтением. Второй в эскорте, темноволосый мужчина, а мгновением позже – конь, словно отлитый из ртути, внушил ему неменьшее уважение. Его одежда была прекрасного оттенка, присущего меху зайца, в которого он обращался чуть позже, бежевого с каштановым, изумительно шелковистого, и по ней пробегали мягкие волны дрожи.

– Страж Храма и Глава Совета, – сказал Петрус.

Что за земля может породить подобных вождей, похожих на богов? – подумал Алехандро.

– Высшие эльфы обычно производят именно такое впечатление, – тихонько добавил Петрус.

Позади повелителей туманов два других эльфа сменяли тонкость человеческих черт на роскошь облика диких лошадей, а третьей их ипостасью была белка у одного и белый медведь у другого. Их вид не вызывал невольной глубокой почтительности, и у Алехандро мелькнула мысль, что по сравнению с высшими эльфами они скорее младшие, но красота их волновала даже больше, потому что дышала невинностью. Петрус в свой черед стал спускаться с арки моста, и Алехандро с Хесусом последовали за ним, стряхивая с себя оцепенение и отметив при этом, что они странным образом свыклись с черными небесами. Когда их эльфийские спутники ступили на каменную дорогу и тоже начали трансформироваться, стало видно, что все трое обладают природой человека и коня, а Петрус вдобавок обращался в самую прелестную пузатую веселую белку, какую только можно себе представить. Потом белка уступала место небольшому рыжему коню с красивыми серыми задумчивыми глазами. Рядом с ним Паулус тоже становился белкой, а Маркус принимал вид большого бурого медведя. В тот момент, когда они обретали человеческий облик, их тела покрывала необычная одежда. Она походила на мягкую натуральную ткань, по которой пробегали волны, уходящие вместе с исчезновением человеческой природы. Вероятно, можно было бы определить, из каких нитей она соткана, но она облегала тела, сохраняя оттенки шкур животных, и Хесусу хотелось прикоснуться к ее сиянию и плоти.

А вот Алехандро был больше зачарован дорогой, которая вела к храму. Широкие и плоские камни внизу, под ногами, отражали деревья долины, как если бы те были над ними. Вдоль дороги деревья не росли, но от плит исходило волнение ветвей под ветром, и возникало ощущение, будто шагаешь под густыми кронами. Он поставил ногу на первый камень и был потрясен невидимой речной волной, проходящей сквозь твердость минерала.

– Вы скоро увидите жидкие камни, – сказала прелестная щекастая белка, из которой снова возник Петрус.

Позади четырех эльфов шествие замыкал священник в сутане. У него было благородное открытое лицо и объемистая фигура с пузом, выдававшим пристрастие к земным радостям. Он сразу же понравился Алехандро, который не любил священников, и Хесусу, который их почитал, из чего мы можем сделать вывод, что в лоне Церкви им встречались совершенно разные люди, ибо там во множестве попадаются как убогие души, так и истинные первопроходцы, которые отправляются исследовать неизведанные земли, не стремясь просвещать иные умы, кроме своего собственного. А главное, добродушный вид не мог скрыть его взгляд – так смотрит человек, который многое повидал и благодаря этому обрел величие. Он шел, положа руку на плечо другого мужчины, высокого и очень красивого, того же возраста, что и святой отец – около шестидесяти, наверное, – который, по словам Петруса, был художником. Мужчина улыбался ему с утонченностью, рожденной из насмешливого отношения к самому себе и неизбежно сопутствующего ему уважения к другому, и он также понравился Алехандро и Хесусу.

Но молодая женщина в знак приветствия подняла руку. От нее исходила особая властность, хотя выглядела она хрупкой – темноволосая и темноглазая, скорее худая и очень породистая, с золотистой кожей и губами цвета свежей крови. На коже лица проступали тонкие сосуды, которые расходились концентрическими кругами от переносицы. В какие-то моменты они становились бледнее, расплывались и почти исчезали. Потом снова начинали пульсировать, затемняя ее исполненные строгости черты. Вдруг она улыбнулась, и Алехандро увидел, что улыбка предназначалась Кларе.

Чуть обернувшись, он бросил взгляд на молодую женщину, и у него перехватило дыхание. Та в ответ улыбалась Марии; он увидел в этой улыбке столько сестринской любви и сочувствия, что его собственная страсть вспыхнула еще сильнее. Теперь он знал, что будет долго молиться в ночи, и более не о том, чтобы погибнуть с честью, но чтобы это пламя не угасло под пятой врага. Как смогу я перенести его потерю? – спрашивал он себя, думая не столько о том, что испытывает сам, сколько о том, что воплощает Клара. Так Алехандро де Йепес на тридцатом году жизни родился для любви. Ни самоотверженность в бою, ни клятва отдать в сражении всю кровь до последней капли, ни преданность земле своих предков, ни поэзия Луиса и мысли Мигеля не смогли так ясно указать ему путь, и если он подумал, что приблизился к нему, когда стоял лицом к лицу со своими мертвецами, то был не прав в одном: ему по-прежнему не хватало эха другого дыхания. Сейчас он с пронзительной ясностью понял, что до сих пор хотел только брать, а не отдавать, и лицо обдала жаркая волна стыда. Эта волна отчасти коснулась его в подвале, когда он почувствовал, что любит, потому что эта любовь возвышала его. Но улыбка, какую Клара послала Марии, как порыв буйного ветра, выдернула последние гвозди, которые не давали ему оторваться от прежней жизни, а между тем возникшее стремление к дару, до которого он пытался дотянуться благодаря ей, меняло один за другим все параметры его сердца. Теперь он понимал урок Луиса, когда тот говорил про воодушевление, порожденное пылкостью, когда внутренний огонь способен омыть нас тихими водами, – этот огонь не давал ему понять, красива ли Клара, что ничуть не умаляло его желания.

Посольство союза людей и эльфов, пройдя еще несколько шагов, остановилось. Вблизи красота эльфов была едва переносима. Ее питало совершенство человеческих и животных форм, сливающихся в медленной хореографии взаимопревращений, а еще то, как эльфы умели выражать свои чувства в форме легких излучений, которые образовывали в пространстве рисунки, – и, будь то гордость, грусть, усталость, доброта, баловство или отвага, возникала симфония воздушных абрисов, непонятных, как абстрактные картины, но делавших их внутренний мир доступным человеческому взгляду. Алехандро глянул на Петруса и был поражен гравюрами, которые единственная в цивилизованном мире белка-пьяница выводила в воздухе вспышками скачущих линий. Там было и мужество, и граничащая с фривольностью дерзость, чистосердечие и упорство, а еще омытая древней мудростью череда юношеских надежд, и благодаря сочетанию легкости и глубины младший эльф, каким считался Петрус, в действительности достигал величия.

– Мне это снится или у них что на сердце, то и на лбу написано? – пробормотал Хесус.

Потом оба мужчины опустились на одно колено, приветствуя эльфов из земли туманов и сопровождавших их людей.

Преклоняя колено, Хесус Рокамора почувствовал, что отчасти возвращается в реальность. Прикосновение к камню несло теплоту, и ему понравился трепет органической жизни внутри. Первые минуты оказались чередой потрясений: сначала отсутствие цвета, затем молодая темноволосая женщина, наконец, сами эльфы и их фантастическая множественность. Сейчас, когда он понемногу привыкал к черному небу и триморфным существам, в нем поднималось истинное осознание смены мира.

– Добро пожаловать в Нандзэн, – сказала Мария.

У нее был низкий голос, навеявший на него неуловимое воспоминание. По непонятной причине он подумал о своей единственной встрече с Луисом Альваресом на второй год войны – единственной и короткой встрече в том январе нескончаемой стужи и измученных солдат. Расставаясь, Луис прочел ему три строчки. Если некоторые люди сами не владеют словом, это не означает, что на их долю не выпадет стиха, который искал их по воле звезд и станет отныне верным спутником в дни славы и во времена скудости. Эти три строчки были единственным литературным творением, которое добралось до Хесуса, зато он сразу принял их как нечто свое. Прочтя их, Луис добавил:

– Эти строки особенные, потому что я знал их еще до того, как сочинил.

– А разве не всегда люди знают заранее, что сочиняют? – спросил Хесус.

Луис засмеялся и ответил:

– Если ты хороший ремесленник, то, наверное, да. Но если ты хочешь быть поэтом или воином, нельзя бояться заплутать.

В печалях Текучая душа Я сплю укутавшись в тучи

Эти строки перенесли Хесуса в огромное белое безмолвие. В сердце этой тишины зарождалось некое ощущение, и, хотя объяснить он этого не мог, оно несло ему весть об искуплении. Потом все прошло, и если Хесус вспоминал о трех строчках, то только в отчаянии от невозможности понять, какое воздействие оказывают они на его жизнь, – однако сейчас перед ним стояла молодая женщина, с лицом в узоре темных прожилок, и стихи обретали плоть, найдя отклик в ее страсти и печалях. Хесус, как и все мы, был странной разнородной смесью. Из своего детства на озере он вынес убеждение, что жизнь – это трагедия, а его бегство обязывало без жалоб эту трагедию выносить. Он был христианином, поскольку посещал местного священника, хорошего человека, которого упорное стремление беспрерывно молиться сделало беспомощным и чудесным, и тот внушил ему, что у каждого свой крест, он и дает право жить, несмотря на отступничество. Хесус нес свой крест без горечи, с веселостью, удивительной в человеке долга и укоров совести, к чему прилагалось чистое сердце и вкус к жизни, без которых взятое на себя бремя раздавило бы его. И пусть он не знал, что пришлось пережить Марии, ему были знакомы и ее боль, и привкус угрызений; он подумал, что туманы озера его детства поднялись к небу, чтобы облегчить им обоим их тяготы; и что стихи Луиса каким-то образом объясняли их встречу, подобно тому как связывали их судьбы. Конечно, будучи человеком, которому чужды как самокопание, так и стихи, он говорил себе это другими словами, и ничего удивительного, что в результате возникла единственная мысль и в нее он вложил всю свою надежду: мы будем страдать вместе.

– Меня зовут Мария, – добавила она.

Потом повернулась к мужчине, который был также серой лошадью и зайцем.

– Мой отец своей властью в Совете Туманов просил меня встретить вас здесь.

– Добро пожаловать в Нандзэн, – произнес в свою очередь Глава Совета.

– Добро пожаловать в Нандзэн, – повторил за ним мужчина, бывший белым конем и вепрем. – Как Страж Храма, я имею честь оказать вам прием. Вы те, кого мы не ждали, но похоже, что де Йепесы играют свою роль в истории нашего моста.

Алехандро и Хесус поднялись, отметив про себя, что уже не находят ничего странного в беседе с конем или зайцем.

– Как мы должны вас называть? – спросил Алехандро.

Глава Совета улыбнулся:

– Вот первый вопрос, который задают все люди.

Он издал мягкую руладу, которая не была настоящей мелодией, скорее влажным звуком, в котором струилась древняя река.

– Это мое имя, – сказал он.

И обратился к своим на том же музыкальном природном языке, омывшем души Алехандро и Хесуса летним дождем. Это было так прекрасно и в то же время так глубоко вписывалось в пейзаж, что от Нандзэна у них закружилась голова.

– Но мы любим и язык людей, – продолжил Страж Храма, – и мы с удовольствием берем себе их имена. Для вас я буду Тагором.

– Солон, – представился вслед за ним Глава Совета.

Хесус, для которого все остальные отошли в тень, смотрел на Марию. В тот момент, когда страж перешел на язык эльфов, он увидел, как в ее зрачках вспышкой промелькнули деревья, отраженные в каменных плитах, и понял, что в ней жили невидимые густые кроны, воспоминание о которых было настолько неизгладимым, что иногда превращалось в видение.

– Как и ты, я выросла на скудных землях, но там были очень красивые деревья. – Она обернулась к священнику и художнику и сказала: – Вот два человека, которые когда-то их видели.

Мужчины выступили вперед и поочередно пожали руки Алехандро и Хесусу.

– Алессандро Ченти, – представился художник. – Дома, в Италии, меня звали Сандро.

Священник неожиданно склонился в коротком поклоне.

– Отец Франциск, – сказал он, – счастлив, что наши пути пересеклись.

Хесус перекрестился.

– Вы француз, святой отец? – спросил он.

– Так и есть, – ответил священник.

– Мы сейчас на небе? – не удержался от следующего вопроса Хесус.

Отец Франциск глянул на Петруса и засмеялся.

– Если это так, то ангелы выглядят немного странно, – сказал он. И посерьезнел. – По правде говоря, я не знаю, реально ли все это, или только мне снится.

– Те, кто пьет, знают, что истина находится на дне бутылки амароне, – сказал Петрус.

– Я единственный, кто может сказать, что находится на дне итальянской бутылки, – заявил Сандро.

– Экстаз, – сказал Петрус.

– И трагизм, – добавил художник.

Мария, обращаясь ко всей компании, сделала приглашающий жест в сторону храма:

– От имени Совета Туманов приглашаю вас выпить вместе чаю.

Она чуть склонилась перед Тагором и возглавила группу, двинувшуюся по дороге Нандзэна.

Нандзэн. По мере приближения к храму внизу перед ними открывалась долина с высокими деревьями, границы которой скрывались в густых туманах. Сам храм, построенный на скальном выступе, стоял на столбах, уходящих в густой мох, где поблескивали жемчужины росы. Вокруг древнего домика шла галерея, к которой вели истертые ступени. Когда Алехандро поставил ногу на первую из них, он ощутил короткую, но сильную вибрацию. Он вошел сразу за Тагором, Солоном и Марией. Остальные члены делегации следовали за ним, Клара и Петрус замыкали процессию. Снаружи строение казалось скорее тесным, и Алехандро с Хесусом были удивлены, обнаружив, что оно не только достаточно велико, чтобы принять их всех, но и оставляет впечатление свободного пространства. Ступая с галереи внутрь, они почувствовали, что проходят через невидимый тамбур, и теперь звуки мира звучали приглушенно. Странным образом Алехандро показалось, что покой этого места той же природы, что и туманы долины, – нечто эфемерное, сотканное из глубокого дыхания жизни. А вокруг благодаря проемам, которые выделяли из панорамы самые насыщенные уголки, пейзаж превращался в череду картин. В глубине – алый мост, окаймленный тесной рамой небольшого окна так, что виднелась только восходящая часть его арки; узкая перспектива рождала абстрактное видение красной точки, брошенной на поверхность чернильного озера. Мощь картины усиливалась подчеркнутой другими проемами роскошью деревьев и туманов, исчезающих и возрождающихся вновь. Каждый завиток тумана, каждое колебание ветки под ветром, каждый перелив неба неустанно слагались в конфигурации высшей красоты.

Белый медведь указал каждому место на полу павильона. Тагор и Солон расположились друг против друга и приготовились вести собрание.

– Кватрус, к вашим услугам, – сказал белый медведь, слегка поклонившись.

– Хостус, – представился другой младший эльф как раз в тот момент, когда обращался в белку. И добавил: – Мы сегодня будем помощниками.

Деревянный пол был гол, если не считать тонкой серебристой пыли, которую не потревожили их шаги. Легкий ветерок выписывал на ней подвижные арабески. На одной из стен песчаного цвета – единственное видимое украшение, полоса светлой ткани с неизвестными письменами, красивыми, как рисунок, и выведенными чернилами, схожими с небом. К стене, выходящей в долину, между двумя проемами с видом деревьев в тумане была придвинута скамья, на которой стояли чашки, заварные чайнички, глиняные чаши и несколько лопаток и ковшей из необработанного дерева. Кувшины с сухим чаем выстроились под скамьей. Рядом, на жаровне, прямо на полу побулькивал большой чугунный котелок.

Ни звука, ни движения в комнате, кроме кипения воды и танца серебряной пыли. Кватрус и Хостус поставили перед каждым гостем две маленькие чашки разной формы и размера, потом Кватрус принес Тагору чайничек, чашу и кувшин с чаем. Страж Храма достал оттуда что-то вроде коричневой ломкой лепешки и отделил от нее часть. Хостус зачерпнул из чугунного котелка, и Тагор вылил на раскрошенный чай первую воду, которую сцедил в чашу. Наконец помощник принес ему новый ковш, который он, как и первый, вылил на листья.

Внезапно страж издал мягкую трель, и все переменилось. Власть ритуалов придает людям немного чопорное достоинство до того момента, когда она перетекает в транс и, заставляя покидать свое тело, придает им силу расти над собой. В Нандзэне эльфы не утратили свою беспечность, но в их взгляде появилось осознание красоты и суетности мира, уверенность в том, что надвигается тьма, и желание почтить то, благодаря чему живые создания могут выстоять под небесами, несмотря на войну. Время шло, империи рушились, живущие погибали; в сердцевине этих невзгод скрывалась толика благородства; то был момент, требующий серьезности, но не торжественности, почтения без доли формальности, а еще веселья, сколь бы важен ни был наступающий час.

Серебристый отблеск на лице Тагора стал резче. Что-то подымалось в нем из глубины. Преображение было неуловимым, но Алехандро вспомнил Луиса Альвареса, прекрасного своим уродством недомерка, озаренного внутренним огнем, которого этот пламень делал страшнее убийцы, и видел, что Тагор из великолепного становится опасным. Откуда берут они такие силы? – спросил себя он. Оглядевшись вокруг и заново увидев обнаженность храма, чернильные письмена, серебряную пыль и окутанные туманом деревья в просвете окон, он ответил себе: из красоты.

– А следом за ней – внутренний огонь, – пробормотал Петрус по его левую руку. – Заметим, что того же можно добиться поэзией, а еще лучше – амароне.

Солон глянул на него, и он замолк, невольно тихонько посмеиваясь.

Тагор встал и налил чай в первую чашку, поставленную перед каждым гостем. Вернувшись на место, он поднял свою на уровень глаз, но, к удивлению Алехандро и Хесуса, перелил ее содержимое во вторую чашку. Они последовали его примеру, потом, как и остальные, поднесли пустую чашку к ноздрям.

Они думали, что почувствуют редкий аромат; в нос им ударил запах пыли и подвала. Он принес столько наслоений памяти и ощущений из детства, что Алехандро и Хесус снова пережили свои былые похождения, когда подвал распахивал двери в волшебную страну, страну мхов и тайников, где можно путешествовать без движения и надеяться без оглядки, страну подлесков и погребов, где вызревали мечты, благословенную страну того неисчерпаемого времени, которое завтра утечет как вода сквозь пальцы, – они вдыхали чай, надеясь, что это никогда не кончится, пока магия пустой чашки прокладывала путь сквозь годы. Теперь они видели себя в лесу, и они уже не были детьми. Ливень намочил ветви и землю, которые исходят каплями и испарениями под вернувшимся светом, от почвы поднимается запах влажных тропинок, пронизанный земным жаром под стать их юношескому пылу. Увы, пришлось идти вперед и взрослеть, мальчики стали мужчинами, и их вера в бесконечность претворилась в осознание смерти. И тем не менее, склонившись из окна форта во двор, где прошел дождь, генерал де Йепес и его команданте вдыхали терпкий аромат, возносящийся к ним и мягко касающийся их на своем пути от земли к небу. Мы вернулись обратно во времени, подумал Алехандро в тот момент, когда чашка лишилась всякого запаха, и вместе с ним ушло опьянение от восприятия мира через призму минувших лет.

– По нашему обычаю до того, как выпить чай, один из нас читает стихи, – сказал Солон.

Алехандро подумал о словах, произнесенных призраком Луиса, и давнее воспоминание всплыло у него в голове.

– В моих краях есть одна песня, которую поют только на похоронах, на том испанском, на каком никто больше не говорит, – сказал он. – Это древняя поэзия Эстремадуры, которую женщины когда-то даровали моим мертвецам.

Внезапно поняв старинный говор, он произнес вслух две последние строки:

Живым жатвы мертвым бури

Когда все станет пустотой и чудом

Эльфы надолго о чем-то зашептались.

– Это те самые слова, которые кто-то вывел здесь сегодня утром, – сказал Солон, указывая на полоску ткани на стене. – Обычно мы записываем стихи только после того, как произнесли их вслух, но сегодня невидимая рука написала их раньше.

– Ничего не понимаю, – сказал Хесус, у которого уже затекли ноги, и он спрашивал себя, выпьют ли они когда-нибудь.

Тагор улыбнулся, поставил пустую чашку и медленно выпил вторую, полную. У чая был тонкий вкус, не имеющий ничего общего с предыдущими запахами пыли и подвала. В нем ощущались приветливость дня и успокоение сумерек, ничего не менялось, ничего не превращалось, чай пился, вселенная отдыхала.

Прошло несколько секунд.

Алехандро мигнул.

Перед ними в центре комнаты появилась глиняная чаша.

Ее неровные края рождали свет столь плотный, что резало взгляд. Глина, из которой вылепил ее создатель, сохраняла природную грубость, но форма была невероятно изящной. Стенки прямые и высокие, не расширяющиеся кверху, но и не ровные, с волнистыми очертаниями и чуть сплюснутые там, где должны прикоснуться губы. Разбросанные серебряные вкрапления образовывали древнюю патину, хотя непонятным образом очевидно, что она вышла из рук скульптора лишь накануне. Спроси у Алехандро и Хесуса, что они видят, и они ответят: простую глиняную чашу, однако оба сознавали, что перед ними творение самого времени, и не только, но еще и средоточие простоты чувств, которое оно предписывает. Что же это за искусство, которое включает в себя несовершенство износа и в то же время призывает к самоотречению и чистоте? – сказал себе Алехандро. Красота оказывается в ловушке нарочитой эрозии, выявляющей суть нашего существования, и нам не остается ничего, кроме как жить смирением, землей и чаем.

– Я видела эту чашу во сне задолго до сегодняшнего дня, – сказала Мария. – Именно эту.

– Как гласит память храма, за чтением стихов следует появление чаши, – сказал Петрус. – Они все великолепны, но в этой есть нечто большее, от нее заходится сердце.

Тагор поочередно поднес чашу каждому из присутствующих. Когда пришел черед Алехандро сделать глоток, ему показалось, что он чувствует сладость губ Клары там, где она прикоснулась к чаше до него, и ощутил на языке мягкий и пресный вкус чая.

Страж вернулся на свое место.

Они ждали в молчании.

Жизнь текла. Жизнь ветвилась. Жизнь нарастала, пока не взбухла, как половодье. Что за отблески в лесу? Мир изменился, и они больше ничего не видели. Внутри их вздувалась река, перекатывая жемчужины. Или то были бледные цветы? Или звезды на поверхности черных вод?

Потом вода затопила неясные берега, и во вспышке грозы Алехандро и Хесус открыли для себя мир туманов.

В печалях

Текучая душа

Я сплю укутавшись в тучи

Живым жатвы мертвым бури

Когда все станет пустотой и чудом

Книга камней

Другое

Всякий истинный рассказ – это история мужчины или женщины, которые отказались от горестного запустения в самих себе, чтобы разделить стремления другого человека.

Такой переход невозможен без песни мертвецов, милосердия поэзии и знания четырех Книг.

Книга камней.

Книга битв.

Книга картин.

И четвертая Книга, которой на данном этапе повествования мы не можем дать имя из опасения, что оно окажется непонятым.

Это история нескольких людей, которые во времена войны познали умиротворение встречи.

Письмена

Мир туманов помнил многие языки. Между собой эльфы общались переливами ручьев и легкого ветра, а те, кто побывал в храме Нандзэна, могли говорить на всех земных языках. На протяжении долгого времени у них не было письменности, но, когда родилось такое желание, они выбрали одну, весьма особую.

Для этого было две причины.

Первая из них состояла в существовании страны людей, где писали именно так. Как и эльфийский мир, эта страна была окружена пустотой в виде бурных морей, затянутых мглою, и соответствовала гипотезе древнего поэта, гласящей, что мир живущих есть всего лишь остров, окруженный туманом или водами великой грезы.

Вторая причина оказалась существенней: эта письменность не просто была красива, она восхищала полетом стрекоз и грацией диких трав, благородством пепельного рисунка и великими вихрями стихий.

Вот почему мы и поддались соблазну поместить некоторые ее образцы на шелк в Нандзэне, поскольку красота, природа и греза являются пусть не заповедными нашими охотничьими угодьями, но хлебом насущным.

То, на что мы смотрим

Перед их внутренним взором расстилалась территория эльфов. Так же, как пустая чашка распахнула перед Алехандро и Хесусом двери в прошлое, чай изменил пространство их сознаний, и они разделили видение, которое им не принадлежало, но представило череду пейзажей в туманах, к которым вернулись краски.

– Кто-то сидит у меня в голове, – проговорил Хесус.

Небо было синим или золотистым, листва сверкала зеленью и рыжиной с оранжевыми и алыми вкраплениями, чаша обрела серую патину с отливом старой меди – и это возвращение цвета вселило в Алехандро и Хесуса не только радость, но и ностальгию по черному небу и белым деревьям.

– Тот, кто увидел остов красоты, никогда больше не сможет смотреть, как раньше, – сказал Сандро. – Я до сих пор пытаюсь понять, обостряет это зрение или обжигает его.

– Откуда к нам приходят эти видения? – спросил Хесус. – У меня такое чувство, будто я одновременно и здесь и там.

– Их дает чай, – ответил Хостус, – и Страж Храма, у которого есть власть видеть то, что далеко от нас, и разделять это видение с нами. Здесь мы все вместе, а там вместе с ним. В одно и то же время мы можем видеть и то, что перед нами, и то, что внутри нас.

– До сих пор Стражи Храма приходили к нам из двух высоких родов, вепрей и зайцев, которые наделены особым могуществом в созерцании и провидении, – сказал Солон. – Зато низшие роды белок и медведей отличаются большей живостью и склонностью к действию.

– Значит, белки и медведи сражаются лучше других? – спросил Хесус, глядя на Тагора, который закрыл глаза и, казалось, не слышал их.

– Вовсе нет, – сказал Петрус, – вепри и зайцы великие воины. Вот только с чувствами у них не очень, так что их боевой порыв идет от головы, а вот у белок он рождается из горячности сердца.

– Если только они не заняты тем, что пьют, – заметил Маркус.

– В компании медведей, – добавил Петрус.

И, обращаясь к Алехандро, сказал:

– Высшие эльфы – аристократия нашего мира, только у нас это означает не совсем то, что у вас. Большую часть своей жизни я был метельщиком, а уважают меня не меньше, чем Стража Храма.

– Метельщиком? – удивился Хесус.

– Метельщиком, подметающим мох, – сказал Петрус.

– А что тогда означает «быть аристократом»? – спросил Хесус.

– Он отвечает за других, – ответил Солон. – На его плечах лежит бремя всего сообщества. Однако история показывает, что у некоторых белок больше ума, чем у всех зайцев, вместе взятых, и что они могут нести ношу, которая раздавила бы не одного вепря.

– Отсюда можно увидеть любое место во вселенной? – спросил Алехандро.

– Любое, – ответил Солон. – И если вы не против увидеть то, что Тагор собирается вам показать, я расскажу вам историю туманов.

– А заодно мы, возможно, поймем, какая роль отведена нам, – сказал Хесус.

Все замолчали, рассматривая новый пейзаж, возникший в их сознании.

– Кацура[20], – сказал Глава Совета.

До этого момента деревья и туманы сменяли друг друга с изысканной монотонностью. Сейчас гости стража отчетливо видели то деревянные беседки, то силуэты высоких гор или же контуры странных садов. Потом видение спустилось сквозь туман и застыло над Кацурой. Это был большой город, окруженный вершинами, с невысокими жилищами на том, что должно было считаться склоном холма, – и однако, несмотря на все их усилия увязать то, что представало перед ними, с собственным жизненным опытом, они были вынуждены признать очевидное: Кацура, столица эльфов, главный город провинции Снегов, примыкала к небытию, приткнувшись к отрогу тумана, как другие к склону горы. Так далеко, как простирался взгляд, представало то же волшебство рельефов и жилищ, возлежащих на слоях пара. Мир покоился на воздушном газе, и, стоя прямо на пустоте, сиял город. Никогда еще человеческому глазу не доводилось наслаждаться столь великолепной панорамой, потому что деревянные конструкции, омываемые туманом, были, как и в Нандзэне, скромны и совершенны, они парили между небом и легким облачным маревом в святилище тайны и туч. Опять-таки, как в Нандзэне, галереи обвивали дома под серой черепицей, некоторые совсем крошечные, другие более просторные и похожие на храмы. Один из них в особенности привлекал взгляд. Перед зданием простирался большой прямоугольный двор, покрытый снегом и усаженный деревьями, на темных кронах которых в беспорядке лежали хлопья. На этих зимних ветвях, корявых и узловатых, как у старых яблонь, распустились нежные цветы, розовые или алые, со светлыми тычинками и круглыми лепестками с бело-красной бахромой. Налитые кровью венчики, черное дерево, мерцание снега – теплые и холодные времена года гармонично сливались на фоне строгой обнаженности ветвей, и глаз, предоставив сердцу заходиться в восторге, без устали впивал в себя вернувшийся в зиму цветок. Порыв ветра ворвался во двор, и лепестки смялись, почти исчезнув. А пока они снова расправлялись, выписывая изысканные арабески, ветер, превратив воздух в кисть, придал сцене сияние и пропорции, которые затмили все предыдущие.

– Что это за цветы, которые распускаются под снегом? – спросил Алехандро.

– Цветы сливового дерева, – ответила Клара. – Эта разновидность не дает плодов, только особое благоухание зимой.

– Здесь заседает Совет Туманов, – сказал Петрус, указывая на здание с прямоугольным двором. – А еще там же находится большая библиотека, где я был когда-то метельщиком. Там под снегом красивые мхи и песчаные дорожки, которые каждый день очищают от опавших листьев.

– А что делают метельщики зимой? – спросил Хесус.

– Они читают, – сказал Солон. – Но эту часть истории отложим на потом.

Алехандро сосредоточился на большой долине за городом. Вдалеке, скрытые полотнищем тумана, виднелось несколько серых крыш, прилепившихся к границе неба. Повсюду тот же снег, те же алые цветы на оголенных ветвях, те же отвесные склоны гор – и от вершины к вершине, от черепицы к черепице, от цветка к цветку слагалась та же цветовая гамма, что и в первом Нандзэне: драматическое сочетание чернил и крови между мраком и светом. Все пребывало в свободном парении, туманы свивались, и мир сверкал и переливался то одной, то другой гранью.

– Иногда туманы решают покрыть весь свет, за исключением единственной голой ветки, – сказал Петрус. – Иногда они сжимаются, и мы видим вещи с максимальной отчетливостью. Но мы никогда не можем объять все в целом.

– Все покоится на пустоте, – сказал Хесус.

– Но иногда в тумане висят островки земли, – сказал Солон.

Хостус второй раз поднес чашу каждому из гостей. Алехандро удивился новому вкусу чая, мощному и насыщенному, с призвуком незнакомой специи в аромате белого цветка.

– Наш чай раскрывается и набирает вкус, как вино, – сказал Петрус. – Есть марочные сорта и подвалы для вызревания. Напитку, который вы пьете сейчас, больше двух веков. С каждым глотком вы продвигаетесь во времени, погружаетесь в тайны камня и жизни земли.

Алехандро взглянул на кусок светлой ткани, где раньше был написан стих, и ему показалось, что письмена изменились. Некоторые буквы были похожи на фигуры, другие на деревья или же на цветы, он начал привыкать к их странным формам и различать в них обрывки смыслов, но эти интуитивные озарения были мимолетны и исчезали в тот момент, когда ему казалось, что он их уловил.

Это случилось неуловимо, как мнется ткань или мелькает лучик света. Было ли это вокруг них? Или в них самих? Мгновением раньше они были одни, а теперь их стало множество. Приходя на кладбище, юный Алехандро слышал голоса мертвецов, как эхо, исходящее, казалось, из глубин земли, но на этот раз сущности появлялись из тумана так, что описать это было бы трудно, потому что человеческие существа чужды сообществу духов и неосязаемым связям тех, кто, лишившись обладания собственным телом, познал взамен, что такое слияние сознаний. На этих землях туманы вбирали в себя все жизни и существования, которые, не осознавая себя поодиночке и не разговаривая между собой, обладали единым чувством, рожденным во взаимопроникновении, в осмосе.

– Значит, туманы живые, – со вздохом произнес Хесус.

– Скажем так: они дыхание, которое соединяет живущих, – сказал Петрус.

– Именно регулируя из Храма согласованность туманов, мы обеспечиваем незыблемость нашего мира, – добавил Солон.

– Я думал, что природные явления регулируются сами по себе, – сказал Хесус.

– Наше существование основано на существовании обитаемой пустоты, осмотической среды, которую мы должны изменять, чтобы она соответствовала потребностям нашего сообщества. Туманы – это течение вечности, и какой бы медленной ни казалась наша эволюция человеческим существам, мы живем во времени. И мы трансформируем туманы благодаря особым свойствам нашего чая: он способен изменять время, а без этого туманы нас не замечают. Мы пьем чай, и туманы слушают нас, и тогда мы вместе.

– А как туманы вас слушают? – спросил Алехандро.

– Страж принимает их и передает послание сообществу, – ответил Солон. – Чай дает ему эту способность приятия и, в силу обратной связи, доносит до туманов потребности эльфов.

– Он принимает туманы? – спросил Алехандро. – Я так понял, что вы их изменяете.

– Принять в себя – это уже изменить, – сказал Солон, – можно даже сказать, это высший возможный уровень изменения реальности. Однако не многие из нас способны подняться до того уровня, какой требуется для общения с туманами, и вовсе не случайно, что самый мощный страж из всех, когда-либо существовавших среди эльфов, явился к нам сейчас, во времена тотальной войны. Без эмпатии Тагора мы бы давно уже угасли.

– Без эмпатии, связывающей его с туманами? – спросил Алехандро.

– Без эмпатии, связывающей его со всей совокупностью, частью которой мы являемся, – ответил Солон. – Все взаимосвязано и взаимозависимо.

– Но не все превращается в свою противоположность, – сказал Алехандро. – Живые существа не становятся скалами.

– Нет, – подтвердил Солон. – Но они могут услышать скорбь камней.

Увидев, что Алехандро замолк в растерянности, он добавил:

– Кто не слышит скорбей мира, не сможет познать себя в своей собственной скорби.

– В таком случае я спрашиваю себя, какого же вы мнения о людях, – сказал Алехандро.

– Большинство из вас не слышат ни камней, ни деревьев, ни животных, наших братьев, хотя они живут в нас, эльфах, как мы живем в них, – сказал Солон. – Вы смотрите на природу как на окружение, которое делите с другими существами, а для наших она принцип существования и их самих, и всего, что было и будет.

Под воздействием второго глотка чая присутствие эльфов стало намного ощутимее. В Алехандро и Хесусе рождалась тысяча ощущений, создавая какофонию образов, – они чувствовали, что совершают головокружительный прыжок в долину деревьев, и знали, что прежде, чем оказаться на новой ветке, перескакивают с вершины на вершину. Потом начался бешеный бег по доисторическому лесу, куда едва пробивались лучи солнца. Они долго мчались по земле, пропитанной запахом мертвых листьев, и несло их радостное чувство, что древесный сок, струящийся под корой, – тот же, что течет в их крови. Внезапно все осветилось, и они оказались над полем кустов с чуть сжатыми листьями, их параллельные волны покрывали гигантские пространства. От волнующихся зеленых дюн, где рукотворные борозды повторялись в бороздах тумана, исходил священный дух, который был знаком Алехандро по кладбищу и по полю боя. Пока они довольно долго летели над плантациями, присутствие эльфийского сообщества стало ощущаться еще сильнее. Они никогда не бывают одни, сказал себе Алехандро – он как бы чувствовал каждое из этих посторонних сознаний, хотя ни одно из них не встречал, а еще он ощутил, как в грудь вонзился кол, и странный, и знакомый.

– Чайные поля Инари[21], – сказала Клара.

Он взглянул на нее, и от кола в груди начало кровоточить сердце.

– Так действует на одиночек присутствие тех, кто не страдает от одиночества, – продолжила она. – Чайные поля несут в себе присутствие сообщества.

– Значит, чай – это что-то вроде телепатического эликсира? – спросил Хесус.

– Существуют две формы употребления чая, – сказал Петрус. – Обычное употребление каждым эльфом, которое соединяет нас друг с другом и поддерживает эту связь живой. И исключительное употребление, имеющее место в Храме. Чай тот же самый, но Нандзэн придает ему иные силы.

Видение Тагора переменилось, и они различили лагуну, в которой туманы обозначали фарватер. По нему медленно дрейфовали приводимые в движение невидимой силой баржи без парусов. Они продвигались между двумя стенами мглы, которая вздымалась, как высокая цепь облаков, и, казалось, следовали воле туманов.

– Сообщение между большими островами тоже в их власти, – сказал Петрус. – Когда фарватер открывается, туман становится жидким и по нему можно плыть, как по реке. Во времена мира туманные шлюзы открываются в определенные часы, но Страж Храма может менять их по своему усмотрению. Одна из величайших битв этой войны была за пути сообщения. Мы постоянно меняли конфигурацию проходов, чтобы преградить дорогу врагу.

– Я не вижу ни гребцов, ни парусов, – сказал Хесус.

– В нашем мире все приводится в движение волей и видением, – ответил Петрус. – С помощью чая страж и его помощники делают видимым направление и передают его перевозчикам.

Картина опять изменилась, и медленный караван судов испарился, уступив место странному саду. Можно ли так назвать то, в чем нет ни цветов, ни деревьев, ни земли? Ни следа веселой живости зелени – этот участок состоял только из камней и песка. Близ берега, расчерченного параллельными линиями, как одинокие вершины, в море возвышалось несколько скал различных форм и размеров. Вдоль песчаного горизонта тянулись другие утесы, образуя миниатюрную цепь пиков, вылепленных силами земли и временем. Все было неподвижно, но слышался шум прибоя, все было безжизненно, но чувствовалось, что пейзаж живет. Не могу себе представить более мирного места, подумал Алехандро и испытал облегчение, отчасти снявшее боль от мучавшего его кола в груди. Он повернулся к Хесусу и с изумлением увидел, что по лицу его команданте катится слеза.

– Камни жидкие, – сказал ему Хесус с почти молитвенным благоговением.

– Как это? – удивился Алехандро, ничего не поняв.

Он вгляделся в камни и вдруг тоже увидел. Несколько языков тумана плыли над садом, и там, где они прошли, скала становилась жидкой: она сохраняла свою форму, но на смену твердости гранита приходила ртутная подвижность лавы. А вокруг, прежде чем снова обрести жесткость минерала, песок превращался в озеро, по которому пробегали смоляные вспышки, – и таким образом песок и камни не просто изображали воду и горы, но воплощали единство состояний материи, и, наблюдая это зрелище, Хесус Рокамора увидел всю свою жизнь новыми глазами.

– Мы – мир непрестанных метаморфоз, – сказал Солон. – Мы сами превращаемся в животных земли и неба, но в прошлом, помимо трех наших сущностей, мы были всеми видами сразу.

– Пар становится твердым, скала – жидкостью, а еще вы увидите, как растительность обратится в огонь, – сказал Петрус. – И это возможно только потому, что мы живем в лоне туманов.

– Как называется этот сад? – спросил Хесус.

– Небесный сад, – ответил Петрус.

– Небесный, – пробормотал Хесус.

Вторая слеза скатилась по его щеке.

– Значит, на небе все обращается в свою противоположность, – заключил он.

– Противоположности остаются прежними, но лишь в своем конечном воплощении, потому что в основе лежит одна и та же материя во всей ее многогранности, – заключил Солон.

Сад камней исчез, а на горизонте возникло нечто неясное – то ли лежащий уступами город, то ли высокое нагромождение облаков – кто знает, на что мы смотрим, подумал Алехандро. Но они приблизились, и это оказался действительно город с деревянными домами и холмистыми полями вокруг, где тоже выращивали чай, хотя его волны не были такими мягкими, как в Инари, а листья отливали холодным серым цветом.

– Рёан[22], город врага, а вокруг – их поля серого чая, – сказал Петрус.

По протяженности он не уступал Кацуре, с такими же галереями вокруг домов, такими же крышами из серой черепицы, такими же деревьями с алыми цветами. Та же красота в снегу, та же встреча времен года в приветливом обрамлении черных ветвей, и все же зрелище было ужасным.

– Нет туманов, – выдохнул Хесус.

– Больше нет туманов, – поправил его Солон. – А когда-то они были самыми прекрасными в мире, и я не знаю никого из наших, кто не отдал бы жизнь за их величие. Но Рёан перешел в руки врага, и сегодня вы видите печальный результат. Все застывает и переполняется, здесь мы задыхаемся, теряем нашу связь, и наше сообщество распадается.

Они некоторое время смотрели на падший город, пытаясь вообразить его былое великолепие, а Алехандро чувствовал, что в его жизни снова наступает перелом. Дисциплина, которой он себя подчинил, чтобы стать на поле битвы глашатаем воли мертвецов, его застарелое одиночество, неподвластное даже дружбе, его кастильо, скованный убийствами и поэзией, война и ее мерзкий шлейф – все наконец уносилось течением неизвестной реки, смывающей внутри его кучу обломков. Если чернильно-белоснежная строгость Нандзэна была ему близка, а смиренность глиняной чаши привела в восторг, то именно потому, что они обнажили и сделали видимым сам остов его жизни; но неосязаемое присутствие племени эльфов вокруг него творило магию, благодаря которой обитаемые туманы принесли ему в дар путь другого человека, – погрузившись в глубь себя и приняв собственную обнаженность, он получил в обмен сладострастие встречи. Послужило ли влияние эльфов бальзамом, который вылечил его печальное сердце, или любовь к Кларе открыла его для приятия? Я задаю вопрос, но ответ не важен, потому что великие силы внутри нас – это те химеры, которые нас возвышают или убивают, а жить означает выстоять и открыть для себя истинную историю. Соседство эльфов стало для Алехандро тем лекарством, которое пересилило его вчерашние страдания, а улыбка Клары довершила его превращение в совершенно иного человека. Кол, вонзившийся в сердце, исчез, и его унесли воды реки.

Хесус тоже смотрел на город врага. Силой туманов его вера обрела новое измерение. Если они рождали дыхание, позволявшее камням обращаться в подобие воды, значит они несли весть об искуплении. Жидкие скалы могли превратить бесчестие в честь, предательство в дар и проклятие в нечто спасительное, но для этой алхимии нужна нагота пустоты. Вместе с тем мы знаем, что команданте Рокамора хоть и не слыл мастером слова, все же оставался той душой, которая могла выбрать своей путеводной нитью три стихотворные строки, и мы ничуть не удивлены, что он оказался столь восприимчив к чарам текучих камней. И поскольку я питаю к этим людям несомненную привязанность, должна заметить, что движимые новой надеждой на то, что страдание может претвориться во внутренний огонь, молодой генерал де Йепес и молодой команданте Рокамора сделали в этот момент первый шаг по той дороге, на которую редко ступают люди. Ее пролагает дыхание пустоты, уносящее все кучи ненужного хлама, которым мы перегружены, – и однако, нужно не только чувствовать эту дорогу в себе, но и находить ее вокруг, в той неприметности, где рождается истинная красота – красота единственной ветки в поглощенном мглой мире или глиняной чаши, более нагой, чем деревья зимой.

– Что гласит новый стих? – спросил Алехандро у Клары.

– Я не умею читать на их языке, – ответила она, глядя на светлую ткань.

– Последний альянс, – сказал Петрус, поворачиваясь к стене, на которой слабо светились чернильные письмена.

После секундного колебания он добавил:

– Разъединение как болезнь, союз – наш способ существования и единственный шанс. Вот почему в этой войне мы сделали ставку на новые альянсы.

Он вопросительно глянул на Солона.

– Мы поговорим о пророчестве позже, – произнес Глава Совета.

Петрус замолчал, и Алехандро сказал:

– Значит, вы обречены пить чай до последнего вздоха.

Эльф тяжело вздохнул:

– В этом и заключается главный вопрос нынешней войны. Посмотрите на окраску чайных полей Рёана. Пепельно-серый цвет вызван благородной плесенью, которая чисто природным образом разъедает листья. Достаточно температуре подняться хотя бы на градус, чтобы на чайных кустах развился грибок. У вас нечто подобное происходит с вином, так, верно, и получаются самые удачные годы? Вот только здесь последствия самые пагубные, и очень жаль, что мы не поняли этого раньше. Но наша слепота, как и все остальное, объясняется свойствами серого чая.

– Пагубные? – удивился Алехандро. – До сих пор мы видели только, что он отрезвляет пьяниц и открывает людям дверь в этот мир.

– Это всего лишь несколько приятных побочных эффектов, – сказал Солон. – Именно благодаря серому чаю враг сумел выстроить свой мост и свой Храм и надолго сохранить их невидимость.

Видение Тагора ушло в вышину, и по другую сторону города они различили мост и Храм Рёана. Построенные из того же материала, что и Нандзэн, они отличались только одним: дерево покрылось позолотой. У арки был тот же изгиб и та же грациозность, что и у красного моста, у Храма – те же хаотически разбросанные проемы и древние галереи, но вот туманов не было, как и в самом Рёане, и все в целом, несмотря на золотое великолепие, вызывало гнетущее чувство резкого диссонанса.

– Переход осуществляется благодаря силам серого чая, – сказал Петрус. – Посредством чая Элий ведет войну и ускоряет истощение туманов, которые, по его утверждению, он спасает. Заметьте, что сила врага заключена в субстанции куда более легкой в производстве, чем любое оружие в мире.

Воцарилось молчание.

– Вот почему мы приняли радикальное решение, – произнес Солон.

Образы исчезли. Тагор открыл глаза, и Алехандро почувствовал, что его сердце сжалось. Он так и не понял, почему в памяти всплыли слова, давным-давно сказанные ему Хесусом в вечер после сражения, когда они беседовали на маленьком тенистом плато. Лучшим стратегом, сказал тогда будущий команданте, станет тот, кто посмотрит смерти в глаза и прочтет в них, что именно он должен не бояться потерять.

Тагор медленно кивнул.

– Мы уничтожим чайные поля, – сказал он. – Все, до самого последнего, на заре наступающего дня.

Кто знает, на что мы смотрим

Книга картин

Чай

Как выяснилось, эльфы любят поэзию, но не придумывают историй. Тех, кто живет в согласии с миром, мало заботят игры воображения, тем более что чай играет ту же роль, что вино и человеческие измышления, – он укореняет сообщество в родной земле и в умах его членов.

Можно ли представить себе жизнь, в которой нет ни сказок, ни романов, ни легенд? Там приходится непрестанно тащить груз самого себя, там ничто не отделяет явь ото сна, там голая правда выступает без прикрас, зато как же прекрасна жизнь в глубинном величии вещей.

И однако, когда эльфы заметили, что их мир клонится к закату, это толкнуло их на поиск новых решений. Очевидно, что именно тогда и возникло искушение Рёана, в то время как другие пришли к мысли, что альянс чая и вина может дать шанс спасти их от катастрофы.

Пустота

Говорят, что все родилось из пустоты в тот день, когда кисть провела в ней черту, отделяющую землю от неба.

Поэзия есть истинное равновесие земли, пустоты и неба, убийство рождается, когда об этом забывают.

Путешествовать следует налегке, сказал один старый поэт[23]. Сколько же лишней ноши громоздят на себя человеческие существа! И какое благо принесли бы им туманы Нандзэна!

Генезис

1800–1938

Преамбула

Странная вещь логика повествования. Накануне великой битвы этого времени, на шестой год самой смертоносной войны, какую только пришлось вынести и людям, и эльфам, в поворотный момент эпох, какой только дважды случался в истории человеческих существ Запада, мне придется свернуть на проселочную тропу, чтобы продолжить рассказ. Как земля кажется просторнее всего, едва схлынули волны, так и историям, и вымыслам нужны морские приливы и отливы – и наступает момент, когда воды, поворачивая вспять, обнажают простую ракушку, и она единственная, чье нутро вобрало всю совокупность космоса. Наши глаза, наши уши, наши чувства и, наконец, знание – исток света в ночи, к которому мы и должны обращаться.

По прошествии почти полутора веков, вот она, наша одинокая ракушка в час, когда уходят великие воды царств.

К живущим

1800

Мало кому из эльфов досталась столь непримечательная внешность, как Петрусу, и столь ослепительная судьба. В сущности, поначалу казалось, что его участь – оставаться в той же тени, что родные чащобы и добропорядочная семья белок, в лоне которой он появился на свет. К востоку от Кацуры расстилался Сумеречный Бор – район гор и лесов, где уступами располагались костистые ели, чьи ветви, вознесенные ввысь узловатыми стволами, слагались в зонты такого изящества, что слезы наворачивались на глаза. Природа породила их в огромном количестве, а потом расставила одну над другой на скалах, выбрав место так, что оно казалось оправой для драгоценности. Затем она окунула их в туманы и превратила в возникающий из небытия пейзаж горных пиков, на которых царили ели, похожие на письмена. Эльфийское сообщество очень ценило Сумеречный Бор, и многие отправлялись полюбоваться им и окунуться в величие горной мглы, наслаждаясь восходами и заходами солнца, воспевающего каждую ветвь и каждый изгиб кроны. Эльфы говорили, что от вершины к вершине разворачивается целый спектакль, и Петрус вырос среди этих рассветов, закатов и сумерек, наполненных шорохами и поэзией. Очертания горных хребтов силовыми линиями пронзали пространство, где на золоте неба вырисовывались изгибы елей.

Есть множество гор, способных породить подобное очарование, но равных этим нет в мире. Фортуна замыслила их высокими и узкими, и всюду, куда бы ни упал взгляд, простирался океан облаков, пронзенных вытянутыми скалистыми громадами. В какие-то моменты деревья, вплавленные в единственный выступающий пик среди огромной пенистой пустоты, обретали изящество кружев. В другие моменты проступал весь хребет целиком, возвышаясь над волнами и являя глазу цепь пиков. Но больше всего пленяла взор даже не бесконечная пульсация вершин, а то, что они нависали над невесомой молочной дымкой, которая сама слагалась в склоны, прежде чем запечатлеть на них легкий поцелуй ели. В этом зрелище, казалось, крылась тайна мироздания, и, погрузившись в него, ты встречал лишь самого себя; ты был грозовой горой, поднявшей мир на дыбы, чтобы удобнее уложить его в ладони собственного сознания; именно ради этой встречи и стекались в Сумеречный Бор эльфы из всех провинций, проделав долгий путь, чтобы в одно прекрасное утро оказаться у подножия тайны. Потом они не раз будут в мыслях возвращаться к несокрушимой скале, то гладкой и ласковой, то острее лезвия, и вновь увидят пейзаж Сумеречного Бора, бархат туманов и красоту горных массивов, как если бы речь шла о ландшафте их внутреннего мира.

По естественной логике провинция была населена в основном белками, медведями и орлами, которых не пугали ни кручи, ни головокружительные высоты. Казалось, деревни перенеслись сюда по воздуху, прежде чем пристроились на предназначенных им горных плато; затем укутались, потом раскрылись, и так до бесконечности. К тому же то, что верно для мира эльфов в целом, было стократно верно для здешних мест благодаря тому, что эти колоссальные, устремленные к небу стрелы оставляли туманам не менее колоссальные долины, на гигантском протяжении которых было не разглядеть и руки эльфа. С пика Хиэй[24] на горизонте были различимы лишь три иглы, плывущие в белой магме, но внезапно еще десяток прорастал сквозь мглистую поверхность тумана, и те, кому довелось это увидеть, чувствовали, что родились во второй раз. Горы, возникшие из ниоткуда, повисали над несуществующей материей; в мощи пустоты возникал дуэт духа и скал на вершине существования и снова погружался в изначальное небытие; и эти игры в прятки, где смерть и воскрешение непрестанно следовали друг за другом, придавали горе осознанность, которой ей прежде недоставало.

Такова была страна, где Петрус – которого тогда еще не звали Петрусом – родился и вырос. Он сохранил искреннюю любовь к горным долинам и поэзии зари. Окутанные теплом близких и благоволением великих туманов, первые десятилетия его жизни были вдоволь наполнены очарованием и заботой. Вдали от шума и буйства остального мироздания эльфы-белки создали мирный дом. Они не писали стихов, но охотно внимали поэзии других и, несмотря на страсть к стремительным полетам, могли долго оставаться неподвижными. Обычно придерживаясь умеренности, гостей они умели принять широко и хлебосольно и, хотя жили вдали от Кацуры, всегда далеко не последними отвечали на призыв Совета. В конечном счете похоже было, что особенности их земли наложили отпечаток на них самих: такие же скрытные, как их леса, и благородные, как их горы, они мирно носились между кронами деревьев и скалами, не зная ни метафизических дилемм, ни стремления к иным горизонтам.

Несмотря на этот идиллический пейзаж, в юности Петруса случались и довольно бурные события. Он явно выделялся среди многочисленной родни, потому что все эльфы обычно устроены одинаково: их человеческий облик красив и величествен, их конь благороден и породист, а третье животное обладает идеальным сложением, в то время как наш герой, следует признать, был весьма далек от стандартов своего вида. Ростом ниже своих братьев, он был и куда плотнее их, так что еще в нежном возрасте обзавелся животиком, чего никогда не бывало у местных уроженцев, а с годами округлялся все больше, вплоть до того, что тонкие черты, присущие эльфам, в его случае расплылись в круглощекую физиономию. Правда, на этой физиономии светились самые замечательные в Сумеречном Бору глаза, и его мать в конце концов убедила себя, что главное в Петрусе – пара серебристых зрачков. В действительности дело было не столько в глазах, сколько в прекраснейшем взоре, и контраст между пухлой рожицей и задумчивым сиянием взгляда зарождал во всех, кто его окружал, глубокую преданность, так что единственный эльф туманов, у которого была заурядная внешность, обладал особым даром вызывать симпатию себе подобных. Но за ним следовали как потому, что любили его, так и потому, что стремились защитить во время его рискованных вылазок, которые ему не следовало предпринимать в одиночку без риска сложить голову. Никогда еще туманы не видывали столь неловкого эльфа: он чуть не лишился хвоста, застрявшего между двумя камнями, что на памяти Сумеречного Бора не случалось ни разу, и ему стоило муки мученической оставаться в обличии белки до полного выздоровления своего придатка (и грызть при этом орехи, которые он – еще одна странность его натуры – не слишком любил, но эта добавочная неприятность хотя бы отвлекала от боли, терзающей бедный сплющенный хвост). Следует добавить: едва рассеялся страх, что он серьезно поранился, его освободители, с трудом сдерживая смех, поторопились раздвинуть камни. Тремя днями раньше все тот же Петрус едва не разбился, совершая беличий прыжок ровно в тот момент, когда решил трансформироваться в коня, и своим спасением был обязан только густому ковру свежих иголок, на который не слишком изящно приземлился. И – вишенка на торте – ему случалось без всякой видимой причины спотыкаться о собственный хвост. Запутаться в хвосте! Для эльфа это столь же немыслимо, как превратиться в котелок. Короче, хотя объяснений этому феномену не нашли, вывод был очевиден: Петрус вечно будет попадать в опасные передряги, но его счастливая звезда всякий раз его спасет.

Разумеется, и внешность, и неловкость были только видимой частью айсберга. А вот за этим скрывался особый склад ума, который оставался равнодушным к делам родных гор – таким как постоянное возрождение, слияние чудес и прочее. В утро своего первого столетия, хмуро глядя на сияние вершин и нефритовые переливы елей, он сказал себе, что больше не может выносить жизни в этой великолепной скуке. С ним рядом были два его всегдашних приятеля, чудесная белка и большой бурый медведь, исполненные той грациозной и мощной живости, которых всегда недоставало Петрусу, – и, повернувшись к друзьям, в молчаливом восторге созерцающим пейзаж, он заявил:

– Больше не могу, я должен уехать.

– И куда ты поедешь? – спросил медведь, отрывая взгляд от роскоши открывшейся панорамы.

– В Кацуру, – сказал Петрус.

– Ты угробишься на десятой минуте путешествия, – заметил тот, кто был белкой, – а если твое невезение останется при тебе, то еще и ошибешься фарватером.

– Не важно, куда я направлюсь, – заупрямился Петрус. – Я не хочу закончить свои дни, как старая ель, так и не повидав ничего в мире.

– Но весь мир в тебе, – сказал медведь, – в каждой ели, в каждом пике и каждой скале, которые ты видишь.

Петрус вздохнул.

– Мне скучно, – сказал он, – мне до смерти скучно. Еще один стих о сумерках, и я по своей воле брошусь конем в пустоту.

Вдали послышался певучий голос, гибкий, как бамбук, и хрустальный, как река; слова, которые он произносил, на человеческом языке означали приблизительно следующее:

Сумеречный Бор в обрамлении туманов

Ель мой друг

Шепчет в сумерках

– Ладно, – сказал медведь, кладя лапу на плечо Петруса, который обхватил голову руками и скорбно раскачивал ею во все стороны, – не терзай себя так. У каждой проблемы есть решение.

Решение оказалось именно тем, которое Петрус озвучил. Нужно уехать. В нем рокотал зов, и столетний рубеж сделал этот зов необоримым, так что назавтра он покидал Сумеречный Бор вместе с двумя приятелями, втайне от матери, которая привязала бы его к дереву, и без малейшего представления, что он будет делать в Кацуре.

– Мы проводим тебя до столицы, – сказали друзья, – а потом вернемся сюда. Было бы неприлично отпустить тебя в большой мир без достойного сопровождения.

Если и случалось когда-нибудь эпическое путешествие, то именно это. Можно не сомневаться, что без своих ангелов-хранителей – в которых нетрудно узнать будущих Паулуса и Маркуса – Петрус сто раз заблудился бы и погиб. Ведь к его рассеянности и неловкости добавилась завороженность путешествием. Никогда еще он так не дышал, никогда еще Сумеречный Бор не был ему так дорог, как с момента, когда он его покинул, и никогда еще полученное от него послание не было столь ясным. Разлука подействовала как озарение, она словно сдернула пелену со зрелища, которое он попусту разглядывал всю свою жизнь, придав ему смысл магией ностальгии. Он снова с замиранием сердца столь же сладким, сколь и мучительным, смотрел на гору Хиэй и ее устремленную к небу иглу и удивлялся, что понадобилось уехать, чтобы с такой полнотой ощутить себя воплощенным в каждую скалу и в каждую иголку ее елей, где едва слышно шелестит таинство жизни. По прошествии четырех дней после того, как они покинули земли Сумеречного Бора, он испытал такое острое и болезненное сожаление, что остановился посреди дороги, потрясенный тем экстазом, который вызвала эта боль. Они только что проникли в район Южных Ступеней, небольшой холодной долины, где туманы, как чайки, скользили над берегами. Это был последний перегон перед фарватерами, потому что они приближались к границам земли и вскоре должны были обратиться к услугам перевозчиков. Они давно уже обогнули пучины туманов, на которых покоились горы, но через малое время дорога заканчивалась, и все трое возбужденно ждали своего первого прохода через шлюз. Они никогда еще не покидали родного очага, и Паулусу с Маркусом пришлось признать, что эта вылазка им нравится. Однако Петрус застыл посреди тропинки, удрученный и сияющий, настолько далекий от всего окружающего, что смог бы без опаски пройтись по языку дракона.

Этот канал был самым маленьким из всех, что существовали в туманах, потому что население Южных Ступеней и Сумеречного Бора было самым немногочисленным в этом мире. И все же, когда перед ними возникло устье, зрелище оказалось поразительным. Черная земля лениво расстилалась между полотнищами мглы, образующими подножие горы туманов, уходящей невероятно высоко; не оставалось ни ориентиров, ни представления о размерах, только интуитивное ощущение бесконечности, которое не позволяло оценить масштабы.

– Кто знает, на что мы смотрим, – пробормотал Петрус, вынырнув из глубин своих размышлений, чтобы задуматься о канале, и более не понимая, где реальность, а где безумие.

На самом краю эстуария они обнаружили других желающих переправиться, которые коротали время, попивая чай в доме ожидания. Путешественников обслуживал маленький эльф-выдра, которому не было и двадцати лет. Петрусу совсем не хотелось пить, он рухнул на стул, да так и остался сидеть, не прикоснувшись к своей чашке – что было весьма неразумно, поскольку чай, который подают в эстуарии Южных Ступеней, готовится особым образом с целью облегчить плавание.

На данный момент все было спокойно. Слышались крики птиц, путешественники любовались стремительными туманами, черными землями и дорогами паломничества. Все мирно беседовали, сидя за столом, стоящим под прямым углом к бесконечности. Осмотическая жизнь эльфов, их сопряженность с космологическим измерением мира превратили их в существ, не знающих, что такое торжественность. Люди ею пользуются только потому, что, будучи невеликими в обыденной жизни, при определенных обстоятельствах они должны приподняться над собой, чтобы достичь необычного состояния души. Но для эльфов величие – обычное состояние, потому что они бережно хранят в своих сердцах чувство сопричастности целому и им нет надобности ни возвышаться, ни расслабляться. А потому в ожидании часа открытия канала каждый невозмутимо потягивал свой чай у подножия чего-то безмерного. Проемы в доме ожидания служили рамами для панорамы большей части лагуны и неба, чередуя виды, как коллекцию чудесных картин, – но в эти послеполуденные часы уходящей осени стояла теплая погода, и все решили насладиться союзом земли и неба, оставшись снаружи, на внешней галерее.

Фарватер Ступеней открывался дважды в день, при первых проблесках утренней зари и в пять часов пополудни, и вел в главный город провинции Пеплов, расположенный часах в четырех неспешного плавания, – Ханасе[25]. Там придется пройти еще через один шлюз, чтобы добраться до Кацуры. Ближе к пяти часам путешественники увидели, как появился отец маленькой выдры. Он и был перевозчиком. Его конь, на шкуре которого переливались морские отблески, превращался в выдру внушительных размеров. А его человеческие черты, казалось, изменили свою природу и, сохраняя форму, обрели текучесть, освещенные тем неясным светом, какой бывает под поверхностью воды. Было ли это следствием жизни в пустынных Южных Ступенях, где земля стала песком, а небо обратилось в море? На его лице лежала печать полного погружения, той изначальной волны, благодаря которой мы не предмет, а поток, – кто знает, на что мы смотрим, снова подумал Петрус, страдая из-за своей неспособности раствориться в струях тумана, оставившего его, несчастного и обманутого в своих надеждах, на берегу реки, где резвились ему подобные.

– Ну дела… – пробормотал он.

Фарватер открывался. Следует помнить, что все команды поступали из Нандзэна, а в Нандзэн – из Храма, а в Храме рождались из слияния стража и туманов. В те времена стражем был эльф-вепрь, разменявший свое четвертое столетие на этой службе и до мельчайших тонкостей знавший все течения своего мира. А потому все произошло в один несравненно гармоничный миг: фарватер открылся, туманы, до того поднимавшиеся к небу, свились в клубок, потом расстелились жидким ковром, на котором возникли баржи, пришвартованные к деревянным понтонам; наконец все замерло, и путешественники, следуя туманам, цепочкой двинулись за перевозчиком. Петрус, целиком погруженный в метафизические раздумья и угрюмую печаль по поводу собственного исключения из великого братства эльфов, не обращал особого внимания на то, куда он идет. Скажем больше: чтобы понять, как именно нужно грузиться на борт, ему следовало выпить чай в доме ожидания. Не отпив ни глотка и, соответственно, не получив указаний, как другие, он все сделал наоборот: вместо того чтобы встать на середине понтона с опущенными глазами и по прямой приблизиться к барже, он свернул слегка влево и, по-прежнему пребывая в хандре, бросил на туманы хмурый взгляд.

Мгновенное головокружение смело его с понтона. Раздалось жуткое плюх, заставившее всех обернуться, а перевозчика недоверчиво икнуть, но прежде чем Паулус и Маркус успели вымолвить хоть слово, он приказал им не двигаться, а сам бросил в туманы зов о помощи.

– Не бойтесь, – сказал он.

На миг повисла тишина. Путешественники, опасаясь головокружения, не отводили глаз от той точки, где исчез несчастный. Прошло еще несколько долгих мгновений, на поверхности фарватера возникло волнение, и над туманами медленно вознесся Петрус, спеленутый сетью, которую держали в своих клювах четыре серебристых дельфина. Контраст между растерянным видом белки, чей хвост, застрявший в ячейках сети, не позволял ей трансформироваться, и улыбчивой грацией огромных дельфинов был настолько разителен, что Паулус и Маркус, несмотря на все старания, не смогли сдержать веселья. Мордочка утопленника попала в петлю, и с нее, ушибленной и сплюснутой, жалостно стекала вода. Его шерстка намокла, и он походил на облезлого бедолагу, которого повесили сушиться у огня. Дельфины ослабили сеть, чтобы помочь ему выбраться на жесткий деревянный настил, и он, измученный и умирающий от стыда, рухнул на него, пыхтя, как паровой движок.

– За пять столетий работы никогда такого не видел, – прокомментировал перевозчик, чья ипостась выдры сохранила то же изумленное выражение, какое было на лице человека, которым он был в момент падения.

– Но у вас же есть сети, – заметил Маркус.

– Это для багажа, – ответил тот, – на случай толчка или ветра. Но чтобы эльф!

Петрус продолжал отплевываться, пуская вверх фонтанчики, как кашалот.

– Спасибо, друзья мои, – сказал он дельфинам, хрипло дыша.

Один из них приблизился к нему и, подняв серебристую голову, издал высокий переливчатый звук, а затем вернулся туда, откуда появился.

– Дельфины туманов, – пробормотал Паулус. – Я слышал о них, но увидеть самому – это дело другое.

– Их целый народ в туманах, – сказал перевозчик, – и среди них мои лучшие друзья. – Потом обратился к Петрусу: – Может, у вас тоже дар заводить странные дружбы.

Петрус хотел было ему ответить, но его лапка застряла между двумя досками понтона, и он старался высвободить ее как можно незаметнее, что вылилось в лихорадочные подскоки, еще больше развеселившие Паулуса и Маркуса. Наконец ему это удалось, и, резко оторвавшись от настила, он заодно выломал из него древнюю тысячелетнюю рейку.

Перевозчик глянул на него в полной оторопи.

– Ладно, – сказал он, помолчав, – пора двигаться.

Маркус и Паулус встали по бокам своего отжатого друга, и все смогли подняться на борт. Их было шестеро на каждой барже, а всего четыре судна. Перевозчик сел вместе с троицей друзей, к ним присоединилась пара эльфов-косуль. Туман слабо плескался о борта кораблей, и Петрус, расположившись на носу, пытался отдышаться. После падения, в те несколько мгновений, что прошли до появления спасателей, он не почувствовал страха. Туманы фарватера сочетали в себе качества воздуха и воды, обладая плотностью жидкости, в которой можно дышать, и это сплетение водного и газообразного оживило в его сознании времена, когда живые существа обитали равно на земле и в море, и то была легкая жизнь, сотканная из кислорода, солнца и воды.

– А мы живем в атмосфере, – подумал он, когда перевозчик закрыл глаза и переправа началась.

Он вздохнул и понадеялся на заслуженный отдых. Было бы великодушно предоставить ему возможность спокойно поразмышлять о странных дружбах и космологических текучестях. Туман сочился радужными серыми разводами, нанесенными кистью великого художника: светлый мазок тут, акварельные слои темных чернил там. В иные моменты туманные потоки внезапно возносились к небу и собирались там в лохматую тучу. Потом все светлело, и, словно кисть разделила мир на две части, как в послегрозовой ясности, проступала идеальная линия горизонта. В обычном своем состоянии Петрус наслаждался бы этим зрелищем космической живописи, потому что ценил красоту вселенной, только видел он ее под другим углом, не так, как его собратья: он чувствовал, что она призывает нечто иное, в то время как его близкие довольствовались ею самой, хотя он никак не мог взять в толк, чем это «иное» может быть. Часто, глядя на вершины родного Бора, усеянные неописуемыми елями, он ощущал в них ищущее выхода волнение, трепещущее в воздухе всякий раз, когда читался очередной вечерний стих о сумерках, а затем угасало, не найдя какой-то необходимой крупицы – той же, как он чувствовал, которой не хватало и ему самому. И хотя в поэзии была доля этого мистического смятения, соответствие стихов внешнему миру, от которого он чувствовал себя непоправимо отделенным, рождало в нем неудовлетворенность, лишая его инструмента, позволившего бы ему наконец прожить свои восторги.

Поначалу он решил, что за время переправы сумеет передохнуть и прийти в себя, и первые минуты вроде бы не обманули его надежд. Но с какого-то момента ему стало казаться, что баржа слишком раскачивается; а главное, в нем поднималась дурнота, которая не сулила ничего хорошего.

– Тебя тоже тошнит? – прошептал он Паулусу.

– Нет, – удивленно ответил тот. Потом добавил растерянно: – Надеюсь, у тебя нет туманной болезни?

– Нет чего? – испуганно переспросил Петрус.

Паулус в замешательстве взглянул на него:

– Туманная болезнь. Это когда укачивает. Ты пил чай в доме ожидания? Обычно такого не должно случиться.

– Нет, не пил, – сказал Петрус, теперь уже не на шутку встревожившись. – Я был не в настроении чаевничать.

– Что случилось? – спросил Маркус, приближаясь. – Что вы шепчетесь, как пара заговорщиков?

– Он не стал пить свой чай, – устало сообщил Паулус. – Он был не в настроении.

Маркус посмотрел на Петруса.

– Поверить не могу, – наконец выговорил он. И, разрываемый досадой и жалостью, спросил: – Как ты себя чувствуешь?

– Хуже некуда, – сказал Петрус, который не знал, что именно – тошнота или перспектива, что она усилится, – мучило его больше.

Отягчающее обстоятельство: несколькими часами раньше, покидая свои отныне обожаемые ели, он до отвала наелся пирога с травами (он его обожал), потом маленьких сладких красных ягод, которые собирают на опушках в Южных Ступенях (от них он просто сходил с ума). После чего на него напала жуткая сонливость и сильно затруднила последнюю часть путешествия. Сейчас речь о сне уже не шла, поскольку пирог, ягоды и более ранние остатки черничного пюре оспаривали честь первыми покинуть его, в то время как Петрус, в ужасе оглядывающийся вокруг, не находил места, готового их принять.

– Скажи, тебя же не вырвет? – прошептал Маркус, присвистнув от раздражения.

– Думаешь, у меня есть выбор? – прокряхтел Петрус.

Его шерсть приобрела любопытный зеленый оттенок.

– Только не в баржу, пожалуйста, – сказал Паулус.

– Главное – не в туманы, – сказал Маркус.

Он сочувственно и устало вздохнул.

– Сними одежду, – сказал он, – и делай, что тебе нужно, туда.

– Мою одежду? – возмущенно сказал Петрус.

– Оставайся белкой или конем, как тебе больше нравится, но сними одежду и постарайся сделать все потише, – ответил Маркус.

Петрус хотел что-то возразить, но внезапно передумал, из чего спутники заключили, что роковой момент близок. Став человеком, он стыдливо отвернулся и снял одежду, обнажив симпатичные белые ягодицы, круглые и усыпанные веснушками. Потом превратился в белку. То, что последовало далее, обречено навечно остаться в анналах туманов, потому что никто никогда не видел, а главное, не слышал ничего подобного. Эльфов вообще редко тошнит, потому что они не позволяют себе излишеств, вредных для должного равновесия организма, так что данный факт был шокирующим сам по себе. Но вам следует знать, что белки среди всех прочих видов отличаются тем, что исполняют это без всякой деликатности, вследствие чего остальные три пассажира с ужасом обернулись при первом же высвобождающем урчании.

– Что происходит? – спросил перевозчик, пока Петруса с апокалиптическим звуком выворачивало наизнанку.

– У него туманная болезнь, – ответил Паулус.

– Мне очень неловко, – проикал Петрус между двумя залпами пирога.

Перевозчик и косули, остолбенев, уставились на него.

– Он что, не выпил чай в доме ожидания? – спросил перевозчик.

Никто не ответил. Какое-то время было видно, как эльф мысленно пытается собрать все накопившиеся признаки воедино, а когда картина сложилась, пришло и понимание, что он имеет дело с безумцем. В этот момент Петрус наконец облегчился в бесконечном последнем спазме, и перевозчик разразился хохотом, от которого задрожала баржа и чуть не оглохли косули. Мало-помалу он посерьезнел и, глядя на прижимающую к себе одежду бледную белку, произнес:

– Ну что ж, дружок, я ничуть не сомневаюсь, что тебя ждет интереснейшая судьба.

В чем, как мы знаем, он не ошибся. Ну а пока что путешествие превратилось в настоящий кошмар, и желудок Петруса, пустой, каким он не бывал на протяжении многих десятилетий, мог выдавить только немного горькой желчи и стыда за выпачканную одежду.

– Я не стану тебя убивать, – сказал ему Маркус, – иначе ты бы слишком легко отделался.

Но Петрус бросил на него такой мученический взгляд, что тот немного смягчился и со вздохом продолжил:

– Надеюсь, это, по крайней мере, послужит тебе уроком.

А вот Паулус был настроен куда более позитивно.

– Никогда не видел, чтобы одного из наших рвало, – сказал он с живейшим интересом. – Выглядит действительно ужасно.

Переправа неспешно продолжилась, укачивая Петруса до дурноты. Остальные наслаждались туманной навигацией. Перевозчик прикрыл глаза, и в полном согласии с Нандзэном баржи плавно продвигались вперед. Был час молитв, что знал каждый эльф, хотя никто ему этого не говорил. Окутанные пустотой, где обитали туманы, в симбиозе с живыми существами этого мира, становясь паром, переносящим послание, и, больше того, превращаясь в воду, воздух, горы, деревья и скалы, пассажиры погружались в благость великого космического смешения. Так читаются молитвы, не требующие литургий, так поются те церковные гимны, где нет речи о поклонении, – если молиться, как я думаю, означает любить жизнь. Баржа раздвигала туманы, жизнь медленно свивалась, уходя внутрь себя, и каждый следовал виткам спирали, впитывая тайну своего присутствия здесь и сейчас.

Потом переправа подошла к концу. Позади кораблей начал закрываться фарватер, а на берегу показались такие же понтоны, как в Южных Ступенях.

– Сойдешь первым и двинешься по прямой, – сказал перевозчик Петрусу, когда они причалили. – Здесь дельфины не водятся, только ныряльщики, а у них нет никакой охоты прыгать в фарватер в тот момент, когда закрывается проход.

Петрус честно послушался, заскакал на полной скорости в направлении берега, свалился на него и только тогда, задыхаясь, понял, что они прибыли.

Прямо перед ними лежала Ханасе, раскинувшись на холме столь плотных туманов, что казалось, будто они возносят город к небу. Над всем пейзажем витали маленькие серые частицы, восходящие от садов деревьев и садов камней, где можно было различить еще какие-то более мелкие и округлые формы.

– Ханасе, – сказал перевозчик.

Все молча застыли на берегу. Следуя ритуалу, он добавил:

– Мертвым бремя живых.

И они остались стоять в молчании, отдавая в сердцах своих дань тем, кто прошел до них.

Мертвым бремя живых

Живым странные дружбы

Книга молитв

Пепел

Пепел – это раздел материи и грезы, мир, видимый в момент, когда он почти рассеялся.

Молитвы

Является ли Книга молитв самой древней из всех? Некоторые полагают, что она взывает к жестокости, предшествующей битвам. Но те, с кем говорят великие облака и дыхание деревьев, знают, что первый вздох уже есть первая молитва, потому что никто не может сражаться, прежде не приняв в себя бесценный дар воздуха.

«Как день, что скользит меж двух чернильных туч, как вечер, что дышит в легких туманах», – писал поэт. Чтобы мир воспрял, нужен живительный вдох: то восторженное исступление, благодаря которому люди превосходят сами себя, то волшебство, благодаря которому в них проникает вселенная, – вот дословный текст первой молитвы. И в неосязаемом трансе, в едином глотке воздуха, смешавшего живых и мертвых, они познают, с кем до них сражались отцы и какие картины творили.

Ирис Рёана

1800

Ханасе, город Пеплов, второе святилище туманов.

– Как мне помнится, в том классе, когда мы проходили четыре святилища, ты обычно дрых на задней парте, объевшись красной смородины, – сказал Паулус.

– Ну да, четыре святилища, – сказал Петрус, роясь в смутных воспоминаниях, тонущих в блаженном переваривании и сиестах.

Они пустились в дорогу. Наступала ночь, и на склонах холма зажигались огни. Петрусу, мечтающему только об уютной постели и кусочке съестного, чтобы унять сосущую пустоту в желудке, ведущая к городу прямая дорога показалась однообразной.

– Четыре святилища, – пробормотал он, засыпая на ходу и спотыкаясь о собственный хвост.

Маркус позади него вздохнул.

– Ага, – пробормотал Петрус, замерев на месте, – четыре святилища, Ханасе, город Пеплов.

– Браво, – съехидничал Маркус, хлопая его по плечу.

– Я хочу сказать, теперь я вспомнил. А ведь я вроде уверен, что спал тогда на уроке, – сказал Петрус, очарованный той внутренней механикой, которая вдруг пришла в действие, и начиная подозревать, что его неловкость и рассеянность могут быть проявлением его исключительных способностей.

Вечерние туманы в ленивом ритме вились вдоль узкого земляного прохода; хотя ночная темнота почти наступила и деревьев не было видно, дорогу окутывал тот тенистый рассеянный свет, который дает листва в хорошую погоду, и эта легкость стрекозиных крыльев, исходящая от невидимых ветвей, облекала сиянием их ночной поход.

– Дорога Ханасе славится своей проницаемостью, – пояснил перевозчик, идя рядом с Петрусом, – говорят, она еще прекраснее, чем в Нандзэне. Как бы то ни было, у них общая память истоков.

– Истоков? – повторил Петрус, думая о своем.

У него разболелась голова, и окружающее снова казалось смутным и запутанным.

– Память деревьев, – продолжал перевозчик, немного растерянно взглянув на него.

– Какая связь с истоками? – из вежливости пробурчал Петрус.

Перевозчик остановился посреди дороги.

– Как это, какая связь с корнями? – удивился он.

– Простите, я немного отвлекся, – сказал Петрус; вырванный из своих размышлений, он ничего не понимал, но не хотел неприятностей.

Перевозчик зашагал дальше.

– Многие в наши дни забывают об истоках, – с гневом и печалью проговорил он, – и это добром не кончится.

– Не будешь ли ты так любезен заткнуться хотя бы до завтра? – прошептал Маркус.

– Я думал о другом, – ответил Петрус, – у меня в голове кавардак и в животе пусто.

– Он еще думает о еде, – заметил Маркус, оборачиваясь к Паулусу.

– Кстати, – сказал Петрус, – память деревьев, шепот елей, дыхание мира – я был сыт этим по горло еще в Сумеречном Бору, так что не будем начинать по новой здесь.

Паулус отвесил ему подзатыльник.

– Закрой свою беличью пасть, – рявкнул он, – я не желаю слышать, как ты богохульничаешь.

Петрус укоризненно потер свою шерстку.

– И что это, в конце концов, за город мертвых? Если мне ответят, я, может, и помолчу.

Паулус вздохнул и пошел в начало цепочки ходоков к перевозчику.

– Не могли бы вы указать нам дом чая, открытый в такой час? – спросил он.

– Я отведу вас, – предложил перевозчик, бросив удрученный взгляд на Петруса. – К тому же вы сможете там переночевать.

Он немного помолчал, и вдруг на его мордочке выдры от уха до уха расплылась широкая улыбка.

– По крайней мере, с ним не заскучаешь, – сказал он.

Вскоре они добрались до ворот Ханасе. Улицы были узкими, но, поднимаясь к вершине холма, они прошли мимо огромных садов, откуда неслись заволакивающие город серые хлопья. За опоясывающей сады оградой было темно, едва угадывались очертания деревьев, камней и каких-то других, более округлых форм, из которых, казалось, и вылетали пепельные чешуйки. Петрус, позабывший и про мигрень, и про голод, молча следовал за своими спутниками, поражаясь странной атмосфере города. По дороге им встречались толпы эльфов, которые разгуливали в ореоле бесшумных частиц вдоль красивых домов с деревянными галереями, где стояли низкие столики, окруженные удобными подушками.

– Дома паломничества, – сказал перевозчик Паулусу, указывая на один из них. – Вы могли бы провести ночь и там. Но мне думается, ваш друг нуждается в более убедительном опыте.

На самой верхней точке города они остановились перед погруженным в темноту зданием. На деревянной дощечке, прикрепленной справа от входа, был просто изображен знак чая.

– Самый древний дом чая в Ханасе, – пояснил перевозчик.

– Надеюсь, у них найдется место, – сказал Маркус. – Я совсем уморился.

– Потоки чая направляет Нандзэн, так что место всегда есть, – успокоил его перевозчик. Он дружески поклонился. – А теперь я вас оставлю.

И, обратившись к Петрусу, полунасмешливо, полудоброжелательно добавил:

– Удачи, друг.

Оставшись одни, три приятеля переглянулись.

– Наверно, надо постучать? – спросил Паулус.

– А ты что, предпочитаешь спеть серенаду? – раздраженно откликнулся Петрус.

Ему снова хотелось есть, и голова опять разболелась. Подняв руку, он приготовился постучать.

Прежде чем он успел закончить движение, дверь распахнулась, бесшумно скользнув вбок и открыв вестибюль, в котором пахло подлеском и ирисами. На глинобитном полу три омытых прохладной водой больших плоских камня приглашали их пройти в полутьму. В глубине деревянный пандус вел к проему без двери, украшенному короткой занавесью из двух полотнищ с вытисненным знаком чая. Символ был выписан в стиле, названия которого наши друзья не знали, но я могу вам его сообщить, если пожелаете, потому что это важно для красоты момента: итак, изображенный в стиле диких трав знак чая приглашал их зайти. Под их босыми ногами вода походила на брод через реку. Справа, в алькове, благовонная палочка источала аромат водного потока и перегноя, благодаря которому их обволакивал легкий запах ириса и мха.

– Обожаю ирисы, – пробормотал Петрус (для которого важен был не только желудок, но и нос).

В ожидании, пока высохнут подошвы, они присели на край пандуса. Потом направились к проему и, пригнувшись, прошли через занавешенный тамбур.

Они оказались в длинном коридоре; с каждой стороны располагались закрытые раздвижные двери; их окружал приглушенный мягкий шум падающего на камни дождя, хотя в здании было сухо; оставался только звук ливня. И однако, едва слышная мелодия, проникая в закоулки сердца, вызывала желание плакать. Они двинулись по коридору к другому проему, перекрытому занавесью с тем же знаком. За ним было темно. Паулус, пригнувшись, первым прошел под тканью, и Маркус с Петрусом откуда-то издалека услышали его возглас.

– Спорю, по ту сторону мы ухнем в какой-нибудь бездонный циклон, – пробормотал Петрус.

– Удивлен, что ты знаешь это слово, – сказал Маркус.

За занавесом скрывался темный тамбур, и Петрус напрягся, держась настороже, а потом обнаружил то, что заставило Паулуса вскрикнуть.

Они оказались на помосте, нависающем над садом. Луна взошла и освещала его целиком наравне с каменными фонарями, в которых зажглись факелы. Прямо на досках возвышения их ждали три глиняные чаши. Вокруг расстилался сад. По нему вился водный поток, впадая в пруд, в котором отражалось ночное небо, и обнаженные зимние азалии с развернутыми в боевом порядке ветвями, венчая неподвижные воды, доставляли глазу даже больше радости, чем летняя щедрость их цветов. Вокруг пруда шел пляж, расчерченный параллельными линиями. Кое-где виднелись листья небесного бамбука, словно воткнутые в песчаные борозды, в другом месте три круглых камня стояли как запятые в тексте песка. А еще дальше луна, лакируя листья кленов, сплетала световые узоры. Но сад, хоть и был прекрасен, черпал свою суть не из природных элементов: у края пруда бронзовая купель извергала в сумерки легкий пепел; его хлопья, возникая в глубине чаши и медленно поднимаясь к небу, улетали в эфир, словно ночные бабочки.

– Это погребальная урна, – тихо проговорил Петрус.

– Это погребальная урна, – сказал женский голос, и все трое, как один, обернулись к снежно-белой кобылице, которая приветливо им улыбалась.

Она превратилась в зайчиху, чей мех переливался лунным отсветом, расцвеченным серебряными искрами. Когда наконец она стала женщиной, они не могли отвести глаз от ее неподвластного времени лица, столь нежно-перламутрового, что казалось припудренным светлым облаком, и эта вечная красота, изысканный оттенок кожи явились для Петруса открытием нового грандиозного мира.

– Перевозчик просил, чтобы мы приняли вас сегодня вечером, – промолвила она. И обратилась к Петрусу: – Если вы соблаговолите отдать мне свою одежду, мы ее выстираем.

Его шерстка побагровела.

– Вам будет удобнее пить чай человеком, – сказала она. И добавила: – Похоже, вы понравились перевозчику.

Петрус, ужасно мучаясь, передал ей испачканную одежду, и она исчезла за занавесом.

Паулус и Маркус с ухмылкой смотрели на него.

– Стирка по первому разряду, – пошутил Паулус.

– Ты сбагрил свою блевотину самому прекрасному созданию во вселенной, – заметил Маркус.

– Я же не нарочно, – жалко возразил Петрус.

– Еще хуже, – сказал Паулус, – значит, ты примешься за старое.

Они молча рассматривали сад. Ручей, русло которого были выложено камнями, чтобы добиться еще более мелодичного журчания, дополнял картину тщательно оркестрованной музыкой. Такого рода занятия всегда навевали на Петруса скуку, как и каллиграфия чая или подбор правильной расстановки цветов, что составляло, наравне с гончарным делом и пением, часть обязательного обучения эльфов на протяжении невероятного количества лет. Он страшно маялся, когда дело доходило до уроков художественного воспитания, и утешался только общением с цветами, которые любил до страсти. Но в основном, увы, приходилось довольствоваться разглядыванием несчастного пиона, который увял на своем стебле, пока под чтение чайного стиха его не пересаживали в вазу. Но всякий раз, когда Петрус переходил к практическим занятиям, то есть наудачу копался в ящике с подборкой растений, у преподавателя делался огорченный вид и он, покачивая головой и бормоча извинения, вырывал цветок у него из рук.

– Ты поставил белый тюльпан под оду для трех алых камелий, – говорил ему Паулус. – Тебе что, трудно хотя бы прочитать?

– Вот если бы их можно было съесть, – вздыхал в ответ Петрус.

Кстати, ему случалось тайком погрызть кое-какие цветы, потому что он обожал не только их запах, но и вкус и знал наперечет все съедобные виды. А теперь оцените, прошу вас, всю меру экстравагантности Петруса: эльфы едят очень мало цветов или листьев и, разумеется, совсем не едят животных. Поскольку первые являются источником жизни, а вторые братьями, подобные трапезы заставили бы их поедать то, чему они обязаны своим существованием, или, еще ужасней, пожирать самих себя. Так что Петрус всегда старательно прятался, прежде чем предаться своему пороку. Клевер, фиалки и настурции возглавляли список его предпочтений, но он не брезговал и шиповником, в изобилии растущим вокруг родительского дома, потому что его мать считала, что нет ничего изысканнее, чем хрупкие венчики над черными колючками. А поскольку Петрус боялся матери больше, чем любой мирской власти на этом свете, он удваивал предосторожности, устраивая набег на заросли. И действительно, его так ни разу и не застукали – неловкий в том, что его нимало не интересовало, когда в нем говорило желание, он становился хитрее и осторожнее индейца-сиу.

На этот раз Петрус поддался очарованию ручейка. Тьма сгущалась, и что-то в нем самом замедляло ход. Одно из хлопьев опустилось ему на лапу, и он с любопытством взглянул на него.

– Никто не знает, на что мы смотрим, – сказала эльфийка-заяц. Звук ее голоса заставил его подскочить.

Он снова бросил взгляд на частицу пепла, столь невесомую и могучую в своей почти нематериальности.

– Это наши мертвецы? – спросил он.

Она протянула ему одежду.

– Это наши мертвецы, – ответила она.

Петрус с сожалением позволил пеплу улететь, принял стопку одежды и облачился в нее в тот самый момент, когда превращался в человека.

– Вы из высших эльфов, – сказал Маркус. – Мы впервые встретили представительницу вашего дома.

Она сделала им знак присесть перед тремя пустыми чашами. Высшая эльфийка, подумал Петрус, вот почему на ее плечах лежит невидимый груз. А вокруг нее аромат тайного мира. Может, это я и ищу.

– Вы ищете не это, – сказала она. – Ваша судьба в другом, но я не могу увидеть ее. В последнее время с туманами происходит нечто небывалое, и мы стали проявлять особенное внимание к любым необычным обстоятельствам. Может, вы и есть один из кусочков странного пазла, который начинает складываться.

У Паулуса и Маркуса сделались лица людей, которых только хорошее воспитание удерживает от обидного замечания, да и сам Петрус, хоть и польщенный, явно испытывал сомнение.

– Пазл? – все же с любопытством спросил он.

– Совет вчера послал новые тревожные оповещения в несколько провинций, где с туманами творится неладное, – сказала она.

– Это касается и Ханасе? – спросил Паулус.

– Как вы могли заметить еще от шлюза, наши туманы пока в полном порядке, – ответила она. По ее лицу пробежала тень. – В день, когда это коснется и их, мы можем попрощаться с нашим миром. – Она грациозно взмахнула правой рукой. – Но это лишь непрошеные ночные мысли.

Они увидели, что чаши наполнились золотистым чаем с мерцанием того же оттенка, что и бронзовые стенки купели.

– Пусть один из вас выберет цветок и прочитает стих.

Маркус насмешливо глянул на Петруса.

– Может, Господин Пазл чувствует настоятельную потребность продемонстрировать результаты своей прилежной учебы? – спросил он.

Как ни странно, Господин Пазл такую потребность чувствовал. Подействовала ли странность ситуации, пустота в желудке или прикосновение хлопьев пепла, но ему казалось, что тщетность школьных лет разбилась о скалы этой минуты и высвободила из отвалившейся корки трепещущий венчик.

– Я хотел бы выбрать ирис, – сказал он.

И ирис появился; он лежал между чаш и был меньше тех, которые вы привыкли видеть в своих садах, с белыми лепестками, усеянными светло-синими пятнышками, фиолетовой сердцевиной и оранжевыми тычинками.

– Ирис Рёана, – сказала она. – В основном они встречаются в провинции Темных Туманов, но их можно найти и здесь. По традиции миров ирисы – посланники, это цветы известия.

– По традиции миров? – уточнил Петрус. – Каких миров?

– Мира эльфов и мира людей, – сказала она. – Я изучала человеческую символику цветов, и она похожа на нашу.

– Вы знакомы с миром людей? – спросил Петрус.

– Нет, – ответила она, – его можно увидеть только из Нандзэна, но в свое время я принадлежала к сообществу садовников Совета. В свободные часы я ходила в библиотеку читать книги, рассказывающие о человеческих существах и их цветах.

– Люди действительно существуют, – упорствовал Маркус, – или это легенда?

– Легенда? – удивилась она.

– Трудно поверить в существование того, что можно представить только мысленно, – сказал Маркус.

– Существование не есть изменяемая данность, – сказала она. – Реальность – это то место, где возникают и смешиваются голод и вера, жизнь и смерть, греза и цветы. Дерево, эльф, музыкальная нота, химера, порождение ночи – все существует, возникая из одной и той же материи и проявляя себя внутри одной и той же вселенной.

Она замолчала, и Петрусу внезапно пришел в голову стих, который он и прочел присутствующим:

Доступ и царство

В сердце старой женщины

Ирис Рёана

Паулус и Маркус с изумлением посмотрели на него, но их хозяйка, прикрыв глаза, на мгновение задумалась.

– Я не могу увидеть все, что стоит за вашим стихом, – сказала она. – Там есть живущие, мертвые и странные дружбы.

– Я увидел… я увидел диковинные картины, – пробормотал Петрус.

Он попытался удержать хоть одну, но они исчезали, как стремительно бегущая вода.

– Там были отголоски другого мира, – взволнованно проговорил он.

Она задумчиво посмотрела на него. После небольшой паузы она сделала ритуальный приглашающий жест, положив на пол руки со сведенными вместе кончиками пальцев и склонив к ним лицо. Они также приветствовали ее, в свою очередь склонив головы и подняв чаши к небу. Потом они выпили. Луна замерцала, бросив сквозь пепел серебряный луч. У чая был привкус глины и мела, отдающий пылью и землей.

– Никогда не пил ничего подобного! – восхитился Паулус.

– Этому чаю тысяча лет, – сказала она.

– Тысяча лет? – потрясенно выдохнул Маркус. – Чему мы обязаны такой честью?

– Перевозчику и Нандзэну, – ответила она.

– Я не знал, что простой перевозчик может попросить Нандзэн подать тысячелетний чай трем неизвестным путешественникам, – сказал Паулус.

– Простой перевозчик? Фарватер, который связывает Ступени и Пеплы, один из древнейших в этом мире, – сказала она, – и только исключительные эльфы добиваются этого поста. К тому же выдры – весьма особый младший дом, который порождает самые необычайные характеры в стране туманов.

– Почему так? – спросил Петрус.

– Будьте любезны выпить еще, – предложила она, – и вы поймете.

Они сделали новый глоток. С того момента, как под воздействием выпитого в Ступенях чая Паулус и Маркус ступили на берега Ханасе, они слышали вокруг отдаленные голоса мертвецов, к которым примешивалось волнение живых. Первый глоток тысячелетнего чая, проложив дорогу к неизведанным пластам эмпатии, превратил глухой отзвук в слабые возгласы, а благодаря второму они перерастали теперь в симфоническую разноголосицу. Зато у Петруса, который задолго до того, как они добрались до первого шлюза, допил свою последнюю флягу, захваченную из Сумеречного Бора, и, соответственно, все последние часы мало что улавливал в туманах, при первом глотке никакого чуда не случилось. А вот шок от второго был таким мощным, что он возблагодарил небо за пустой желудок. Вы должны понимать, каким образом звучат голоса мертвых в Ханасе. Их пение не несет послания, они всего лишь пепел, смешанный с атмосферой, – и этот снег, где растворяются ушедшие жизни, преобразуя реальность в неразличимую музыку, в струящийся речитатив, который вливается в каждого эльфа, точно так же как и эльф растворяется в нем, размывает границы его существа, расширяя их за пределы видимого и превращая мир в текучую среду, где живые и мертвые неразделимы.

– Такое ощущение, что я плыву, – умудрился наконец выговорить Петрус, вцепившись в свою чашу.

– Это урок пеплов, – сказала она. – Мы все смешиваемся в одной атмосфере. Вам стало дурно, потому что вы без подготовки перешли от осознанности границ к интуитивному восприятию смешивания.

– Поэтому возникает чувство погружения? – спросил Петрус.

– Все всегда возникает из соприкосновения со всем через погружение в ткань тумана. Именно через нее мы обретаем способность смешиваться и трансформироваться, не теряя самого себя, и через нее же происходит слияние жизни и смерти. Тысячелетний чай просто сделал для вас эту текучесть более ощутимой. – И через мгновение она добавила: – Выдры плавают на границе земли и воды, они живут в самом сердце памяти о разделе.

В голове Петруса возникло видение старого морщинистого лица и тотчас исчезло.

– А человеческие существа выглядят так же, как мы? – спросил он. – Мне кажется, я в мыслях видел старую женщину из стиха.

– Я тоже ее видела, – ответила она. – Похоже, вы действительно обречены на странные встречи.

– Но это же лишь видение, – возразил Петрус.

Она промолчала.

– Дорога от шлюза хранит память исчезнувших деревьев? – спросил Паулус.

– Из всего живого именно деревья полнее всего воплощают реальность превращений, – пояснила она. – Они неподвижные векторы генезиса и трансформации всех вещей. Проницаемость дороги соткана из невидимого присутствия давно умерших деревьев, но, как и пепел, живущих с нами в другой форме.

Они какое-то время обдумывали эту проницаемость превыше смерти.

– Что означает быть с кем-то, если сознание больше не существует? – спросил Паулус.

– То, чем мы являемся до рождения и после смерти, – ответила она. – Обещание и память.

– Для живущих, – сказал он.

– Для живущих, – повторила она. – Те, кто ушел, в полной мере остаются частью великого народа, который нам доверен, и обязанность отвечать на их зов и есть то, что мы называем жизнью мертвых.

– Высшие эльфы это и делают? – спросил Петрус. – Отвечают на их зов?

– Почему некоторые рождаются для того, чтобы нести бремя других существ? Таково наше царствие и наш доступ, наше служение, которое воплощает в жизнь силы смерти, их владения и наследство. Эта вечность и ответственность отныне возложены на вас, потому что сегодня вы выпили тысячелетний чай.

Сад мерцал в лунном сиянии. Чувство погружения нарастало. Они выпили третий, и последний глоток чая. Петрус, несмотря на свою нелюбовь к метафизическим возлияниям, отдался покою смешения и спрашивал себя, как получается, что пеплы должны проходить через эти бездонные урны. Во время похорон тела усопших эльфов сжигались, но он никогда не слышал, чтобы их потом перевозили в Ханасе. Пепел рассеивали с любимого пика покойного, и он навсегда исчезал из виду.

– Ничто навсегда не исчезает, – сказала хозяйка. – Пепел переносится сюда туманами. Бездонные урны – след той вечности, через которую они прошли, прежде чем вернуться и смешаться со временем живых.

– Значит, мертвые живы? – спросил Паулус.

– Нет же. – Она рассмеялась. – Они мертвы.

Петрус улыбнулся. Бесспорно, путешествие становилось все лучше и лучше. Дурнота прошла, а шок от второго глотка чая растворялся в третьем. Он беспечно плыл и слышал гул мертвых, на который обращал не больше внимания, чем на чтение вечерних стихов в родном Сумеречном Боре. Ее смех при мысли, что мертвые могут оказаться живыми, только утвердил его в безразличии к всяческим мистическим истечениям. И однако, подумал он, я отчетливее слышу песнь мертвецов, чем ощущаю присутствие живых.

Она встала.

– Ваши постели готовы, – сказала она.

Но прежде чем распрощаться, она обратилась к Петрусу:

– В Кацуре вы пойдете в библиотеку Совета и представитесь как друг Диких Трав.

– Диких Трав? – удивленно повторил он.

– Это название нашего заведения, – сказала она.

Они низко поклонились хозяйке, не находя слов, которые соответствовали бы только что пережитому ими.

– Надеюсь, вы простите нашим неотесанным персонам неумение достойно отблагодарить вас, – сказал в конце концов Маркус.

– Настоящее испытание только начинается, – сказала она. Она махнула рукой в глубину сада. – Ночлег вам приготовлен по ту сторону.

И она ушла.

Несколько мгновений они в молчании рассматривали пейзаж. Облако зависло, закрыв луну, и ритмы мира замедлились. Ленивыми завихрениями к небу поднимались пеплы, мелодия ручья стала глуше, а свет на листьях клена перестал мерцать. Что до пения мертвых, оно зазвучало по-новому, на низких басовитых нотах – какой нежданный покой, подумал Петрус и почувствовал, как его манят духи отдыха.

– Ну что, пошли? – спросил Паулус.

Они не видели никакой дороги, которая вела бы в другой конец сада, так что им пришлось ступить на песок. Хотя у них было ощущение, что ноги в нем вязнут, они не потревожили ни одной линии. По мере продвижения расстояние, казалось, удваивалось, а все клены отступали и становились выше. А главное, воздух в саду был совсем иным, более резким – он придавал ясность мыслям. Восприятие стало острее, и переход через участок превратился в настоящее путешествие. Но путешествие куда? – спросил себя Петрус. Или к кому?

Внезапно он понял, что идет именно к кому-то, что каждый шаг приближает его к встрече и только ради нее он и пришел в это место.

Наконец они добрались до середины сада. На сваях, погруженных в черную воду, за выстроившимися в ряд кленами ждал деревянный настил, готовый принять их на ночь. Пока они приближались, звуки сада исчезали, и они почувствовали, что вступили в кокон тишины. Потом сад позади них тоже исчез, и они оказались на освещенном луной острове посреди темной лагуны. Воздух был неподвижен; в согласии с ритмами земли звезды стали мерцать медленнее. Набравшись мужества, они поднялись по ступеням; на деревянном помосте волна невидимой реки омыла им щиколотки.

Однако они смотрели только на матрасы, на которых им предстояло отдыхать этой ночью. На глаз толстые и мягкие, они состояли из подвижного пепла.

– Матрасы из пепла? – пробормотал Паулус.

– Ночь мертвецов, – услышал свой голос Петрус в тот момент, когда гигантская усталость обрушилась на его плечи.

Лишь бы до матраса добраться, подумал он, прежде чем сделать шаг и рухнуть на ложе из праха.

Это была странная ночь: во сне он шел по дороге, обрамленной высокими деревьями, зная, что ступает по земле людей. То ли свет был иной, то ли в самом лесе чувствовалась определенная небрежность – причудливые купы деревьев и тропинки были разбросаны словно случайно, – но ощущалось некое беспечное присутствие, которое ему нравилось. Тропинка вывела на поросшую деревьями лесную опушку, и, оказавшись там, он увидел пейзаж, состоящий из зеленеющих холмов. Вдалеке поблескивали два маленьких озера; вокруг расстилались виноградники; внизу, в долине, лежала деревня. Тоненькие столбики дыма поднимались от крутых рыжих крыш; судя по нежной зелени растений, была весна; на свежевспаханных участках уже пробились ранние цветы. Больше всего было алых с прожилками весенников, которых эльфы особенно ждут на исходе зимы, но виднелись и нарциссы, и едва распустившиеся тюльпаны, хрусткие, как печенье, а еще мышиный гиацинт вперемешку с крокусами и цикламенами. Над этим милым ковром возвышались ирисы, словно отряд садовников, охраняющих вверенные им посевы. Их нижние лепестки величаво изгибались, образуя лицо с бархатистыми щеками, между которыми торчал остистый язык. Выше и причудливее своих собратьев из Рёана, они несли в себе нечто воинственное и немного смешное, но распространяли вокруг аромат предвестия и послания, что превращало садовый участок в хранилище тайны. Там выращивают рассаду овощей, которые созреют летом, подумал Петрус, а еще лечебные травы, дающие благовоние и здоровье. Мгновением позже он добавил: это сон, но все настоящее, и я могу пойти туда без страха проснуться. И направился к деревне. Маленькое лохматое облако проплыло по синему небу, и поднялся легкий ветер. Он ласково коснулся его ноздрей запахом тюльпанов, к которому примешивался легкий привкус мелиссы; тропа петляла между весенними деревьями, и он пьянел от необычной природы. Здесь все возможно, сказал себе он. Дойдя до первых домов, он подумал еще: эта деревня – мой пейзаж.

Потом все померкло, потому что навстречу ему шла старая женщина из его стиха с охапкой диких цветов; она улыбалась в весеннем свете, и Петрусу нравилось смотреть на ее старое пергаментное лицо под чепцом, отороченным небесно-голубой лентой. Соцветия бурачника гармонировали с этой веселой лазурью, а само лицо пленяло живостью и лукавством. Она прошла мимо, не заметив его, и он решил последовать за ней. Через некоторое время она замедлила шаг перед шпалерой розовых ирисов, потом зашла во двор фермы. Бросила взгляд через плечо, поднялась по ступенькам крыльца и исчезла внутри. Петрус оцепенел. В этом коротком взгляде, который поймал только он один, реальность преображалась в череду сцен, залитых ирреальным светом. Теперь он знал, что старая крестьянка родила дочь, а эта дочь – другую дочь, которой в будущем тоже предстояло зачать свою, пока эта женская линия не закончится в пятом поколении появлением очень любимой девочки. Он знал, что родившаяся последней унаследует от своей прародительницы умение пользоваться травами и настоящая встреча будет именно с ней, еще не рожденным потомком. И тут перед ним открылся театр миров. Гигантские линии фронта опутали весь континент, бесконечные дымы поднимались ввысь, армии собирались под грозовым небом, и нежно любимый сын умирал на поле, усеянном трупами. На какой-то момент он застыл, с ужасом глядя на рокочущий апокалипсис, пока картина не переменилась без всякого предупреждения. В мягких летних сумерках на накрытых в саду столах расставили высокие июньские ирисы, и женский голос говорил: иди, мой сын, и знай навечно, как мы любим тебя. Разве я могу слышать ее речь? – спросил он себя и в этот момент проснулся. Он приложил руку к сердцу. Сон объемлет все, подумал он, пейзаж, любовь и войну. Он вспомнил слова эльфийки-зайца – в день, когда исчезнут туманы Ханасе, мы можем попрощаться с нашим миром, – и его охватило предчувствие грядущей катастрофы. Да ладно, сказал себе он, бред какой-то. Но прежде чем испарились остатки сна, он успел подумать: вот тебе и восторг вместе с трагедией под чепцом с ленточкой. И наконец окончательно проснулся.

Они думали, что лежат на матрасах из пепла над черной водой, но спали на охапках свежей травы прямо на первом деревянном помосте. Шел дождь, и сад мерцал. Так вот что делает ливень в саду, подумал Петрус, во всем остальном мире он просто проходит, а здесь вбирает в себя всю вселенную. Отдавшись музыке влаги, падающей во влагу, он наслаждался этим водным альянсом, в котором исчезала обыденность времени живых.

– Пора уходить, – сказал Маркус, – скоро откроется первый фарватер в Кацуру.

Они поднялись и посмотрели друг на друга.

– Всем приснилось нечто великое? – спросил Паулус.

Двое других кивнули.

– Лучше бы нам уже двинуться, – сказал Петрус, – я проголодался и хочу выпить как можно больше чая до того, как отплыть.

Его вдруг охватило нестерпимое желание поскорее продолжить путешествие, и, в последний раз оглядев пруд, он сказал себе: все начинается. Они прошли в обратную сторону по вчерашнему коридору, снова пересекли вестибюль, благоухающий ирисами, и вышли на улицу под ослепительное солнце. И следа не осталось от теплого меланхоличного дождя в саду. Вокруг витал пепел, и каждая его частица сияла в утреннем свете. Теперь, когда они спускались к шлюзу, толпа становилась все плотнее, и наконец они вышли к большому каналу, ведущему в Кацуру. Когда он раскрылся перед ними, огромный и великолепный, на его поверхности появилась сотня барж.

– Мы опаздываем, – сказал Петрус, прежде чем ринуться в дом ожидания, где к их услугам была батарея дымящихся чаш.

Он большими глотками выпил черный чай с привкусом каштана, потом заглотил блюдо сладких пирожков, пропитанных медом. Паулус и Маркус, последовавшие за ним с большей степенностью, чинно отведали несколько кусочков тыквенного наполеона, после чего все трое вышли и встали в очередь к понтону.

Баржи вмещали по дюжине путешественников, но, неторопливо взойдя на борт самой последней, они оказались в компании всего лишь двух эльфов-вепрей с одним кабаненком. Петрус досконально следовал указаниям перевозчиков – выдр, бобров и чаек, – которые бдительно следили за всеми передвижениями. С удовлетворением от исполненного долга он уселся на указанное ему место.

Потом баржи двинулись по жидкому туману, и они отбыли, не зная, что отныне путешествуют в компании своих мертвецов.

Братья, не забывайте доступ и царство

Сыны, в сердце старой женщины ирис Рёана

Книга молитв

Мертвецы

Эльфы слышат своих мертвецов без посредников, поскольку благодаря чаю и туманам они открыты для всего, что было и когда-либо будет. А еще каждый эльф хотя бы раз в жизни посещает второе святилище – знает он об этом заранее или нет, но он там будет.

Освобожденные от стремления жить, мертвецы не испытывают ни желания плакать, ни желания смеяться. Их чувства чужды потребности поглощения, а радость не нуждается в победах. Они умеют вычленять смысл, который не тонет в жажде. Из этих исканий, не знающих сиюминутной нужды, и может родиться интуитивное понимание того, как прекрасно жить.

Но отныне немногим людям знакома мудрость погружения в пеплы.

Картины

В грезах Петруса театр миров был освещен тем холодным и чистым светом, который порождает самые прекрасные живописные творения. Живопись – это неподвижное воспроизведение наших подвижных снов, которое в свой черед погружает нас в свет картин.

Поэтому не следует удивляться, что полотно, написанное в Амстердаме в 1514 году, сыграет в этом рассказе решающую роль. Оно связано с первым мостом между мирами, но также и с убийством и его неисчислимыми последствиями.

Нужно знать, что такое свет и пейзажи Севера, чтобы понять, почему этот единственный в своем роде художник выбрал Амстердам, хотя мог с таким же успехом отправиться на юг, на восток или на запад, потому что храм предоставил ему полную свободу начать свою человеческую жизнь там, где он пожелает.

И наконец, следует знать историю людей и эльфов, чтобы воспринять то, что он решил написать, и распознать под видимой поверхностью невидимое мерцание.

Невидимое сияние за прозрачностью слез.

Дикие травы в снегу

1800

Они отбыли, не зная, что отныне путешествуют в компании своих мертвецов. Дорога из Ханасе в Кацуру, столицу эльфов, занимала шесть часов, и Петрус твердо надеялся, что эти часы протекут мирно. Он выпил чай Пеплов и наполнил желудок. Кстати, одно только зрелище сотни барж, скользящих по жидкому туману, уже стоило того, чтобы сняться с места. Суда продвигались вперед, выстроившись в ряды по десять и образуя на просторе канала великолепный рисунок. Вот уже и я полюбил разглядывать, сказал себе Петрус, удивляясь своему созерцательному настроению, которое он объяснял воспоминаниями, почерпнутыми в доме чая. Что же там действительно произошло, хотел бы я знать, думал он, восстанавливая в памяти ночь мертвецов. Наконец, оставив попытки придать мыслям подобие порядка, он отдался легкому трансу путешествия. Никто не разговаривал, перевозчики ограничивались краткими указаниями, как путешественникам устроиться поудобнее, – так может длиться до бесконечности, подумал Петрус и, охваченный внезапной усталостью, громко зевнул.

– Нам осталось плыть без десяти минут шесть часов, – заметил Маркус.

– Без десяти минут шесть часов потенциальной катастрофы, – пробормотал Паулус.

– Я же выпил, – оскорбился Петрус.

Паулус скептически на него глянул, но Петрус уже погрузился в созерцание новой картины фарватера.

В одноцветной оправе туманов, расслабленные и прекрасные в своей непринужденной спутанности, возникли дикие травы, словно вычерченные черной тушью, выделяясь на белизне окружения случайными скоплениями – то плотными, как заросли, то расщепленными на три пряди, изгиб которых напоминал шею плакальщицы.

– Название дома чая, – пробормотал он.

В медленно расплывающемся мире травы походили на строки текста. В них присутствовала невиданная грациозность, потому что они возникали из тумана, скрывающего их корни, но Петруса больше всего поразило то, что их черные колосья можно было читать как каллиграфию. Эта красота написания стиха, которая до сих пор вгоняла его в смертную скуку, сейчас вибрировала и казалась исполненной смысла. Что-то звало его, и впервые в жизни он почувствовал, как в него проникают знаки внешнего мира; их загадочное повествование сулило наслаждение, несопоставимое со стихами, к которым он был приучен. Видите ли, эльфы испытывают слишком глубокое уважение к живому царству природы, чтобы в чем-нибудь ему противоречить, они предоставляют своим лесам и пастбищам свободу расти по собственной воле; таким образом, живущий в каждом эльфе садовник всего лишь слуга природы, который преломляет себя сквозь ее призму, возвышаясь до ее величия. Но, и Петрус был в этом убежден, в зрелище диких трав фарватера было нечто, не сводящееся ни к естественной вольности природных явлений, ни к намерению их воспеть, – игра линий с намеком на случайность и приключение, чудесная тайна с ароматом волшебного откровения. Может, это нечто во мне? – спросил он себя, и второй раз за два дня у него сложились две стихотворные строки.

Дикие травы в снегу Два ноябрьских ребенка

Я становлюсь поэтом, насмешливо сказал он себе. Два ребенка – это не эльфийское, это человеческое, мысленно уточнил он. Внезапно все исчезло, фарватер снова стал пустым, и он почувствовал себя осиротевшим. Ну что ж, подумал он, с переправами мне не везет. Он поудобнее устроился на сиденье, собираясь вздремнуть, но в голове вдруг возник такой отчетливый образ, что он вздрогнул и выпрямился. Ему навстречу шла девочка, укутанная в плавно колышущееся вокруг нее радужное покрывало. Маркус глянул на нее, вопросительно воздев бровь, и картина исчезла. Однако осталась в памяти, и он по-прежнему видел маленькое серьезное личико – лет десять, наверное, – смуглую золотистую кожу, губы цвета свежей крови. Потом видение пропало.

– Все в порядке? – спросил Маркус.

Он кивнул и снова расслабился на сиденье. Никто не разговаривал; вскоре он задремал.

Он внезапно проснулся с ощущением чего-то неотложного. Ему казалось, что спал он глубоко и долго, и он понадеялся, что переправа близится к концу.

– Ты дрых два часа и храпел, как кашалот, – едко заметил Маркус. – Так что нам поспать не удалось.

– Два часа? – в смятении повторил Петрус. – Осталось плыть еще четыре?

– Храп вроде не влияет на арифметические способности, – констатировал Маркус, обращаясь к Паулусу.

– Я не дотерплю, – сказал Петрус.

– В каком смысле, не дотерпишь? – спросил Паулус.

– Мне надо куда-то деть чай, – ответил Петрус, оглядываясь вокруг.

Маркус и Паулус в замешательстве посмотрели на него.

– Сколько чашек ты выпил? – спросил в конце концов Маркус.

– Не знаю, – сердито ответил Петрус, – может, дюжину. Вы же не будете меня шпынять за ответственное отношение к делу?

– Дюжину, – повторил Паулус.

– Ты что, не читал, что было написано на доске? – спросил Маркус.

– Тебя бесполезно просить читать объявления, – заметил Паулус.

– Мы же опаздывали, – попытался оправдаться Петрус, – я не хотел терять время на чтение стихов.

Повисло молчание.

– Там были не стихи? – спросил он.

Маркус и Паулус не ответили.

– Я не прочел, что было на доске, – сказал он. – Я был занят тем, что пил.

– И ел, – сказал Маркус.

– Иначе ты бы прочел, что из-за длительности переправы рекомендовано выпить не более одной чашки чая, – добавил Паулус.

– Чай очень насыщенный, – сказал Маркус.

– А еще в доме ожидания есть туалеты, чтобы зайти перед отъездом, – сказал Паулус.

– Но обычно об этом сообщают только эльфятам, – довершил Маркус.

Когда Маркус произнес «очень насыщенный», Петрус кое-что заподозрил.

– Вы видели травы? – спросил он.

– Травы? – повторил Паулус.

– Дикие травы, – уточнил Петрус.

– Не было никаких трав, – ответил Маркус.

Петрус выслушал его слова с интересом, но, увы, теперь все его внимание занимал мочевой пузырь.

– И думать нечего, что я смогу терпеть еще четыре часа. – Он запыхтел, как бык.

– А придется, – сказал Маркус.

– Это выше эльфийских сил, – сказал Петрус, – я не смогу.

Паулус сердито присвистнул:

– Только не в баржу в любом случае.

– Только не в туманы, – отрезал Маркус.

Потом тяжело вздохнул:

– Сними одежду и сделай, что нужно, в нее.

– Мою одежду? – в ужасе сказал Петрус.

– Тогда терпи, – поставил точку Маркус.

Петрус чувствовал себя таким жалким, а перспектива снова запачкать одежду была так невыносима, что ему показалось, будто он может совершить невозможное. Минут десять он извивался на своем месте, как червяк, сменяя ипостась коня на белку, потом на человека, но так и не сумел найти форму и позу, которые могли бы принести облегчение.

– Если ты в результате разболеешься, – раздраженно сказал Паулус, – то это тоже не выход.

Петрус уже собрался ответить, когда заметил, что на него с любопытством смотрит эльф-кабаненок. Вот только зрителя мне не хватало, с досадой подумал он. Родители уснули, но маленький вепрь разглядывал его своими прекрасными карими глазами, опушенными непокорными ресницами, и несмотря на спешность обстоятельств, Петрус обратил внимание на округлость его пятачка, изящные полосы на спинке и восхитительную устойчивость шелковистых копытец. Как такое прекрасное животное может стать таким уродливым, когда вырастет? – спросил он себя, ибо, несмотря на то что вепри туманов куда красивее своих земных собратьев, следует признать, что и тут они не отличаются большой изысканностью. Петрус вообще не очень любил орехи, а мысль выворачивать комья земли, чтобы полакомиться желудями, в свою очередь выворачивала ему желудок (кстати, по примеру себе подобных и если к обратному не вынуждали обстоятельства, он питался в своем человеческом обличье и даже подозревал, что у его коня аллергия на лошадиные корма).

Кабаненок, заинтересованный судорожными движениями Петруса, продолжал без всякого стеснения разглядывать его.

– Ты выпил слишком много чая, – наконец заговорил он, – я тебя видел в доме ожидания, тебе очень хотелось пить.

– Не хотелось мне пить, – сварливо буркнул Петрус.

– Я могу одолжить тебе вазу, – продолжил тот, не обратив внимания на ответ. – Это подарок Главе Совета. Если хочешь, можешь ее использовать, а когда приедем, ты из нее все выльешь и тихонько мне вернешь. Твоей одежды не хватит, – добавил он рассудительно. – Вот я и подумал о вазе.

Молчание длилось довольно долго, потом Паулус прокашлялся.

– Это очень любезно с твоей стороны, – сказал он, – но мы не можем так поступить.

– А почему? – спросил кабаненок, превращаясь в самого восхитительного человечка, какого только можно увидеть.

Его очень светлые золотистые волосы сочетались с синими глазами, от которых невозможно было оторвать взгляд. Может, потому, что они были такими ясными, миндалевидными и оттенялись мягкостью тоже золотых ресниц, над которыми изгибались идеальной формы брови? Или их красота объяснялась той искоркой, которая, перебегая от розовых, изящно вылепленных губ, зажигала в них чудесный огонь? Юный эльф улыбнулся, и им показалось, что засверкала вся вселенная – до такой степени, что Петрус, околдованный этим лицом, призывающим к любви, даже забыл на какой-то момент о своих мучениях.

– Ваза, предназначенная Главе Совета, не может служить писсуаром, – стоял на своем Паулус.

Но он тоже не мог отвести взгляд от великолепия этого юношеского лица.

– От ее красоты не убудет, – настойчиво сказал тот и снова улыбнулся.

Затерявшись в этой улыбке, как в усеянном барвинками лесу, Маркус, Паулус и Петрус дружно почувствовали, как их решимость заколебалась.

– Так не делается, – не слишком твердо сказал Маркус в последнем усилии соблюсти приличия.

Эльфенок достал искомый предмет, обернутый в мягкую ткань с узором из маков и чернильными оттисками семейных печатей. У каждого эльфа две печати – на одной символ его собственного животного, на другой символ животного его дома. Печать вепрей в знак того, что этот вид предпочитает ночную жизнь, изображала убывающую луну над чайным полем. К ней добавлялась печать семьи кабаненка с крапчатым ирисом на фоне крохотных звездочек. Вышеупомянутый кабаненок удостоверился, что родители спят, и подошел к троице, подрастерявшей и решимость, и способность внятно реагировать. Его движения обладали гипнотической плавностью, и пока он высвобождал вазу из облака маков, Петрус, Маркус и Паулус только глупо на него пялились. Он поставил вазу перед ними.

– Это урна, – пробормотал Паулус.

Это и правда была урна из светлой переменчивой бронзы, то фиолетовой, то серой, то коричневой и под конец молочно-белой, как комета.

– Ее сделали в самой древней во всех туманах мастерской, работающей по бронзе, – ответил эльфенок. – Мы ездили за ней в Ханасе, а теперь везем в Кацуру, чтобы подарить Главе Совета.

– Я думал, что урны не перемещаются, – сказал Паулус.

– Только те, которые бездонные, – ответил тот.

Он превратился в жеребенка, восхитительного гнедого жеребенка, клянусь, но каким бы дивным он ни был, очарование, сковавшее троицу, разрушилось, и Петрус, словно просыпаясь, покачал головой:

– Я очень ценю твое предложение, но не могу его принять.

А поскольку ситуация была критической и он понимал, что терпеть больше не может, то сделал несколько шагов вглубь баржи, отвернулся, оголив белые ягодицы, и снял одежду. Потом, став белкой, помочился как мог незаметнее. Это было так хорошо и так унизительно, что он едва не заплакал с удвоенной силой, но в конце слезы и впрямь навернулись ему на глаза – слезы благодарности, потому что, помимо несказанного облегчения, произошло чудо: по мере того как он пачкал одежду, та высыхала. Подвижная ткань впитывала жидкость, шла складками, и жидкость испарялась. Когда он закончил свои дела, одеться он не посмел, но помахал тканью перед носом Паулуса, Маркуса и жеребенка.

– Надо же, – сказал Паулус. – Под дождем так быстро не сохнет.

– Удивительно, что я не знал этого раньше, – сказал Петрус, – не пришлось бы так мучиться целых четверть часа.

– Ты наверняка первый эльф, который писал в свою одежду, вот потому и не знал, – заметил Паулус.

– Это что-то космическое, – сказал жеребенок, превращаясь в кабанчика.

Снова приняв человеческий образ, он завернул урну и положил на место у ног родителей. Их полуденный сон был безмятежным, и Петрус удивился, как пара мирных высших эльфов смогла породить столь утонченного маленького монстра, ибо он не сомневался, что блондинчик обольстителен, как демон. Едва рассеялись чары его улыбки и синих глаз, у Петруса мелькнуло ощущение опасности, и сейчас, когда юный эльф снова направлялся к ним, неприятное чувство все не проходило, и прекрасное лицо больше не могло его побороть.

– Ты из какой провинции? – спросил его Маркус.

– Мы из Рёана, – ответил он, – потому и ирис на нашей печати. Мой отец посланец Совета от провинции Темных Туманов. Он председательствует в постоянной ассамблее и командует регулярными частями.

– Это так принято, что посланцы дарят урны Главе Совета? – спросил Паулус.

– Обычно, – пустился в объяснения эльфенок, – подарок делают всей верхней палате. Но этот год – год выборов, и мы благодарим главу, который покинет пост с персональными подарками.

– Это правда, – согласился Маркус, – я и забыл, что Глава Совета на посту уже четыреста лет.

– Исторический момент, – сказал эльфенок, – вы прибудете в Кацуру в самый разгар.

– Значит, в Нандзэне будет новый страж, – задумчиво проговорил Петрус. – Если я не ошибаюсь, его кандидатура выдвигается Главой Совета и ставится на голосование новых советников.

– Однажды я поеду в Нандзэн, – вдруг заявил их попутчик.

Маркус засмеялся.

– Откуда тебе знать? – спросил он.

– Меня выберут Стражем Храма, – ответил эльфенок, – и я стану хозяином Нандзэна.

Они, остолбенев, уставились на него.

– Желание творит судьбу, – сказал маленький высший эльф. – А пока что мы поддержим нашего чемпиона.

– И кто же этот чемпион? – спросил Петрус.

– Один высший эльф-заяц из Темных Туманов, который впервые принимает участие в выборах против другого высшего эльфа-зайца из провинции Снегов, который уже заседает в Совете.

– Рёан versus[26] Кацура, – сказал Паулус. – Наш Сумеречный Бор никогда не породит главу.

– Достаточно иметь хоть немного честолюбия, – возразил эльфенок. – Вы не хотите стать частью истории?

– Мы из младших домов, – ответил Маркус, – думаю, поэтому власть не слишком нас привлекает. Зато история принадлежит каждому. И я не знал, что кандидатов называют чемпионами.

– Никогда еще не бывало такого нетипичного претендента, – продолжал юный эльф. – Он не из тесного мирка советников, хотя является отпрыском знаменитого рода, семьи садовников Совета. Он так блистателен, что всего за двести лет пробился в советники. Сейчас он претендует на высший пост.

– Твоя семья будет голосовать за него? – спросил Петрус.

– И моя, и многие другие, – ответил его собеседник. – Эльфы напуганы, им нужен отважный глава, чтобы бороться с новыми опасностями нашего времени.

– Новыми опасностями? – повторил Маркус.

Тот посмотрел на него, как если бы тот вылез из пыльного шкафа.

– Позавчера Совет разослал новое тревожное оповещение во многие провинции, где у туманов возникли проблемы.

– Да, – вспомнил Паулус, – мы слышали об этом в Ханасе. Но какая связь с отважным главой?

– Мой отец думает, что это начало долгой агонии и нужен кто-то, смеющий посмотреть фактам в лицо и назвать причины.

– И что это за причины? – спросил Петрус.

Он был в дурном настроении из-за того, что застрял в своей ипостаси белки, и чувствовал, как внутри нарастает недоверие. Юный эльф стал кабанчиком и не спешил с ответом; его ресницы изящно опустились, а когда он снова поднял глаза, то ответил тоном заговорщика:

– Человеческие существа.

Все трое смотрели на него в изумлении, и он, похоже, был доволен произведенным эффектом.

– Как люди могут иметь хоть какое-то отношение к изменениям в туманах? – недоуменно спросил Паулус.

– Это длинная история, – сказал кабанчик.

Он хотел продолжить, но баржу сильно тряхнуло. По фарватеру пронесся удивленный ропот, и перевозчики закрыли каналы сообщения между судами. Встряска разбудила родителей кабанчика, и, увидев сына в компании троицы, они с улыбкой подошли к ним и дружелюбно поклонились. В своей человеческой форме они были до неприличия красивы и настолько же темноволосы, насколько их сын светловолос.

– Надеюсь, наш юный болтунишка не слишком вам надоедал, – заговорил отец.

– Вовсе нет, – вежливо ответил Паулус.

– Что за странный толчок, – нахмурив брови, сказала мать.

У нее был низкий голос с чуть усталыми интонациями, который понравился Петрусу.

– Ваш сын сказал нам, что вы из Рёана, – произнес Паулус. – Говорят, это бесподобный город.

– Добро пожаловать, – ответила она, – мы всегда рады разделить с кем-либо наши темные туманы. Могу ли я спросить, откуда вы?

Они не успели ответить, потому что пассажирами велели сесть, и троица эльфов-вепрей вернулась на свои места. Но через некоторое время, поскольку ничего примечательного не происходило, все расслабились, снова поддавшись мягкому очарованию плавания. А Петрус размышлял. Может, вы и есть один из кусочков пазла, который начинает складываться, сказала эльфийка-заяц из дома чая – и у него действительно возникло ощущение, что они заплутали в самом сердце какой-то сложной игровой партии, суть которой была выше их понимания. Хотя они оказались галлюцинацией, порожденной избыточным потреблением чая, дикие травы фарватера продолжали волновать его, как если бы были реальными письменами. Пусть даже иллюзия, но вдруг она нам что-то подсказывала? – спрашивал он себя. Потом, измученный своими несуразными предположениями, от которых начинала болеть голова, он задремал. Но, уже погружаясь в сон, успел подумать: какое приключение! И с улыбкой заснул.

Наконец показалась Кацура.

– Наш первый настоящий шлюз, – сказал Паулус.

Перевозчики разбудили пассажиров незадолго до того, как фарватер начал закрываться позади судов, стоявших неподвижно на единственном языке мглы, остававшемся жидким, в то время как остальной туман вдали обращался в пар. Прямо впереди путешественников ждало небытие других туманов: шлюз. Перевозчики подвели суда вплотную друг к другу, фарватер сужался, и очень скоро баржи сгрудились на последнем озерке жидкости. Ни звука, ни движения; туманы свивались, уходя внутрь себя, время остановилось, и все затаили дыхание. Не было ни одного уроженца этого мира, который бы не знал, что шлюзы Кацуры таят опасность, и хотя такого не случалось уже пять веков, но неосторожный маневр во время причаливания мог выбросить баржи, перевозчиков и путешественников в пустоту, откуда никто не возвращается.

Через довольно долгое время перевозчики расслабились, и в то же время до слуха донесся гул, а туманы начали рассеиваться, открывая далеко внизу большой город, залитый светом. Баржи медленно спустились к Кацуре, следуя вертикальной траектории, которой шлюз и был обязан своим названием Колодца Туманов – колодца в полмили глубиной, по которому ежедневно проходила в обоих направлениях сотня, а то и две судов с паломниками. Была середина дня, и ноябрьское солнце сияло над серыми крышами. Прекрасный мягкий снег, который покрывает провинцию к концу года, то есть к первым числам апреля, еще не выпал; сливовые деревья и клены пламенели всеми осенними расцветками, из-за чего увиденная сверху Кацура походила на пожар; огромные гинкго добавляли свои янтарные вкрапления блуждающих огней, словно замороженных прямо в полете. Дальше расстилался пейзаж из деревьев в дымке и разбросанных одиноких деревень, но главным были парообразные горы, вплотную подступавшие к городу. Они нависали над заснеженными пиками, идущими по периметру, и создавали столь мощный ансамбль рельефов, что Кацура, казалось, плыла по ним, как спасшийся при кораблекрушении. Когда взгляд возвращался к городу, тот представал тверже и неколебимее скалы, потому что туманы силой контраста придавали ему крепость, какой никогда не могла бы предложить твердая земля. По мере спуска горы становились все больше, вбирая в себя такую силу, что она могла бы показаться угрожающей, если бы не их красота и гармоничность сочетания со всей картиной.

Наконец они увидели, как появились понтоны. Причал располагался почти на границе города, открывая новый вид на него, который тоже вызывал головокружение, потому что нет ничего восхитительнее, чем лавина деревянных домов в переплетении самых прекрасных деревьев этого мира. Они обегали дома, складываясь в беспорядочный узор – такой же, показалось Петрусу, как у диких трав в фарватере, а потому его первая встреча с Кацурой тоже прошла под знаком письмен, ждущих, чтобы их разгадали.

Дом Совета Туманов в центре города и удивительного сада притягивал взгляд своими поразительными пропорциями. Почти не бывает величественных зданий, облик которых не отражал бы сущность того, чем они являются – местом чествования или власти, – и их вид призван подчеркивать отличие от обычных домов. Но это здание, раскинувшее свои невысокие флигели и скрытые дворики в синкопированном ритме, сохраняя негромкую сдержанность, сумело стать сердцем мира. Конечно, там были и тенистые патио, и лепет воды в фонтане вокруг камня с птицей, и сумеречная прохладная комната, откуда Глава Совета наблюдал за луной, и многое-многое другое в бесконечности лабиринтов этого высокого дома, который растворял очевидность власти в волнах смирения. С того места, где они оказались, путешественники видели все это, и все остальные видели так же – замысел основателей Кацуры в том и заключался, что сначала ее открывали для себя с высоты, потом рассматривали снизу, прежде чем отказаться от обеих перспектив ради третьей, которая вела к медитации.

Высадка началась, и Петрус, зажав одежду под лапой, скрупулезно следовал указаниям перевозчика. Кацура очаровала его, и воздух, который он вдыхал, казался ему более терпким, чем в любом другом месте. Ступив на твердую землю, они распрощались со своими попутчиками.

– Удачи, – попрощался Паулус с кабанчиком, как раз когда тот снова стал золотоволосым ангелом, – пусть твои устремления будут мудрыми.

Но эльфенок смотрел на Петруса.

– У меня предчувствие, что мы с тобой еще увидимся, – сказал он ему.

Семейство эльфов-вепрей развернулось и неторопливо двинулось прочь, но Петрус почувствовал, как его коснулось нечто леденящее, природу чего он не мог определить.

– Ну и каков теперь план? – спросил Маркус.

– Мы идем в библиотеку, – сказал Паулус.

– И речи быть не может, – возразил Петрус, – я хочу сначала найти кров, постирать одежду и немного подкрепиться.

– Подкрепиться? – съязвил Паулус. – Ты хотел сказать, обожраться? Исключено. Сначала ты передашь приветствие от дома Диких Трав. Я не хочу, чтобы ты отправился набивать себе брюхо, не выполнив своего долга.

– Моего долга? – спросил Петрус. – Какого еще долга?

– Ага, – сказал Маркус, – ты прав, разве мы что-то должны за тысячелетний чай?

– Ты полагаешь, что немытая белка лучший посол, чтобы передать приветствия? – воспротивился Петрус.

Но Паулус уже двинулся в путь, за ним Маркус, а следом и тяжело вздыхающий Петрус с затекшей лапой.

Но его мучения оказались недолгими. Потребовалось не больше десяти минут, чтобы добраться до первых зданий и путаницы улочек, ведущих к дому Совета. Что за чудо этот город! – говорили друг другу трое друзей, ступая лапами по теплой гладкой мостовой и глядя на величественные деревья вдоль тенистой улицы и красивые дома, входы в которые скрывали бамбуковые шторы, одновременно прозрачные и защищающие от посторонних взглядов. Вдоль галерей бежали небольшие садики из мха, и их сдержанность рождала ощущение глубины, которую Петрус в какой-то момент отнес на счет отличительной детали, выбранной каждым жилищем в качестве украшения: тут – матовый камень с углублением для дождевой воды, там – спадающие водопадом ветви нандины[27], чуть дальше клен перекликался с азалией. Повсюду вокруг нависали огромные горы мглы, и стоило лишь поднять голову, чтобы увидеть колеблющиеся гребни, а бывало, они возникали прямо впереди, в просвете улицы, ведущей в пустоту. Иногда группа деревьев исчезала под туманной лавиной, а потом снова появлялась на глаза, пока поглотившая их газообразная масса, более плотная и внушительная, чем айсберг, рассеивалась или двигалась на поиски другой растительности. В домах же, напротив, время от времени исчезал только один залитый солнцем скат крыши, или таинственная галерея, или дверь с подвешенным горшочком фиалок – во имя сохранения равновесия туманов, которое требовало, чтобы строения эльфов оставались видимыми.

К тому моменту, когда они оказались у дома Совета, Петрус уже забыл и про досаду, и про голод. Перед высоким зданием простирался большой прямоугольный двор, засаженный сотнями сливовых деревьев, с аллеями, посыпанными светлым песком; вокруг пенился тонкий мох, затухающий, как волна, ближе к пределам участка, так что границы сада казались размытыми и подвижными, а само место, несмотря на свою таинственность, – открытым для течений этого мира.

Какое-то мгновение они молча разглядывали море сливовых деревьев.

– Представляете, каково здесь, когда они цветут, – пробормотал Паулус.

Множество эльфов бродило по аллеям, любуясь деревьями. Завтра наступит зима, но в этот ноябрьский день мягкий воздух рождал ощущение, что осень никогда не кончится и эта непреходящая томность, этот бесконечный теплый свет послужат вечным напоминанием, что нельзя забывать любить. О, как мне хочется любить! – думал Петрус, поглаживая лапкой бахрому упругой мшистой волны. О, как мила жизнь! – молча вторили ему Маркус и Паулус, улыбаясь в пустоту. О, прекрасная осень! О, любовь! – шептали эльфы в аллеях. И это послание, рожденное деревьями и сменой времен года, устремлялось вдаль, возносясь над домом Совета, над городом и над горами, было главным, на чем держалось единство мира.

Они могли бы долго оставаться там, охваченные теплотой и грезой любви, но к ним уже шел эльф-заяц.

– Нас предупредили о вашем приходе, – сказал он, становясь перед ними.

Трое друзей поклонились, а Паулус и Маркус обратились в людей.

– Будьте любезны следовать за мной, – сказал эльф, – я провожу вас в библиотеку.

Заметив, что именно Петрус держит под лапкой, он спросил его:

– Что-то не в порядке с вашей одеждой?

Белка, чей образ вынужден был сохранять Петрус, покраснела до кончиков ушей.

– Она очень некстати… гм… запачкалась во время переправы, – пролепетал он.

Эльф-заяц казался удивленным, но не стал вдаваться в дальнейшие расспросы.

– Идемте, – пригласил он, и они пошли за ним по центральной аллее, ведущей в дом Совета.

Входом в здание служил гигантский портал, укрепленный двумя высокими круглыми столбами. От этих колонн из мертвых деревьев, живших в незапамятные годы, исходила поразительная мощь, и, ступив на порог, друзья приложили к ним ладони. Поверхность была шероховатой, изъеденной прошедшими веками, по ней пробегали нестройные басовитые звуки. По ту сторону портала деревянная галерея шла вокруг другого прямоугольного двора, меньшего размера, но тоже засаженного сливовыми деревьями и покрытого тем же свежим мхом. Напротив входа и по бокам галерею разделяли три большие распахнутые двери.

– Северная дверь ведет к залу высшей палаты и помещениям Главы Совета, западная – во внутренние сады, а восточная – вход в библиотеку, – сообщил их провожатый. – Внутренними садами я называю те, где можно прогуливаться, а есть еще и те, на которые можно смотреть изнутри здания.

Они свернули направо, и, пробираясь среди множества эльфов, двинулись вдоль деревянных перегородок, увешанных большими шелковыми полотнищами с изображениями эмблем и девиза Совета. Под выписанными тушью заснеженными пиками в тумане виднелись письмена Буду хранить всегда, начертанные рукой каждого из вождей с зари эльфийских времен. Петрус на мгновение задержался у одной из каллиграфических надписей. Нет, это не обман зрения: ее изгибы слагались в единую линию, так что глаз постоянно переходил от нежных округлостей к графичности единственного росчерка кисти. Эльф-заяц тоже остановился.

– Говорят, она была сделана рукой того, кто видел рождение моста, – сказал он.

Он хотел добавить еще что-то, но его прервало движение у северной двери, откуда вышла группа эльфов, и все остальные отступили к стенам, освобождая им проход. Группа двинулась налево, в направлении нашей четверки.

Во главе шли два эльфа-зайца. Они, без сомнения, были претендентами на высший пост, потому что за каждым из них следовали еще несколько зайцев, а также импозантные вепри. Эльфы из эскорта отличались величавой осанкой, присущей высшим эльфийским домам, серьезностью, которую еще больше подчеркивал их взгляд, и манерой двигаться, в которой сквозило совершенство, но, как бы впечатляюще они ни выглядели, ни один из них и сравниться не мог с двумя зайцами, возглавляющими процессию. Обычный эльф сам перемещается по миру, подумал Петрус, а к движению этих приспосабливается вселенная. На ходу они быстро сменяли свои ипостаси, и сходство их животных поражало. Мех зайцев напоминал горностая, затем они оборачивались в белоснежных коней, по шкуре которых пробегали золотистые искры. Мускулы под кожей заставляли ее ходить бархатными волнами, которые в какие-то моменты начинали переливаться, словно холмистый пейзаж вдали. В другой миг шкура становилась чистейшим шелковистым снегом, и можно было и впрямь поверить, что они кровные братья.

Все менялось, когда они принимали человеческий облик. У более высокого была густая белая шевелюра, несмотря на его возраст (лет триста максимум), серые грозовые глаза с отсветами бури, бронзовое лицо с мраморными чертами, нос с горбинкой, высоко раскинутые дуги бровей, четкие скулы. Из-за этого лица, высеченного из твердого камня, он казался одновременно и молодым и старым. У него были небрежные, но гордые манеры и летящая выверенная походка, которая свидетельствовала о силе воли – такой эльф может нести на своих плечах туманы, подумал Петрус. Он перевел взгляд на другого эльфа и почувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из груди. О, любовь! Нет более прекрасного создания в этой жизни! – подумал он. Завораживала волна медных волос, сверкание ледниковых глаз и сияние молочной кожи, слагавшиеся в картину, которая вызывала озноб и желание. Невозможно оторваться от его глаз хрустальной чистоты и огневого жара, их сдвоенная сила пугала и согревала. В отличие от своего конкурента он был вызывающе молод, и Петрус, ослепленный тем, что такая красота и мощь могли сосредоточиться в одном существе, подумал, что он наверняка глава садовников Совета. Фарфором своей кожи он напоминал эльфенка с баржи, но ступал с кошачьей уверенностью, гибкостью хищника, рожденного для битвы. По правде говоря, в нем было нечто воинственное, удивительное в эльфе, посвятившем себя высокому садоводству, и мало-помалу первоначальное ослепление отступило, и в Петрусе зародилось то же ощущение опасности, что и при встрече с кабаненком. Группа поравнялась с ними, и его взгляд привлек один из вепрей свиты. Радость изливалась из него бурлящим потоком, как стремительные волны молодости, более мудрые, чем древние реки, и глубина его серебристого взгляда смутила Петруса едва ли не более, чем аура власти, окружающая двух зайцев.

Так произошла первая встреча Петруса с тем, кому предстояло вскоре стать самым великим Стражем Храма, какого только знали туманы, а через сто двадцать лет – отцом необычайного ребенка, которому дадут имя Клара. В этот момент вепрь и заяц с грозовыми зрачками быстро переглянулись, что свидетельствовало о давней дружбе. Потом они прошли мимо четверки и исчезли за порталом. Еще мгновение оставшиеся в галерее перешептывались между собой, затем вернулись к своим делам.

– Какое потрясение, – промолвил Паулус.

– Вам повезло увидеть их, – сказал гид, – это был последний совет перед началом избирательной кампании, теперь каждый из них вернется в свой феод.

Его лоб прочертила морщинка озабоченности.

– Никогда еще не было таких напряженных выборов, – сказал он.

– А кто ваш чемпион? – спросил Маркус.

– Чемпион? – повторил тот. – Так вы за сад? Его сподвижники используют это слово.

– Я этого не знал, – сказал Маркус. – Мы сами из Сумеречного Бора и не очень в курсе того, что здесь происходит.

– Заявления о намерениях начнут распространять еще не завтра, это верно, – сказал заяц. – Вы лучше поймете, в чем заключается противостояние, когда прочтете. Что до меня, служащего библиотеке уже пять веков, то я знаю, кто мой кандидат.

– Значит, это Кацура против Рёана, библиотека против сада? – спросил Паулус.

– Какого сада, вот в чем вопрос, – сказал их провожатый. – Не все то золото, что блестит, и то, что блестит, не годится в хранители.

– Наверно, вы обеспокоены ослаблением туманов? – спросил Петрус, вспомнив, что говорил кабаненок.

– И что, из-за этого беспокойства нам теперь менять свой образ жизни? – возразил заяц. – Мы не воинственный вид, и наши вожди не должны быть воителями.

– А чемпион сада воин? – удивился Петрус.

– Лучший из нас всех, – ответил провожатый. Он потер лоб. – Но главное, что война в его разуме и духе.

– Любопытно увидеть, на что похожи его сады, – сказал Петрус.

– Вы увидите их образец в библиотеке, – ответил провожатый. – И возможно, подумаете, что безупречность не всегда лучший союзник сердца.

Знаком он предложил им войти и следом за ними переступил порог зала.

Он простирался на три тысячи квадратных футов, огромные проемы выходили во внутренние сады. Бамбуковые шторы были опущены на разную высоту в зависимости от того, хотелось ли посетителю медитировать на полу или читать за столиками, расположенными под невидимыми стеллажами, потому что в центре зала свитки и тома висели в воздухе, разложенные на нематериальных подпорах.

– Стен нет, – заметил Петрус, – только окна и книги.

– И читатели, – улыбнулся заяц.

И тогда он понял, зачем пришел сюда.

Дикие травы в снегу

Два ноябрьских ребенка

Книга битв

Хранить

Заявления о намерениях кандидатов были распространены по всей территории туманов за сто дней до голосования, в котором принимали участие все эльфы старше ста лет. После этого в провинциях прошли ассамблеи, на которых обсуждались предлагаемые программы. В день выборов Нандзэн подсчитывал голоса, и Страж Храма отправлялся в Кацуру сообщить результаты.

Договоримся, что будем называть наших претендентов соответственно советником и садовником, и позвольте сказать несколько слов о намерениях каждого из них.

Послание советника оказалось замечательным, поскольку было написано в стиле диких трав, с мелодикой ритма, который отзывался в каждом сердце. Сурова и холодна была внешность эльфа-зайца, встреченного в Кацуре, но приветливыми и пылкими его речь и обращение.

Буду хранить всегда, написал он в заключение своего послания. Более неожиданно бы звучала фраза, которая предшествовала девизу: чем старее наш мир, тем сильнее в нем жажда поэзии. Когда это в заявлении о намерениях главы можно было прочесть слово поэзия? Оставлю этот вопрос историкам, а пока что меня радует подобная дань уважения духу детства.

Власть

А вот послание садовника не несло ни малейшего отпечатка блистательности его личности. Оно было настолько же лишено сердца, насколько он казался вылепленным самой любовью, и настолько же уныло сухим, насколько он выглядел дерзновенно юным. Следует порадоваться прямолинейности его изложения, особенно если учесть, как велик в этом эльфе дар убеждать взглядом и жестом, поскольку именно его прямолинейность и стоила ему поражения как на этих выборах, так и на следующих, доказав тем самым, что туманы еще не готовы поступиться своей многотысячелетней душой.

Эльфы менее, чем люди, склонны действовать под влиянием страха, ибо традиции у них не противопоставлены прогрессу, а движение – стабильности. Когда садовник писал: я буду защитником незыблемости нашей культуры от угроз нового времени, он не мог убедить существ, привыкших мыслить не линейно, а расходящимися кругами. Многие даже подозревали, что претендентом движет – хотя сам он мог этого и не осознавать – та сила, которая скорее разрушает, нежели сохраняет, и называют ее стремлением к власти.

Однако он был прав в одном, что и обеспечит ему вскоре достаточно сторонников, чтобы собрать армию: туманы истощались, и становилось все труднее и труднее связывать воедино проходы этого мира.

Греза так высока

1800–1870

Я пришел сюда читать, таково послание, подумал Петрус, которому двумя днями раньше показалось бы странным, что могут существовать послания, рассеянные по миру.

– А теперь мне пора уходить, – их провожатый откланялся, – сейчас появится тот, кто вами займется.

Трое друзей постояли некоторое время на месте, но поскольку никто не появился, они подошли к большим проемам, чтобы полюбоваться садом.

Это сокровище насчитывало много тысяч лет, и с течением времени оно становилось все прекраснее последовательными усилиями садовников Совета, элитой, к которой в туманах относились с особым почтением, потому что каждый из них прошел бесконечное обучение, постоянно поддерживал связь с деревьями, а его искусство слагалось из наследия веков. Именно это эльфы считают жизненно важным и именно этому посвящают себя, ухаживая за своими садами и благоговея перед своими деревьями. Внутренний сад Совета устилал ковер мха, бархат которого покрывал корни стволов столь древних, что сами корни образовали на поверхности земли миниатюрный пейзаж из холмов и долин. Стояла запоздалая осень, и клены пламенели; на переднем плане вдоль здания шла песчаная полоса, исчерченная завитками, передававшими свои волны саду; дальше начинался океан зелени. Виднелось несколько уже опавших азалий, рядом – нандины с гроздьями красных ягод, и повсюду ели: их подстригали на протяжении веков, чтобы придать единственно верную форму – ту главную форму их существа, что сокрыта внутри и требует от садовника слушать, что нашептывает само дерево, ведь ветры и грозы говорят только с его корой. Они походили на деревья Сумеречного Бора, но извивы черных ветвей на своих кончиках рождали головки иголок, которые благодаря искусству садовников превратились в изящные ресницы, и кокетливое стаккато перемигиваний на сухих ветвях было гимном чистоте линий и изяществу, стоило только глянуть на ажурные крылья, устремляющиеся из обнаженной жесткости стволов и образующие в воздухе фигуры настолько графичные, что Петрус в третий раз за два дня спросил себя, не нашептывает ли ему вселенная стихи.

В центре сцены ртутные воды пруда отражали небеса и ветви, но Петрусу потребовалось некоторое время, чтобы понять, в чем странность картины. Пришлось не единожды моргнуть, чтобы приспособиться к хроматическому искажению, благодаря которому мир терял в воде свое многоцветие и в сером зеркале волн расстилался отражением черных ветвей. Из этого сплава металла и туши рождался балет, пришедший из плавильни миров, где черточки иголок сплетались на жидком серебре в монохромной хореографии. Пейзаж дополняли камни различных размеров и форм, они лежали на берегу или выступали над поверхностью пруда и в своей вневременной минеральности образовывали выступы и мосты. Здесь все дышало родством речных и каменных струй, здесь чувствовался трепет мощного видения, грезы гор и песков. Это сама сущность нашего мира, подумал Петрус, и греза так высока, что этот мир не умрет никогда.

Окаймленная бамбуковыми перилами аллея на противоположной стороне пруда вела к воротам с соломенным навершием. Там были высажены ирисы Рёана, перекликавшиеся с едва расцветшими зимними камелиями, которые рядами росли вдоль аллеи, позади высился бамбук и выстроились стройные клены. Клены Кацуры отличались особой элегантностью, потому что столица эльфов была защищена от сильных ветров горами туманов. Поэтому листья у них такие же, как везде, вырезанные столь изящно, что прожилки и края образуют растительное кружево; но отсутствие бурь позволило ветвям не набирать мощи, чтобы противостоять резким порывам, а оставаться тонкими и трепетать под легким ветерком, подобно утонченным рукам балерин. Прежде чем исчезнуть, лениво закрутившись внутрь себя, облако тумана поднялось, скользя по кронам, и друзья подумали, как же восхитительно любоваться этим садом долгой зимой. Они могли только догадываться, сколько еще сокровищ скрывается в сердце обширного центрального здания, галереи которого проглядывали сквозь листву и иголки. Слева от пруда проемы позволяли увидеть залитый солнцем зал, а позади – расположенный на возвышенности внутренний сад, который состоял из трех лежащих на сером песке камней. Казалось, сначала их подбросили в воздух, чтобы они приземлились на идеальном расстоянии друг от друга, – как же великолепно надо было чувствовать форму и пространство, чтобы добиться такого совершенства, и Петрус не сомневался, что это дело рук юного главного садовника. Такое совершенство несло отпечаток той же блистательной чистоты, что и его личность, и не стоило удивляться, что оно может заворожить. Кто хочет добраться до вершины босиком, должен обладать небесным талантом, подумал Петрус, удивился возвышенности мыслей, приходящих ему в голову с тех пор, как он оказался в Кацуре, и внутренне посмеялся сам над собой. Эта секунда отвлеченного веселья все изменила, и он посмотрел на сад камней другими глазами. Их расположение, так радовавшее глаз, теперь казалось оцепенелым, а от самих камней исходило послание смерти, вогнавшее его в дрожь. Чистота не всегда лучший союзник сердца, сказал их провожатый, и от столь очевидного отсутствия любви шерсть Петруса встала дыбом.

– Просто великолепно, – сказал Маркус.

Петрус увидел, что тот смотрит на камни.

– Они холодные, – ответил он.

– И застывшие, – сказал Паулус.

– Да, холодные и застывшие, – медленно сказал Маркус, словно пробуждаясь ото сна.

– Чем я могу вам помочь? – спросил голос позади них.

Они обернулись и оказались нос к носу с высокой эльфийкой с рыжими волосами и светло-серыми глазами.

– Я интендант Совета, – представилась она.

Превратившись в белку, она стала такой точной копией матери Петруса, что, вспомнив, как сбежал из Сумеречного Бора, словно вор, он густо покраснел до кончиков когтей и ушей.

Она посмотрела на ткань, которую он держал под лапой.

– С вашей одеждой что-то не в порядке? – спросила она.

Багровая белка, в которой был заперт Петрус, издала нечленораздельное урчание, и Паулус, охваченный жалостью, пришел ей на помощь.

– Случилась одна неприятность во время переправы, – ответил он.

– Впервые слышу о неприятности с одеждой, – сказала она.

– Мы тоже, – сказал Маркус, насмешливо взглянув на Петруса.

Но, увидев, как тот расстроен, вновь посерьезнел.

– Наша хозяйка в Диких Травах попросила этого джентельэльфа, на данный момент онемевшего, представиться вам, – сказал он.

– Да, но почему? – удивилась она.

– Вам не сообщили? – спросил Маркус.

– Нас только предупредили о приезде двух белок и одного медведя из Сумеречного Бора, – ответила та.

Они в растерянности молчали.

– Вы не знаете, по какой причине вас прислали? – удивилась она, превращаясь в гнедую кобылицу с пышным крупом, и задумчиво посмотрела на них. А потом продолжала: – Дикие Травы никогда ничего не делают случайно. Особенно в такое беспокойное время.

– У вас не найдется для меня работы? – спросил Петрус ясным голосом, заставив Паулуса и Маркуса отвесить челюсти.

– Не понимаю, что в этом удивительного, – добавил он в ответ на их изумление. – Я собираюсь остаться здесь, и мне придется зарабатывать на жизнь.

– Что вы умеете делать? – спросила она.

Пришел черед его мордочке отразить крайнюю растерянность.

– Ну, – сказал он, – не знаю. Что угодно, лишь бы это не требовало специальных навыков.

– Вам не очень удаются собеседования при найме на работу, – с досадой отметила она.

Потом на мгновение задумалась.

– В ближайшее время, учитывая выборы, у меня будет чем заняться, кроме как распутыванием этого клубка. В конечном счете лучше держать вас под рукой.

Эльфийка нахмурилась.

– Он действительно ничего не умеет? – спросила она у Маркуса и Паулуса.

Они смущенно переглянулись, и она вздохнула.

– Вы умеете подметать? – обратилась она к Петрусу.

– Думаю, да, – ответил он.

Она раздраженно прищелкнула языком:

– Завтра на заре, западная дверь.

После чего, став белкой и явив ему образ материнского гнева, развернулась и ушла.

– Ну, нахальства тебе не занимать, – сказал Маркус.

– Ты серьезно? – спросил Паулус. – Ты действительно хочешь остаться в Кацуре и целыми днями подметать аллеи Совета?

– Я вполне серьезно, – ответил Петрус оскорбленным тоном. – Не понимаю, с чего вы мне не верите.

Какое-то мгновение они с сомнением разглядывали его.

– Ладно, – закончил разговор Маркус, – пошли отсюда, нам до ночи нужно найти какое-нибудь пристанище.

Они согласились и двинулись в путь. Но прежде Петрус бросил последний взгляд на книги и свитки, висящие в воздухе, и ему показалось, что они заговорщицки подмигнули ему на прощание.

– До завтра, – пробормотал он.

Наконец они вышли через портал и оказались на городских улицах.

Так началась жизнь Петруса в Кацуре, и, хотя пора бы ускорить наш рассказ, чтобы быстрее вернуться к главным действующим лицам последней битвы этой войны, следует все же сказать несколько слов о годах, проведенных Петрусом в столице эльфов, поскольку мир, который они воплощали, к нашему времени угас навсегда. На протяжении семи десятилетий те, на чьих плечах лежал выбор судьбы, беспрестанно задавались одним и тем же мучительным вопросом: должны ли они умереть, чтобы освободить место новой эре, или же их мир сам подошел к концу?

– Мы всегда полагали, что индивидуумы и цивилизации погибают, но виды выживают, – скажет однажды Петрусу Глава Совета. – А вдруг наш вид дошел до своего предела и должен умереть, не оставив следов? Может быть, эту войну следует рассматривать под иным углом?

Однако до этого разговора оставалось еще семьдесят лет, и пусть кому-то они могли показаться монотонными, Петрус прожил эти годы как постоянное приключение. Каждое утро он подметал, предаваясь мечтательным размышлениям, а когда аллеи и мхи покрывал снег, работал в библиотеке, архивируя свитки и книги. Потом он читал. Дважды в год, во время отпуска, он путешествовал. Иногда к нему присоединялись Паулус и Маркус, и они пускались в веселый круиз; но чаще он отправлялся один и общался с другими добрыми душами, встреченными в дороге. Без сомнения, у него было больше далеких друзей, чем у любого другого эльфа в туманах, потому что их вид, как правило, предпочитает не покидать родную провинцию. В Кацуре он нашел себе жилье в верхнем городе, у старой эльфийки-единорога, с которой они каждый день на заре вместе завтракали, болтая и смеясь. Из окна своей комнаты он видел, как поднимаются и опадают туманы большого города. Утром по ним скользили бронзовые отсветы, от них у Петруса заходилось сердце, и он впивал эти восходы, потому что просыпался рано, несмотря на свою лень. Когда он шел по пустынным улицам, вдыхая колючий воздух, то забывал о предстоящей ему скучной работе. Спускаясь к зданию Совета, он смотрел сверху на раскинувшийся веером город с его заснеженными вершинами и горами тумана. Восток окаймлял их пламенеющим ореолом, огненной бахромой проступающим над темными хребтами, улицы и мосты светлого города окутывали янтарные туманы, глубокое, насыщенное паром дыхание слоилось над реками, и в солнечной томности воцарялась долгая греза воды и леса. Петрус останавливался перед деревьями, осыпанными росой, чтобы поклониться их красоте, приветствовал птицу, сидящую на камне, трепещущий бамбук и неправдоподобные зимние камелии. Но бывали зори, когда великое полыхание, рожденное чем-то, что делал Нандзэн (настройка или большая чистка фарватеров), зажигало повсюду отсветы пожара. В такие дни поднимался ветер и шли короткие ливни с градом, после которых сиреневый город укутывала дымка; прозрачные копья тумана быстро уходили в небо. Такие перепады климата укрепляли уверенность Петруса в том, что его жизнь течет слишком вяло и ей не хватает напряженности. Он не смог бы определить, откуда эта уверенность бралась, но в скором времени она бросала его в фарватеры и заставляла колесить по всей стране.

Путешествия стали его второй натурой, а сама дорога была едва ли не важнее, чем места, которые он собирался посетить, хотя не существовало ни единого уголка этого мира, который не стоил бы восхищения.

Он полюбил провинцию Листьев и храм с мостом туманов вдали, на возвышенности, но главное, его поражала густота лесов, отделявших Нандзэн от остального мира, без всякого прохода или фарватера, по которым туда можно было бы добраться. В доме ожидания, откуда путешественники издалека любовались первым святилищем, подавали зеленый пенистый чай с привкусом зелени. Его букет не поддавался определению – мощный вкус несуществующего, пустоты, безликий и бесцветный концентрат доисторических лесов, где еще не появились эльфы, рождал в голове Петруса странные образы, особенно одну слабо освещенную сцену на фоне шелковистого мрака: стакан воды и три забытых зубчика чеснока рядом, и он был глубоко уверен, что это видение во всех его мельчайших подробностях исходило откуда-то извне, из неведомых краев, которые звали его, хотя он не мог найти дорогу.

Любил он и северные районы, которые, в отличие от земли людей, были в стране туманов самыми теплыми. Там постоянно слышалось пение цикад, а над рисовыми полями воздух дрожал от трепета стрекозиных крыльев; и что особенно важно, там подавали ароматное месиво из жареных трав, щедро сдобренных специями. На юге он чувствовал себя как дома в промерзших провинциях Фризов и Песков, где в любое время суток пили горячий мед у камина. Снаружи не было ничего, только необъятные пляжи и долины, над которыми гуляли бури, да еще вечные ветра и заледенелые острова; однако под островерхими соломенными крышами, где грелись, разделяя ужин, местные эльфы, жизнь протекала приятно и удобно. В награду за затворничество они выходили наутро в ледяные туманы зари, и внезапно мощный порыв ветра уносил тучи, очищая и освещая ширь, раскрывая гигантский свод, безграничное чистое небо, такое огромное, что они в нем тонули, и по этому небу в вышине проносились чайки, слетевшие с тетивы невидимых лучников.

Таков был мир, который Петрус изъездил вдоль и поперек, и я не в состоянии описать во всей полноте пейзажи его гор и побережий, водопадов и озер, вулканов и равнин. Но в каждой провинции были все те же туманы, те же деревья и мхи, именно они придавали этой земле ее самобытность, те же традиции чая и те же деревянные галереи, откуда так хорошо любоваться на огромные чудесные облака. Еще один благословенный дар путешествия: пусть Петрус чувствовал, что еще «не нашел своих туманов» (так принято говорить в тех широтах), но сам статус чужестранца придавал определенный смысл его причуде: наблюдая своих соотечественников, он стал одним из лучших знатоков их нравов, составив за время скитаний такую полную картину, какую мало кто из эльфов мог себе вообразить, и, по-прежнему вздыхая по неуловимому «далеко», научился глубоко любить свой народ и его образ существования на своей земле.

Ибо пейзажи туманов есть альтер эго душ, в которых эти туманы воплощаются. Человеческие существа, отделяющие того, кто смотрит, от того, что он видит, и творца от творения, не способны понять эту игру зеркал. Эльфы воспринимают свои земли не как кусочек мира, где они обитают, а как динамичные силы, в которые вливается их собственная энергия, в то время как чай позволяет воспринять это великое жизненное слияние внутренним слухом и зрением – поэтому они видят не просто пейзажи, но в каждой долине, в каждом дереве и в каждом саде открывают проявление космоса во всей его полноте, взаимосвязанную необъятность, до бесконечности отраженную туманами. Потому их народ по природе своей миролюбив, ведь целое и помыслить не может бороться с целым; точно так же эльфы были бы изумлены самой возможностью рассказывать истории, как это делаю я: в подобных рассказах они бы увидели лишь куски, произвольно вырванные из нерасторжимости жизни. Вместо этого их дни протекали мирно: они пили чай, пробуждавший осознание всеобщего единства, трудились, дабы способствовать доброму порядку в сообществе, а потом, когда чай был выпит, а долг исполнен, пестовали свои сады, сочиняли и читали стихи, пели, упражнялись в гончарном деле или каллиграфии или в любом другом занятии, которое люди так ценят в качестве изысканного времяпрепровождения, а эльфы воспринимают как естественное продолжение гармонии мира, как приливы и отливы действий, включенных в движение туманов, тем самым обретающих свою плоть. Та часть Петруса, которая оставалась добропорядочным эльфом, пребывала от всего этого в восторге, но он все равно чувствовал, что ему чего-то не хватает, и библиотека дала этому объяснение.

Однажды, когда в присутствии интенданта он удивился тому, что книги и свитки парят в воздухе, она пояснила:

– Эти тексты и рисунки несут в себе сновидения туманов.

И действительно, эти сновидения в библиотеке принимали форму переплетенных книг, где рассказывалась история туманов, свитков поэзии, прославляющих туманы, или пергаментов с записями великих деяний, случившихся в туманах, и все это в сочетании с тончайшей графикой, неизменно изображавшей деревья и горы в туманах. После нескольких десятилетий чтения однажды вечером он вместо ужина разглядывал туманную фреску, элегическую и историческую, которая, казалось, вобрала в себя всю эльфийскую литературу и искусство, и отчаивался понять, что толкает его день за днем искать в ней еще нечто, когда-то подсказанное дикими травами фарватера. Он любил читать, однако читал он, как некоторые молятся, в сосредоточенности неподвижного путешествия, проникнутого бесценным ощущением реальности, в чем ему отказывала обычная жизнь. Но эта долгожданная свежесть быстро иссякала, растворяясь в бесконечных повторах монотонных воспеваний, и от всех его путешествий по фарватерам, как и от поэзии, с годами в нем только нарастало все более острое чувство неудовлетворенности. К Петрусу я испытываю особую нежность, и хотя я любила мир эльфов, каким он был до падения, мне понятны также и те странные устремления, что гнездились в сердце Петруса, – нужно чувствовать себя немного чужаком в мире, чтобы пожелать воссоздать его заново, и нужно оставаться загадкой для самого себя, чтобы захотеть ступить за грань видимого.

Однако не подумайте, что он не любил родную землю: в тот момент, когда он предугадал ее конец, он почувствовал, как разбилось его сердце. Это случилось через четыре десятилетия после его приезда в Кацуру, когда он впервые отправился в Рёан. Фарватер между Кацурой и Рёаном был неустойчивым в силу любопытного топологического каприза, расположившего два крупнейших эльфийских города в диаметрально противоположных концах их мира, в его самой высокой и самой низкой точках, и создавшего таким образом поток напряжений, превращающий восьмичасовую навигацию в одну из самых непредсказуемых для Нандзэна. Поэтому фарватер часто закрывался, и Петрус, после целой череды сорвавшихся поездок, отправился туда, уже объехав три четверти страны. После довольно беспокойного плавания – но турбулентности фарватера, раньше такие редкие, уже стали чем-то привычным – он в компании неразлучных приятелей высадился на понтоны четвертого святилища, где теперь все трое и стояли с отвалившейся челюстью. Он полагал, что достаточно насмотрелся на всевозможные чудеса и поразить его уже не получится, в чем глубоко заблуждался, потому что во всех обитаемых мирах никогда не существовало города более абсолютного, чем Рёан, и под абсолютным я понимаю «прекрасный и мощный», а еще невозможный. Хоть он был весь затоплен темными туманами, дома и деревья в нем сверкали, как черные бриллианты. Из тьмы возникал свет, освещая мир, и в то же время некий алхимический фильтр позволял видеть каждый предмет с яркой отчетливостью, выделяя его из фона, в котором тот по всем законам должен бы утонуть. Здесь не было гор, а только скалы тумана, такие же впечатляющие, как в Кацуре, от которых отделялись целые пласты, чтобы скользнуть над городом. Плывя над домами, огромные искрящиеся экраны шли с востока на запад, и Рёан сиял в их свете днем и ночью. К этому добавлялось жидкое серебро, рожденное отблесками солнца в просветах тьмы, оно струилось по тихим мостам и садам – все было мраком, все было серебром, все было прозрачностью, и город проступал сквозь занавес туманов, трепещущих, как силовые линии. И во всем была нежная мягкость, которую с сожалением провожали, когда она удалялась к востоку, и с благодарностью встречали новую волну, надвигавшуюся с запада.

– Похоже на картину, написанную тушью и хрусталем, – сказал Паулус, вырывая двух остальных из оцепенения.

– Говорят, ясность мрака не имеет себе равных, – ответил Маркус. – Я понимаю, чем так гордятся эльфы Рёана.

И правда, бродить по улицам этого города было духовным опытом высочайшего уровня, как заявил Петрус в первый вечер, сидя за кружкой меда с куда более тонким вкусом, чем в других провинциях. Незадолго до этого они прошли мимо сада, где на квадрате черного песка рос один-единственный померанец, чьи маленькие белые цветы, выделяясь на фоне темных туманов, походили на звезды, затерянные в ночном эфире. Их аромат, который Петрус вновь учуял в своей кружке меда, чуть не свел его с ума, и все остальное было не менее прекрасно в этом гостеприимном чудесном городе, откуда друзьям не хотелось уезжать.

– Рёан, на мой взгляд, действует как фильтр, сквозь который все видится более резко, – добавил Петрус.

Он не знал, откуда ему в голову приходят подобные мысли, но всякий раз, когда одна из них посещала его, она казалась правильной и близкой, и он делился ею со спутниками.

– Это все из-за тысячелетнего чая, – заявил Паулус, ставя свою кружку. – С тех пор мы живем с нашими мертвецами, или они живут с нами, уж не знаю, и они возвышают наши потаенные мысли.

Накануне отъезда они вышли в теплые сумерки. Прогуливаясь по берегам реки и погружаясь в течение времен года, деревьев и гор, о которых нашептывал поток, они неожиданно встретили знакомца. Только когда эльф, поравнявшись с ними, вдруг ему улыбнулся, Петрус, отяжелевший от избытка флердоранжевого сиропа, которым он злоупотребил за ужином, узнал золотоволосого ангела из Ханасе, с кожей еще более нежной и глазами еще более синими, чем раньше, теперь уже ставшего юношей столь ослепительной красоты, что Петрус лишился (почти) дара речи.

– Я встретил вас накануне отъезда из Рёана, – сказал эльф, улыбаясь, – и вижу в этом перст судьбы.

Все трое любезно раскланялись.

– Куда вы направляетесь? – спросил Паулус.

– В Кацуру, первым же фарватером на заре, – ответил тот, превращаясь в вепря столь грациозного, что напоминал скорее оленя. – Меня недавно приняли в команду садовников Совета, – добавил он с гордостью.

– Вот уж совпадение, – сказал Петрус, – я тоже работаю в высшей палате.

– Отец порекомендовал меня главе сада, – сказал красавец-вепрь, превращаясь в великолепного коня.

– Он замечательный художник, – вежливо похвалил Петрус.

– Ему следовало бы быть Главой Совета, – небрежно заметил его собеседник.

Воцарилось молчание.

– Наш теперешний глава обладает всеми необходимыми качествами, чтобы руководить туманами, – сказал Петрус.

– Вы так думаете, потому что его избрали? Вы полагаете, что большинство обычных эльфов имеют представление о том, какими качествами должен обладать руководитель? – спросил конь.

– Нет никого обычнее меня, – после короткой паузы ответил Петрус.

Молодой эльф какое-то время его разглядывал, потом просиял такой неотразимой улыбкой, что ему хотелось верить безоглядно.

– Очень в этом сомневаюсь. – Он изящно раскланялся и удалился.

Но, не сделав и трех шагов, вдруг на мгновение обернулся.

– До скорой встречи, – сказал он Петрусу, и у того заледенела кровь.

В качестве главного метельщика Петрус был свидетелем важных дел и кулуарных интриг Совета. Статус прислуги наделял его невидимостью, обеспечивающей доступ к самой различной информации, которую не могли получить эльфы, занимающие более видное положение, тем паче что та популярность, которой он пользовался когда-то в родных местах, ничуть не уменьшилась и в Кацуре. Все любили Петруса, все искали его общества, и не случалось дня, чтобы кто-нибудь не предложил пойти вместе в город выпить кленового или шиповникового сока, на что он охотно соглашался, если уже закончил чтение. Подметать было для него приятным священнодействием; метлы были сделаны из легкого бамбука и едва касались земли; его обязанности не отличались ни сложностью, ни утомительностью, и ему доставляло удовольствие видеть позади себя чистую почву без единого случайного листка. Он работал только с зари до обеда, и все послеполуденное время полностью принадлежало ему; он также имел доступ к любому уголку дома Совета, в том числе к внутренним садам, к которым можно было пройти через северную дверь и зал собраний. Однако время шло, и у него все реже появлялось желание посетить их. Глава садовников проиграл выборы, но сохранил очевидное влияние в высшем доме. Мало-помалу серый песок приходил на смену мхам, исчезала растительность, уступая место восхитительным камням, которые помощники главы садовников выискивали по всем четырем сторонам туманов, – и теперь перед посетителем разворачивались целые картины из песка и камней, воспроизводя прилив на берегу, вечные горы или алмазные озера этого мира. Но в них по-прежнему не хватало сердечного жара, и это больше не удивляло Петруса, который всегда исхитрялся подметать под скамьями в зале заседаний в тот час, когда Глава Совета просматривал ежедневные отчеты Нандзэна о состоянии туманов и, соответственно, выслушивал вопросы главы сада и хранительницы библиотеки, которые вместе с другими десятью советниками, а иногда и с эмиссарами провинций по полному праву присутствовали на заседании.

Он и вообразить не мог лучших руководителей, чем те, что были избраны. Особенно он восхищался Стражем Храма, его мелодичным голосом и взглядом, неподвластным времени. Глава сада никогда не атаковал его напрямую, как и эльфа-зайца из Кацуры, который вел заседания с элегантной властностью и иронией, не часто свойственной эльфам. Это были гиганты. Гиганты на службе у мира в момент потрясений, ибо в каждом отчете содержались сведения о нарастающем истощении туманов. К тому же они были вынуждены иметь дело с разрушителем тысячелетней растительности, помешанным на камнях и совершенстве, который больше не скрывался и открыто вел кампанию против людей.

– Как ты можешь отрицать факты? – спрашивал он у Главы Совета. – Как можешь закрывать глаза на то, что их невыносимое легкомыслие уничтожает вверенный им рай, а посредством моста заражение проникает и в наш?

– Ни у одной болезни нет ни простой причины, ни простого лекарства, – отвечал заяц. – Указать на словно Провидением посланного врага не значит спасти наши туманы.

– Вы погрязли в болтовне, в то время как преступники безнаказанно топчут поля, – возражал главный садовник.

– Упадок – это не преступление, а вызов, – отвечал Страж Храма.

– Ничто не вернет нам туманов, если мы не будем действовать, – твердил тот.

Так продолжалось непрестанно, и год за годом Петрус наблюдал, как смущаются сердца и в них проникает слово сада, хотя пока еще не нашлось советника, который бы занял радикальную позицию по вопросу о человеческом роде.

Когда судьба вдруг встает на дыбы, ни один цветок не способен отвлечь нас. В прекрасный послеполуденный час ноябрьского дня Петрус читал, устроившись на мягкой подушке в уголке библиотеки, лицом к единственному саду, пока что избежавшему минеральных происков эльфа из Рёана. Он читал, время от времени вздыхая, с легким интересом и скукой пролистывая осенние элегии из сборника, включенного в классическое произведение мира туманов под названием «Canto de l’Alliance»[28], где до бесконечности пелась осанна природным сочетаниям гор, лесов и туманов. Сборник был иллюстрирован непомерным количеством великолепных рисунков, где деревья грациозно сбрасывали листья на фоне покрытых туманами вершин или птицы, чьи очертания гармонировали с каллиграфией стихов, парили высоко в небе.

Ни весна ни лето ни зима

Не ведают благости

Осеннего изнеможенья

Он опять вздохнул, вышел в первый двор, прихватив объемистый том, и уселся на солнышке, прислонившись спиной к старому сливовому дереву. Было очень тепло, и еще несколько страниц описания пламенеющего на закате клена почти усыпили его, когда что-то на странице заставило его подскочить и выпрямиться с бьющимся сердцем и дрожащей мордочкой. Он уставился на цветок камелии во мху прямо перед собой – творение садовника из предыдущей команды, – но так его и не увидел, вернулся к тексту, потряс головой, перечитывая его без конца.

туманы возродят двое

дети ноября и снега лишенные корней

сойдутся в последнем единении

– Клянусь туманами, – пробормотал он наконец (что на эльфийском равнозначно «черт побери!»).

Он не знал, что потрясло его больше: то ли что с этими строчками к нему вернулось давнее озарение, спонтанно коснувшееся его когда-то под воздействием диких трав фарватера, или же то, что он впервые столкнулся с таким немыслимым текстом. Всем, что ему довелось прочитать, он мог поклясться, что этот стих не воспевал ничего из существующего, не рассказывал ни о чем когда-либо случившемся, напротив, он описывал недуг туманов и указывал на средство от него, как если бы он это предвидел и замыслил. Три строки из неизвестного повествования – и жизнь просияла, а сердце так сильно зашлось в неведанном упоении, что, казалось, сейчас выскочит из груди, и он не видел того, что было у него прямо перед глазами – а именно прямо перед глазами Петруса, молча его разглядывая, стоял Глава Совета. Как давно он здесь? – спросил себя Петрус и вскочил. Солнце заходило, заливая косыми лучами мох двора. Немного похолодало, и Петрус заморгал, словно после долгого сна. Он так и застыл на несколько мгновений перед хранящим молчание Главой Совета.

– Что вы читаете? – наконец спросил тот.

Все промелькнувшее в голове у Петруса за те часы, что он просидел неподвижно, раз за разом перечитывая стих, слилось воедино, и он, сам пораженный тем, что слетает у него с языка, проговорил:

– Пророчество.

Глава Совета приподнял бровь.

– Пророчество? – удивился он.

Петрус почувствовал себя полным идиотом. Опустив глаза на книгу, которую держал в руках, он собрал все свое мужество.

– Пророчество, – повторил он и громко прочел три строки стиха, каждое слово которого, словно кинжалом, пронзало свежий вечерний воздух.

– Где вы это нашли? – помолчав, спросил Глава Совета.

– В «Canto de l’Alliance», – ответил Петрус, протягивая ему том.

Снова повисла пауза.

– Не знаю, сколько раз я читал «Canto de l’Alliance», – сказал Глава Совета, – но совершенно не помню этих строк.

Петрус почтительно промолчал.

– А ведь у меня слоновья память, – сказал эльф, превращаясь в зайца с горностаевым мехом, заставлявшим толпы таять от восхищения.

Он на какое-то время задумался, а Петрус продолжал молчать, стесняясь самого себя и не зная, как ему теперь держаться.

– Как давно вы работаете здесь? – спросил заяц.

– Семьдесят лет, – ответил Петрус.

– Вы ведь не из Кацуры, верно?

– Я приехал из Сумеречного Бора, – сказал Петрус, – и оказался здесь из-за странного стечения обстоятельств.

Заяц обратился в черного коня.

– А именно? – спросил он.

– Ну, – смутился Петрус, – меня послали Дикие Травы Ханасе.

Конь уставился на него, как будто он превратился в двурогую улитку.

– Какими судьбами вы попали в Дикие Травы? – спросил он.

– По рекомендации перевозчика из Южных Ступеней, который попросил хозяйку угостить нас тысячелетним чаем, – ответил Петрус.

Глава Совета засмеялся.

– И всего-то, – сказал он.

Словно говоря сам с собой, он произнес имя, звучащее как трель и заканчивающееся звуком падения в воду.

– Белка из Сумеречного Бора, посланная самыми древними служителями туманов, и нечто вроде пророчества, возникшее из ниоткуда, – продолжил он. – Представьте мое удивление, что я обнаруживаю это только сегодня. Может, у вас есть еще что-нибудь в запасе?

Петрус покраснел.

– Перед самым приездом в Кацуру я написал похожий стих, где тоже говорилось о двух детях.

– Вы поэт? – спросил Глава Совета.

– Нет, – ответил Петрус, – я метельщик.

Его собеседник обратился в человека.

– Боюсь, вам придется отказаться от своего призвания, – проговорил он. – Явитесь завтра утром в верхнюю палату. Я созову чрезвычайное заседание, а вы готовьтесь к очень длинному дню.

Наконец он удалился, оставив ошарашенного и растерянного Петруса прощаться с метлой.

Греза так высока

Ни весна ни лето ни зима

Не ведают благости

Осеннего изнеможенья

Книга картин

Святилища

В земле эльфов насчитывалось четыре святилища.

Нандзэн, в провинции Листьев, принимал, регулировал и согласовывал между собой туманы всех путей и фарватеров.

Кацура, столица эльфов и сердце провинции Снегов, отвечала за поддержание основ этого мира.

Рёан, в глубине Темных Туманов, хранил вечность красоты.

И наконец, Ханасе, единственный город Пеплов, поддерживал связь между живыми и мертвыми.

Святилища суть тайные сердца мира, в которых рождаются ответы на вопросы, предлагаемые великими Книгами.

Вопрос внутреннего огня, ради которого Нандзэн каждый день молился о спасении туманов.

Вопрос мужества в битвах, предмет бдительного внимания верхней палаты Кацуры.

Вопрос красоты, которую воплощали природные картины Рёана.

И наконец, вопрос любви, величайший из всех, песнь о котором шепчут мертвецы Ханасе, и эта песнь пересекает пространства и времена, ее несут великие ветры грезы, и, придя издалека, однажды она достигает нашего слуха.

Пророчество

Глава Совета сразу же согласился с интуитивной догадкой Петруса, что три строки представляют собой пророчество. Он понимал разницу между человеческой и эльфийской литературами и знал, что этот стих не мог быть частью «Canto de l’Alliance», и, однако же, он ею был или, по крайней мере, стал.

Эльфы не рассказывают историй подобно людям и совершенно невосприимчивы к придуманным сюжетам. Они воспевают героические деяния своего народа, сочиняют оды птицам и красоте туманов, но воображение никогда не добавляет ни йоты в это элегическое прославление. Кто потребует отдельных историй в великом целом, если каждое событие является лишь отражением совокупности повествования?

И раз уж ни в анналах, ни в многовековой эльфийской памяти нет и следа упоминаний о двух детях ноября, благодаря которым произойдет возрождение туманов, значит сам стих является уникальным и, следует надеяться, пророческим. Глава Совета, уже подозревавший, что великолепный, вечный и статичный мир его соотечественников должен измениться, чтобы выжить, понял, что это откровение, явленное метельщику Петрусу, открывает путь к новому альянсу.

Путем священных фиалок

1870–1871

Петрусу из Сумеречного Бора казалось, что он прожил две разные жизни: до прочтения пророчества и после. В первой жизни у него была метла, во второй – приключение; а его прежнее бродяжничество и мелкие превратности судьбы виделись ему теперь кувырканием мышки, которую держат в клетке.

Словно по чьему-то умыслу, год, когда на Петруса снизошло озарение, был отмечен еще и чередой памятных событий, нити которых, стягиваясь все туже, сплелись в единственно возможную дорогу, и вела она к войне – хотя хитер был бы тот, кто смог бы тогда понять, из чего слагалась эта дорога и в чем ее смысл. Вот те события в случайном порядке: убийство человека, которое приведет Главу Совета в Рим; находка удивительной картины, в которой сосредоточился закат миров; известие о существовании серой тетради, которая изменит лик грядущей войны; и Петрус открывает для себя вино людей.

Вскоре после того, как высший совет выслушал метельщика Петруса и родилась идея альянса с людьми, состоялся разговор между главой садовников и его юным ближайшим помощником, кабанчиком из Ханасе, за истекшее время ставшим молодым вепрем. К этому моменту Петрус уже тридцать лет сталкивался с ним на аллеях Совета, и их взаимная неприязнь только нарастала. Изначальная симпатия юного вепря превратилась в презрение, когда он подметил, как мало восторга вызывали у метельщика интриги его чемпиона. Обожание, которое он питал к своему шефу, делало молодого эльфа самым ревностным его сторонником, достаточно было посмотреть на них, когда оба принимали человеческую форму, и их изящные силуэты скользили по окружающему пейзажу – такие прекрасные и такие зловещие, думал Петрус, в какие-то моменты невольно поддававшийся ослепительной прелести их улыбок; потом он тряс головой, и очарование рассеивалось.

Однако как-то январским утром Петрус случайно услышал один их разговор, о котором сообщил Главе Совета и Стражу Храма. Все трое находились в рабочем кабинете эльфа-зайца из Кацуры, небольшой тесноватой комнате, откуда открывался совершенно удивительный вид. Хотя Петрус множество раз бродил по самым замечательным садам, он не знал ни одного, который был бы средоточием самой природы. Тот факт, что в саду, от начала и до конца задуманном и созданном разумом и руками эльфа, квинтэссенция искусственного может вызвать ощущение нетронутой природы, приводил его в восторг и изумление. Сад был всего лишь лужайкой из светлого песка, азалий и небесного бамбука со струящимся по ней ручейком, а на первом плане стоял камень с углублением, в котором копошились птицы, но при всей своей скромности картина создавала впечатление необъятного мира – тайну этой мистической метаморфозы пространства и вещей Петрус так и не смог постичь.

– Я сам за ним ухаживаю, – однажды сказал Петрусу Глава Совета, кивнув на разложенные вдоль внешней галереи секатор, маленькую метлу, бамбуковые грабли и плетеную корзинку.

И Петрус отнюдь не сожалел, что садовники не суют сюда свои мордочки. Но пора было приступить к докладу: бесцельно слоняясь после работы по коридорам вокруг зала собраний, он заметил двух злых гениев, заворачивающих за угол галереи, и, решив, что они странно выглядят, последовал за ними, притаившись в результате под небольшой комнаткой, где они уединились для конфиденциального разговора. Оказалось, что главный садовник не получил известий от племянника, который, пользуясь правилом туманов, позволявшим семье руководителя из дома высшего Совета путешествовать между обоими мирами, недавно отправился в земли людей и нашел в городе, называемом Амстердамом, одну картину (которая не заинтересовала его дядю) и серую тетрадь (которая заинтересовала того в высшей степени), переправил их в другой город, именуемый Римом, а потом исчез, не оставив следа. До этого он вернулся из первой поездки в Амстердам, не прихватив с собой серую тетрадь, поскольку опасался, что иначе Страж Храма узнает о ее существовании, и теперь главный садовник проклинал эту предосторожность, которая лишила его предмета, имевшего для него первостепенную важность. История, бывшая для Петруса совершеннейшим темным лесом, не удивила его собеседников.

– Мы всегда приглядываем за эльфами, которые отправляются пожить в мире людей, – сказал Страж, – и этой ночью мы присутствовали при убийстве племянника.

– При убийстве? – ужаснулся Петрус.

– При убийстве, – подтвердил Глава Совета. – Похоже, он хотел заработать людские деньги, продав картину одному торговцу произведениями искусства, а тот убил его, а потом забрал полотно и тетрадь. Торговца зовут Роберто Вольпе, и я уезжаю в Рим, чтобы с ним встретиться.

– Встретиться с убийцей? – Петрус пришел в еще больший ужас.

– Как ни странно, Роберто Вольпе – создание приятное и мирное, к тому же сегодня утром он впервые стал отцом, – ответил Глава Совета.

– Картина вызывает у нас удивление, – сказал страж. – Есть в ней что-то, призывающее приглядеться к ней поближе. К несчастью, волнение, вызванное убийством, помешало нам проследить, что же Вольпе сделал с той загадочной тетрадью. Но главный садовник не случайно послал своего племянника в Амстердам, и могу поспорить, уж он-то знал, что там искать. Итак, теперь мы должны вести двойной поиск: и двоих детей, и серой тетради.

– Вы думаете, это взаимосвязано? – спросил Петрус.

– Мы думаем, что все всегда взаимосвязано, – ответил страж. – В том числе один метельщик, посланный в библиотеку Совета по провидению Диких Трав.

Петрус потерял дар речи.

– Пусть мы иногда слепы, но мы не идиоты, – сказал Глава Совета. – Кажется, вы любите путешествовать?

В его взгляде мелькнула горечь.

– И тем не менее я не уверен, что предложение, которое я собираюсь вам сделать, можно расценивать как привилегию. Первое убийство эльфа на территории людей предрекает грустные времена, но в надвигающемся мраке мы должны проявить рассудительность и отвагу.

Он переглянулся со стражем.

– Ваше странное открытие в «Canto de l’Alliance» выявило очевидность того, что ключом к нашему времени является связь между двумя мирами. Я не знаю, почему пророчество явлено именно вам и через столько времени после того, как вы были избраны двумя высшими инстанциями нашего мира, перевозчиком из Южных Ступеней и Дикими Травами, как и не знаю, зачем на все это время судьба вложила вам в руки метлу, но, по всей видимости, именно вам предназначено взять на себя это рискованное предприятие.

Он посмотрел на Петруса с долей суровости, как тому показалось, а может, это была торжественность?

– Я принял решение сделать вас специальным эмиссаром туманов в мире людей, – сказал он, – которому поручен двойной поиск: серой тетради и двоих детей, упомянутых в «Canto».

Он встал, давая понять, что больше Петруса не задерживает.

– Будьте здесь завтра на рассвете, – сказал Страж Храма, – и возьмите с собой все необходимое для долгого путешествия, на разную погоду и разные времена года.

Петрус покинул штаб Совета в таком потрясении, что сначала ошибся домом, а потом едва узнал свою старую хозяйку-единорога. Специальный эмиссар Совета Туманов в мире людей! – повторял себе он. Он не имел ни малейшего представления о том, что ему предстоит делать, а единственное полученное указание уже повергло его в растерянность. Эльфы носят одну и ту же одежду в любое время суток, но надевают простую накидку, когда идет дождь, и теплую, когда холодно, иногда добавляя к этому головной убор на манер людей. Петрус всю ночь пытался соорудить из всего этого узел, а когда занялся день, покидал как попало то, что попалось под руку, в полотняный мешок, которым пользовался во время путешествий. Наконец, с ужасом поняв, что заря уже совсем занялась, кинулся со всех ног в зал собраний и, сам не зная как, очутился в том же кабинете для приватных встреч, что и накануне. Перед ним стоял Глава Совета, рассматривая его с пристальной задумчивостью. Рядом Страж Храма говорил ему что-то, чего он не слышал, потому что звуки терялись в той же вате, в которой тонул его разум.

Страж положил ему руку на плечо. Наступил момент пустоты, в которой вата распространилась до бесконечности в ледяном небытии. Потом они очутились в Нандзэне. В храме царила тишина. Через простые проемы без стекол Петрус мог видеть деревья долины, превращенные туманами в скульптуры. В глубине, на вершине алого моста, густой туман свивался внутрь себя.

– Через что мы прошли, чтобы попасть сюда? – спросил он у стража.

– Через мост, – ответил тот, протягивая ему чашку чая.

– Я думал, он ведет только в земли людей, – сказал Петрус.

– Мост становится видим, лишь когда служит проходом между мирами, – сказал страж. – Внутри нашего мира он не требует особой материальности.

Он подошел к скамье, на которой стояла посуда для чаепития, взял лежащую там аккуратно сложенную стопку одежды и разложил ее перед Петрусом. Это было что-то вроде чехлов на каждую ногу, большой, грубо скроенной рубахи и какой-то накидки с рукавами.

– Такая одежда подойдет повсюду, – сказал страж. – А вот обувь зависит от того, куда вы направляетесь.

– А куда я направляюсь? – спросил Петрус. – Я и представления не имею. – Потом, вспомнив о вчерашнем разговоре, добавил: – В Рим, наверное?

Страж передал образы, и те замелькали в голове потрясенной белки.

– Рим, – повторил хозяин Нандзэна.

Но Петрус не понимал, что он видит.

– Это дома из камня, – пояснил страж. – Общие дома, в каком-то смысле, или же культовые сооружения и дома власти.

– Такие высокие и такие мертвые, – пробормотал Петрус. – Не думаю, что поеду туда. По правде говоря, я совершенно не представляю, что должен делать, и уж точно не знаю, с чего начать.

– Доверьтесь своему сердцу, – сказал страж.

На какое-то мгновение Петрус застыл в неуверенности и смятении. Внезапно из глубин памяти всплыло лицо старой женщины в обрамлении голубой ленты, привидевшееся ему во сне в доме чая, но теперь она шла к нему из маленького огорода со свежевспаханной землей. Он почувствовал присутствие стража, проникшего в его разум, и услышал, как тот произнес: я ее вижу. Видение изменилось. Мимо него проносились зеленые пейзажи долин и лесов, пока взгляд не застыл над деревней, притулившейся в глубине долины. Сердце неистово забилось, когда Петрус узнал каменные дома под крышами из рыжей черепицы. Снег покрыл фруктовые сады, и зимние столбики дыма поднимались к небу.

– Это там, – пробормотал он, – это точно там.

Образы исчезли, и страж открыл глаза.

– Бургундия, – сказал он. – По крайней мере, снега там хватает.

Часом позже, чувствуя себя в человеческой одежде так же удобно, как белка в балетной пачке, обутый в пыточные приспособления, которые страж называл «сабо» (в них еще пришлось поддевать шерстяные носки, которые очень неприятно натирали икры), Петрус стоял на красном мосту.

– Мы глаз с вас не спустим. Когда вы решите вернуться, достаточно будет подать нам знак, – предупредил страж.

На прощание он вручил ему небольшой кошель с деньгами, которые, возможно, понадобятся на той стороне.

Петрус сделал шаг вперед и оказался в кольце туманов. Они были необычайно плотными, и он почувствовал на щеках шелковистое прикосновение. А что теперь? – подумал он не в лучшем расположении духа, что, на мой взгляд, точнее всего остального характеризует нашего героя, потому что лишенный завтрака желудок мешал ему насладиться чудесной дрожью приключения, холодком пробегавшей по спине. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и приготовился к долгому ледяному небытию. Мороз яростно хлестнул его по лбу, и от удивления он открыл глаза.

Он уже стоял на другой стороне. Ну надо же! – подумал он, обнаружив прямо перед собой ферму из своего сна. День был на исходе, солнце уже садилось. Слева от крыльца из единственного окна, еще не закрытого ставнями, пробивался свет лампы. В этот момент кто-то распахнул створки, борясь со студеным ветром. В подступающих сумерках Петрус не мог разглядеть черты, но, даже не видя, он уже знал и с тяжело бьющимся сердцем робко приблизился, нетвердо ступая в своих сабо. Теперь он различал старое морщинистое лицо в чепце с оборкой цвета незабудок и живой взгляд, похожий и в то же время отличный от взгляда женщины из сна – ведь семьдесят лет прошло, пояснил он себе, это ее праправнучка.

– Господи Иисусе! – воскликнула та, заметив его.

Я понимаю ее язык, подумал пораженный Петрус. Женщина разглядывала его какое-то мгновение, потом, очевидно посчитав безобидным (по каким соображениям, непонятно), мотнула головой справа налево и бросила:

– Да что ж вы там стоите, дурачина вы промерзший? Заходите в тепло, и все расскажете у огонька.

Увидев, как неловко он заковылял, по-прежнему спотыкаясь в своих сабо, она засмеялась, ухватила ставни, с силой захлопнула их и так же энергично – створки окна. Секундой позже открылась дверь.

Он просочился внутрь и оказался в большой комнате с очагом, в котором горел огонь. Рядом теснилась целая компания, которая разом повернулась к нему.

– Ну, дружище, что же вы делаете снаружи в этакую холодину? – спросил один из гостей, жестом предлагая присоединиться к ним у камелька.

Я понимаю, подумал Петрус, но смогу ли говорить? Он решил рискнуть, вежливо поклонился, подошел ближе и почувствовал, как слова слетают с языка самым естественным образом.

– Я заблудился, – сказал он так, как научил говорить его страж при любых обстоятельствах, – искал постоялый двор, чтобы переночевать, но, наверное, пошел не в ту сторону.

Мужчина весело взглянул на него.

– Поклон и речь большого господина, – пробормотал он, – но хитрости ни на грош, с места мне не сойти.

Он хлопнул Петруса по спине, чуть не выбив того из сабо.

– Вы вовремя, – сказал он, – кузен Морис зашел в гости, так что нынче гуляем.

Он кивнул на человека с загорелым приветливым лицом, который с улыбкой поднял два пальца и мазнул ими по виску – так вот, как приветствуют друг друга на ферме, подумал Петрус.

– К тому же наша Маргарита взялась стряпать, а это всяко лучше будет, чем на постоялом дворе, – добавил фермер, прежде чем сунуть ему в руку крошечный стеклянный стаканчик, такой же, какой держали все мужчины.

Потом ухватил бутыль, наполненную прозрачной жидкостью, и Петрус, проявив незаурядную интуицию, усомнился, что там вода.

– Это сливовица нашего Дуду, – сказал мужчина, наливая ему доверху означенного продукта. – А Дуду к серьезному делу и относится завсегда по-серьезному, – добавил он, а остальные дружно рассмеялись.

Он посмотрел Петрусу в глаза.

– Меня зовут Жан-Рене Фор, – представился он.

– Жорж Бернар, – вымолвил Петрус, опять-таки по подсказке стража, и на какое-то мгновение размечтался, что он действительно мог зваться Жоржем Бернаром и навсегда остаться в этой фермерской комнате, где благоухало, как в раю.

Он никогда не вдыхал таких ароматов, из чего сделал вывод, что содержимое томящихся на огне чугунков в корне отличается от того, что эльфы кладут в свои собственные, – ароматы загадочные, мощные и мускусные, их горячая чувственность его и смущала, и манила. В этот момент его размышлений Жан-Рене приблизил свой стаканчик и со словами «ваше здоровье!» легонько постучал им о стаканчик Петруса. А Петрус, счастливый тем, что может умерить обильное слюнотечение, вызванное доносящимися до него запахами, поступил, как хозяин: запрокинул голову и залпом выпил содержимое своего стаканчика.

Он рухнул на скамью. Я умираю? – спросил он себя. Чудесный жар разливался по его внутренностям, и он осознал, что все на него смотрят и смеются.

– Надеюсь, это не первая его стопка? – спросил Жан-Рене присутствующих, кладя руку на плечо Петруса.

Тот хотел ответить, но почувствовал, как по щекам катятся слезы. Мгновенно расслабившись и смирившись с судьбой, охмелев от огня в кишках, он тоже начал смеяться.

– Ну, помогай Господь! – воскликнул Жан-Рене, снова наливая ему сливовицы Дуду.

И вечер начался, и никого не смущало присутствие рыжего пузатого парня, который вроде не соображал, как сабо переставлять, зато все сразу признали в нем душу невинную и симпатичную в своей простодушной неловкости.

В этот час пили и шутили, припоминая мельчайшие события дня, садились ужинать по сигналу хозяек, выставлявших на стол плоды своей стряпни. Прежде чем нарезать ломтями каравай с блестящей корочкой, Жан-Рене читал молитву, и женщины подавали первое из четырех блюд – а может, их было десять? Петрус потерял счет на втором стаканчике налитого ему вина – выдержанного вина, как ему сказали, такое пьют только по особым случаям. Ему больше понравилась сливовица Дуду, но в конце трапезы он отдал должное бутылочке ренклода на водке, которую открыли, чтобы сдобрить последние кусочки. Что до него самого, то вино великолепно справилось со своей задачей, иначе он ни за что не прикончил бы содержимое своей тарелки – а это было бы весьма досадно, ведь Маргарита заслуженно считалась лучшей стряпухой во всей нижней долине. К тому же в блюда, которые подавали тем вечером, пошла добыча последней охоты, устроенной на прошлой неделе в заснеженных лесах, где деревья потрескивали, как паковый лед, а животные, поднятые из нор, сохранили в своей плоти всю сочность зверей, не успевших испугаться смерти. Вам, привыкшим к человеческой пище, я охотно опишу меню и, стало быть, серьезность вызова, который был брошен Петрусу: помимо супа, которым обычно и ужинают на ферме, предстояло осилить утку, жаренную на вертеле, рагу из зайца, пирог с фазаном, остаток оленьего паштета, тушеный эндивий, запеченный в золе картофель и сковороду обжаренных артишоков. И наконец, после половинки круга сыра на каждого гостя (молоко только от наших коров, будьте любезны), подали пирог со сливами и пюре из кислых осенних яблок, к которому полагался кисло-сладкий соус, мечта гурмана.

А на данный момент Петрус разглядывал суп, в котором среди морковки, картошки и порея плавали розовые и беловатые куски, происхождением которых он и поинтересовался у соседа по столу.

– Да это ж свинина, кой черт! – ответил тот.

Свинина! Я не могу есть свинину! – твердил себе ужаснувшийся Петрус, воображая Стража Храма, которого запихнули в чугунок. Но розовый ломтик как будто подмигнул ему, а аромат завораживал, как суккуб. На третьем стакане вина, набравшись мужества, он осторожно вгрызся в мясо и испытал такую вспышку наслаждения, что она затмила остатки чувства вины, и без того почти растворившейся в соке местных виноградников. Пока волоконца сала расслаивались у него во рту, пропитавшая их жидкость обволокла горло, и от удовольствия он чуть не потерял сознания. Продолжение оказалось еще более восхитительным, и после сладострастного наслаждения уткой на вертеле он более не чувствовал укоров совести за то, что предался плотоядному распутству. Искуплю вину потом, уговаривал он себя, приступая к паштету, в котором в дьявольском хороводе чередовались тающая мякоть и плотные кусочки. Неудивительно, что назавтра он и не вспомнит, как в голове у него сформировалась мысль, столь чуждая и его природе, и его культуре, не говоря уж о том, что он умудрится разрешить свой внутренний моральный конфликт, убедив себя, что иностранец должен приноравливаться к обычаям страны, где он гостит, а также что убитые животные не успели испытать боль, – и тут, следует признать, Петрус действовал вполне по-человечески; пусть каждый из вас сам решает, следует ли его с этим поздравлять. После ужина все пошло по людскому обыкновению, в частности – французскому, а еще точнее – бургундскому: мужчины смаковали прощальную стопочку, женщины прибирали со стола, попивая отвары из трав, и все на разные лады нахваливали поданную еду. Морис объявил фазаний пирог Маргариты самым воздушным в цивилизованном мире, что вызвало обсуждение важнейшей экзистенциальной проблемы (о должной степени подсушивания фазаньего пирога), которое плавно перешло в невинную просьбу к хозяйке поделиться своим секретом – на что она категорически заявила, что скорее даст себя распять заживо и оставить на съедение воронам всех шести кантонов, чем выдаст тайные приемы своей готовки.

Петрусу очень понравилась еда, но вино стало открытием совсем иного порядка. Стоило сделать первый глоток, и он ощутил во рту землю Бургундии, ее ветры и туманы, ее камни и побеги виноградной лозы; и по мере того как он пил, перед ним открывались тайны мироздания, чего созерцание вершин родного Бора никогда не давало ему; и если его душа эльфа была стократно готова воспринять эту магию единения земли и неба, то и человеческая частица в его сердце могла наконец-то выразить себя. А самое чудесное, не считая озарений, которые приносит с собой опьянение, заключалось в той двуликой истории, которую совместно творили винодел и тот, кто пил вино; виноградник рассказывал долгую повесть о растительных и космических перипетиях, эпопею шпалер и склонов под солнцем; потом вино развязывало языки и рождало в свою очередь притчи, пророчество которых было всего лишь предвосхищением. Речь в них велась о волшебных охотах и девах в снегу, о крестных шествиях, о священных фиалках и фантастических животных, чьи странствия захватывали сельчан, сосредоточенно потягивающих последние капли ликера, между тем как к обычной жизни добавлялась жизнь новая, она мерцала на границе видимого и высвобождала сны наяву. Петрус не знал, обязан ли он этой метаморфозой таланту своих новых человеческих знакомцев или же тому упоительному покачиванию, усиливающемуся с каждым новым стаканом вина, но он чувствовал, как испаряется его давняя неудовлетворенность тем, что все на свете отделено от него неощутимой завесой. Отныне завеса разлетелась в прах, и он получил доступ к живому нерву своих чувств; вселенная сияла и сгущалась; хотя он не сомневался, что такое возможно и без вина, лоза и вымысел сообща преобразили грани реального; и, поняв, семьдесят лет спустя, послание диких трав фарватера, он пришел в такое волнение, что пробормотал нечто, а его сосед потребовал повторить еще раз.

Все за столом замолчали.

Тот, кого звали Морисом, снова попросил Петруса повторить, что он сказал. Все смотрели на него тем прекрасным влажным взглядом, который появляется на лицах после доброй еды и питья, и он пробормотал, чуть запинаясь:

– Это как если бы мир был романом, который дожидается нужных слов.

Смущенный собственным косноязычием и заметив, что остальные ждут разъяснений, он почувствовал себя дураком. Но Жан-Рене неожиданно пришел ему на помощь и, подняв свой стакан, доброжелательно заметил:

– И точно, что бы мы делали без историй у камелька и бабкиных сказок?

Собравшиеся закивали, достаточно размягченные вином, чтобы довериться этому загадочному переводу. Они еще поразмыслили над сказанным (не особо напрягаясь), потом вернулись к медленно иссякающему, ввиду грядущей перспективы пристроить под щеку подушку и к рассвету проспаться от выпитого, разговору.

Однако, пока шел вялый обмен последними за вечер замечаниями, новая тема, поднятая Морисом, коснулась стола, как горящий фитилек, и каждый выпрямился на стуле, готовый ринуться в страстное обсуждение.

– А я вот говорю, нет лучше времени, чем зима, – вроде невзначай заметил Морис.

Потом, удовлетворенный произведенным эффектом, вознаградил себя прощальным глотком.

Само собой, ловушка сработала.

– Это еще почему? – спросил Жан-Рене притворно ласковым голосом.

– А потому, что тут тебе и охота, и дрова можно рубить[29], черт возьми! – грубовато ответил тот.

Это послужило сигналом к жаркому спору, в котором Петрус мало что понял, кроме как что речь шла об облавах и собаках, строевом лесе и фруктовых садах, а еще о божестве этих мест, которое звалось «доезжачий». К его вящему удовольствию, спор оказался бесконечным, и он скоротал время с парой лишних стаканчиков, но в конечном счете (к большому его сожалению), раз уж дело шло к полуночи и даже все хорошее должно когда-нибудь заканчиваться, Маргарита решила поставить точку в дискуссии.

– Всякое время года от Господа нашего, – сказала она.

Из уважения к бабуле (и не забывая о ее фазаньих подвигах) мужчины умолкли и отметили вновь обретенное согласие, церемонно угостившись последним глотком сливовицы. Однако Жан-Рене Фор, который не мог пренебречь законами гостеприимства, осведомился у Петруса, какое у того любимое время года, и вышеозначенный Петрус поразился, как легко текут его мысли, несмотря на то что он наелся и напился, как свинья по-бургундски[30]. Он поднял свой стакан – как, по его наблюдениям, делали остальные – и прочел три строчки стиха из «Canto de l’Alliance».

Ни весна ни лето ни зима

Не ведают благости

Осеннего изнеможенья

Присутствующие в изумлении воззрились на него, потом переглянулись.

– Вот уж точно стих так стих, – пробормотал Жан-Рене.

Все с неожиданным почтением склонили голову. Маргарита улыбалась; женщины придвинули поближе к нему остаток пирога и последнюю ложку кисло-сладкого пюре; и все казались счастливее ангелочков в великом небе.

– Пора и на боковую, – сказал в конце концов Жан-Рене.

Но вместо того чтобы откланяться, мужчины с серьезным видом встали, а женщины сделали на груди знак – позже Петрус узнает, что это обозначение креста. Охваченный торжественностью момента, он хотел было последовать их примеру, поднялся, сделал такой же знак и чуть не упал в тарелку, потом утвердился в своих сабо и выслушал последнюю молитву.

– Помолимся за всех, кто пал в сражениях, – говорил хозяин, – а особо за парней из нашей деревни, потому как их имена выбиты на памятнике напротив церкви, чтоб никто их не забыл, ни сегодня, когда битвы еще свежи, ни завтра, когда они выветрятся из памяти.

– Аминь, – ответили остальные.

Они склонили голову и сосредоточенно помолчали. Значит, у них была большая война, подумал Петрус. В легком гуле возобновившихся разговоров он почувствовал, как что-то в нем пробивается наружу, – подействовало ли благословенное вино или торжественность момента, но он отрывочно слышал неясные голоса.

– К несчастью, я слыхал, что молитв не хватает, чтобы вложить хоть немного разума некоторым в башку, – сказал Жан-Рене, дружески кладя руку на его плечо.

И, помолчав, добавил:

– Вот почему я каждый день хожу на кладбище, чтобы послушать, что скажут мои мертвецы.

Долго копившиеся отзвуки внезапно взорвались в голове у Петруса.

– И вот, произошло великое землетрясение, и луна сделалась как кровь, – сказал он, не успев придержать язык, и сам оцепенел.

Что я такое говорю? – подумал он.

Но собеседник только мягко кивнул.

– Точно так, – сказал он, – именно это мы все и пережили.

Наконец компания разошлась, и Петруса отвели в его спальню, маленькую пристройку, где приятно пахло сеном, там разложили ватный матрас, мягкую подушку и очень теплое одеяло. Видения из давнего сна в доме чая крутились у него в голове, и рокочущий ужас снова сжал сердце. Видел ли я картины прошедшей войны или грядущей? – спрашивал он себя, пока не сдался на милость местного вина и, рухнув на свое ложе, мгновенно заснул.

Он спал без снов и без движения – ночь упраздненного существования, о которой он не сохранил никаких воспоминаний. Зато утро весьма болезненно напомнило о существовании, и он скорее потащился, чем пошел в общую комнату. Там витал вкуснейший запах, и молодая женщина хлопотала, убирая со стола, где оставались только три зубчика чеснока рядом со стаканом воды и большой глиняный горшок.

– Налить вам кофе? – спросила она.

Хоть он и не мог открыть левый глаз, первый глоток принес Петрусу облегчение.

– Мужчины велели сказать, что они вас приветствуют и вы можете оставаться «У оврага» столько, сколько пожелаете, – сказала она. – Сегодня первая большая охота в этом году, и поутру они не могли вас дожидаться, если вы голодны, я могу вам что-нибудь приготовить.

– «У оврага» – это название фермы? – поинтересовался Петрус, вежливо отклоняя предложение перекусить.

– Ну да, – сказала она, – так давно, что и не упомнить.

– А где остальные дамы? – спросил он еще.

Она засмеялась.

– Дамы, ну надо же… – сказала она, потом спохватилась и добавила: – Они вместе с кюре на ферме Марсело, там бабушка вроде и до вечера не доживет.

И она перекрестилась.

Час спустя Петрус попрощался, попросив хозяйку передать благодарности Жану-Рене Фору и сказать, что он должен отправляться по делам, но непременно вернется в ближайшее время. Потом, неуклюже спотыкаясь в своих сабо, он вышел во двор. Ни малейшего дуновения ветерка; огромное синее небо лежало на белоснежной долине; жемчужины льда на ветвях мерцали, как звезды. Не зная, что он делает, Петрус двинулся по главной улице, пока не оказался перед большими воротами из кованого железа. Сложенные из камня стены, расходящиеся рядами аллеи, большой прямоугольный участок с захоронениями и крестами: кладбище. Он долго стоял у могил, не замечая жестокого холода и боли, которая сверлила череп. Потом поднял голову и громко сказал: я хотел бы вернуться в Нандзэн.

Мгновение спустя Глава Совета и Страж Храма, скрестив руки на груди, разглядывали его без всякого снисхождения.

– Надеюсь, у вас болит голова, – сказал Глава Совета.

Петрус превратился в белку и почувствовал, как ему не хватало его животных ипостасей.

– У меня болит голова, – сказал он самым жалким голосом.

– И вот, произошло великое землетрясение, и луна сделалась как кровь. Откуда вы это знаете?

– Представления не имею, – сказал Петрус.

– Апокалипсис, глава шестая, стих тринадцатый, хотя цитата неполная, – сказал страж. – Если вы способны воспроизвести Библию людей после нескольких стаканов их вина, очевидно, мы вынуждены будем прощать вам некоторые отклонения от правил.

– Библию? – повторил Петрус.

– Придется вас обучить, прежде чем отправлять обратно к людям, – сказал Глава Совета. – В таких вещах нельзя полагаться на случай.

– В таких вещах случайного не бывает, – сказал страж.

Петрус глянул на него с благодарностью и, подчиняясь внезапному порыву, решительно произнес:

– Я должен пойти туда, где есть вино.

Глава Совета не без иронии приподнял бровь.

Петрус искал слова и не находил их.

– Вино, – задумчиво повторил Глава Совета. – Мы никогда не обращали на него внимания. Эльфам и в голову не приходило делать его, а уж тем более пить.

При этих словах в мозгу Петруса все прояснилось – такое же озарение приходит через сказания и притчи, несущие понимание того, что не имеет внятного определения.

– Вино для людей то же самое, что чай для эльфов, – сказал он. – В этом ключ к альянсу.

Путем волшебной охоты

Священных фиалок

Великие землетрясения

Под луной сделавшейся как кровь

Книга битв

Доезжачий

Доезжачий – единственное божество охотничьих долин. Там его почитают за доскональное знание каждой рощицы и каждого уголка леса. Известно, что на рассвете он уходит размечать тропы облавы, и молчаливая молитва в спящих лесах заменяет ему лучшую из заутреней, ибо она возносит благодарение земле и небу и воспевает благородство тех, кто довольствует малым.

Путешествие

Если и есть увлечение, присущее людям, но чуждое эльфам, так это любовь к путешествиям.

Как ни парадоксально, эта склонность обусловлена общим для людей пороком, лишающим их полноты пребывания здесь, погружения в простое присутствие вещей и превращающим их в существа одновременно неспокойные и гениальные.

Можно ли себе представить, что дало бы сочетание погружения в мир и страсти к переменам? Принятия в себя пустоты и радости игры воображения? Да, можно представить и такое, и мы молим великие ветры грезы привести нас к этому.

Ждет всех

1871–1918

В то время как Петрус начал путешествовать по всему миру людей, Глава Совета вернулся из Рима с поразительными известиями.

– Теперь мы знаем, кому принадлежала серая тетрадь, – сказал он Петрусу в день, когда все они оказались в Нандзэне вместе со стражем и группой помощников.

Он рассказал, как приехал в Рим под фальшивой человеческой личиной – дирижера по имени Густаво Аччиавати – и под предлогом, что желал бы приобрести рисунки итальянского Возрождения, встретился с Роберто Вольпе. Тот оказался человеком приятного обхождения, которого сломало убийство и снедала одержимость картиной. В конце вечера эльф последовал за торговцем в большой зал с зашторенными окнами, где на затянутой черным шелком стене висела картина. Страж Храма воспроизвел образ, и Петрус с любопытством вгляделся в темный фон с написанной в строгой и глубокой манере сценой, у героев которой лица были удрученные и подавленные. Теперь он лучше разбирался в человеческих религиях и сразу узнал сюжет из Нового Завета христиан.

– Пьета[31], каких фламандцы писали тысячами, – сказал Глава Совета. – Христос в объятиях Девы, а на заднем плане Мария Магдалина и несколько верных учеников в горе.

– Это прекрасно, – пробормотал Петрус.

И замолк, пытаясь уловить мелькнувшую догадку.

– Она великолепна, – сказал Глава Совета, – но это не единственная ее особенность. Хотя я давно интересуюсь человеческим искусством, мне потребовалось время, чтобы понять, на что же я смотрю.

Петрус прищурился и увидел картину по-другому.

– Она была написана эльфом, – сказал он.

– Она была написана эльфом. Эльфом, который обосновался как художник в Амстердаме в начале шестнадцатого века по человеческому летоисчислению. В действительности это первый эльф, ушедший в мир людей.

– Мне казалось, что мост существует с незапамятных времен, – сказал Петрус.

– Мне следовало выразиться точнее: окончательно ушедший в мир людей. Для нас он словно испарился, но оказывается, он решил стать человеком. Раньше такого никогда не случалось, нам и в голову не приходило, что это возможно. Однако нет никаких оснований сомневаться, поскольку мы узнали об этом сегодня утром из уст отца перебежчика, то есть из уст предыдущего Стража Храма.

– Отпрыск бывшего стража ушел ad vitam[32] в мир людей три сотни лет назад и никто так ничего и не знал? – поразился Петрус.

– Я вызвал своего предшественника в Нандзэн, чтобы посоветоваться, и упомянул, что жертва отправилась в Амстердам по следам картины и серой тетради, – сказал страж, – тогда он сообщил, что его старший сын когда-то изменил мост таким образом, чтобы стал возможным окончательный переход на другую сторону, а после этого стал жить среди людей под видом фламандского художника.

– Но почему он это скрыл, не говоря уже о том, как ему это удалось? – спросил Петрус.

– Отцовское сердце непостижимо, – ответил страж, – и он, без сомнения, опасался, как бы и другие не соблазнились подобным приключением. Но сегодня утром он больше не решился хранить тайну, хотя раньше поделился ею с одним всем нам известным эльфом – тем, чью семью он знает с самого детства.

– С главным садовником, – сказал Петрус. – Они оба из Рёана.

Он снова посмотрел на полотно. Откуда я знаю, что оно написано одним из наших, если ничего не понимаю в человеческой живописи? – подумал он. Сюжет картины был человеческим, но способ существования внутри вещей – эльфийским. Однако есть в ней и еще что-то, чего я не могу распознать.

– Почему и как наш эльф перешел к людям? – продолжал Страж Храма. – Его отец не знает, а сын так и не пожелал повидаться с ним после перехода.

– Как он изменил мост? – спросил Петрус. – Почему это не изменило наш мир?

– На самом деле это изменило туманы, – сказал страж. – Они уже тогда истощались, но в меньшей мере, и, по словам моего предшественника, это преобразование моста возродило их совершенно потрясающим образом. Я думаю, серая тетрадь содержит ответы на эти вопросы, написанные собственной рукой нашего художника в изгнании.

Так началась новая эра, когда Глава Совета регулярно отправлялся в Рим, чтобы побеседовать с Роберто Вольпе, сторонники сада становились все влиятельнее, а Петрус душой и телом отдался двум поискам, деля свое время между миром людей и библиотекой Совета, где имелась закрытая для широкой публики секция, доступ в которую можно было получить только по специальному запросу. Но Глава Совета предоставил эту секцию в его полное распоряжение, без ограничений и оговорок.

– Люди не знают о нашем существовании, с чем мы всегда себя и поздравляли, – сказал он, вручая Петрусу ключ. – Наша порода отличается миролюбием, и войны с соседями, при всей их жестокости, никогда не были в силах разрушить основу нашей гармоничности. Но воинственность человеческой расы иного порядка, нашим буйным оркам и злобным домовым с людьми не сравниться.

– Почему они так агрессивны? – спросил Петрус.

– Они одержимы идеей собственной божественности, страсть к войне лишь оборотная сторона того, что они отрицают животное внутри себя, – ответил он. – Люди не признают единства живущих и считают себя выше прочих царств природы. Следуя этой логике, я пришел к мысли, что беды эльфов происходят оттого, что мы потеряли часть наших собственных животных.

– Говорят, в древние времена мы были не только тройственными, – сказал Петрус.

– Наши предки были всеми животными одновременно. Придет день, и я покажу вам одного из этих достопочтенных прародителей.

– Живого предка? – изумленно спросил Петрус.

– В том-то и весь вопрос, – ответил Глава Совета.

Секция «человеческой литературы» была закрыта для посещений, но Петрус по ходу дела выяснил, что просьбы о допуске за последние века можно пересчитать по пальцам одной руки. Там хранились научные труды о человеческих существах, написанные эльфами, которые некоторое время жили среди людей, – на протяжении долгого времени такими эльфами были Стражи Храма и Главы Совета. Но имелись там и книги, написанные самими людьми, Петрус набросился на них с жадностью, которая с годами не только не утихла, но и начала пожирать время его сна.

Он поверить не мог в то, что читал. Столько лет зевать над великолепными элегиями себе подобных и не знать, что предмет его вожделений находится в соседней комнате! Он заглатывал описания человеческих обычаев, которыми руководствовался, планируя свои путешествия по ту сторону красного моста, но их романические вымыслы потрясали его так, что и сказать невозможно, переворачивая весь мир на голову и прогрызая свои ходы в спинном мозге жизни. А раз уж он начал свои изыскания с виноделия во Франции, то и романы он выбирал в первую очередь французские, в которых его очаровывала сама возможность понимать язык, хотя ему часто приходилось прибегать к словарям, чтобы избежать ошибок в понимании лексики, казавшейся ему неисчерпаемой. Эльфийский язык однозначен и точен, в нем мелодичными звуками перелагается природа, не знающая ничего потустороннего, и без всяких усилий устанавливается связь между предметом и словом. А вот эльфийская письменность заимствована у человеческих восточных цивилизаций, она состоит из причудливых линий, не имеющих ничего общего с формальным алфавитом, которым мы все, порождение человеческого Запада, обозначаем реальность. Но французский язык, на котором, по милости Нандзэна, Петрус читал как на родном, казалось, выигрывал в многословности то, что терял в недостаточной структурной насыщенности, и он поражался парадоксальности того, что язык, по природе своей столь бесплотный, может быть так богат неисчерпаемыми возможностями. Ничто так не восхищало его, как бесполезное, этакая чисто декоративная завитушка, которыми были насыщены фразы и обороты, и он стремился прочесть не только литературные произведения, но и разные грамматики и трактаты по спряжению глаголов, а также переписку писателей, из которой узнавал, как вызревает и строится произведение. Потом, насладившись хитроумностью языка и его использования, он снова погружался в роман, и жизнь озарялась по-новому.

– Вам понравятся и другие земные идиомы, – сказал ему Глава Совета, с которым он однажды поделился своим восхищением французским языком. – Но я не так высоко ценю разгул изобретательности, и чтение, которое вызывает у вас такой восторг, оставляет меня в недоумении; мне намного больше нравится человеческая музыка.

Недвижное путешествие чтения раскрывало перед ним мир, к которому его сознание никогда бы не получило доступа посредством туманов, точно так же как ему было бы не дано понять послание Диких Трав, если бы не бдение за сказками и легендами на ферме «У оврага». Как на влажной ткани проявляются чернила и краски, так и человеческие фантазии заставляли мир проявлять свои невидимые пласты, которые и представали, нагие и трепещущие, при ярком свете дня. В этом и заключались истинные чары вымысла – в сложном плетении, где лицевая сторона ткани не так важна, а вглядываться следует в проступающие легким мерцанием водяные знаки основы. Этот невыразимый трепет подменял рассудочные объяснения на понимание сердцем, и Петрус не считал, что персонажи сказок и романов менее реальны, чем существа, встречавшиеся ему в повседневной жизни, той, которая проходит в путешествии движущемся и так мало говорит о намерениях и душах. Забавно, но он никогда не ощущал себя эльфом так сильно, как когда бродил по землям людей, чтобы окончательно почувствовать себя человеком, едва вернувшись в туманы. Когда он проходил по виноградникам Франции или Италии, он с нежностью думал о своей стране поэзии и чая; а стоило ступить в Нандзэн, и он начинал страдать по небрежным человеческим манерам, по таланту людей делать жизнь упоительной, бросая в нее семя несовершенства, которое и прорастало гениальностью. Наконец, Петруса восхищало вино, и, чтобы завершить список его милостей, виноделы тоже рассказывали ему свои истории; эти истории питались корнями уходящей в землю, прежде чем вознестись к небу желаний и грез, лозы. Оттого он и понимал, что не вино выполняет ту же роль, что и чай эльфов, а вымыслы, катализатором которых оно является, поэтому само вино – лишь метафора, а не причина чуда. Однако признаваться в этом он остерегался, отчасти потому, что хотел продолжать пить, и отчасти потому, что заподозренное им еще на ферме «У оврага» подтверждалось всякий раз, когда он присасывался к бутылке.

В противоположность людям, которых выпивка приводила в беспомощное состояние, Петрусу вино придавало неожиданные свойства. Конечно, он чувствовал опьянение, которое заставляло мир плыть к приятным берегам, и, как любой другой, начинал мести языком после первых стаканчиков. Но это ничуть не умаляло его обычных умений, да еще и открывало в нем редкостные таланты, как выяснилось в случайной драке, в которую он невольно ввязался на одном постоялом дворе в Монтепульчано, городке в Центральной Италии, где остался переночевать после визита в их винные подвалы. Он коротал там время, смакуя последний графинчик тосканского, и даже не понял, с чего все так разгорячились, но парни вдруг набросились друг на друга, вопя что-то на местном наречии и раздавая тумаки налево и направо. Так вот, во всеобщем переполохе Петрус умудрялся ловко уклоняться от ударов: чем неувереннее он стоял на ногах, тем легче нарушал стратегические планы противников, чьи убийственные замахи оказывались бессмысленными, поскольку приходились в пустоту. Надо же! – в полном восторге подумал он, когда здоровяк в два раза выше его, пребывая в уверенности, что ухватил его за ворот, со всего размаха вмазался в стену. Петруса опять занесло прямо перед носом другого, и тот измолотил воздух там, где эльф был на секунду раньше, потом он весьма своевременно рухнул на пол перед третьим, который уже тянул к его шее свои толстые волосатые лапы. Когда сражающиеся дошли до полного изнеможения, он, единственный, кто еще стоял на ногах, добрался до своей комнатушки на втором этаже и заснул сном праведника.

В местах его посещений и стычек происходило столько всего увлекательного, что Петрус чувствовал себя там как дома и даже обзавелся некоторыми привычками. Он много раз возвращался навестить Жана-Рене Фора и славных обитателей фермы «У оврага» и всегда останавливался на постоялом дворе неподалеку, где кормили совсем не так плохо, как утверждал Жан-Рене. Однако не упускал случая и поужинать на ферме, когда к плите становилась сама Маргарита. Особенно ей удавались рагу и жаркое, но и дары сада она умела превращать в нечто божественное, и он так обожал ее айвовый мармелад, что она никогда не отпускала его без корзиночки, куда укладывала вышеозначенное лакомство и, в зависимости от времени года, молодые орехи, хрусткие яблоки или букетик розовых гвоздик. Потом он, в дупель пьяный, возвращался на постоялый двор и усаживался в общем зале, где ему подносили обычные полграфинчика красного. Так получилось, что вдобавок к благотворному воздействию этих последних одиноких глотков дочка хозяина была светловолосой, ладненькой и улыбчивой. В своем родном мире Петрус уделял мало внимания противоположному полу и долгое время был уверен, что любовь его не интересует – во всяком случае, та любовь, что толкала его собратьев на пылкие признания, потом на совместное пользование галереей, выходящей в садик туманов, а там и на зачатие эльфят, которые рано или поздно начинали носиться между стволами бамбука и камнями. Девицы из таверн, начиная с Розалины-с-постоялого-двора, заставили его понять, что прошлое безразличие имело одно-единственное простое объяснение: ему нравились человеческие женщины. Вы только представьте себе их первый разговор, состоявшийся в тот вечер, когда Петрус вернулся с фермы после ужина, продлившегося сверх обычного из-за цесарки, упорно отказывавшейся прожариваться «до ума», и из-за страстного поединка между сторонниками бургундского и фанатами бордо. Финал этой дискуссии я могу изложить.

– Какое твое самое лучшее воспоминание? – спросил Петрус (который еще не был знаком с продукцией бордоских виноградников) у Жанно (который был от нее без ума).

– Да нет у меня такого, – ответил хитрец, – но я мечтаю однажды попробовать петрюс.

– Петрюс? – повторил эльф, который только сегодня утром, продолжая изучать человеческие верования и религии, разглядывал гравюру с подписью: «Sanctus Petrus ad januas paradisi»[33].

Очарованный таким совпадением, он добавил:

– Это мое второе имя.

Потом подумал: что я несу?

– Получается, тебя зовут Петрус? – в восторге воскликнул Жанно.

С того дня на ферме его звали только Петрусом. А потому, когда он сидел себе на скамье в общем зале и Розалина подошла к нему спросить, не нужно ли чего, продемонстрировав его усталым глазам улыбку и белую грудь и добавив: а как вас звать-то? – он ответил:

– Петрус.

Она улыбнулась.

– Как это мило, Петрус, – сказала она. И добавила, ущипнув его за щеку: – Петрусюнчик.

Честность историографа обязывает меня сказать, что дело на этом не закончилось, и на следующее утро Петрус вернулся в Нандзэн с багровыми щеками и бегающими глазками. Несмотря на свою молодость, Розалина при случае не терялась и привела его в свою комнату с обезоруживающей естественностью. Там с чудесным простодушием она нежно и долго его целовала. У ее губ был вкус родных краев, и Петрусу показалось, что нет ничего желаннее, чем эта девушка из кабачка с ее щедрыми формами и шаловливым взглядом. Когда она разделась и обнажила прекрасные тяжелые груди, правда слегка обвислые, он понял, что ее несовершенства только разжигают его желание. Ее молочная кожа, округлые ягодицы, выпуклый живот, полные плечи – черты, которые в туманах были бы немыслимыми и шокирующими, – наполняли его вожделением, и ее рука, которую она запустила ему в бороду, превратила это вожделение в торнадо сладострастия. Когда она содрала с него одежду и, потянув на кровать, заставила рухнуть на себя, изумительная мягкость податливого тела едва не лишила его чувств от наслаждения. Когда она отдавалась ему, а он впервые познавал близость с другим полом, он сказал себе: держись, сейчас не время проявлять слабость. И, склонившись к ее лицу, глядя вблизи на нежную кожу, на жемчужинки пота на висках, на очаровательный дефект носа, который был у нее чуть кривоват, он еще успел подумать: как мне нравится ее запах. Розалина пахла розой, которой она надушилась утром, а потом еще разок после длинного рабочего дня, и это сочетание изящества и природности нравилось Петрусу, что шло вразрез со всеми эльфийскими канонами желания.

Теперь же он стоял перед высшей властью своего мира и мучился невыносимо.

– Придется придумать способ как-то оберегать вашу интимную жизнь, – сказал Глава Совета, явно сдерживая смех (Петрус так удивился, что покраснел вдвое сильнее).

– Чуть больше сдержанности, безусловно, не повредит вашим поискам, – продолжил страж (искренне веселясь), – вы распотрошили две ни в чем не повинные подушки.

И правда, в какой-то момент Розалина, голая, как червяк, встала на кровати и, хохоча во все горло, стала сыпать утиные перья на свою прелестную взлохмаченную голову.

– Мне очень жаль, – сказал Петрус, подумывая выброситься в окно.

– Нужно договориться о каком-нибудь сигнале, который предупредит нас о природе ваших действий, – предложил страж.

Они договорились, и Петрус вернулся к своим изысканиям, периодически прерываясь на вино и благосклонных молодых девиц.

Он взял за обыкновение говорить, что разъезжает по делам, а когда спрашивали, по каким именно, просто отвечал: по делам моей семьи, а семейные дела – дело семейное, не так ли, и лезть в них чистое хамство. Но новые знакомцы, которых он встречал в подвальчиках у виноделов, не скрывали ни своих имен, ни рода занятий, и Петрус приобщался к разным профессиям и сообществам земли, как и к величию людского рода, который он научился любить, несмотря на его суетность. Однажды, будучи где-то в Восточной Бургундии в гостях у своего друга-винодела, он впервые познакомился с писателем. Он был впечатлен его ростом, усами и бородкой[34], но удивлен тем, что услышал, когда зашел в подвал, где пил и пересмеивался с присутствующими великий человек. Тот отпустил какую-то фривольную шутку, за ней тут же последовала еще одна и так далее, и длилось это довольно долго, пока Петрус разочарованно ждал, когда же он начнет рассказывать разные истории. Потом он забыл о своей неудовлетворенности и тоже начал смеяться от всего сердца вместе с другими. Он услышал несколько незабываемых острот – из всех сексуальных извращений худшим является воздержание, христианство много сделало для любви, объявив ее грехом, – но к концу разговор стал более серьезным, и Петрус оказался единственным, кто задавал вопросы.

– Вы были на войне? – спросил он.

– Я не был на фронте, – ответил писатель, – но я писал о войне и буду писать еще, тем боле что та, что близится, будет еще ужаснее и смертоубийственнее, чем предыдущие.

– Та, что близится?

– Всегда близится какая-нибудь война. Всегда умирает какая-нибудь цивилизация, а пришедшая ей на смену назовет ее варварством.

– Что же нам делать, если все должно кончиться плохо? – спросил Петрус.

– Да пить вино и любить женщин! – сказал писатель. – И верить в красоту и поэзию, единственно возможные религии в этом мире.

– Вы не христианин? – спросил Петрус.

– А вы? – Писатель с усмешкой взглянул на него.

– Нет-нет, – сказал Петрус, – я…

Он замолк, посчитав невозможным сказать, кто он.

Писатель еще больше развеселился.

– Вы читаете? – спросил он.

– Да, – ответил Петрус, – столько же, сколько путешествую.

– Мы слишком много живем книгами и слишком мало природой, – сказал тот.

– Я многое узнаю, путешествуя, но гораздо больше я узнаю из книг, – возразил Петрус.

– А раз я ничему не учился, то многое узнал, – ответил человек. – Я однажды написал так в одной книге, но никто не будет этого читать, едва увянут цветы на моей могиле.

– Значит, надежды нет? – спросил Петрус.

– Только поверив в розы, можно заставить их расцвести, – сказал писатель. – А то, что им предстоит умереть, ничего не меняет. Всегда есть война, которая близится, и война, которая заканчивается, поэтому нужно неустанно мечтать.

Воцарилось молчание, и они выпили по последнему стаканчику.

– Знаете, кто умирает первым? – наконец задумчиво спросил писатель.

Петрус не нашелся что ответить.

– Провидец, – продолжил писатель. – Всегда первыми же выстрелами убивают именно провидца. И, падая в снег, понимая, что умирает, он вспоминает об охотах своего детства, когда дед учил его уважению к косулям.

Снова повисло молчание.

– Будь здоров, друг, – сказал писатель после долгой паузы. – И пусть жизнь подарит вам веселье, это самая приятная форма мужества.

Петрус часто размышлял о том разговоре, и ему не составило труда следовать полученным ориентирам – вино и женщины, – однако он хорошо понимал, как можно познавать, не учась. В этом преимущество романа, сказал себе он, по крайней мере, для читателя; а вот написать его – совсем другой коленкор.

В тот день Петрус не только познакомился с писателем, но и получил от своего приятеля-винодела удивительные сведения, по следам которых он и решил отправиться.

– Я недавно был в Испании, – вдруг резко сменил тему винодел (его звали Гастон Бьенёрё).

При этих словах в его взгляде мелькнула легкая растерянность, что удивило Петруса, привыкшего к обычной открытости и красноречию своего знакомца.

– В одном местечке в Эстремадуре, под названием Йепес, – продолжил Гастон. – Там есть замок и удивительный подвал, куда съезжаются все виноделы Европы.

Он замолчал, отпил глоток особого вина для друзей, ни одна бутылка которого никогда не поступит в продажу, и забыл, что сказал. Когда за ужином Петрус вернулся к этой теме, Гастон ничего не смог ответить.

На следующий день в Нандзэне страж разделил с ними видение каменистой безводной долины с редкими деревьями и холмами, изнемогающими под солнцем, а на горизонте – деревушки с нависающим над ней фортом. Часом позже Петрус высадился там. Жара стояла адская, и он заворчал, потому что пришлось надевать плетеную шляпу, которая натирала ему лоб. Надо ли уточнять, что прошло тридцать лет – что равно четырем годам жизни эльфа – после того, как наш герой стал специальным эмиссаром Совета в мире людей? И что не нашлось и следа двоих детей ноября и снега, а наша история словно вмерзла в вечные льды? И все же проявим терпение, ибо все связывается воедино и приходит в движение, и однажды Петрус узнает, чего следует ждать от Йепеса. В деревне ему не встретилась ни одна живая душа; он заглянул в трактир, где, по сравнению с пеклом снаружи, ему показалось прохладно, как в могиле; никто не подошел к нему, и, слегка остудившись и потеряв терпение, он покинул заведение и двинулся по крутой дороге, ведущей к форту.

У ворот крепости он столкнулся с мальчиком, в знак приветствия махнувшим ему рукой.

– Каким добрым ветром тебя принесло сюда? – вежливо поинтересовался тот, однако преградив Петрусу дорогу.

– Я пришел по рекомендации одного моего друга-винодела, – ответил Петрус.

– А сам ты винодел? – спросил мальчик.

– Нет, – признался Петрус, которому в этот момент совсем не хотелось врать.

– Мне очень жаль, но ступай своей дорогой, – сказал юный страж.

Петрус поднял глаза на каменные стены и посмотрел на узкие окна. Высоко-высоко в небе парил орел, и в воздухе витало ощущение отточенной твердости, но еще и благоухание чуда, запах ярости и роз, который заставил его вспомнить о поэзии родных туманов. Миры рождаются, потому что умирают, пробормотал он, прежде чем раскланяться с мальчиком и повернуть обратно. Потом ему в голову пришла еще одна строка, и в конце концов он попросил Нандзэн забрать его.

– Рождение ждет всех, – повторял он, приземляясь на красный мост.

Он доложил о своем посещении стражу и Главе Совета, озадачив и их тоже, и было решено, что назавтра он туда вернется.

Однако именно в этот поворотный момент нашего повествования пришедшая из Рима весть громом прогремела на горизонте поисков, перевернула весь намеченный план действий, отвлекла Петруса от Йепеса и заставила самого Главу Совета принять историческое решение.

Роберто Вольпе умер и завещал все имущество своему сыну Пьетро, у которого Глава Совета – по-прежнему под той личиной, которую он использовал в мире людей: Густаво Аччиавати, тамошний дирижер, – попытался купить картину. Пьетро отказал, но они стали друзьями. Еще раньше Леонора Вольпе, юная сестра Пьетро, влюбилась в Маэстро, который часто бывал у ее отца под предлогом коллекционирования рисунков Возрождения. Глава Совета, который тоже полюбил Леонору, не искал возможности изменить судьбу, ибо присутствие этой женщины стало для него важнее, чем что-либо иное на свете. Высокая, темноволосая, медлительная и элегантная, она придала его жизни насыщенность, которой ему всегда не хватало. В ее несколько строгой красоте, чуждой всяким украшениям и ухищрениям, он черпал ощущение земли и корней, которое шло вразрез с постепенным угасанием туманов; но было в ней и что-то от танцовщицы, томная манера двигаться, которая напоминала деревья его родного мира. А потому он постоянно оставался по ту сторону красного моста, хотя так и не раскрыл тайну окончательного перехода в мир людей и ему приходилось скрывать от них свою эльфийскую природу. Путем преобразования, которому он подверг мост, амстердамский художник сумел обрести генетические свойства человеческой расы, но, поскольку серую тетрадь обнаружить не удалось, новый Густаво вынужден был пока что довольствоваться тем, что выдавал себя за человека.

Впервые в истории туманов Глава Совета слагал с себя обязанности и назначал досрочные выборы. Он не объяснил причины. Мир эльфов был потрясен, и хотя к Главе Совета питали восхищение и любовь, его упрекали в том, что он покидает корабль в тот момент, когда туманы истощались все сильнее.

Разумеется, главный садовник вновь выставил свою кандидатуру на выборы, но его послание к народу выглядело еще более жалко, чем предыдущее, а агитация была жесткой и уродливой. Противостоящий ему советник родом из Инари, столицы провинции Снегов, пошел по следам своего лучшего друга, подавшего в отставку, и добился высшего поста, проявив ту же широту взглядов и изысканность. Он был избран не без труда, и сейчас я могу назвать имя, под которым вы его и знаете, – Солон, старый друг не только Густаво, но и стража, что он и подтвердил в Нандзэне в следующую минуту после того, как возглавил Совет. Спорю, что имя стража, с которым вы уже не единожды встречались, тоже вас не удивит – люди называют его Тагором; таким образом, мы расставили по местам главных действующих эльфийских лиц, с которых начали свое повествование, – тех, кто чуть менее сорока лет спустя примет в Нандзэне Алехандро де Йепеса и Хесуса Рокамору, едва те покинут свой кастильо.

А на данный момент Солон, Тагор и Густаво делают все возможное, чтобы помешать неприятельским маневрам. В лице главного садовника, нареченного во вражеском лагере Элием, дьявол точит ножи и собирает своих верных рыцарей. Действительно ли он считал людей ответственными за угасание туманов? Кто может утверждать это с уверенностью? Между ложью, которую твердит себе сердце, и истинами, которые оно не желает признавать, все рано или поздно начинает походить на пазл, частички которого смешиваются, обманывая себя и друг друга. Остается фактом, что Элий в крестовом походе, не имея возможности опереться на законную армию, отныне использует ту, которую и сзывал с самого начала, и втайне собирается развязать тотальную войну. Это еще не та война, которая вскоре грянет в человеческом мире и продлится три года, и не она приводит в ужас эльфов Нандзэна – но хозяин Рёана вдохновится ею в своих терпеливо вынашиваемых замыслах. Еще несколько лет, и, заполучив серую тетрадь, он строит и скрывает свой собственный мост. Отныне он может перемещаться между мирами без услуг предателя и начинает двигать свои пешки по шахматной доске земли. Как и следовало ожидать, первым делом он посылает самого верного своего лейтенанта в Рим: кабанчик из Ханасе становится Рафаэлем Сантанджело, будущим губернатором столицы, а затем председателем итальянского Совета, по-прежнему верно служа хозяину, оставшемуся в Рёане.

В каждой истории есть свои предатели. Имеется такой и у нас, и он причинил столько зла, что мы не станем называть его имя, будь то от усталости или сожалений, потому что он принадлежал к избранному кругу помощников в храме, и туманы никогда еще не знали такого вероломства. Он передает сведения хозяину, стирает следы его переходов, исполняет его приказания в обоих мирах, ценой подкупа и убийства добывает ему серую тетрадь. В силу природной неспособности его вида, которую не затронули никакие мутации, Элию для его гнусных планов требовалось соучастие ассасинов-людей[35]. Предатель вербует их, а потом помогает исчезнуть так, как это уже было в Йепесе, когда убийцы испарились, не оставив следов.

Мир туманов переживает первый в своей истории внутренний раскол, и с каждым днем Элий своими речами, исполненными ярости и страха, набирает все новых и новых сторонников, а это, на мой взгляд, доказывает, что в эльфах что-то надломилось, поскольку раньше им были несвойственны страхи, сомнения и мысли об упадке.

Петрус продолжает читать и путешествовать. Несмотря на все усилия, стражу не удается отправить его внутрь форта Йепесов, а только к воротам, где его всякий раз заворачивают обратно. Маргарита умирает от старости, Жан-Рене от болезни. Петрус заводит друзей по всей Европе, пребывающей в волнении из-за слухов о войне, которые звучат все громче, несмотря на клятву, что последняя война станет действительно последней. Молчание и тень накрывают континент и распространяются как наводнение.

Сейчас у нас 1918 год по человеческому календарю, еще четырнадцать лет до начала величайшего военного конфликта в истории эльфов и людей, и в эти четырнадцать лет разгорятся интриги и создадутся армии.

Но придет ночь ноября и снега.

Миры рождаются потому что умирают

Рождение ждет всех

Книга битв

Розы

Говорят, что все родилось из пустоты в день, когда кисть провела в ней линию, отделившую землю от неба. Потом, без сомнения, появилась роза, потом море, горы и деревья.

Мир возникает из линии, проведенной тушью, а чтобы расцвели розы, в них надо поверить.

Сколько усилий ради столь смертного создания, сколько красоты, обреченной вознестись, чтобы потом погибнуть. Но битва за рождение красоты, которой предназначено умереть на закате, – это все, что нам когда-либо дано в жизни.

Снег

Говорят, что все родилось из пустоты в день, когда кисть провела в ней линию, отделившую землю от неба. Потом, без сомнения, пошел легкий снег, который смягчил жестокий холод зари мира.

Мария была хозяйкой снегов, оттепелью для тел и сердец, невесомыми хлопьями и утешительным рассветом. Снег шел в первой сцене, снег покроет последнюю, и она спрашивала себя, утишит ли этот бальзам ее печали – бывают снега начала и снега конца, они сверкают, как фонари вдоль дороги из черного камня, в нас они как свет, пронзающий ночь, они падают на равнину, где растворяются миры, и уносят с собой вздохи и кресты.

Из одиночества и духа

1918–1938

Ночь ноября и снега – где-то в Центральной Италии молодая женщина производит на свет девочку, а в Кацуре у супруги Солона, Главы Совета, рождается их первое дитя, эльфийка.

Обе новорожденные несут в себе чудо.

Молодую женщину зовут Тереза, и этой ночью она умрет. Ребенок не должен был появиться на свет: его отец эльф, а браки между двумя расами бесплодны. Именно в Риме, у Густаво Аччиавати, Тагор и встретил Терезу, молодую виртуозную пианистку, в компании артистов и друзей, которая часто собиралась на вилле Маэстро, среди них Сандро Ченти и Пьетро Вольпе. Солон, Тагор и Густаво были друзьями детства, прежде чем стали соратниками и союзниками во власти, но их связывало не только это, потому что двое из них, наиболее могущественные представители власти в туманах, полюбили человеческих женщин. И кто мог предположить, что от одного из этих союзов родится ребенок?

В Кацуре появляется другое дитя; у новорожденной внешность не эльфийки, а человеческого младенца: она не превращается ни в жеребенка, ни в зайчонка, ни в какое-либо иное животное – высшая эльфийка, похожая на человеческую малышку, которая смотрит на мир огромными черными глазами.

Тагор покидает Италию, чтобы присоединиться к остальным в зале собраний, где заседает малый совет, на котором присутствуют только те советники, в которых Солон уверен. К этому готовились с момента, когда стало известно о чудесной беременности Терезы, но никто не ожидал, что веления судьбы окажутся столь прозрачны. Теперь два ребенка ноября и снега появились на свет, и пророчество будет жить.

туманы возродят двое

дети ноября и снега лишенные корней

сойдутся в последнем единении

– Без корней, – тихо говорит Густаво, бывший Глава Совета, только что прибывший из Рима.

Солон кивает. У Петруса, спешно извлеченного из прелестного местечка на берегу Луары (и из кабачка с таким игристым, что оно и мертвого воскресит), сжимается сердце (и трещит голова).

– Мы должны их спрятать, – говорит он.

– Я отправлю твою дочь в Абруцци, – предлагает Густаво Тагору. – Там есть один церковный приход с фруктовым садом, о котором мне часто рассказывал Сандро, а в этом приходе священником его брат, вот он о ней и позаботится.

– Я доверяю Сандро, – говорит Тагор, – Тереза любит его как брата.

Он плачет.

– Любила как брата, – поправляется он.

Все молчат, разделяя его горе.

– Я отнесу твою дочь в Йепес, – говорит Петрус Солону. – Может, на это и указывает нам судьба.

Ноябрьской ночью снег идет на всех дорогах судьбы.

Снег падает на ступени стоящей на отроге гор Гран-Сассо церкви Санто-Стефано ди Сессанио, куда и кладут укутанную в теплые пеленки дочь Терезы и Тагора и где ждут, пока священник ее найдет. Через несколько мгновений священник берет на руки маленький запеленутый сверток и исчезает за углом нефа.

Снег идет над кастильо де Йепес, куда Тагору наконец-то удалось отправить Петруса, но, увы, всего минутой позже убийства обитателей замка. Эльф уже готов вернуться в храм, но вдруг ему кажется, что малышка дрожит. На старом сундуке лежит стопка тонкого батистового белья, и он осторожно укутывает ее. Потом он просит мост перенести его на ферму «У оврага». Вскоре он видит, как кузина Анжела, отправляясь кормить кроликов, находит на крыльце крошечную высшую эльфийку, похожую на всех человеческих младенцев. Петрус смотрит, как бабуля берет на руки закутанную новорожденную и исчезает внутри дома, потом он утирает слезы, смешанные с хлопьями снега, некоторое время бредет по заснеженной деревне и отправляется обратно в мир себе подобных.

Ночь снега закончилась, прекрасная заря восходит на небосвод, и крестьяне с фермы «У оврага» обнаруживают надпись, вышитую на белом батисте бедняжки: mantendré siempre. Кроха из Испании! – изумляются все после того, как Жанно-сын, который на войне был курьером и забирался в самые дальние уголки у нижних границ Европы, заверяет, что язык испанский, – и ее нарекают Марией в честь Пресвятой Девы и слов, начертанных на прекрасном кастильском белье. Как раз в этот момент в Абруцци старая служанка священника откидывает со лба младенца пряди светлее сухих травинок по весне и любуется ясностью ее глаз цвета ледников, которые пристально смотрят на нее, будто хотят съесть. Tu ti chiamerai Clara[36], говорит она.

Вот таким образом и случилось, что Мария и Клара, два необыкновенных ребенка, росли под защитой простых душ, которые их удочерили, и под опекой деревьев и гор своих долин[37]. В Бургундии с появлением малышки погода стала лучше, а поля плодороднее, и люди подозревали, что в девочке есть что-то чудотворное, но в глубине своих христианских душ запрещали себе об этом думать. Хотя вокруг нее разливался зыбкий ореол и все видели, что она умеет говорить с деревьями и с лесными животными. Она росла жизнерадостным и любящим ребенком, счастьем бабулек с фермы и сердечной радостью Андре и Розы, ее приемных родителей. Их родные дети умерли в младенчестве, и теперь уже немолодая пара не знала, какого святого благодарить за этот поздний подарок – такую красивую и веселую дочку. В Санто-Стефано Клара проводила большую часть времени на кухне, рядом со старой служанкой, которая рассказывала ей истории гор Сассо. Священник относился к ней как к дочери, но человек он был малосодержательный, и она испытывала к нему лишь вежливое безразличие, что по сравнению с радостью, которую дарили ей горы, не имело особого значения. День-деньской она носилась по склонам и изучала только те карты, которые были важны для ее сердца, – карты камней на ее дорогах и звезд в великом небе. Они росли, одна с волосами темнее ночи, черными глазами и кожей медового цвета, другая ослепительной блондинкой с лазоревым взглядом и румянцем боярышника – и до их десяти лет не происходило ничего примечательного, кроме того, что они расцветали на глазах, так что те, кто их любил, могли спать спокойно и благодарить за них Господа.

Потом им исполнилось десять, и судьба впервые ускорила ход, прежде чем вернуться в свое обманчиво мирное русло. Как раз в ее день рождения, в один снежный вечер, когда она не вернулась на ферму, в Бургундии жители деревни, увидев рядом с ней фантастическое животное, получили подтверждение, что в малышке и впрямь есть что-то волшебное. Мужчины нашли Марию на холме, посреди поляны, в компании с созданием, которое сначала походило на большого белого коня, потом превратилось в вепря и затем в человека, а дальше по кругу меняло ипостаси, отчего у всех перехватило дыхание. В конце концов животное исчезло прямо у них на глазах, и они вернулись на ферму вместе с малышкой, крепко сжимая ее в объятиях. Мы-то знаем, что речь шла о Тагоре, который принес Марии видение о ее появлении в деревне, потому что он полагал – и с ним были согласны Солон с Петрусом, – что сила детей должна подпитываться знанием их собственной истории по мере того, как девочки будут расти. Малышка из испанских земель узнала, что ее удочерили, и почувствовала, как ее особые способности набирают силу – умение говорить с животными в полях и в стойле, различать ту пульсацию и рисунки, которые выписывают в воздухе местные деревья, слышать пение мира как единую симфонию энергий, какую никогда бы не смог воспринять ни один человек, и умножать таланты тех, кто разделяет ее жизнь. В день ее одиннадцатилетия появилось наконец другое фантастическое животное в виде серого, как ртуть, коня в сочетании с зайцем и мужчиной с серыми глазами, в котором мы узнаем Солона, впервые представшего средь бела дня перед дочерью.

В тот день предательство стало очевидным. Главу Совета выследили, и враг обрушил на него все, чем мог устрашить: торнадо и дымные стрелы. Еще одно подтверждение того, что стало понятно после перехода его верного приспешника в мир людей и возвышения до хозяина Рима: Элий владел серой тетрадью, были выстроены другой храм и другой мост, он мог перемещаться между двумя мирами, и в том и в другом влияя по своему усмотрению на климат. Единственный светлый проблеск во мраке предательства заключался в том, что Элий никогда не верил в пророчество, обнаруженное Петрусом в библиотеке, и во время заседаний Совета всегда презрительно игнорировал бессмысленные измышления какого-то эльфа из захудалого дома; а потому он совершенно не интересовался Марией, и малышка могла еще год провести в деревне под приглядом Нандзэна и вскоре Клары.

Клара, гениальная сирота. В лето, предшествующее ее одиннадцатилетию, в Абруцци появилось фортепиано, завещанное отцу Ченти старой тетушкой из Аквилы, которое Сандро доставил к священнику. Инструмент поставили в церкви и на начало июля вызвали настройщика. Первые прикосновения к расстроенным клавишам подействовали на Клару как удар острого лезвия и волна чувственного беспамятства; час спустя она уже умела играть, и Сандро давал ей партитуры, которые она блистательно исполняла, ни разу не ошибившись, а от ее игры по церкви гулял ветер гор.

Вот уже девять лет Сандро жил в Аквиле у своей тети. От его бурной молодости в Риме остались только болезненные воспоминания, которые до сих пор будили его по ночам, и он просыпался с бьющимся сердцем, распятым на кресте сожалений. Всю жизнь он страдал от трагической любви и неудовлетворенности своими произведениями. Когда-то он был большим художником, но сжег свои полотна и навсегда оставил живопись. Он до безумия любил одну женщину, а дружбу считал таинством, но та женщина умерла, а от своих римских друзей он отрекся. Однако после случая в церкви он отправил в Рим письмо, и в середине июля в приходе объявился высокий, чуть сутулый мужчина. Его звали Пьетро Вольпе, он был сыном Роберто Вольпе и так же, как отец, торговал произведениями искусства. А еще он был другом Маэстро, который женился на его сестре Леоноре, и жизнь его была отравлена ненавистью, которую он питал к своему покойному отцу. Он проделал долгий путь из Рима по просьбе Сандро, чьей карьере он в прошлом немало способствовал и которого любил как брата. Клару попросили сыграть для него на посланном судьбой фортепиано, и назавтра Пьетро отбыл в Рим вместе с виртуозной пианисткой.

Рим, ненавидимый город. Клара, безутешная в разлуке с горами, училась музыке под руководством Маэстро, который принял ее в ученицы, как если бы вовсе ее не знал. Каждый день он твердил ей, что надо вслушиваться в главную тему любой пьесы, в ее рассказ, и с каждым днем она все меньше понимала, чего он от нее ждет. На вилле Аччиавати она встречала Сандро, Пьетро и Леонору, первую женщину, которую полюбила. В оставшееся время с ней рядом постоянно находился странный компаньон по имени Петрус, который, казалось, был далек от всего происходящего и неизменно пытался протрезветь от выпитого накануне, удобно расположившись в глубоком кресле.

Она училась без устали.

Маэстро задавал вопросы, заставлявшие ее рассказывать о лесистых склонах или тополях на равнине, которые виделись ей, когда она играла, потому что эти пейзажи отпечатались в сердце и памяти композитора, – и наконец однажды музыка открыла ей путь к Марии в далекую Бургундию, и очень быстро она научилась видеть девушку простым усилием мысли, без труда отслеживая любые ее действия. Чудесным образом ее взгляд охватывал всех, с кем рядом Мария жила на ферме, и она прониклась нежностью к дочери Маргариты Евгении, а еще к Андре, сыну Жана-Рене, приемному отцу Марии, и, наконец, к деревенскому священнику, который так же отличался от ее собственного, как дуб от лещины.

Теперь стало ясно, что оба ребенка представляют собой чудо не только в силу обстоятельств их появления на свет, но также по их собственным дарованиям. Хотя эльфы на земле людей принимают свои животные ипостаси, рядом с Марией они появляются во всем великолепии триединства своей природы. Что до Клары, она воспринимает на расстоянии далекие пространства и живых существ, а еще способна провидеть и предвосхищать, как и ее отец, но вне храма Нандзэна. Следует признать очевидное: девочки создают на земле людей анклавы, в которых действуют физические законы туманов.

Проходит год в обманчиво мирной череде дел.

Остается два года до начала войны.

Пришел январь, холоднее льда и мрачнее зари без света. Стояла такая необычайная стужа, что люди думали, будто Господь наказывает их разом за целый век грехов, но эльфы знали, что у их врага есть собственный мост и он мучает человеческий мир жестокими морозами. Именно в это проклятое время случилось событие, ознаменовавшее начало бедствия, и вид оно поначалу имело вполне безобидный: приезд на ферму «У оврага» брата отца, которого принимают со всем почтением, подобающим достойному человеку и, между прочим, прекрасному охотнику. Как и следовало ожидать, почтение в бургундских краях выражается в череде легких блюд по семейному рецепту, так что на ужин подали фаршированную цесарку в сопровождении печеночного паштета и говяжьего бульона с овощами под острым соусом, а в качестве подкрепления обжаренные глазированные артишоки, чей сок остается во рту, как ни запивай местным вином. На закуску был задуман пирог с кремом и айвовым мармеладом Евгении – в действительности до него дело так и не дошло, потому что сил осталось, только чтобы отклеиться от стула и доплестись до кровати. Но ближе к двум ночи на втором этаже поднялся переполох: Марсель, объевшись печеночным паштетом, был готов перейти в мир иной от острого воспаления собственной печени.

Как прекрасны женщины, крестным знамением отгоняющие зло, в них красота, отражающая суть природы их пола, – Евгения унаследовала от матери любовь к цветам, рецепт айвового мармелада и дар целительницы. А у Марии была способность умножать таланты окружающих, и обе они, великолепные и грозные, как служительницы великого дела, образовали союз, к которому тайно присоединилась Клара, следившая за ними из римской виллы. Объединенные способности двух маленьких волшебниц, поддерживающие дар Евгении, – и Марсель против всех ожиданий был спасен. Но хотя силы нашего мира могут переходить от одного к другому, ни одна из них не возникает заново, и Мария слишком поздно поняла, что Евгения должна умереть, чтобы ее крестник жил. Будете ли вы удивлены, узнав, что и сама тетушка получила послание об этом договоре между жизнью и смертью в виде ириса со светло-голубыми полосатыми лепестками, ярко-фиолетовой сердцевиной и оранжевыми тычинками? Алый мост связей дает силу истинным образам и знает, как донести весть о великих моментах. Это от него Петрус сто тридцать лет назад получил поэму чая и предвосхищающий образ Евгении и ее ириса, ибо мост знает, что было и будет во все времена и во всех пластах той странной вещи, которую мы зовем реальностью.

Увы, Мария была убеждена, что убила свою бабулю, да и не могла столь юная душа понять, что она ей подарила. Еще до получения известия о своей скорой смерти у Евгении было видение: сын, которого она потеряла на войне, в Иванов день сидел прямо перед ней за праздничным столом с букетами ирисов, какие ставят на солнцестояние. Он был таким же, каким она его знала, хотя уже пал на поле битвы, где полегли наши молодые ребята, и она сказала ему: иди, мой сын, и запомни на всю вечность, как мы тебя любим. И тогда тридцатилетняя боль претворилась во взрыв любви столь сильной, что Евгения возблагодарила Господа за эту последнюю милость, оказанную его верной овечке. А потом она умерла такой счастливой, какой еще никогда не была.

Но Мария этого не знала, а первая битва уже готовилась. Чудесное выздоровление Марселя обратило на ферму взгляд Элия, и он напустил на нижнюю долину подвластную ему ярость неистовой бури, стену циклонов и потопов, за которыми двигались человеческие наемники. Это была первая битва войны, которая в открытую начнется только через два года, она развернулась в метели на февральских полях, и офицерами в ней были деревенские мужики, превратившиеся в стратегов, а генералами – две девочки двенадцати лет, одна из которых оставалась в Риме и лишь мысленно общалась с другой. И вот что особенно примечательно: хотя Мария больше не желала никаких чудес, оплаченных жизнью давно любимых, три чуда все же произошли, если следовать человеческим представлениям о чудесах.

Первое из них заключалось в телепатическом общении девочек: Клара умела так сочинить и исполнить музыку, что открывался связующий канал, который отныне внутренне соединял их с Марией и днем и ночью.

Второе чудо исходило из могущества историй и грез, катализатором которых были дети ноября и снега, – а на это не способны ни люди, ни обычные эльфы, потому что первые умеют грезить, но не претворять свои сны в реальность, а вторые не обладают даром вымысла, хотя знают, как воздействовать на силы природы. Клара и Мария, отныне объединенные одним языком и одним повествованием[38], открыли в небе брешь, сквозь которую эльфийский отряд прошел в мир людей и, сохранив в нем свои способности, сражался бок о бок с сельчанами, пока не победил вражеских наемников. В конечном счете снежное небо, подчиняясь Марии, отогнало бурю и уступило место чистому лазурному своду, заставив деревенских парней плакать от счастья. В лице девочек эльфы отныне обрели новый мост, сотканный из магии и поэзии, и в то же время они раскрыли свое присутствие перед горсткой простолюдинов, оказавшихся доблестнее князей, – последний альянс обрел жизнь.

Третье чудо касалось предка, о котором Солон говорил Петрусу: тот на краткое время вернулся к жизни, когда девочки открыли небо для эльфийских воинов. Но сегодня мы говорить об этом не будем, потому что вопрос о предках эльфов требует отдельного освещения, которое, как ни парадоксально, мы сможем увидеть только в сердце мрака.

В тот же день Сандро, Маркус и Паулус, покинув Рим, направились в Бургундию. Никто не знал, каково в действительности могущество храма и моста неприятеля, но предполагалось, что они не давали достаточно ясных видений и предвидений, так что на данный момент земные дороги представлялись более надежными, чем проход через красный мост. Впрочем, Сандро и не сумел бы им воспользоваться, поскольку все попытки провести через мост людей оказывались безуспешными. Когда через три дня после битвы спутники добрались до разоренной деревни, Мария и отец Франциск их уже ждали. Сандро тут же почувствовал расположение к этому необычному кюре, любимому своими прихожанами, потому что питал к ним уважение и ценил их пирог с зайчатиной, как и склонность злоупотреблять гусиным жиром. К тому же священник видел небо грез, открытое Марией и Кларой, и отныне чувствовал, как в его душе земной пыл сменяет Господа его вероисповедания. Он всегда считал своей главной миссией проповедь, но слова, которые теперь приходили к нему на похоронах и богослужениях, имели мало общего с религией какой-либо Церкви. Он посвятил жизнь главенству духа над телом, а сейчас обнаружил в себе человека, глубинно связанного с природой, посланца невидимой стороны мира и единства всего живого. Он выучил итальянский, потому что хотел понимать малышку, которой послали стих на этом языке[39], и он долго рвался на части между своим христианским недоверием к тому, что девочка наделена магией, и приверженностью к истине. Теперь же он твердо решил, что последует за ней, куда бы она ни направилась. Помимо убежденности, что в этом его призвание, он хотел быть рядом с ней глашатаем тех, кто не мог говорить, как он это впервые сделал, восприняв слова одного деревенского парня, раненного в бою и доверившегося ему перед смертью. Если точнее, он не воспринял их непосредственно, потому что Мария держала героя за руку и слушала его грезы, которые Клара претворяла в музыку. Благодаря связи между двумя малышками отец Франциск сумел различить слова и передать вдове этого доблестного человека его речь, донесенную до священника музыкой. Это была прекрасная речь, идущая от смиренного сердца и неотесанного ума, но она славила дни, когда человек высоко несет голову под небесами, потому что любит и любим. Отец Франциск хотел теперь жить именно так, следуя за малышками, которые придали плоть и мерцание любви, и его мало волновало, отдаляет ли это его от Церкви и от уюта его пастырского домика.

Сколько случайных приютов на дорогах будущих скитаний, но мы покидаем территорию уже рассказанного[40] и возвращаемся к нашей истории на семь долгих лет, шесть из которых пришлись на войну. Опасность подстерегала повсюду, враг мог внезапно появиться из ниоткуда. Клара осталась на вилле Аччиавати, Мария отправилась в край, который она сразу же полюбила за его просторное плато, продуваемое жестокими ветрами, несущими огромные хлопья снега.

– Это магическая земля, – сказал Алессандро, проходя через плато, – земля одиночества и духа.

Там стояла ферма, где они и укроются на весь следующий год. К ним присоединится Клара в сопровождении людей Пьетро Вольпе. В молодости ненависть, испытываемая им к отцу, превратила его в хулигана, который постоянно лез врукопашную на улице. Теперь он командовал тайной милицией, состоящей из людей более преданных и опасных, чем тамплиеры.

– Как называется это место? – спросила Мария.

– Обрак[41], – ответил отец Франциск. И, оглядевшись вокруг, добавил: – Хорошо бы здесь пожить, уйдя на покой.

Клара появилась рано утром. Ласкающие взор зеленые холмы Аверона переливались на горизонте в первых лучах зари; поднимались языки тумана; мир казался насторожившимся и нагим.

Запела птица.

Никто не знает, что происходит во вспышке встречи – в ней вечность сжимается до божественного головокружения, а затем требуется время всей жизни, чтобы она вновь потекла в человеческом измерении. Девочки смотрели друг на друга, как если бы увиделись впервые. На лице Марии пульсировали темные жилки, появившиеся во время первой битвы, и это заставило Клару протянуть руку и мягко прикоснуться к ним указательным пальцем. Потом они обнялись как сестры, но следует сказать, что же скрывалось за этим прекрасным зрелищем, в тех неимоверных глубинах, которые, за неимением лучшего слова, называют жизнью души. Мария всегда была ребенком шаловливым и жизнерадостным, резвым, как молния, и веселым, как зяблик. Но она также знала, что такое горе и гнев, и, когда умерла Евгения, пролила больше слез, чем вся толпа взрослых на ферме, вместе взятая. До своего приезда в Рим Клара за десять лет улыбнулась не больше двух раз, точно так же она не научилась ни давать волю чувствам, ни плакать. Благодаря Леоноре это нетронутое сердце начало понемногу оттаивать, чему и Петрус поспособствовал в своей обычной хаотичной манере, но малышке из итальянских земель по-прежнему недоставало того, что передается любовью матерей и отцов. А главное, был один момент в битве, когда Маэстро сказал ей: однажды ты присоединишься к своим – и она поняла: ты присоединишься к сообществу женщин. В секундной вспышке сопереживания, которая изменила ее восприятие собственной жизни, перед ней предстало видение лица ее матери, потом длинной череды женщин, которые пели по вечерам колыбельные или кричали от горя, получив письмо с фронта. И эта бесконечная вереница дала ей понимание того, что такое война, мир, любовь и траур, заново вылепив сердце, слишком долго лишенное нежности.

Открывая небо над полями Бургундии, Мария превратилась в каждую частицу материи и природы, пройдя через внутреннее перерождение, которое ужаснуло ее и заставило еще больше корить себя за чудесное исцеление Марселя. Клара знала это и потому брала ее за руку тем единственным жестом, который мог ее утешить. Она смотрела, как темные жилки пульсируют под кожей маленькой француженки, и клялась себе, что не допустит ничего подобного в будущем. Из какой стали куется истинная дружба? Она рождается из боли и страсти, а может, и родовой памяти; так сплетается ткань любви, не знающей плотского желания, не пытающейся отдать долг. То сочувствие, которое она испытывала – зная, какой крест несла Мария с момента смерти Евгении, – завершило долгий путь Клары к себе самой и ввело ее как полноправного члена в соприродное ей сообщество, воплотив послание женщин, несущее с собой осознание величия и тягот женского мира. Но пока Мария с благодарностью чувствовала, что Клара понимает всю тяжесть ее ноши, произошло странное смещение характеров, и присущие ей веселость и шаловливость перетекли по другую сторону их союза. Отныне у Марии часто бывало серьезное, замкнутое выражение лица, а вот Клара, освободившись от черствости одиночества своего детства, становилась ласковой и лукавой. Эта легкая насмешливая дерзость, противоречащая бездонности взгляда, восемь лет спустя заворожит Алехандро и Хесуса, и именно она вскоре окажется столь необходима всем, если верны слова писателя, что веселье самая приятная форма мужества.

Через несколько дней после приезда Клары Тагор и Солон перешли через красный мост и появились на ферме в Обраке. Как Мария, у которой были приемные родители, так и Клара, у которой никогда не было никаких, испытывали странное чувство от необходимости признать своих отцов в этих фантастических созданиях. Если мужчины оставались для них чужаками, то они полюбили коней, зайца и вепря той любовью, которую может позволить себе только частица ребенка в нас. В конце концов девочки сделали к ним первый шаг, и Мария запустила руку в шерстку зайца, а Клара обняла за холку вепря.

В следующий раз Тагор и Солон вернулись на ферму в сопровождении еще одной эльфийки, чья белая кобылица сначала представала горностаем. Ее искрящаяся масть очаровала Марию, прежде чем явившееся на смену женское лицо лишило ее голоса. У женщины были те же глаза, те же черные волосы и та же золотистая кожа, тот же овал лица, те же чуть славянские скулы и те же лепные губы, что и у ее дочери. Мария смотрела на нее с удивлением; она понимала, что видит свою мать, но это понимание скользило по ней, как ливень по крыше.

Эльфийка улыбнулась ей сквозь слезы, потом превратилась в горностая, и слезы исчезли.

– Я многому научилась у Розы и Евгении, глядя, как они тебя растили, – сказала она. – Я разделяла с ними радость любви к тебе и гордость за то, какой ты становишься, и я счастлива, что они научили тебя разбираться в травах и что ты любишь фиалки.

Сандро сделал шаг вперед и склонился перед ней.

– Мария – наследница вашего горностая, верно? – спросил он. – Это ведь благодаря вашему родству она может повелевать снегом.

– Если уж Кацура покрыта снегом шесть месяцев в году, то нам нравится, когда на нем распускаются цветы, – ответила она.

– Я мечтаю увидеть ваш мир, – тихо проговорил Сандро.

Маркус положил руку ему на плечо.

– Мы мечтаем вместе с тобой, – сказал он.

Пока они добирались сюда из Бургундии и обживали ферму, отец Франциск, Сандро, Паулус и он сам стали друзьями.

– Понимаю, почему ты так легко сошелся с Петрусом, – сказал Маркус в первый вечер, когда Сандро на постоялом дворе заказал вино.

– А вы что, не пьете? – спросил Сандро.

– Мы пробовали, – ответил Паулус, – но эльфы очень плохо переносят алкоголь.

– Так ведь Петрус пьет, – сказал Сандро.

– Не знаю, как у него получается, – вздохнул Маркус. – Мы в лоскутах после двух стаканчиков, а он после трех бутылок только лучше дерется. Зато наутро он не очень в форме.

– Люди тоже по-разному реагируют на алкоголь, – сказал Сандро.

– А есть какое-нибудь средство от опьянения? – спросил Маркус.

– От опьянения? – повторил Сандро. – Без опьянения мы бы не выдержали одиночества реальности.

– А мы, эльфы, никогда не бываем одиноки.

Прошел год в горной долине Орбака, где теперь часто встречались малышки, их отцы и мать Марии, рядом с которой девочка чувствовала себя неожиданно уютно. Когда та превращалась в горностая, от нее исходил знакомый аромат (отличный от запаха настоящих горностаев, потому что животные эльфов хоть и похожи на остальных представителей своей породы, но не наделены некоторыми их особенностями, такими как запах, способ изъясняться или манера умываться), это было благоухание одной женщины из деревни, которая подшивала под юбки мешочки с вербеной – одна из изысканных хитростей крестьянок, у которых, безусловно, есть чему поучиться городским дамам. Мария обладала даром общения со зверями; она всегда испытывала особую слабость к зайцам, казавшимся ей похожими на горностаев; животные, в которых обращалась ее мать, вызывали в ней чувство близости, которого не удавалось добиться женщине, и большую часть времени эльфийка проводила на ферме в виде зимнего горностая. Мария становилась на колени рядом с ней, вдыхала запах и зарывалась лицом в мягкий мех; остальное время они разговаривали, и мать рассказывала ей о мире туманов, о фарватерах, жидких камнях и сливовых деревьях зимой. Мария никогда не уставала от этих описаний, а Клара тоже жадно слушала, сидя рядышком. После одной примечательной ночи в Риме маленькая итальянка открыла в себе способность проникать в разум своих собеседников: она могла видеть пейзажи, которые описывала эльфийка, и, как и ее отец, умела делать их доступными для окружающих. Каждый день Мария прижималась к ней, слушая горностая, а для ее матери не было ничего драгоценнее этих двух обнявшихся малышек, которые время от времени осторожно запускали руку в пушистый мех.

Мало-помалу Мария и Клара начали представлять себе туманы, пока Тагор, Солон и Густаво старались понять, как их туда привести. Но попытки кончались неудачей одна за другой.

– Что ты чувствуешь? – спросил Густаво Марию, в очередной раз попытавшись провести ее при помощи чая туманов через красный мост.

– Ничего, – ответила она.

Густаво повернулся к Кларе:

– Можешь рассказать какую-нибудь историю Марии, играя музыку, как ты это сделала во время битвы в Бургундии?

– Вы хотите, чтобы я дала ей инструкцию, но небо тогда открылось благодаря грезе и рассказу, – ответила она.

Густаво на мгновение задумался, а Петрус хмыкнул.

– Она действительно твоя дочь, – сказал он Тагору.

Он подмигнул Кларе.

Петрус и Клара были знакомы с первых дней в Риме, и знакомство с Марией получилось очень теплым.

– Он никогда не бывает ни пьяным, ни трезвым, – по какому-то поводу сказала Клара.

И так лихо состроила глазки Петрусу, что тот только присел на свой беличий хвост. Затем эльф превратился в рыжеволосого толстячка, которого большинство людей считали безобидным и добродушным. Кто бы мог заподозрить, что этот неловкий человечек без устали трудится над созданием того, что во время войны станет гражданским сопротивлением, столь организованным и эффективным, что над его загадкой будут безуспешно биться самые высокопоставленные чины человеческих армий и государств? Петрус сновал по красному мосту, объединяя своих будущих товарищей по оружию в ряды, в которых были достойные люди обоих полов и, конечно же, немало виноделов. Они участвовали в сопротивлении на протяжении долгих лет войны и готовились завтра начать решающую операцию в поддержку Лиги. Алехандро провел несколько операций кое с кем из их руководителей, обычных людей без военного опыта, умеющих определить где, кто и что, прежде чем молча вернуться на свои заводы или поля. Они напоминали ему Луиса Альвареса таким, каким он явился в видении в подвале, идущим по летнему пеклу рядом со своими товарищами по борьбе, и Алехандро знал, что речь идет об ином сопротивлении, из иного времени и места, но которое, как и это, подпитывалось боярышником и розами.

И наконец, Петрус был не просто обжорой и выпивохой – по самому своему характеру он был создан для командования. Ему не раз приходилось биться и в туманах, и на земле, и его спокойствие, холодная от выпитого голова, неуклюжесть, превращавшаяся в виртуозность, всегда приносили ему лавры. На него смотрели с благодарностью, когда он шел, пошатываясь, и ценили его приветливость, за которой скрывалась редкая способность добиваться результата; он бился без ненависти, но никого не щадил, и именно такие бойцы выигрывают войны.

Что ж, случаев подраться было теперь хоть отбавляй. Враг поднял войска, собранные в Рёане, которые еще не стали армией; но все более частые стычки наводили на мысль, что грядущая война не будет рыцарской.

– Они ведут себя как орки, – с отвращением сказал Солон после налета вражеской ударной группы на пригород Кацуры, накануне первой битвы на полях Бургундии.

Эльфы Элия убивали без причины и без пощады, а потому пришлось усилить защиту провинций, но от необходимости рассуждать, как противник, становилось тяжело на сердце.

– Тут не место никаким сантиментам, – заметил Петрус. – Единственной целью боя является победа любыми возможными способами и уловками. Дух рыцарства несовместим с хорошей стратегией.

– Чему мы обязаны столь глубокими военными познаниями? – спросил Солон.

– Самому великому роману о войне из всех, когда-либо написанных, – ответил Петрус.

– «Война и мир», наверное? – предположил Солон.

Он не особо восторгался человеческими вымыслами, но Петрус подозревал, что Солон прочел их не меньше, чем он сам.

– «Унесенные ветром», – ответил он.

На следующий день Солон собрал малый эльфийский совет, чтобы принять решение о том, каким способом Нандзэн предполагает сделать основные фарватеры недоступными для врага.

– Что по этому поводу думает Скарлет? – спросил он у Петруса в конце заседания.

– Что Атланта была потеряна, когда янки захватили пути сообщения, – ответила белка.

Тагор расхохотался.

– Короче говоря, – сказал Петрус, – мы победим, если будем контролировать фарватеры. Я не уверен, что вражеский храм и мост обладают такой силой.

– Мы не знаем всей их мощи, – сказал Тагор, – но больше всего меня тревожит, что нам не удается их увидеть. Рёан предстает перед нами без храма и моста.

Петрус доложил о поисках серой тетради. Он побывал в Амстердаме, но все архивы, до которых ему удалось добраться, мало что поведали ему о сыне бывшего Стража Храма. Он жил там, стал известным художником, прежде чем почить в своем доме на Кейзерсграхт[42] в одна тысяча пятьсот шестнадцатом году, в почтенном для человека возрасте семидесяти семи лет. От него осталась только картина, которую Роберто Вольпе добыл ценой убийства.

Прошел год, и разразилась война.

Петрус, Маркус, Паулус, Сандро и отец Франциск еще больше укрепились в нерушимой вере в силу своего сообщества. Приходилось часто перебираться с места на место из опасения, что враг может их обнаружить. Петрус продолжал разъезжать повсюду, сплачивая силы сопротивления. Снова безуспешно попытались провести по мосту малышек, художника и священника, и так же безуспешно пытались понять, где же может находиться эта серая тетрадь, будь она неладна. Бои шли один за другим и различались только безудержностью резни. Европа стала одним огромным полем битвы, и война расползалась на другие континенты. Всевозможные чистки прошли во всех странах Конфедерации, страшнее любого кошмара и отвратительнее ужаса – Рафаэле Сантанджело преуспел сверх собственных ожиданий, сумев залить огнем и кровью целые нации, мечтавшие только о мире. Эльфы последнего альянса оставались в тени и не выдавали своего присутствия Лиге. Впрочем, им хватало дел и в туманах, разделившихся на два братоубийственных лагеря.

Шестой год войны. Последняя битва приближается, и ночь опускается на зал заседаний Кацуры.

– Что останется от миров, когда все будет кончено? – горько спрашивает Солон.

– Миры рождаются, потому что умирают, – отвечает Петрус.

Одиночество и дух

Яростные ветры и жирные хлопья

Книга картин

Тетрадь

И Петрус находит серую тетрадь. Видите ли, получилось так, что у Роберто Вольпе был в Монтепульчано маленький виноградник, где для него работали надежные арендаторы. Они производили хорошее марочное вино, благодаря чему он в молодости побывал в Йепесе. Именно туда он, не говоря никому ни слова, отнес серую тетрадь, которую унаследовал вместе с картиной.

Страж был уверен, что, как всегда, отправит Петруса к воротам замка, но эльф оказался в подвале, нос к носу с бутылкой петрюса 1918 года. Прямо рядом с ней лежала тетрадь. Двадцатью годами раньше благодаря болтливости одного из приказчиков семейства Вольпе Сантанджело снарядил в Йепес своего винодела, который скопировал ее содержание.

Записная книжка в сером веленевом переплете содержала всего несколько строк: Серый чай – ключ к изменениям. Он пролагает мосты и преображает проходы. Первый мост – плод серого чая и единого росчерка кисти, родившей линию. Тушь и чай – вот основа всех возрождений. Над дверью подвала в камне был выбит девиз: mantendré siempre. А рядом надпись, сделанная рукой художника из Амстердама: Сначала я пришел сюда.

Остается восемь дней до начала последней битвы.

Мост

Алессандро Ченти знал мост, хотя ни разу на него не ступал. Тридцать лет назад он написал его, никогда не видя. На полотне можно было различить только большое чернильное пятно и три черты, проведенные алой пастелью. Но те, кто проходил через мост, поражались чуду, которое описывало его, не изображая.

Таким же образом на первой картине, которую Сандро показал Пьетро, когда тот только приехал в Рим, не изображалось ничего знакомого, но торговец знал, что это идеограмма горы, используемая и восточными народами земли, и эльфами.

Сандро был создан, чтобы жить по ту сторону моста, точно так же как Петрус – чтобы жить на земле людей, и такие перетасовки желаний – единственное, что может вдохнуть новую жизнь в миры. Первый мост туманов в свое время восстановил задыхающуюся вселенную, его изменение эльфом-художником сыграло ту же роль во второй раз, и эльфы последнего альянса видели свою цель в том, чтобы укрепить переходы между двумя пластами мира.

Мост, сокрушитель льдов – и тем самым он и победа, и метафора.

Падение

1938

Преамбула

За четыре дня эльфы последнего альянса сделали целую череду открытий и выводов.

Серый чай осуществлял желания, высказанные в храме.

Двадцать тысячелетий назад кто-то – возможно, страж – добавил в чай листья, изъеденные благородной плесенью, а потом возвел мост между двумя мирами.

Двадцать тысячелетий спустя тем же способом сын стража сумел преобразовать мост и навсегда перейти в мир людей.

Как они узнали про силу серого чая? Наверняка это получилось случайно, как слагаются все великие строфы в истории живущих.

Прошло еще четыре века, и предатель, помощник Тагора, помог Элию тайно прибыть в Нандзэн и создать там храм и мост, скрытые от глаз до тех пор, пока члены последнего альянса не узнали о силе этого чайного грибка и не смогли увидеть их, позолоченных, надменных и гибельных, после исчезновения туманов Рёана.

Серый чай готовился в специальных чайниках, в которых на протяжении двадцати четырех часов поддерживалась постоянная влажность. До последнего времени эльфы сжигали листья, которые заплесневели из-за дождливой погоды. В Рёане отныне их разводили на всех полях.

Серый чай позволял человеческим существам проходить в туманы и возвращаться обратно. Была ли то шутка или милость судьбы, но он также протрезвлял пьяниц.

Серый чай был опасен. Он стирал свои следы. Сведений о нем не было ни в одном архиве. Он делал все, чтобы о нем не узнали. Он создавал и потом исчезал, вот почему Нандзэну и Кацуре потребовалось столько времени, чтобы понять его роль.

Каким-то образом серый чай был связан с тушью. Роль линии, проведенной единым росчерком кисти, оставалась неясной, но счастье, что Сандро оказался в их компании.

И наконец, если серая тетрадь явилась Петрусу, то, возможно, духи Йепеса выбрали свой лагерь и некая неизвестная сила в Эстремадуре встала на сторону последнего альянса, но такие вещи всегда остаются за гранью постижимого, потому что любое повествование, помимо прочих своих качеств, непредсказуемо и лукаво, и не нам заранее предвидеть, куда оно приведет.

Мертвые мы или живые

Нандзэн, шестой год войны. Мы покинули сообщество последнего альянса в час, когда ударил похоронный колокол чая, и теперь придется дополнить рассказ всем, что произошло между намерением и его последствиями, – столько событий и поворотов судьбы, столько сомнений, которые в смерти застыли истинами, и теперь, когда последняя битва свершилась, – руины того, что было нашими мирами, и их наследие, и их трагедии.

Как могли эльфы замыслить разрушение того, что являлось основой их вселенной? Какое же отчаяние может толкнуть на выбор такого необратимого пути? Кацура проигрывала войну, и туманы слабели; всякий раз, когда укреплялась связь между людьми и эльфами, туманы восстанавливались; но серый чай был опасностью, заставлявшей изменить конфигурацию проходов. Мосты и храмы врага исчезнут, но Нандзэн, который не был создан чаем, устоит.

– Мы уничтожим чайные поля, – сказал Тагор. – Все, до последнего, на заре наступающего дня.

– Но без чая ваш мир рухнет, – сказал Алехандро.

Тагор разделил со всеми видение двух новорожденных, появившихся в ночь снега, и перед ними предстала череда всех и значительных, и мелких деталей их магического существования, в том числе бабули и фортепиано, вплоть до первого сражения этой войны. Когда видение заполнилось яростью бури Элия, Алехандро и Хесус поднесли руку к сердцу. Потом их сердца застыли в момент, когда небо распахнулось над полями и выплеснуло полчища эльфийских бойцов. Вскоре девочки встретились во дворе фермы среди зеленых холмов, дальше начались годы скитаний и бегства, пока свирепствовала всеобщая война, и к концу время словно выпало в осадок благодаря какому-то химическому процессу, и Алехандро с Хесусом почувствовали, что знают девочек так хорошо, словно те росли рядом, – спрессованное время дало им такую близость, какая обычно достигается только совместно прожитыми годами. И в заключение Тагор вызвал образ Петруса с книгой в руке лицом к лицу с бывшим Главой Совета. Позади них виднелось старое сливовое дерево на фоне мхов и деревянной галереи.

– Что вы читаете? – спрашивал Густаво.

– Пророчество, – отвечал Петрус.

И в мягком вечернем воздухе давно минувшей осени громко прозвучал его голос:

туманы возродят двое

дети ноября и снега лишенные корней

сойдутся в последнем единении

– Мария и Клара и есть дети ноября и снега, – сказал Тагор Алехандро. – Мы решились уничтожить чай, потому что верим в пророчество. Должен сказать, что судьба не случайно свела нас вместе, и с тех пор как найдена серая тетрадь, мы пытались определить ее роль в последней битве. Весьма примечательно, что среди нас оказались священник и художник, а также что вы здесь благодаря силе притяжения Йепеса. Именно туда отправился сын бывшего стража, впервые оказавшись на земле людей, и именно туда, как мы предполагаем, был проложен первый мост между мирами. И то, что наследник замка одновременно член высшего командования Лиги, тоже не совпадение, как и то, что он родом из земли суровой и поэтичной, как и все прочие земли, на которых разворачивается эта история.

Новая картина предстала перед их внутренним взором. Последняя битва вот-вот должна начаться, и первый ее этап пройдет на полях этого мира. В смутной ночи мягко переливались чайные поля Рёана и Инари. Вокруг плантаций на обширных пространствах сушились листья, которые потом будут измельчены на длинных деревянных столах. Над сушильнями возвышались риги без стен, под крышами которых, сделанными из коры, были подвешены полотняные мешки, обдуваемые воздухом. Немного в стороне от этих хранилищ стояли домики, где дозревали особо ценные сорта чая.

Поля Инари будут сожжены без всякого сопротивления, а вот на плантациях Рёана кишели эльфы-сторожа, в боевом порядке расставленные по периметру, – главным образом медведи и вепри, вооруженные копьями и луками, показавшиеся людям гигантскими. Придется очистить зону, прежде чем поджигать, и, несмотря на эффект неожиданности, было тяжело осознавать, насколько неравным окажется противостояние. К тому же время будет играть против них: останется всего один день до того, как у большинства эльфов истощится эмпатия обычного чая, и три дня для тех, кто пил чай в Нандзэне. За час до того Дикие Травы полностью уничтожили свои запасы – стоит ли удивляться, что из всех властных структур в туманах только дом в Ханасе имел право хранить запасы сухих листьев? Эльфы приходили за своей суточной порцией в местное отделение, которое ежедневно снабжалось через фарватеры или по воздуху – эльфами-орлами, альбатросами или чайками. Иногда хищные или морские птицы добровольно предлагали свои услуги, но эльфы очень не любят пользоваться трудом других живых существ. Если дельфины туманов сотрудничали с перевозчиками Южных Ступеней, то скорее из дружеских чувств, чем по необходимости, потому что благодаря фарватерам между ними возникала такая близость, что возложенные ими на себя обязанности не имели ничего общего с трудовой повинностью.

– Мне поручили руководить уничтожением чая, – сказал Петрус Алехандро и Хесусу. – Я рассчитываю применить неожиданную стратегию и захватить противника врасплох, так что два человеческих существа будут не лишними в этом деле.

После чего Тагор предложил воспользоваться его гостеприимством и провести остаток ночи у него в доме.

В храме витал странный запах.

Запах одиночества и духа, подумал Алехандро.

Мгновением позже они оказались под сводами деревянной галереи, выходящей в лес. Лунный свет заливал гигантские стройные деревья, прямыми рядами устремляющиеся в небо. В центре лужайки проемы дома, где обитал страж, более низкого и просторного, чем Храм Туманов, были занавешены легкой тканью, которая чуть колебалась в ночном воздухе. В маленькой бамбуковой вазе у стены рядом с дверью стояли изящные камелии. Они замолчали, вслушиваясь в мягкий шелест древних деревьев. Клара и Алехандро уселись в уголке галереи, Хесус и Мария также устроились немного в сторонке. Петрус, Маркус, Паулус, Сандро и отец Франциск собрались в кружок и держали совет. Тагор и Солон ушли в дом.

Время скомкалось, как папиросная бумага.

– Возможно, завтра мы умрем, – сказала Клара Алехандро.

Она улыбнулась, и он понял, почему она казалась ему красивой. У нее был слишком большой лоб, слишком длинная шея и слишком светлые глаза, но в ее улыбке таилось нечто особенное – словно неуловимая вода грез. Не было сказано ни слова, однако всего лишь взглядом они сосредоточили в одном-единственном часе, который им удалось урвать украдкой у неотложных дел, многие дни жизни в любви. Все шло извечным порядком: они пережили первый пьянящий взгляд, когда кружится голова от обожания и чувства, что ты тоже нравишься; потом, после волшебства начала, они медленно вернулись к реальности; вылепив любовь, они возвысили ее до подлинной жизни; после великолепных рассветов и великих бурь они увидели свои истинные лица; он уселся у камелька, усталый и дряхлый, а она узнала, что он за человек. Когда наконец они заснули, счастливые и изнуренные, благодаря разделенному чаю и песне древних деревьев, их переполняли все объятия, все расставания и встречи, все испытанные потрясения и восторги – как тела, так и души, – и проснулись они мужчиной и женщиной, познавшими все радости и лики любви. Они разделили последний сон перед самым рассветом: холодный день во дворе фермы в Авероне, на горизонте над горной долиной стаи воронья кружат и кричат под грозовым небом. Любовники хотели поскорее укрыться, когда, пролетев сквозь птиц, появилась одинокая снежинка, легкая и крупная, даже как будто пузатая, и сумела в одиночку отогнать грозу – и хотя буря казалась пьяной от ярости, другие толстые хлопья, мягкие и бездумные как перья, возникли рядом, нежно укрывая землю, которая вновь обрела покой.

На другом конце галереи Мария разговаривала с Хесусом в том же молчаливом единении душ, идущем от чая.

Она говорила о деревьях своей долины, об огромных вязах и речных ивах, а еще о дубах в поле, примыкающем к ферме: их ветви под ветром слагались в воздушные гравюры. Она говорила о холме к востоку от деревни, на который жители взбирались по извилистой тропинке, пока не попадали в подлесок тополей, где у каждой семьи был свой участок для заготовки дров, к чему и приступали, едва выпадет первый снег, – а еще о бечевых дорогах между шестью кантонами, об их заросших тростником изумрудных озерах, об огороде Евгении, ее полыни, майоране и мяте. Лица ее бабулек, морщинистые, как опавшие яблоки, проходили перед их общим внутренним зрением, пока не осталось одно, самой маленькой из всех четверых, веселое и волевое под чепцом с ленточками цвета незабудок.

– Евгения, – сказала Мария.

В необъятном и ничтожно малом пространстве, разделяющем два любящих сердца, Хесус ощутил ее боль и горе, как свои собственные. Потом пришел его черед рассказать о безводном крае, о пересыхающем озере его детства, о том, как тягостно остаться и как рвет сердце уход, но еще и о том, как прекрасны иногда на рассвете каллиграфические письмена темных туманов на озерных водах.

– Мы были невинны, – сказала она с грустью, от которой у него сжалось сердце.

Он продолжил говорить об Эстремадуре, ее долинах и угрюмых фортах, о ее палящем солнце и жестоких скалах и о том, какой восторг в нем вызвали камни туманов, превращающиеся в жидкость.

В ее глазах стояла тоска раненого ребенка.

– Что сказала тебе Евгения перед смертью? – спросил он.

Она рассказала, как тетушка потеряла желание жить, когда ее сын погиб на войне, о том, как та возненавидела фиалки в дни, когда безвинных убивали на полях сражений, о том, какой ужас вызывало в ней прозрачное небо, раскинувшееся над резней, – и как однажды она восстала из своей печали, излечив Марселя. А перед самым концом она пришла в каморку к Марии, присела на краешек кровати и сказала: ты меня вылечила, малышка.

Хесус взял ее за руку. У нее была кожа как у спелого персика и такие тонкие хрупкие пальцы, что он готов был заплакать.

Она поделилась с ним последней сценой, когда старушка говорила с ней, улыбаясь, – новой сценой, которая не была ни воспоминанием, ни предчувствием, а лишь результатом воздействия чая и ночи искуплений любовью.

– Посмотри, – говорила тетушка, удивленно и радостно улыбаясь. – Посмотри, – повторила она, – вот что я не смогла сказать тебе в ту ночь. Ах, чего только не сотворит милостивый Господь! Мертвые мы или живые? Не важно, посмотри, что ты мне дала, малышка.

Она указала ей на сад, уставленный длинными столами, украшенными букетами ирисов, как на день солнцестояния. Ласковым вечером она улыбалась молодому мужчине – это мой сын, удивилась она, он погиб в бою, но кому же мне было сказать, как я его любила. И в сердце старой крестьянки разлилось такое блаженство, почерпнутое из беседы живых и мертвых, такое нестерпимое счастье, что смерть больше не имела для нее значения.

– Мертвая говорит о своих мертвецах, – засмеялась она.

В последний раз повернувшись к своей девочке, она сказала ей:

– Ты еще нарвешь боярышник.

Мария придвинулась к Хесусу и уткнулась лицом в его грудь.

Он положил руку ей на волосы, упиваясь вневременьем часов любви.

Чуть подальше, в светотени деревьев, Петрус открыл несколько бутылок, прихваченных из подвала Алехандро. Каждый говорил себе, что завтра, возможно, умрет, и все знали то единственное, что любой живущий может знать о смерти.

– Она всегда приходит слишком рано, – сказал отец Франциск.

– Она всегда приходит слишком рано, – сказал Петрус.

Пора было выпить вино Йепеса.

– Как подумаю, что, может, придется с ним распроститься, – продолжил он. И с душераздирающим вздохом добавил: – Да еще с женщинами, вот ведь беда.

Перед самым рассветом к компании присоединились Солон, Густаво и Тагор, и они все собрались в центре галереи, окутанной темнотой и лунным светом.

– Вот и пришел час проститься с нашей культурой, – сказал Глава Совета.

Петрус допил последний глоток амароне и открыл новую бутылку. Бледное золото в стаканах мягко мерцало под луной.

– Вино Луары… это сочетание простоты и утонченности сводит меня с ума, – сказал он.

– Почти пустота, – пробормотал Алехандро, поднося стакан к носу.

Во рту вино приобретало кристалличность нежного камня, которая превращалась в белые цветы с легким призвуком чуть сладковатой груши.

– Камни и цветы, – с нежностью произнесла Клара.

На глазах у всех она быстро коснулась губами губ Алехандро.

Петрус поднял свой стакан и сказал:

– Когда я впервые приехал в Кацуру, сто тридцать восемь лет назад, – (Маркус и Паулус усмехнулись, вспомнив некоторые детали этого приезда, – он не обратил на них внимания), – я представления не имел, какая судьба меня там ждет. Довольно долго я задавался вопросом, на что может сгодиться никчемная белка, так и не нашедшая своих туманов. Потом я узнал, что именно эти качества превратили меня в инструмент судьбы, которая использует умных людей, чтобы осуществлять свои планы, но прибегает к глупцам, чтобы собрать их в нужный час.

– Мне было бы интересно узнать, что же такое глупец, – улыбнулся отец Франциск.

– Пьяница, который верит в истинность грез, – ответил Петрус.

– Какое прекрасное евангелие, – заметил священник.

В молчании они отдали должное последнему вину, а потом Паулус раздал всем по пузырьку отрезвляющего, и странная команда двинулась обратно в Нандзэн.

Долина деревьев шелестела неизвестными наречиями, и луна заливала светом дорогу из черных камней. Молчаливый и неподвижный в час, предшествующий заре, в боевом порядке выстроившись перед храмом, их ждал штаб армии туманов.

Мертвые мы или живые

Книга камней

Стиль

Петрус любил истории и сказки за ту власть, которая, как и вино, раскрывала в пробудившемся времени свободу грез, но его опьянял не только сам рассказ – он так же чутко реагировал на его форму, как и на утонченный сепаж[43] вина. Красивая история, лишенная стиля, – это как петрюс в корыте, часто говаривал он Паулусу и Маркусу (которых это нимало не волновало).

Больше того, у него была слабость к французскому языку, к его нутряной силе и куртуазному кокетству, потому что корни и элегантность для текста то же самое, что аромат для вина, они придают очарование, исходящее из страсти к бесполезному, и тот неожиданный смысл, который всегда рождается из красоты.

Стратегия

Петрус ощущал себя до глубины души человеком и, осмелюсь сказать, французом. Пусть ему нравились искусство, свет и кухня Италии, сердце его было решительно отдано небрежной удали Франции.

Однажды дождливым днем тысяча девятьсот десятого года он присутствовал на матче в Англии, где французы противостояли англичанам в весьма любопытном виде спорта. Хотя в тот момент он смог понять единственное правило – следует загнать кожаный мяч в самый конец территории противника, – ему понравились перебежки и передачи, как очередной спектакль, свидетельствующий о таланте и изобретательности людей.

После окончания действа, во время которого французы походили на стайку балерин, противостоящих табуну запаленных першеронов, старик-англичанин, который жевал табак на трибуне рядом с ним, сказал: чума на этих французов, но такой поединок всякий хотел бы посмотреть – в чем и заключался ответ на вопрос, почему Петрус ставил французов выше всех прочих, не говоря уже об их вине, женщинах и дружелюбных крестьянах.

И вот двадцать восемь лет спустя, в час последней битвы, он интуитивно почувствовал, что война будет выиграна благодаря стратегии балерин.

Мы идем к грозе

Нандзэн, заря последней битвы.

Здесь собрались два десятка эльфов из разных домов, среди которых были единорог, бобр, зебра и черная пантера. Эльфам из центральных провинций редко представляется случай свести знакомство с их собратьями из теплых краев, но Петрус, Маркус и Паулус с радостью увидели старых друзей из Северных Ступеней, зебру и пантеру – те служили офицерами в армии, и им уже приходилось сражаться бок о бок. А вот люди держались настороженно рядом с огромной кошкой, хотя в основном их удивляло то, что большая часть штаба состояла из эльфиек. Правда, нынешние руководители принадлежали к мужскому полу, но в прошлом случалось, что незабываемые эльфийки становились и Стражами Храма, и Главами Совета, так что постепенное оттеснение женщин от ключевых постов теперь представлялось Солону и Тагору одним из явных предвестников упадка.

В центре эльфийского отряда единорог обернулась женщиной с белыми волосами, черными глазами и морщинистым лицом, но при этом высокой, атлетически сложенной и в целом отличающейся такой поразительной красотой, какую невозможно себе представить в ее возрасте.

– Мы готовы, – сказала глава штаба Солону и Тагору.

Они зашли внутрь храма, где их ждали Хостус, Кватрус и десять других помощников. Как и в первый раз, помещение, несмотря на вроде бы скромные размеры, смогло вместить их всех. Члены штаба и помощники стража расположились вдоль стен, а все та же группа заняла место в центре. Единорог села справа от Солона, а ее первый лейтенант, эльф-бобр, доложил о передвижениях армии. Все батальоны заняли свои позиции. Войска начнут действовать по последнему сигналу из Нандзэна, после чего каждая боевая единица сможет рассчитывать только на себя; но все они были размещены в стратегических точках, что обеспечивало им преимущество в большинстве решающих атак. В любом случае противник и представить себе не мог, что речь шла об уничтожении чая; а вот эльфы последнего альянса были, напротив, к этому готовы. Разумеется, солдат предупредили, что возвращение по фарватерам станет проблематичным; бобр добавил, что не нашлось ни одного, кто позволил бы себе выразить сожаление.

По окончании доклада Петрус взял слово и попросил Тагора показать сцену с тридцатью странно одетыми людьми. Некоторые, взгромоздившись друг на друга, образовали бесформенную кучу. Другие держались в стороне, бесполезные и праздные, стоя на просторном газоне, расчерченном белыми линиями. Они были разделены на две команды, одна одетая в белое, другая в синее, каждая по сторонам копошащейся кучи, и один из синих пытался что-то из этой кучи вытащить. Никто не двигался, но через некоторое, довольно долгое, время синий добился цели и бросил вперед плод своей победы. Все изменилось и по скорости, и по форме; со всех сторон рукопашной синие и белые побежали друг к другу, разделившись по строго прочерченным диагоналям; то, что походило на мяч, сначала оказалось позади линии синих, а в момент, когда две линии соприкоснулись, конфигурация перестроилась и опять приобрела линейный вид; но мяч по-прежнему продвигался, перепрыгивая от одного бегуна к другому, сзади, в сложной хореографии, которая заставила отца Франциска присвистнуть от восхищения. Потом тот, кто нес мяч, рухнул на землю, перехваченный на лету противником, и снова игроки взгромоздились друг на друга, а тот же синий, что и раньше, пытался вырвать из кучи свой Грааль. Сзади и спереди те, кто не принимал участия в схватке, на удивление слаженными движениями, ласкающими глаз, опять выстроились вдоль диагоналей в ожидании своего часа. Этот час пробил, когда мяч был извлечен совсем рядом с краем поля, отмеченным двумя высокими столбами. На этот раз вожделенный предмет полетел направо, и после быстрой и сложной серии задних перекрестных передач последний синий на линии распростерся на газоне животом на мяче, заставив остальных вскинуть руки – кто в знак победы, кто в знак поражения. Наконец сцена исчезла, и все осторожно переглянулись.

– Это ведь регби, верно? – спросил Алехандро. – Я как-то побывал на деревенском матче, хотя в Испании это не самый популярный вид спорта. Я не все правила понял, но переходы показались мне интересными.

– Это регби, – подтвердил Петрус, – а также стратегия, которую не мог не заметить ваш взгляд военного.

– Фиксированные точки и тактики разворачивания, – сказал Хесус. – Зачем нам для этого регби?

Хостус положил в центр круга шар, сплетенный из веточек клена.

– Клены из Северных Ступеней имеют свойство возгораться через несколько минут после того, как их положат рядом с чайными листьями, – сказал Петрус.

А еще вы увидите, как растительность обратится в огонь, вспомнил Хесус.

– Итак, мы будем продвигаться линейно, оставляя позади себя семена пожара, – продолжил Петрус, – как в игровой партии с несколькими мячами, когда линии движутся вперед так, что противник не может их остановить. Если мы станем атаковать со всех сторон или сконцентрируем нашу атаку, мы не сможем зажечь периметр, сами не превратившись в угли. Но если мы втянем врага в рукопашную, то при поддержке задних линий у нас есть шанс добиться цели.

– Участники рукопашной будут принесены в жертву, – заметил Алехандро.

– У меня есть надежда, что это первое столкновение обойдется без жертв, – сказал Петрус. – Мы будем вести игру, правил которой враг не знает. Он подумает, что мы его атакуем, но мы будем безоружны, если не считать собственных ног, чтобы бегать, и рук, чтобы метать.

– Какое у них оружие? – спросил Алехандро.

– Луки, мечи, копья и топоры, – ответила эльфийка-единорог. – И еще умение управлять погодой.

– Они нас нашинкуют, если мы будем безоружны, – сказал Хесус.

– Не будьте так уверены, – Паулус глянул на Петруса, – мы тренировались в искусстве уклонения, придуманном единственным эльфом-пьяницей в известном нам мире.

– Очень эффективно для рукопашного боя, – добавил Маркус.

– Можно причинить большие неприятности, просто упав, – заверил Петрус.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра в деревьях долины.

– Может получиться, – медленно проговорил Хесус. – Во всяком случае, я в деле.

Алехандро кивнул.

Они вернулись на мост. Близился рассвет. Далеко позади храма, над долиной, короткие вспышки умирали вместе с уходом ночи. Занимался день, и всполохи бороздили небо, растворяясь в первых лучах зари. Потом послышались дальние раскаты, вклинившиеся в промежутки между молниями.

– Мы идем в грозу, – сказал Петрус.

Из центральных туманов моста вышла команда из восьми эльфов: три белки, два медведя, вепрь и две выдры; почтительно поприветствовав Солона и Тагора, они присоединились к отряду Петруса. Алехандро посмотрел на Клару, Хесус посмотрел на Марию, эскадрон в полном составе поклонился остающимся и двинулся на мост.

Раздался мощный удар грома.

Несколько членов штаба тоже зашли в туманы арки. Остальные вернулись в храм.

Последняя битва началась.

По другую сторону реальности отряд Петруса высадился на краю полей серого чая Рёана. По эту сторону штаб материализовался на полях Инари. А на другом краю, или стороне, или в другом квадранте мира Элий и Сантанджело в своем позолоченном храме начали подозревать неладное.

Вот как прошла операция в Рёане. Единственная когда-либо существовавшая межвидовая команда регби развернула свои ряды с молниеносной быстротой и эффективностью, удесятеренной, должна это отметить, умением Петруса воодушевлять. Едва утвердившись на ногах, пригнувшись за живой изгородью чая, он извлек из своего узла бутылку, от души угостился, потом распрямился, как дьявол, размахивая первым своим кленовым шаром, – и отряд ринулся в поле, почти сразу встретив сопротивление противника. Алехандро и Хесус закрывали левую диагональ, держась на приличном расстоянии от последнего эльфа линии. Они увидели, как первые их товарищи вместе с Петрусом вошли в лобовое столкновение с группой медведей, вооруженных копьями, и одурачили ее, применив искусство уклоняться, восхваленное Паулусом, – и это было замечательно, потому что эльфы альянса падали, словно пьяницы, под лапы противников, прежде чем выскользнуть, как угри, оставив позади врагов, осыпающих друг друга тумаками. Какое-то время Алехандро и Хесусу оставалось только бежать и бежать, но в конце концов пресловутая «фиксированная точка» оказалась рядом, и им пришлось противостоять первым врагам. Обычно высшие офицеры не очень хороши в ближнем бою, но Алехандро де Йепес и Хесус Рокамора были сыновьями бесплодных земель, где сеньор и крестьянин несли равное бремя и равно подвергались невзгодам сурового климата. В них была ловкость тех, кто выживает во враждебных условиях, и они пригибались и увертывались, избегая ударов топора, уколов копья и странных вихрей, миниатюрных торнадо, которые исчезали, коснувшись земли, а до того свистели, как стрела в полете. В какой-то момент засвистели и настоящие стрелы, пущенные скорее наугад, сквозь заросли чая, и новые торнадо обрушились залпами, иногда задевая врага, которого стремились защитить. Но все шло быстро, и хитер был бы тот, кто в стане Элия сумел бы разрушить план атаки, не имеющей видимой цели. Отряд рассыпался, пробегая здесь и там, уклоняясь, разбрасывая шары, снова появляясь в прежнем месте с дьявольской слаженностью, которая, без сомнения, привела бы в восторг многих человеческих тренеров, и я должна признать, что вроде бы абсурдная идея игры, в которой участвует только одна команда, стала между тем безупречным воплощением самой сути регби. Петрус не любил рыцарства и его нравственных сантиментов; он полагал, что из всех зол война является самым мерзким и уродливым; что выигрывать следует быстро, жестко и окончательно; а еще что шпионы и убийцы – истинные мастера побед. Но он ненавидел то, что вынуждает делать война, так же сильно, как саму войну, и раз уж он знал, что продолжение станет не менее гнусным, чем ненависть врага, то ему импонировала мысль о том, что хотя бы начальная сцена пройдет не без изящества. Красота регби исходит из его органичности: команда ничто без ее членов, а те ничто без команды; когда, после долгих проволочек, бесконечных свалок и почти незаметного продвижения вперед, линия развертывается и покрывает гигантскую часть территории, дело тут не только в плавности движений, но и в воспламеняющей дух сопряженности сердца и ног, потому что тот, кто в финале достигает цели, несет в себе точность и энтузиазм всех остальных. Так Петрус из Сумрачного Бора, эльф скрупулезный и пылкий, скрытный и хитрый, но искренний и открытый в компании друзей, страстно увлеченный неведомым, хотя, конечно же, хранящий верность своим отцам и туманам, сумел в этой войне задумать хоть одно сражение, которое, подобно регби французов, соответствовало его натуре и несло в себе утонченность и удаль, правда ничуть не умаленные потреблением виски, произведенным англичанами, признаем это со всей откровенностью. Он знал, что продолжение будет чередой убийств, и смаковал этот последний рейд без громыхания и потерь. На заре трагедии он пустил в ход стратегию, на вид безнадежную по самой своей сути, и видел в этом дань почтения мужеству праведных.

Когда два испанца в первый раз прорвались сквозь ряды врагов и, увиливая, как речные рыбы, оказались по другую сторону батальона больших зайцев, они ощутили такое ликование, словно первый кленовый шар, полученный Алехандро, действительно был Граалем; он отнес его на сотню метров, прежде чем положил на землю у корней чайного куста; потом он продолжил свой бег вслед за более короткой шеренгой, возникшей после передислокации изначального строя. Стрелы свистели, падая где придется, стан Элия отказался от торнадо, и если бы они не мчались так, что в ушах бился гул ветра, то расслышали бы звуки тревоги, поднятой по всему периметру. Наши герои пробежали не меньше мили, когда на поле выступило более серьезное вражеское подкрепление. Алехандро перекинул Хесусу шар, который ему только что передали в пасе с передней линии, и со всего размаху влетел в живот вепря. Удар оглушил его, и он не смог подняться достаточно быстро; Хесус с ужасом увидел, как вепрь поднимает топор, и закричал; Петрус, первый в линии, обернулся и в прыжке, достойном войти в анналы истории, прицелился и послал шар прямо в кабаний пятачок. Топор опустился в двух сантиметрах от черепа Алехандро, который, взвыв от облегчения, перекатился и проворно вскочил на ноги.

Прямо перед ним, вооруженный гигантским топором, стоял огромный эльф, и настроение у него было неподходящим, чтобы распивать чаи.

– Гризли! – заорал Паулус с другого края поля.

Топор поднялся, Алехандро, нырнув между ног монстра, почувствовал, как его правый башмак разлетается в пух и прах. Он лихорадочно пополз вперед, но враг обернулся, и Алехандро, со всем своим военным опытом, понял, что следующий удар развалит ему спину.

Он ждал удара, без всякой надежды пытаясь отползти.

Позади него снова закричал Хесус.

Удара не последовало.

Вдали, на юге, взвился огонь.

Ряды кустов серого чая разом воспламенились. Раздался жуткий гул, взвился ветер пожара, и поле заполыхало. Теперь закричал Петрус, и отряд, оторвавшись от этого зрелища, продолжил свое продвижение. Ужаснувшийся неприятель застыл на месте. Слышно было, как ударили в набат – начали образовываться передающие воду живые цепочки, – но их ударная группа беспрепятственно добралась до края первой плантации. Они пробежали полторы мили и получили свободу действий на двух оставшихся полях. Отряд рассеял последние кленовые шары, потом отправился к ригам с готовым чаем, где теперь не было ни души. Петрус бросил оставшийся растительный огонь между подвешенными мешками, где он послушно завис, раскачиваясь и дрожа между упакованными листьями. Прежде чем дать сигнал к отходу, Петрус остановился на краю пылающих полей. Небо приобрело дикий рыжеватый оттенок, и языки пламени в мерцании пожара походили на движущиеся цветы.

Потом все вернулись в Нандзэн.

В этот момент эльфийка-единорог, глава штаба туманов, наблюдала за агонией Инари. От просторных полей зеленого чая, в сто раз более протяженных, чем плантации Рёана, поднимались дымы, каких никогда еще не видывали в туманах, и она смотрела, как клубы, свиваясь, уходят в небо, а мир, в котором она выросла, исчезает в заре. Она, которая следила за другой стороной из храма, бывала на земле людей в гостях у бывшего Главы Совета, восхищалась человеческим гением, щедрым искусством людей и той надеждой, которую их мир дарил ее народу, на самом деле не знала ничего прекраснее, чем восходы туманов на лике Кацуры. В этих совершенных золотистых рассветах, где единение эльфов, смешанное с пеплами Ханасе, сквозило в каждом скольжении туманных струй, голоса живых и мертвых сливались в таком единстве, какого ни одно человеческое существо – она это знала – никогда не достигнет.

Угли пожара упали к ее ногам. Она отступила на два шага и почувствовала, как по щеке покатилась слеза.

Первая фаза последней битвы завершилась. На горизонте, зависая над землями, собирались густые дымы. Атмосфера внезапно переменилась, и все могли услышать последнее обращение Солона к своему народу.

– Поля Инари и Рёана в огне, – говорил он. – Никогда еще правителям туманов не приходилось принимать столь тяжкое решение, но мы надеемся на времена возрождения, как всегда случалось после великих падений. Тех, кто никогда не сомневался в нашей мудрости, я прошу не бояться перемен. Тем, кто перешел во вражеские ряды, я посылаю мою печаль из-за этого бедствия, вызванного ненавистью. Мы суть греза, чудо деревьев и камней, сон духа, окутанного туманом, пар, несущий круговорот энергии жизни. Мы атмосферное дыхание, мерцание пыли в реках времени, где сливаются воедино предметы и существа и смешиваются живые и мертвые. Мы – гармония, сквозь которую веют ветры снов, бесконечная равнина, где розы встречаются с пеплами. Но мы еще и древнейший народ из всех, и мы оказались пленниками современного мира, то есть мира старого и утерявшего веру в волшебство, в котором мы больше не умеем жить. По логике упадка наши предки впали в летаргию, а туманы начали слабеть. Дважды мост, переброшенный на берега земли людей, способствовал их возрождению. Трагедии всегда случались из-за расколов и стен, а возрождение наступало, когда возводились мосты к неведомым берегам – так и падение чая призвано послужить дорогой к новым союзам, иначе оно на все времена останется бессмысленной трагедией. Жители туманов, я знаю, как настороженно вы относитесь к племени людей. В каком только бездумье по отношению к миру, в каких только жестокостях по отношению к живым их не винили? В скольких убийствах и войнах? В каком циничном использовании других царств, хотя у них нет ни туманов, ни чая, чтобы их сознания могли объединяться? Однако они владеют сокровищем, которого мы лишены. Они способны изображать то, чего не существует, и рассказывать о том, чего никогда не было. Каким бы странным это ни казалось нашему духу, погруженному в поток мира, но так образуется параллельная истина, которая наслаивается на видимое и формирует их цивилизации. Сейчас нам предстоит придумать будущее, и их провидческий дар в союзе с нашей природной гармонией сможет спасти наши миры. А теперь действие чая иссякает, и я не знаю, сколько еще времени будут связаны наши сознания, но я верю, что там, где заканчиваются слова, продолжается мысль. Что касается меня, я сделаю то, что должен: я буду хранить.

Он замолчал, и Тагор спроецировал в туманы лица людей и эльфов последнего альянса. В ответ сообщество, оставшееся верным Нандзэну, отправляло послания с выражением преданности, смешанной с тревогой и печалью, а также с отказом от ненависти и верой в чистоту намерений своих вождей. И наконец, это сообщество неожиданно делилось восхищением двумя малышками, рожденными в ночь снега.

Прежде чем покинуть храм, глава штаба положила руку на плечо Петруса.

– Твое маленькое вторжение с его задними пасами было очень даже неплохим, – сказала она.

– Когда все закончится, – ответил он, – я поведу тебя посмотреть настоящий матч.

– Кто знает, на что мы смотрим, – сказала она, – на состязание или на сражение?

– Нужно быть незрячим, чтобы увидеть, – сказал Петрус. – Может, в нас слишком много ясновидения.

Мы идем к грозе

Книга битв

Деревья

Растительная жизнь является абсолютом существования, полным единением природы с самой собой. Растение преображает в жизнь все, к чему прикасается. Оно трансформирует свет солнца в живую материю. Оно вовсе не приспосабливается, оно порождает. Оно создает атмосферу, благодаря которой все проистекает и смешивается, не растворяясь. Оно образует текучесть, без которой нет ни сосуществования, ни встреч. Оно творит материю, которая формирует горы и моря. Оно сополагает жизнь каждого с жизнями других. Оно лежит в основе первичного мира, мира дыхания и движения, скопления туманов и творения климатов. Оно парадигма погружения в жизнь и жидкостной циркуляции всего сущего.

Мы живем в атмосфере, подумал Петрус, когда фарватер Южных Ступеней канул в туманах. Дерево в его одиночестве, неподвижности и мощи всего лишь наиболее материальное и поэтичное выражение этой очевидности, оно проводник воздуха, природный образ жизни дыхания – другими словами, жизни духа.

Камни

В небе плывут звезды, которые деревья обратят в жизнь. Именно поэтому камни и туманы соединены такой глубокой общностью, а Клара, благодаря своему детству в горах, восприняла свое искусство как мелодию камешков в ручье.

Так и сады текучих камней в ушедших туманах были именно тем, что мы сказали: основой жизни, минеральностью сердец и дорогой искупления.

Пламя из праха земного

Сообщество, верное Нандзену, хранило преданность последнему альянсу; волна симпатии эльфов смела, как ураган, последние следы былого одиночества в Алехандро; в Хесусе речная вода омывала рану предательств; но восхищение, которое народ туманов питал к двум молодым женщинам, потрясало их стократно.

Мария и Клара родились для романтической любви и несли на плечах бремя битвы времен. Тот, кто любим, выстоит в суровую зиму, тот, кто любит сам, черпает в своей любви силу сражаться: обе женщины узнали любовь во всех ее мыслимых проявлениях и воспринимали превратности судьбы как справедливое воздаяние за ласки и дары. Больше того, эта участь объединила их, как две ветви одного ствола, и только Клара понимала, что именно ужасает Марию; только она умела утишить ее страхи, но и только Мария давала Кларе ту силу, которая выковывает проводников, – я имею в виду полную и безоглядную уверенность, без оговорок и сомнений; я полагаю, что именно это сумасшедшее единение объясняет, как непосредственность и веселость Марии перешла к Кларе благодаря той особой форме переноса, когда наиболее сильная из двоих на некоторое время берет на себя заботу о самых ценных качествах другой. Помимо этого слияния душ, пренебрегающего разобщенностью тел, девушек роднила и необычность как крови, так и внешности, что, в силу неизъяснимой алхимии встреч, делало их дружбу нерушимой до такой степени, какой не могли себе представить ни человеческие существа, ни обычные эльфы.

Глянем на них глазами двух испанцев, которые больше не думали о том, что оставили войска Лиги, обретя уверенность, что настоящая битва развернется рядом с волшебницами ноября. Девушки прекрасны, как и все любимые женщины, но светлые волосы одной и золотистая кожа другой, их природная элегантность и породистость оставались лишь грубым отражением их невидимых чар. К счастью, Алехандро и Хесус, будучи солдатами и сыновьями поэтичных земель, желали умереть в свете солнца и видеть невидимое, обжигающее взгляды. Они хотели узнать землю, которая вырисовывалась на самой грани их восприятия – а эта невидимая земля, не имеющая ни почвы, ни границ, зовется материком женщин. То, что две девушки, рожденные в снеге и ветре, смогли вознести этот материк в такую высь, не удивит, конечно же, тех, кто прочел наш рассказ до этого места, ибо снег, ветер и туманы суть фильтры, которые выявляют тайные очертания вещей, раскрывают их вечно подвижную суть и создают их образ, неподвластный времени.

Кто знает, на что мы смотрим? – подумал Алехандро. Мы только хотим отдаться этому целиком или умереть.

Пока он размышлял, война полыхнула во всех уголках мира, и Петрус, у которого женский вопрос не вызывал затруднений, как раз в этот момент заявил:

– Враг откликается.

Если бы еще оставалась необходимость продемонстрировать все безумие Нандзэна, говорил Элий, пепел, в который скоро превратятся наши священные поля, доказал бы это самым очевидным образом. Посредством чая говорили наши мертвецы, наши века, наши предки, над которыми надругалась кучка сумасшедших руководителей с их ложным пророчеством, извлеченным откуда-то грязным бродягой, и беззаконной поддержкой иностранных наемников. Человеческие существа просто скоты, извращенный слепок с животного мира, мутация его добродетелей в пороки. Они распространяют смерть, разоряют питающие их земли и грозят уничтожением собственной планеты. Они состоят из выживших после опустошительных войн, но те не научили их пониманию ни тщетности силы, ни благотворности мира. На голод они отвечают репрессиями, на бедность всех богатством некоторых, а на стремление к справедливости угнетением наиболее слабых. Скажите же мне, безумцы, которые хотели союза с этими безумцами, не заслуживают ли они скорее смерти, и если даже случится так, что не останется ни единого человека, будет ли это трагедией для наших туманов? Я вспоминаю о том Рёане, каким он был до уничтожения чая, и плачу. Мыслимо ли, чтобы такое великолепие исчезло? На заре темные туманы проходили через наш город; на серебро рек опускалось золото небес; в тишине мы наслаждались объединяющим нас чаем; открывались фарватеры, и народ мирных душ жил без розни. Но снега Кацуры не вернутся, и мы больше не услышим ушедших. Мы будем жить на наших землях вместо того, чтобы жить в наших туманах, мы забудем ту атмосферу и ее легкость, забудем песню деревьев и согласие царств, мы будем скитаться подобно людям, в убогости и замкнутости друг для друга, потому что они всего лишь стадо, а мы по сути своей существа общинные. Действия Нандзэна вынуждают нас использовать тактику, которая вызывает отвращение у любого достойного эльфа, но мы добьемся, чтобы на полях сражений остались только храбрецы из победоносного лагеря.

Голос Элия смолк.

– Он куда лучший глашатай беды, чем был оратором во времена мира, – сказал Петрус.

– Использовать тактику, которая вызывает отвращение у любого достойного эльфа, – повторил Маркус. – Сражение будет не очень красивым.

– В памяти останется, что самая большая война всех времен была задумана и развязана эльфом, – сказал Петрус, – причем он сделал так, чтобы люди уничтожали друг друга во имя чистоты расы и осквернили мир лагерями, предназначенными для гнуснейшего преступления. А заодно вспомнится, что он сам уничтожил свои драгоценные туманы.

– Человеческие существа просто скоты, – процитировал Сандро. – Некоторые в это поверят.

– Плевать мне, во что они верят, – сказал Петрус, – войны выигрываются вместе с друзьями.

Волна за волной потоки симпатии эльфов к двум молодым женщинам ласкали их сознания. Эти вибрации нарастали, потом затихали в мягкой жалобе, и к концу оставалась только память об услышанном: а вот и вы. Однако к речитативу преданности и симпатии сторонников Нандзэна теперь примешивался отдаленный ропот.

– Все подразделения вступили в бой, – сказала глава штаба.

И Тагор передал апокалипсическое зрелище.

– Синнёдо[44], в провинции Северных Ступеней, житница наших туманов, – сказал он.

На сколько хватало глаз, расстилались пшеничные поля, усеянные мертвыми и окровавленными эльфами. Молнии над бойней полосовали небо, и оно трепетало, как парус в бурю. Слышны были глухие взрывы, земля дымилась и беспрестанно дрожала. Повсюду валялись луки и не меньше погибших эльфов с горлом, пробитым стрелой или перерубленным мечом. Жители туманов не носят доспехов или щитов: усилия, которые требуются, чтобы оставаться только в одной ипостаси, отвлекают их от боя; вынужденные трансформироваться, они обречены оставаться уязвимыми, что должно искупаться их ловкостью и быстротой. А живые продолжали резню, вступив в безжалостную рукопашную, и гром схватки залпами уходил в грозу. Вихри воды и воздуха неслись по равнине, оставляя за собой опустошение пожара. Когда они соприкасались, происходила беззвучная детонация, превращавшая эльфов в кровавое месиво на немалом расстоянии вокруг, и их кровь еще долго продолжала литься после безмолвного взрыва. В передних рядах сражения под ногами тех, кто бился на мечах, в любой момент могли разверзнуться бездны и поглотить их целыми когортами. В некоторых местах земля расползалась, словно взрытая безумным кротом, потом вздымалась горой, чтобы одним махом обрушиться на противника. Скорость стрел и копий удесятерялась воздушной тягой, которая открывала головокружительные фарватеры, где оружие наносило двадцать ударов, прежде чем закончить свой полет в чьем-нибудь горле.

Как раз в этот момент на западе во вражеском лагере раздались вопли. Огромные полотна тумана поднимались и двигались на восток. Солдаты Элия беспрепятственно проходили сквозь них и вздымали руки к небу со мстительными криками.

– До последних пределов гнусности, – пробормотал Тагор.

Когда туманы достигали своей цели, они преображались. На какой-то миг они закручивались вокруг собственной оси, как в прежние прекрасные времена, танцуя, свиваясь и развиваясь со всей грацией, какая только возможна в этом мире, потом воздвигались стеной поразительной красоты. Набрав скорость, они неслись через ряды последнего альянса, как дантовские лезвия кося бойцов, словно речной камыш, и Алехандро с ужасом подумал, что человеческое оружие – всего лишь жалкое подобие гнева извращенной природы.

Внезапно небо взорвалось алыми разрывами, выплеснувшими свой яд в грозу, и стало видно, как лезвия тумана двинулись с востока на запад, теперь уже разя вражеских эльфов.

– А чего мы ждем, чтобы начать действовать? – спросил Хесус.

– Сигнала, – ответил Солон.

– После двух веков ожидания, – сказал Петрус, – мне кажется, что последний час длится тысячелетие.

Последний час, друг Петрус, единственный, который не принадлежит времени. Час вступления в битву, час смерти и час, когда видишь смерть, – это бесконечность страдания, собранная в ничтожную протяженность. Время вступает в сговор с самим собой и, сговорившись, отдает нас на откуп абсолютной боли.

– За этот час мы увидим худшие из надругательств, – сказал Тагор.

На западном горизонте битвы черное пятно расползалось, как наводнение. На востоке застыли войска, а затем со всех сторон разнесся оглушительный крик. Орки! Орки! – орали солдаты, и в их воплях удивление смешивалось с презрением и яростью. Да, надвигался сомкнувшийся строй орков, которые ползли, как гигантский колченогий таракан; эльфы Элия расступались перед ними, но и от них веяло отвращением и стыдом.

– Если вы еще верили в эльфийский рыцарский дух, то сегодняшний день можно считать полным его крахом, – сказал Петрус.

У орков, более низкорослых и широких, чем эльфы, не было ни волос, ни шерсти, а только муравьиная оболочка, усеянная клейкими пятнами. Они тяжело шагали, подволакивая ноги; как ни странно, над их уродливыми силуэтами иногда взлетали филигранные синие крылья.

– Орки – насекомые, не сумевшие выбраться из своей куколки, полузвери, которым так и не удалось стать теми животными, которые в них таятся, – сказал Солон.

– Мыслимо ли, что эти отвратительные существа могут превратиться в лазурных бабочек? – спросил отец Франциск.

В его голосе не было презрения.

– Все возможно в этом мире, – сказал Петрус, – но сейчас мне не кажется, что они в настроении беззаботно порхать.

Ясно слышалось пение, состоящее из ворчания и одышливых придыханий.

– И на соловьев они тоже не тянут, – сказал Петрус.

– Я и думать не хочу ни каким способом Элий сумел их убедить, ни скольких эмиссаров он потерял за время переговоров, – сказал Солон.

– Куда они идут? – спросил Хесус.

– К границам, – ответил Петрус. – Это смешанная зона, которая не принадлежит ни туманам, ни землям людей и где живут другие виды, равно агрессивные.

Отец Франциск посмотрел на пшеницу. Подошвы солдат пригнули ее к земле, но то здесь, то там лохматые соцветия выпрямлялись, поднимаясь из луж, где агонизировали солдаты, и тянули к лазури свои окровавленные колосья; алые капли стекали с них, как жемчужины, и одна за другой возвращались в землю. Мало-помалу кровь менялась; она чернела и загустевала, покрывая все большее пространство, и по мере того, как эльфы умирали, разливалась все шире, отражая грозовые молнии. Несмотря на ужас, было нечто великолепное в этой вспышке гнева небес, усеянных падающими звездами, брошенными в чернильную глубину. Отец Франциск посмотрел на север, туда, где равнина терялась в туманах, отделенная полосой нетронутых колосьев, казавшихся белыми на фоне потемневшей крови. Он охватил взглядом борьбу белизны и мрака, охватил сердцем битву миров, где тонули цветы сливовых деревьев, охватил душой конец эры огромных вязов и туманов и, наконец, охватил всем своим существом скорбь земель, где не растет ни листка, ни лепестка.

Он подумал о смерти, которая всегда приходит слишком рано, и о войне, которая никогда не кончается, потому что сам он пришел в этот мир в момент завершения великого противостояния прошлого века и еще совсем молодым узнал первую войну века нынешнего. Ища путеводную звезду, которая научила бы его жить во времена бедствия, он убедил себя, что нашел ее в религии своих братьев. Он поверил в ковчег завета[45], призванный объединить души в любви к Христу, и жил, чтобы привести их к Господу и защитить от козней дьявольских. Он видел вселенную как поле битвы, где стремление к добру теснит зло, где царствия мертвецов отступают под натиском колесниц жизни. Но восемью годами раньше в один январский день в деревне умерла старуха, и когда он читал последнюю молитву, то понял, что напрасно роется в памяти, ища привычные рефрены. Это был странный момент; издалека накатывала новая война, приняв форму насланной врагом бури; перед лицом этой угрозы он должен был произнести прощальные слова, обращенные к сестре, которая потеряла сына на полях сражений; и тогда все окружающее предстало перед ним таким, каким оно и было по сути: в мраке и крови, пустым и жестоким, как море; и он понял, что на этой земле ничего нет, как нет ничего на небесах и в сердцах, кроме великого одиночества людей, в котором сами собой возникают химеры дьявола и Господа Бога; только ненависть, старость и болезнь, и он более не желал добавлять к ним крест ошибки, распятия и воскресения. На какое-то мгновение, которое было глубже отчаяния и мучительнее пытки, он зашатался под небом, лишенным веры. Если он больше ни во что не верит, что же остается ему, чтобы считать себя человеком? Потом он огляделся вокруг и увидел кладбище, переполненное мужчинами и женщинами, не сгибающимися под ледяными порывами бури. Он вгляделся в каждое лицо, в каждую морщину на лбу, и во вспышке ослепительного света захотел стать одним из них. Сейчас, восемь лет спустя, он вспоминал кладбище, заполненное простым деревенским людом, пришедшим почтить их ушедшую сестру, и думал: тот, кто больше себя самого, обретается не на небе – он перед нами, во взгляде другого человека, в такт с которым следует жить. В этом мире нет ничего, кроме деревьев и лесов, огромных вязов и росистых рассветов, ничего, кроме боли и красоты, жестокости и желания жить – только эльфы, боярышник и люди.

Картина исчезла, а когда на смену ей появилась другая, храм заходил ходуном. Видение Тагора перенеслось от сражения в Синнёдо на другое поле битвы. Земля содрогалась от мощных толчков, кровавые сполохи срывались с развалин неба. На холмах, возвышающихся над равниной, стояли батареи пушек. На равнине кишели солдаты, танки и пулеметные установки – как передвижные, так и закрепленные в своих гнездах. Еще дальше виднелись зеленые холмы, а за ними синее пространство, окаймленное светлыми берегами и меловыми скалами. Если бы не море, можно было подумать, что это Обрак. На холмах лежали прогалины яркого света, изумрудный бархат покрывал склоны, дыхание ветра гладило отроги и небольшие заливы.

– Вот долина Ирландии, во всей ее красоте и крушении, – сказал Тагор. – На множестве других в этот час происходит нечто подобное, но я выбрал ее, потому что там земля духов и фей, суровая, зачарованная и поэтичная; кажется, именно такие предпочитает наша история. Эта земля породила великих поэтов, и один из них когда-то написал стихи, которые, на мой взгляд, сегодня звучат очень точно.

Снег идет на ирландской равнине

и пламя из праха земного

Снег на узких долинах и речках незрячих

Кладбища растут на грязи из черной крови

Взрыв сильнее предыдущих потряс театр военных действий. В центре равнины сосредоточилась пехота и артиллеристы за своими пушками и пулеметами. Теперь можно было различить людей, которые суетились, занятые невеселой работой, называемой войной, если не лежали, расчлененные и сваленные в кучу, на изуродованной взрывами земле. Отяжелевшие и лихорадочно возбужденные, бурые от грязи и крови, солдаты ко всему прочему стояли под проливным дождем, не имеющим ничего общего с естественными дождями Ирландии, поскольку противник превращал водяные смерчи в ледяные лезвия, когда они касались своих целей.

– В ловушке между льдом, грязью и огнем, – пробормотал Алехандро. – Ад, единственно настоящий.

Картина померкла, уступив место устью канала Южных Ступеней. Там, кружа вокруг пришвартованных барж, собралось стадо дельфинов. Эльфы из Сумеречного Бора никогда и представить себе не могли, что дельфинов так много, возможно тысячи. К ним обращался эльф, стоящий на понтоне.

– Фарватер умирает, – говорил он, – уходите, возвращайтесь в море.

Одно из полотнищ тумана, окружавшего причал, разошлось и пропустило бледный свет, потом в нескольких метрах дальше открылась еще одна брешь, и фарватер заколебался. Через образовавшееся отверстие виднелась странная какофония смутных деталей – были ли то дома, деревья, улицы или горы, никто не смог бы сказать.

Эльф на понтоне воздел к небу передние лапы своей выдры.

– Перевозчик, – пробормотал Петрус с теплой приязнью.

– Прощайте, – сказал тот, – дружба переживет любой упадок.

Прежде чем нырнуть и исчезнуть навсегда, дельфины испустили низкий перекатывающийся звук. Члены последнего альянса посмотрели на канал и на нависающий над ним город, где витали хлопья пеплов. Угасание каналов продолжалось, и из фарватеров неслась душераздирающая песня смерти.

Видение снова переменилось.

– В последний раз перед финальной картиной, – сказал Тагор.

В заросшем розами патио Густаво Аччиавати держал в объятиях женщину и говорил ей люблю тебя. Рядом с ним у стены дожидался продолговатый предмет, обернутый в бумагу. Чуть дальше высокий сутулый мужчина почтенного возраста, но еще крепкий на вид тоже ждал. Густаво обнял и его в свой черед – обнял Пьетро Вольпе, брата Леоноры, сына Роберто и наследника картины, которая откроет врата будущего.

Бросив последний взгляд на Леонору, бывший Глава Совета, ставший direttore[46] на земле людей, вернулся в Нандзэн.

Снег идет на ирландской равнине

И пламя из праха земного

Книга битв

Слезы

Сколько слез было в картине судьбы.

Изображения пейзажей показывают душу мира в том отражении, которое гений художника извлекает из нашего обычного восприятия, но слезы пьеты позволяют увидеть человека в его невидимой наготе.

Душа, отныне воплотившаяся в жидкость, наконец-то видимая красота внутреннего огня – и теперь нам предстоит грезить о пейзаже, в котором заключены все пейзажи, о слезе, вобравшей в себя все слезы, и, наконец, о вымысле, охватившем все вымыслы.

Четыре Книги

Жизнь людей уходит в камни, сражения, картины и наследие.

В молитвы, чтобы мир имел смысл.

В войны других, где начинается сражение с самим собой.

В картины – будь они садом или полотном, – которые, смещая ви`денье, выявляют суть, скрывающуюся за видимым.

И в невидимые наследия, только благодаря которым мы обретаем любовь.

В последний час любви

Бывший Глава Совета появился на мосту с картиной судьбы под мышкой. Едва покинув арку моста, он превратился в черного коня, потом в зайца чистейшей масти. Ступив в храм и вернувшись в образ человека, он посмотрел на Клару и, казалось, растерялся.

– Я теперь улыбаюсь, потому что больше не играю для вас, – лукаво сказала она, и Маэстро изумился еще больше.

Когда он предстал перед Марией и передал ей картину, прожилки на лице молодой женщины стали еще темнее.

Она осторожно освободила картину от тонкой оберточной бумаги.

В утреннем свете стала видна каждая ее деталь. Она была по-прежнему великолепна, но рассвет Нандзэна придал оттенкам кожи и тканей новый смысл. Теперь это было не зрелище стенаний и внутреннего огня, а парящий рассказ, замерший в ожидании нужных слов. И однако, представлена была та же сцена, несчетное количество раз изображенная в человеческом искусстве; Дева Мария и верные ученики Христа рыдали над телом, снятом с креста, – слезы как капли росы, фламандская красота линии, чистой до кристальности; несмотря на это, члены последнего альянса чувствовали, что за историей, которую рассказывало изображение, вибрирует еще нечто, отзывающееся на стены храма, на деревья в долине, на камни дороги чая, – нечто по ту сторону поверхности полотна, которое стремилось высвободиться. В лесу возникали туманы, невредимые и легкие. Над самыми дальними вершинами продолжало греметь грозовое небо. Запела птица. Что-то переменилось в ходе реальности, и свет зари превратился в ту ясность, которая напомнила Сандро пейзажи фламандских картин, которые он так любил когда-то. По призрачной проницаемости дороги прошла дрожь, и через мгновение, зависшее между двумя вздохами, в солнечном свете предстали деревья. Вдоль черных камней высились сотни кленов, елей и слив, сплетающих ветви над дорогой, чьи исчезнувшие очертания обрели силу превратиться в видение, обладающее такой мощью присутствия, какой никогда не смогло бы достичь ни одно живое существо. Проницаемость дороги сменилась непросвечивающей плотностью, и это возрождение через смерть стало тем знаком, которого ждали эльфы. Оторвавшись от созерцания воскресших деревьев, они снова посмотрели на полотно.

По его поверхности, меняя взгляд на сцену, проходила прозрачная волна, в которой растворялись слезы учеников. Мария поднесла руку к картине, и волна откатилась, потом застыла. По щеке Пресвятой Девы лились слезы, вода в воде образовала капли, где появилось размытое отражение, и показалось, что нечто, вибрировавшее за изображенной сценой, укрылось в этих подвижных жемчужинах.

– Храм раскрывает суть картины, ее внутреннюю силу преображения, – сказал Солон.

Все чувствовали, как их сердца бьются, словно в момент нового рождения.

Тагор протянул каждому по флакону со словами:

– Посмотрим, что сможет сделать серый чай.

Когда все выпили, Мария и Клара посмотрели друг на друга.

– Сначала Пьетро, – сказала Мария, – потом другие сражения.

– Мне нужно фортепиано, – сказала Клара.

В помещении появилось фортепиано.

Это было красивое фортепиано для начинающих, отполированное, как морская галька, хотя оно много путешествовало и долго прожило. Клара приблизилась к тому, что пришло к ней однажды летом, перед ее одиннадцатым днем рождения, приобщило ее к наслаждению звуками музыки, привело в Рим под защиту Пьетро и к картине, которую Роберто получил ценой убийства.

Когда ее пальцы легко пробежались по клавишам, звуки позволили себе небольшое отступление, которое прорвало шелк времени и сначала открыло плато, продуваемое горными ветрами. Вы должны понимать, кем была Клара Ченти, сирота из Абруцци, которая за один час научилась играть на фортепиано и знала камни на своих склонах, как мореход звезды в черном небе. Дочь Тагора и Терезы умела находить дорогу в пространства и души, музыка связывала ее с пейзажами и сердцами, а потому она была проводником, объединяющим сознания вне зависимости от места и возраста, а еще она придавала форму грезам, которые Мария воплощала в мир.

Музыка рассказывала историю ненавидящих друг друга отца и сына, притом что один не знал причины этого, а другой не хотел о ней рассказать. Но Клара играла, и силой серого чая каждый слышал исповедь Роберто своему сыну.

Эта исповедь гласила: в канун твоего рождения я убил человека, который хотел продать мне фламандское полотно. Когда он мне его показал, что-то сверкнуло, но я почувствовал, что он послан дьяволом, и в мгновенном порыве убил его. Убийца не имеет права на любовь, и я искупал вину, запрещая тебе любить меня. Я ни о чем не сожалею, ведь если бы я не принял этого решения, одно убийство породило бы множество других. Прощай, люби мать и сестру, живи достойно.

И под конец, движимый последней мыслью, он добавил:

Отцам крест

Сиротам благодать

Фортепиано смолкло.

Тагор поделился видением большой комнаты, загроможденной скульптурами и картинами. Стоя на коленях, торговец плакал так, как плачут в детстве, захлебываясь слезами, катящимися по его щекам, как капли росы, и разлетавшимися в стороны, весело взбрызгивая, при каждом слове, которое вырывалось у него в этот час познания. Какой же ты безумец, говорил он, я люблю тебя, а ты этого никогда не узнаешь.

Потом он исчез из сознания людей и эльфов Нандзэна.

Стоящая у стены картина менялась. Снова потекла вода и смыла сцену стенаний. Лица дрожали, пока их не уносила волна, и вскоре на полотне остались только слезы Девы Марии. В какой-то момент они заволокли все, и осталась лишь одна слеза, прозрачная выпуклая линза, за которой предстала другая сцена, скрытая за первой. Под пьетой та же эльфийская рука написала зелено-голубой пейзаж, с холмами, скалами над морем и широкими полосами тумана. Фламандские мастера – единственные, кто смог достичь такого совершенства в изображении, что их владение светом вдыхает в полотна все оттенки мира, но в эту картину были к тому же вложены частицы души и красоты, зачатые в Нандзэне, а потом скрытые в Амстердаме под сценой оплакивания. Такой картина и оставалась, пока сочетание храма и серого чая не выявило ее двухслойность, сделав видимым симбиоз человеческих и эльфийских земель и туманов.

– Похоже на Ирландию, – сказал Петрус.

Мощное землетрясение заставило храм содрогнуться, и Тагор разделил с присутствующими новые видения. Луна задержалась на небе Ирландии, и, несмотря на смерчи, обрушивающиеся на бойцов, сверкала сквозь грозовые тучи. Трупы громоздились холмами алой крови, черная кровь заливала пшеницу Синнёдо, и здешние поля, как и тамошние, были завалены ошметками плоти и искромсанными телами.

Тогда.

Тогда Мария вступила в битву.

КНИГА БИТВ

Над долиной Ирландии луна стала как кровь, и Клара сыграла невесомый пассаж, легче снежинок. Все расслышали заключенный в нем рассказ – о снеге и душе страны, которые, соединившись, как цветок сливы на зимнем дереве, превращали в пламя прах битв. Потом благодаря могуществу Марии мелодия претворилась в жизнь, и прах боев, казалось, действительно пророс и вознесся огненным деревом, которое не обжигало, а грело тела и сердца солдат. Холод отступал, земля твердела, и все смотрели на пылающий прах, который покрывал поля и останавливал сражения. Пошел снег.

Вы должны понимать, кем была Мария Фор, малышка из испанских земель и Бургундии, родившаяся от двух могущественных эльфов, но выращенная бабулями с фермы «У оврага». Целостности искусства, которую воплощала Клара, отвечал дар Марии целостно воспринимать природу. С самого детства для нее были открыты потоки материи в форме невидимых линий, которые позволяли ей чувствовать излучения всего сущего. Она признавала лишь религию фиалок, удивляясь, что другие не слышат, подобно ей самой, песнопения неба и симфонии ветвей, великого органа облаков и серенады рек. Благодаря этой магии во время первого сражения на полях Бургундии она впитала в себя и трансформировала графические следы, которые оставляет за собой все живое, словно писала на холсте желаний. Таким образом она сумела перевернуть небо и землю, открыв проход, сквозь который появились эльфийские воины.

Снег пошел над полями Ирландии, и пока падали чудесные глупые хлопья, прах убийств превращался в огонь, претворяющий страдания.

В музыке Клары появились трагические акценты.

На другом конце реальности благодаря власти двух женщин загорелись мост и храм Рёана, возносясь к небу матовым золотом изумительных спиралей.

В Нандзэне через открытые проемы храма было видно, как меркнет красный мост. Он заколебался, потом исчез, словно мираж, пока туманы арки возносились серебристыми выплесками и повисали в нерешительности, неуверенные в собственной смерти.

В Рёане золотистые дымы превратились в серые грязные полосы.

Нандзэн задрожал, и Солон сказал:

– Они выпили свой последний чай.

Туманы перенесли последнее послание врага.

Слепые безумцы! Какой выбор вы нам оставляете? История пишется не желанием, а оружием отчаяния.

Отец Франциск почувствовал, как по спине пробежал ледяной ветерок, а потом чье-то тайное присутствие проникло в его разум.

Дай мне слова, сказал голос Клары.

Какие слова? – спросил он.

Слова-без-слов, ответила Клара.

КНИГА МОЛИТВ

Он увидел себя на пригорке, где пал один из славных деревенских бойцов. Это был простой парень от земли, трудолюбивый, упрямее камня, горлопан, грубоватый, как и его нежность, гуляка в застолье, но церемонный в дружбе, любивший свою жену любовью, которая возносилась к звездам подобно свече. Как крестьянин он был беден, как человек богат тем единственным сокровищем, которое не позволяет собой владеть, и в момент своей смерти на поле боя в Бургундии преподнес священнику дар – свою исповедь. Это была мечта о деревянном доме, выходящем в лес, где каждый желал любви и мирной жизни на земле, которая принадлежит лишь самой себе, об охоте столь же справедливой, сколь прекрасной, и о временах года столь долгих, что успеваешь вырасти сам. В его мечте было желание и облавы, греза о женщине с запахом вербены и листвы, фантазии простого сердца в кружевах мистики. Звали храбреца Эжен Марсело, и в час смерти он так и не смог найти свои слова. Напрасно внутреннее пламя, поднимающееся от его каменистых полей, кричало ему, что он король, – он не знал, как сказать жене, что всегда стоял под небом с высоко поднятой головой, потому что любил ее. Могущество Марии и Клары позволило отцу Франциску услышать речь этого простого сердца, и, закрыв глаза доблестному воину, он передал послание его вдове.

Сегодня, благодаря половодью слез оплакивания, ему показалось, что он наконец понял немую исповедь Эжена Марсело, ее значение в первом сражении и ее роль в последней битве этой войны. Он увидел пейзаж, проступающий сквозь слезы, на похоронах Евгении, в момент, когда он тщетно искал в себе слова Христа, а чувствовал только величие деревьев и песнопение неба. Нашим страданиям достаточно смерти, а нашей вере – внутреннего жара мира. Он вдруг вспомнил о другой картине, которая поразила его, как молния, в его молодые годы, – немецкое полотно шестнадцатого века, на котором был изображен Христос после снятия с креста, но перед воскрешением, лежащий на простыне во гробе, одинокий, холодный, отданный на откуп разложению, и громко сказал: если вселенная – роман, ожидающий нужных слов, выберем повествование, где путь к спасению не лежит через пытки, где плоть не есть средоточие вины и страданий, где дух и тело суть две перемежающиеся грани одной субстанции и где глупость любить жизнь не искупается суровым наказанием. Так протекает жизнь людей и эльфов, чередуя сцены страстей и спокойствие широких равнин, битвы и молитвы, плач и небо. Я смотрю на слезы Девы Марии и призываю любовь Эжена Марсело, чтобы картина стала полной; я смотрю на пейзаж позади распятия и призываю гармонию субстанции наших слез; благодаря им исчезнет граница между землей и духом, и это слияние называют любовью с тех пор, как человек стал человеком.

Напоследок он посмотрел на Петруса и подумал: слепцам крест, глупцам благодать.

Пока Клара, играя прекрасную лирическую мелодию, которая показалась ему точной транскрипцией его слов, успокоительной и светлой, передавала послание Марии, он почувствовал, что его зашатало. Мир сменил обличье. Он увидел, как его собственная сущность и энергия развернулись перед ним колышущимся веером, который менял форму и хлопал, как корабельный парус. Сила играла в нем, подобно энергии блуждающего огонька, оседлав потоки и скользя по магнетическим линиям над безднами неясных вибраций, – в момент, когда все исчезло, ему привиделась сияющая картина, и он подумал: земля и искусство существуют на одной частоте. Когда буря утихла и он пришел в себя в привычном мире, он сказал себе: вот так Мария воспринимает вселенную, в форме волн и потоков, которые влекут за собой всеобщие изменения; а еще он подумал: такой дар должен был испепелить ее, а у нее только несколько стигматов на лице.

В пейзаже на полотне проступили новые формы. Что сказать об этом чуде, где появлялись розы, ирисы и боярышник, люди, эльфы и дома, выходящие в лес? Картина менялась на глазах, превращаясь в синтез двух миров, где виноградники соседствовали с чайными полями, жилища из дерева и камня стояли среди высоких молчаливых деревьев, города растянулись по берегам рек, по которым плыли баржи без парусов. Все было проникнуто мечтой Эжена Марсело, все было проникнуто гармонией туманов; вскоре на поверхности картины появился сноп искорок, в котором проступило смутное изображение, оно разрасталось, пока не вытеснило людей и эльфов.

Оно распространилось на все полотно.

– Это ты сделала? – спросил Сандро у Марии.

Она кивнула.

– Но образ и смысл дала мне музыка Клары, – сказала она.

Солон положил на пол храма небольшой шар, покрытый мехом, напоминавший размытое изображение на картине.

– Предок, – прошептал Петрус.

Пушистый шар начал вращаться, и от него отделилась первая сущность – выдра, потом последовали заяц, вепрь, медведь и так далее и так далее, пока, вращаясь вместе в бесконечно расширившемся пространстве храма, не появилось множество видов. Последняя появившаяся сущность, дикая белка, положила конец танцу и осталась стоять, трепеща, вместе со своими собратьями, создав идеальный образ общности животного мира.

– Мы превратимся вот в это? – спросил Хесус, глядя на воскресшего предка.

Картина снова изменилась, предок исчез, и появились два силуэта, веселого крестьянина и невысокого рыжего толстячка – Эжена Марсело и Петруса из Сумеречного Бора. Потом пейзаж начал растворяться, контуры живых существ и предметов заволокло новой водой, которая образовала на полотне крошечные водовороты, а с чернильного неба выплескивались невидимые слезы. Они затопили пейзаж, и тот полностью исчез, снова представив сцену оплакивания.

И эта сцена переменилась в свой черед.

Не было ничего чудеснее, чем наблюдать, какие изящные мазки Мария вносит в сцену, потому что ее сознание благодаря силе серого чая превратилось в щетинки кисти, изменяющей повествование жизни. Музыка, которую создавала Клара, откликаясь эхом на слова отца Франциско, закончилась волнующей одой, шепотом прощания – последним взглядом – последней битвой. Гвозди с распятия исчезли первыми, потом стигматы, терновый венец и кровь на лбу Христа, остался только окруженный скорбью близких мертвый человек, а поверх лиц проступил вновь появившийся пейзаж деревьев и заросших боярышником и розами холмов.

Так и в жизни людей и эльфов, где чередуются сцены страсти и широкие равнины, битвы и молитвы, рыдания и небо, подумал отец Франциск. Зачем добавлять страдание к страданию? Есть только одна война, и она несет достаточно тягот для нас, живущих. И еще он подумал: пусть глупец возьмет наконец верх над безумцами.

Фортепиано смолкло.

КНИГА КАРТИН

Хостус положил перед Сандро кисточку из щетины и черную тушь, о которой я должна сказать, что она тоже появилась там не случайно. Она происходила из каменоломни на границе туманов и обрывистых склонов, где собирали черную копоть, из-за которой жизнь Сандро и замкнулась сама в себе. На первой картине, которую он показал Пьетро, только приехав в Рим, были проведены тушью четыре линии, выписанные одним движением и одним духом. На языке эльфов это означало знак горы, и Пьетро, который умел читать по-эльфийски, был ошеломлен тем, что Сандро смог его изобразить, никогда этому языку не учившись. Потом Сандро писал полотна, которые сам находил ничтожными, хотя весь Рим кричал о его гениальности, до того момента, когда Пьетро показал ему фламандскую картину, и ее накал обжег ему глаза красотой, пережить которую он оказался не в силах. Но прежде чем покинуть Рим и удалиться в Аквилу, он создал последнее полотно со знаками, написанными черной тушью и не изображавшими ни лиц, ни контуров, их лишь оттеняли три мазка карминной пастели. Но все, кто видел мост туманов, сразу же узнавали его.

После этого он навсегда отказался от живописи.

Серебристая пыль на полу храма застыла, потом зазмеилась скоплением крошечных звездочек. Мы все заблудились, думал Сандро, глядя на Петруса, мы скитальцы, ищущие вслепую иное царство, потому что знаем, что мы оттуда, хотя мы здесь. Мы заблудились, потому что происходим сразу из двух миров, из того, где родились, и из того, куда нас влечет. Петрус появился на свет в прекрасной вселенной, но мечтает только о том, чтобы выпить и рассказывать истории; я родом из несовершенной жизни, где больше пил, чем писал картины, хотя всегда стремился к тихому абсолюту видений. Мы, кто знает цену земли и что несет ветер, вкус корней и упоение безродностью, можем быть первопроходцами, которые наводят мостки в неизведанное.

Тагор протянул ему последний флакон серого чая.

– Садовые сливы, – пробормотал он, выпив.

Он обмакнул щетину кисти в тушь.

В воздухе возник странный трепет – или это трепетали земля, небо, вселенная? Они сомкнули веки.

Мир стал черно-белым, кроме существ из плоти и предка, который вибрировал в своих множественных аватарах.

Читатель, не подумай, что настоящая линия родится на холсте, она приходит извне, из вдоха, которым художник впитывает целостность видимого, из выдоха, которым он готовится воспроизвести ее кончиками щетинок. Когда кисть коснулась пола, храм слегка задрожал. Сколько времени длился жест? Он был молниеносным и бесконечным, сфокусированным и разнесенным в пространстве, единственным и множественным, но Сандро вынашивал его на протяжении шестидесяти лет, и мазок был таким текучим, что члены последнего альянса протерли глаза, потому что на дерево храма легла лишь одна черта.

единственная обнаженная черта

которая содержала в себе все остальные

единственная черная черта где виделись

все цвета и все формы

единственная черта которая начиналась на полу храма

и соединялась с поверхностью фламандского полотна

впитывая в себя его лица и рассказы

Петрус уже видел в Кацуре такого рода росчерк, сделанный, как говорили, тем Главой Совета, который видел рождение моста. Его наклонная каллиграфия казалась единой линией, в которой тоже сосредоточились все возможные наклоны, точно так же, как сегодня, они смотрели на единственную черту, но воспринимали всю совокупность видимого. Благодаря какой иллюзии зрения передавала она плотность и растянутость мира? Пока к этому миру возвращались краски, а Мария направляла свое сознание на росчерк Сандро, Петрус думал: провидец отдает свою плоть рассказу, но ему нужен дар малышек, чтобы написать свой текст.

Тушь затвердевала на полу, и мало-помалу черта росла, пока не пересекла деревянные стены храма, ставшие прозрачными. Снаружи она превратилась в гигантскую структуру, потом простерлась, образуя сияющий во тьме мост, у которого не было ни арки, ни опор – просто черная полоса, уходящая, на сколько хватало взгляда.

– Новый мост, – сказала Мария.

Туманы, которые раньше закрывали арку, свились, уходя внутрь себя в последнем грациозном утомлении, потом распались, прежде чем медленно раствориться. На горизонте показались туманы из всех провинций, которые, раскинувшись над долиной, в свою очередь двинулись к новому проходу между мирами.

Когда старые туманы исчезли, они вгляделись и увидели, что новый мост заканчивается в пустоте. Его чистая линия лилась в ничто, где невозможно было различить ни туманов, ни деревьев, ни облаков. Еще ниже появилось темное озеро.

– Я жил только для того, чтобы это увидеть, – сказал Сандро.

Внутри храма предок и его многочисленные инкарнации начали вращаться, и при завершении каждого круга одно из воплощений впитывалось в него, в то время как сам он прошел через стены и тоже растворился в лаковом блеске моста. Тогда Клара сыграла гимн – странный гимн, свободный, как облака, опасный, как внутренний жар, – и на картине, ставшей простым пятном черной туши, теперь появлялись письмена на эльфийском языке, который люди отныне понимали, – парящий рассказ, который они предчувствовали с самого начала, тот самый рассказ, который ждал только, чтобы его написали и чтобы пришел тот, кто продолжит дело художника из Амстердама, – рассказ, который говорил о слезах любви и пейзажах внутреннего огня.

В последний час любви

Все станет пустотой и чудом

Как уловить мелькнувшее мерцание? Остается только, как то умеют эльфы, очистить жизнь до самого костяка и в этой первородной наготе вписать ее в последний пейзаж; и наконец, превратить этот пейзаж, как то умеют люди, в обрамление последнего рассказа – романа романов, вымысла из вымыслов.

В последний час любви

Все станет пустотой и чудом

Письмена, покидая поверхность холста, тоже проходили сквозь стены храма и растворялись в чернильной туши моста. Туманы прожили свое и оставили место пустоте, в которой происходит круговорот существ и предметов. Как раньше туманы чудесным образом делали так, что мир никогда не был видим полностью, иногда закрывая всю вселенную, за исключением одной-единственной голой ветки, а потом сжимаясь, чтобы выявить высшую пропорциональность вещей, так и пустота перестраивала равновесие невидимой совокупности.

Следует понимать, что такое пустота, о которой здесь говорится, ведь мы, люди Запада, привыкли считать ее всего лишь небытием, отсутствием или недостаточностью материи и жизни, но та пустота, которую призывало своими пожеланиями новое повествование о мире, была отдельной субстанцией. Она была долиной, где витали все сущности, обитаемым дыханием, которое запускает цикл их мутаций, невидимостью видимого, внутренним образом живых начал, обнаженностью потоков, куда погружаются ветры грез; она была энергией, которая вращает миры вокруг невидимой ступицы, осязаемой неосязаемостью чуда находиться «здесь», присутствием невыразимого; волшебство боярышника и роз превращало ее в картину, хранящую все предшествующие, хотя она беспрестанно самоуничтожалась, – я бы хотела, чтобы вы прикоснулись пальцем к этой красоте, существующей только благодаря победе пустоты над заполненностью, к переустройству картин мира по воле стирающих их волн, в которых тонет то, что нас загромождает и убивает, – это красота, пустившая корни в землю и небо, и рождается она не из непрерывности вещей, а из обнаженности, которая раскрывает сердце. По картине скользили новые пейзажи рассказа, они слагались воедино и последовательно исчезали во всплесках зеленых холмов и рек, долин с белыми деревьями или ветвей, тонущих в невидимости облаков. Пустота обволакивала их дыханием, словно горностаевой мантией, заставляла их блистать в неприкрытой наготе, потом мягко растворяла, прежде чем родить новое природное сочетание, новую победу чуда видений.

– Здесь все возможно, – подумал Петрус.

– Мы услышали евангелие от глупца, – сказала Мария отцу Франциску.

– Пустота и чудо. Старая песня Эстремадуры, о которой Луис напомнил тебе вчера в подвале, – сказал Хесус.

– Вчера, – пробормотал Алехандро. – С тех пор прошла вечность.

В последний час любви

Все станет пустотой и чудом

Книга отцов

Единственность

Только эльфийский язык или язык народов Востока в земле людей может передать связь природы и сознания, но только человеческое воображение может сотворить из этого рассказ, ведущий за собой все остальные.

Росчерк кисти – это единство, через которое рождается множественность, мост между видами и вселенными, матрица всех повествований, улавливание мелькнувшего мерцания, успение чуда, свобода пустоты и волшебства мира.

Больше того, единое касание кисти есть доказательство того, что реальность всегда порождается видением, перевоплощенным в вымысел. Вымысел, предложенный компанией, собравшейся в Нандзэне, был хрустально ясен: волшебство рождается из пустоты, которая в свою очередь порождает простоту красоты.

А следом за ней – сложность внутреннего горения.

Отцы

Четвертая Книга – это Книга отцов.

Но слово отцы должно звучать именно так, как звучит оно в великих Книгах. Полномочия женского материка распространяются на все, что учит нас жить. Мы говорим «отцы», как могли бы сказать «матери», «братья», «сестры» или «товарищи». Но люди и эльфы подразумевают под отцовством, безотносительно к полу и культуре, реальность невидимых связей и наследований, очевидность того, что живые несут ответственность за мертвых, а мертвые за живых, и потому Книга отцов является хранилищем сфер, родовых линий и наследований, которых не различить невооруженным глазом.

Истинные узилища, как и истинные завещания, всегда невидимы, они передаются ветром грез и дыханием деревьев.

Эпилог

1938–2018

Отцы тоже пришли в свой черед на помощь последнему альянсу.

Не бывает сына без отца, жизни без предназначения и свободы без наследия. Алехандро молча наблюдал, как красная арка превратилась в черный проход и над призрачно-проницаемой дорогой возникли мертвые деревья. Природа их вибрации была сходна с той, что возникала на кладбище Йепеса, и он узнал мерцание былых дней. Мертвецы всех царств говорят друг с другом, сказал он себе, и ему захотелось поделиться этой мыслью с той, кого он любил. Глянув на Клару, он увидел, что та помрачнела, а взгляд ее стал серьезным и отдаленным.

– Что случилось? – тихо спросил он.

– Что-то идет не так, – негромко ответила она. – Но я не знаю, что именно.

Тагор показал им догорающие поля, где прошла битва двух миров. Огненный прах пожрал оружие и тела; выжившие солдаты Ирландии и иного мира, рыдая, бродили под снегом. Алехандро смотрел на пшеницу Синнёдо, заполоненную черной кровью, на поле, где орки, луки, мечи и мертвецы исчезли в земле, ставшей пламенем, и ему показалось, что он слышит новый гул. Страж протянул ему флакон почти черного чая, который разлился во рту знакомым вкусом, и он пробормотал: херес. Гул, поднимавшийся с полей Синнёдо, все усиливался, и серый чай раскрывал его сущность.

Знаете ли вы, что значит жить в краю жизни и смерти? Это странная страна, но истинная человечность только в тех, кто говорит на ее языке. Они могут обращаться к живым и к мертвым, как если бы те были единым существом, и Алехандро был знаком этот говор. Ребенком, на какую бы дорогу он ни ступал, она неизбежно приводила его к стенам кладбища Йепеса. Там, среди камней и крестов, он чувствовал, что находится среди своих. Сам он не умел говорить с ними, но мирная тишина этого уголка шелестела для него их речами. Впрочем, даже когда значение ускользало, музыка мертвецов проникала в него, добираясь до какой-то точки в груди, где становилась понятна без слов. В такие моменты великой наполненности он замечал краем зрения яркое мерцание и знал, что видит свет иной формы сознания, неизвестной и мощной. Сегодня в Нандзэне оно приняло новый облик, и он понимал, какую силу дает ему серый чай.

Он посмотрел на Марию, которая в ответ медленно кивнула, и Клара, впитав их немой диалог, сыграла псалом, отражающий наследия, посланные небом.

КНИГА ОТЦОВ

Мертвые Синнёдо возродились первыми. Зрелище было фантастическим, и не только потому, что желание Алехандро в сочетании с музыкой Клары и подкрепленное даром Марии воскрешало покойных, но и потому, что вселенная наполнилась особой атмосферой и все ощутили, что парят в реальности великого слияния, где живые и мертвые едины. Мы живем в атмосфере, подумал Петрус, и в мире, ставшем текучим, где прошлое, настоящее и будущее сошлись на бесконечной пяди мгновения, мертвые всех времен восстали и присоединились к солдатам стана последнего альянса. Они увидели, как появляются мужчины, женщины и эльфы давно прошедших эпох, и не такими, какими их застала смерть, но в самый счастливый час их жизни, в одеждах и с манерами, принятыми в те времена; они представали цельными и реальными воплощениями, без следа некоторых странностей, которые приписывает призракам бытующее суеверие.

На всех полях появилась эта толпа, вернее, армия мертвецов, и выжившие упали на колени от потрясения. Это была армия без оружия, не желающая сражаться, она проходила по снегу битв, оставляя за собой цветы сливового дерева, становилась глашатаем невидимых наследий и вызывала стыд за безумие войны. В недрах этой толпы чувствовалось легкое дыхание, облеченное в форму розы или снежинки, – и словно журчание речной воды, струящейся в умах, слышалось особое послание женщин. Они шептали: мы с вами, и каждому было дано ощутить мощь рода, его текучую силу и благость соприродного материка. Потом фортепиано Клары смолкло.

Двое мужчин появились в храме, и Алехандро сжал в объятиях Луиса Альвареса и Мигеля Ибаньеса, которых великое смешение вернуло ему в последние часы. Я вложил в свои молитвы милосердие поэзии и принял на себя миссию, подумал он. В награду за преданность я вижу жизнь своих мертвецов – и действительно, они вернулись к нему после кончины, а заодно ему стали понятны причины, в свое время связавшие их судьбы. Он видел убийцу Мигеля, наемника того же пошиба, что и убийцы де Йепесов, все они были завербованы предателем, а потом посланы им в небытие, откуда никто не возвращается: он направил их в туманы так же, как направлял в Нандзэн или в Рим, и несчастные исчезли навсегда. Именно так врагу удалось, не оставив следов, убить генерала, который мог развалить Конфедерацию, а в Йепесе уничтожить свидетелей поиска серой тетради.

Снаружи новый мост дрожал от наплыва всех форм жизни. Внизу снова взбухало озеро времен. Его берега были затоплены водами, которые уходили в пустоту, а по другую сторону этой пустоты возвращались на землю людей. Видно было, как они разлились вокруг замка де Йепес и омыли равнину Эстремадуры, создавая картину великой красоты, потому что озеро, наложившись на пейзаж, также меняло его рельеф. Из-за того ли, что черные воды являли глазу простоту форм, из которой рождалась ткань волшебства, или же мир ощущался менее заполненным в его избавленной от всего лишнего жидкой летучести? А может, они рисовали историю без Церкви, притчу, отвечающую пожеланиям каждого сердца?

Битва заканчивалась.

– Нам придется уйти, так и не узнав, кто победит, убийство или поэзия, – сказал Луис.

– То, что началось с одного убийства, заканчивается другим, – сказал Мигель.

– То, что случилось благодаря предательству, порождает предательство, – добавил Луис.

– Что-то идет не так, – снова проговорила Клара.

– Что-то идет не так, – сказал Солон.

Сандро Ченти встал.

Переданная Тагором сцена у замка де Йепес менялась.

Озеро горело.

Яростные языки пламени вздымались над водой, и по мере того как они с ревом распространялись по поверхности, мир заполнялся – да, мир становился более полным и плотным до такой степени, что панорама, перегруженная городами, домами, заводами и толпами, проходящими с полным безразличием к окружающему, вызывала удушье.

Луис и Мигель исчезли. Сандро зашатался.

Он рухнул на пол храма.

Все кинулись к нему, а Мария и Клара, встав на колени, взяли его за руки.

Его сжигала лихорадка.

– Он умирает, – сказала Клара.

Густаво, Солон и Тагор резко выпрямились и окинули взглядом вселенную – бросив в битву все могущество их духа гигантов, они обыскивали вселенную силой чая, не пропуская ни пяди, ни тропы, выглядывая любое семя предательства, любую прореху, через которую утекает сила, любое содрогание грезы.

Всегда именно провидца убивают первыми же выстрелами. И, падая в снег, понимая, что умирает, он вспоминает об охотах своего детства, когда дед учил его уважению к косулям.

Кто сказал мне это? – подумал Петрус.

Потом вспомнил.

– Это писатель, – сказал он.

И тоже встал на колени рядом с художником.

– Дай ему снега, – велел он Марии.

Она посмотрела на него, не понимая.

– Он умирает, – сказал Петрус. – Дай ему успокоение снега.

– Он не может умереть, – сказала она.

Сандро открыл глаза.

– Малышка, вот уже десять лет, как ты рядом всякий раз, когда я воскресаю и умираю, – прошептал он. – Сколько еще это может длиться?

С усилием он добавил:

– Я жил лишь ради этого покоя.

В Храме Туманов пошел снег, налетело дуновение, и в мыслях мелькнул образ косули на опушке заснеженного леса, потом водопада спелых слив в летнем саду.

Воздух снова стал неподвижным.

– Он мертв, – молвил отец Франциск.

Медленно падал снег.

По новому мосту, как ящерицы, побежали золотистые трещины.

– Какими же мы были слепцами, – сказал Тагор, – враг с самого начала обыграл нас.

– История пишется не желанием, а оружием отчаяния, – сказал Петрус. – Серый чай смертелен.

Кем надо быть – ясновидящим или слепцом, чтобы расстроить козни судьбы? Из всех именно Петрус предчувствовал, что самое для нас важное мы понимаем в последнюю очередь, – утомленные, мы видим прежде всего несущественное, в сети которого и попадают наши надежды, а мы, не замечая, проходим мимо сада наших душ. Серый чай смертелен. Согласившись, чтобы он управлял их видениями, Кацура и Нандзэн обрекли себя на гибель. Активировал ли Элий его токсичность в самом конце, или же так было задумано с самого начала? Слишком поздно искать ответы на загадки. Враг предпочел самоуничтожение победе альянса. Все, кто пил серый чай, умрут сегодня, враги и союзники, смешавшиеся в финальной трагедии.

Почему некоторые рождаются для того, чтобы нести бремя других существ? Таково наше царствие и наш доступ, наше служение, которое воплощает в жизнь силы смерти, их владения и наследство. Эта вечность и ответственность отныне возложены на вас, потому что сегодня вы выпили тысячелетний чай.

– Кто это сказал? – подумал Петрус.

Потом он понял.

Выпившие тысячелетний чай выживут, поборов яд, потому что с того момента их мертвецы всегда рядом с ними. Благодаря тому, чем одарил перевозчик из Южных Ступеней трех эльфов, едва выбравшихся из своего Сумеречного Бора, Петрус, Паулус и Маркус продолжат жить.

Те, кто не пил его, умрут.

– Мы потерпели крах, – сказал Солон.

– Нет никаких пророчеств, – сказал Петрус, – только надежды и мечты.

– Те, кто выпил тысячелетний чай, будут жить, – сказал Тагор. – И возможно, наши дочери, которые принадлежат сразу обоим мирам.

На полях обоих миров воскресшие исчезли, а бойцов каждого лагеря пожирал невидимый огонь. Слышались крики страдания, и Тагор на мгновение задержал видение, пока ужас этого зрелища не уступил место озеру в Эстремадуре. Пожар стих, и бурая грязь, мерзость, заполонившая черные воды, выползала на берега озера. Она распространялась по миру – по земле и по воздуху, под слоем почвы и в слоях неба, отравляя поля и облака на столько лет вперед, что их было не сосчитать. Деревья плакали, и они услышали, как от прозрачной ткани дороги поднимается мучительный погребальный стон. Наконец воскресшая листва начала медленно таять, пока окончательно не исчезла с глаз.

– Люди узнали о нашем присутствии, – сказал Солон.

– Каким будет исход войны? – спросил Алехандро.

– На земле опять начнутся бои, – сказала Мария.

– Чай прожил свое, – сказал Солон, – и у нас больше нет возможности влиять на ход истории.

– Возникнут новые лагеря, – сказал Тагор.

– Храм будет стоять, – сказал отец Франциск.

– Отрезанный от своих туманов, своих мертвецов и своего моста, – ответил страж.

Когда смерть приближается, только озеро может от нее отвлечь. У каждого в глубине сердца есть такое озеро, которое несет в себе радости и страдания детства. Оставаясь в недрах души, оно обращается в камень, пока очарование встречи не вернет ему текучесть жидкости.

К Хесусу пришли картины высохшего озера, где столько мучился его отец и уходящие в века династии нищих рыбаков; вернулся вкус предательства и искупительное облегчение ноши; вернулись войны, которые он вел как сын и как солдат, их безрассудность и крест; он посмотрел на Марию и увидел камни, превращенные туманами в жидкость. Под конец все стало пустотой и чудом, подумал он, значит нужно умереть, чтобы понять обнаженность без страдания? И всем сердцем, отныне освобожденным от угрызений, он порадовался тому, что уходит к духам отцов, к великому Эжену Марсело, который любил свою жену, как возжигают восковую свечу, и ко всем, кто еще до него узнал успокоение встречи.

К Алехандро пришел образ спокойного тенистого озера Луиса, где молятся люди, которые хотят жить и любить. Я молил всю жизнь о спасении для моих мертвецов, а они спасают меня в час смерти. Он увидел чашу, в которой отразилась простая смиренная жизнь, вспомнил о присутствии эльфов в туманах, посмотрел на ту, которая возвысила его до любви, и услышал последнее послание тех, кто ушел до него. Пустота и чудо, пробормотал он. Идея всегда берет верх над оружием, и, что бы ни думал об этом Луис, поэзия – над убийством.

Любой настоящий рассказ есть история того, кто отказался от скорби в себе, чтобы принять головокружение другого, а добровольное отречение от себя позволяет наконец открыться для чуда существования. Хесус Рокамора и Алехандро де Йепес сбросили свое бремя. Они посмотрели на женщин, которых любили.

В этот час, когда рушились мечты и обе молодые женщины не знали, будут они жить или умрут, они и сами преобразились. Произошедший в них из-за войны взаимообмен – переход к Кларе радости и лукавства – обратился вспять, и благодаря высшему слиянию сердец, возвращающему дары, Мария вновь стала тем ребенком, каким была когда-то, живым и веселым, словно текучая вода. Ребенком, от которого исходит очарование озорства. Но она смотрела на Клару, заглядывая в ее нелюдимую душу, которую из-за этого возврата вновь обрела маленькая итальянка. Эта душа, когда-то не знавшая ни смеха, ни слез, возвращалась к прежней серьезности, но, не имея возможности избыть следы той веселости, которая была ей на время доверена, она стряхнула с себя мрачность и одиночество вернувшегося детства. Так Мария Фор и Клара Ченти, обретя точку равновесия в своей сестринской дружбе, вместе ступили на материк женщин и, обласканные сочувствием своих прародительниц, приготовились жить или умереть в окружении близких. Все ощутили возникновение этого нерушимого союза, отмеченного высшим единением душ, все ощутили, как крест траура и дара Марии исчезает, словно сон при пробуждении, а серьезность Клары покрывается серебристой патиной, испещренной царапинками счастья.

Паулус, Маркус, Хостус и Квартус обернули Сандро в светлую ткань, и группа вышла из храма.

– Мертвые никогда нас не покинут, – сказал Петрус, шагая рядом с Алехандро. – Второе святилище было сердцем этого мира, и не грех бы мне понять это раньше.

– А что бы изменилось? – спросил Алехандро.

– Вы бы тоже выпили тысячелетний чай, – ответил тот.

– Если вы выпили тысячелетний чай, значит вы были этого достойны, – сказал Алехандро.

– Судьба не знает достоинства, – заметил Петрус, – но я должен взять на себя продолжение истории, как все те, кто остается, чтобы видеть, как рушится их мир и умирают друзья.

– Из нас всех аристократ – вы, – сказал Алехандро.

Они дошли до берега озера. Бурая грязь, которая по другую сторону моста пятнала воды, здесь возмущала поверхность мелкими завихрениями, похожими на враждебные письмена. Черный мост начал трескаться странным образом: щели разрастались, уходя внутрь себя и создавая небытие там, где раньше жили туманы. Потом показалось, что это небытие породило новую субстанцию, густую и сверхплотную, где виднелись огромные города и здания в тумане – в тумане желтом и клейком, который облеплял предметы и живущих, пока небо раскрывалось, выпуская вредоносные лучи.

– Небытие – это не пустота, – сказал Солон. – Пустота появляется из грезы, а из небытия возникает переполненность, которая душит нас и убивает.

– Как мы могли проиграть эту войну? – спросил Тагор.

– Первое убийство никогда не бывает первым, – ответил отец Франциск.

– Мир не готов к вымыслу вымыслов, – сказал Петрус.

– И все же это была прекрасная греза, – сказал отец Франциск. – Рассказ вне часовни, история без Церкви.

– Кто хочет придумывать свою судьбу, если другие могут выбрать ее за вас? – спросил Петрус.

Неожиданно пришло время прощаться, а это всегда случается слишком рано, и нет никакого способа к этому подготовиться, потому что трудно хорошо жить, но еще труднее хорошо умереть. Сейчас осень, ноябрь, самый прекрасный месяц, когда все угасает в красоте, умирая грациозно и с достоинством, – и этот мучительный разрыв, требующий, чтобы все погибло, оставив за собой жар эфемерного мерцания, и есть то, что мы называем любовью. Так в часы, когда все рушилось, раскрылась последняя Книга, ценнейшая из всех, единственная важная для жизни живых и мертвых. Я не могу с точностью описать вам, что происходило в сердцах тех, кому предстояло умереть, но знайте, что на лице маленькой француженки, которое было и лицом маленькой итальянки, испещренным тоненькими прожилками, от них не осталось и следа, что и прокомментировал Петрус, пробормотав слова, которые расслышал только отец Франциск: в последний час любви.

Эльф достал из своего узла пыльную бутылку.

– Это она меня выбрала, – сказал он.

На смазанной от влажности этикетке можно было разобрать:

1918 – Петрус – Марочное вино

Следует ли говорить, что в тот момент, когда все выпили из чудесным образом сохранившихся в узле глупца хрустальных стаканов это последнее вино последнего дня, на поверхности зараженных вод появились странные фигуры?

Дикие Травы на озере.

КОНЕЦ ЧЕТЫРЕХ КНИГ

НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ

Пейзажи

В этом рассказе было два главных пейзажа: винный подвал де Йепесов, с одной стороны; скудные и поэтичные земли Бургундии, Абруцци, Обрака, Ирландии и Эстремадуры – с другой.

Если винный подвал притягивал паломников-виноделов и способствовал появлению призраков, то ровно потому, что виноградники и мертвецы вместе участвуют в великом повествовании мира, – а разве тому может быть лучшая метафора, чем путешественники, приносящие эликсир притч в лабораторию романа?

И наконец, если все действующие лица этой истории выросли в краях одиночества и духа, то потому, что все рождается из земли и неба, а всеобщий распад начинается с забвения этой соприродной поэзии, что когда-то и было дано понять Алехандро де Йепесу и Луису Альваресу.

Буду хранить всегда – таков был девиз туманов и замка де Йепесов. А что еще делать в этой жизни, кроме как хранить магию рассказа призраков и роз?

Роман

Если роман не сновидение, то он ложь, напишет один писатель[47], которого Петрус, возможно, однажды встретит.

Сознания, существующие в реальном мире, не отличаются от тех, которые существуют в романе, а следовательно, тот или та, кто держит перо, тем самым держит на его чернильном кончике и совокупность всего, что было и будет. Если первый эльф, перешедший через мост туманов, направился в Йепес, значит он хотел оказаться у самого предела реальности, в самом сердце странной области, где стираются границы между землями и духом. И если первый эльф, выбравший человеческую жизнь, тоже оказался на поэтичной земле Эстремадуры, значит так решило мое перо, и мое сновидение, и та совокупность вселенных, которой отдают свой голос мне подобные.

И в довершение я ввела в эту вселенную призраков и вино, потому что каждый человек – наследник истории, которую он в свой черед должен превратить в собственную, а этому, как известно, совершенно не помешает благородство хорошей бутылочки из особых запасов.

Апокалипсис по Петрусу

Именно глупец в слепоте своей видит далеко вперед; он сердцем чувствует пространства и времена, разумом – пласты и наносы реальности; благодаря ему все и собрались здесь, потому что он слуга рассказов, а еще потому, что я так решила.

Петрус хорошо знал, что такое надежда и неумолимость падения, величие сопротивления и бесконечность войны, сила грез и постоянство сражений; короче, он знал, что жизнь – это то, что бывает в промежутке между бедствиями. Нет лучших друзей, чем отчаявшиеся, более храбрых солдат, чем мечтатели, более доблестных рыцарей чуда, чем неверующие и пьяницы в преддверии апокалипсиса.

Тому свидетельство слова, которые Петрус сказал в конце, когда все стояли перед черными водами, а люди и эльфы, которым не довелось попробовать тысячелетнего чая, умирали на руках тех, кто их любил.

Мы проиграли сражение, но время не останавливается на этом поражении – а я обречен продолжить роман о странной стране войны и грезы, которую мы зовем жизнью людей и эльфов.

Хронология

4 000 000 до н. э.

Рождение Храма Туманов.

100 000 до н. э.

Первое истощение туманов.

20 000 до н. э.

Рождение первого моста в Нандзэне.

Первое возрождение туманов.

1400

Начало второго истощения туманов.

1501

Первый окончательный переход эльфа в мир людей.

Начало двух веков возрождения туманов.

1710

Эльф-заяц из Кацуры (Густаво Аччиавати для людей) выбран советником в верхней палате.

1750

Начало третьего истощения туманов.

1770

Эльф-заяц из Рёана (будущий Элий) становится главным садовником Совета.

1800

Петрус прибывает в Кацуру.

Густаво избран Главой Совета, эльф-вепрь из Кацуры (Тагор для людей) занимает пост Стража Храма.

1865–1867

Франко-германская война.

1870

Племянник Элия находит картину и серую тетрадь в Амстердаме.

Роберто Вольпе убивает его.

Рождение Пьетро Вольпе.

Петрус находит пророчество: рождение идеи альянса.

Он становится эмиссаром Совета в мире людей.

1880

Рождение Леоноры Вольпе.

1900

Смерть Роберто Вольпе.

Густаво женится на Леоноре.

Эльф-заяц из Инари (Солон для людей) избран Главой Совета, Тагор остается Стражем Храма.

1908

Рождение Алехандро де Йепеса и Хесуса Рокаморы.

Эльф-вепрь из Рёана (Рафаэль Сантанджело для людей) поступает на службу к главному садовнику.

1910–1913

Первая мировая война в мире людей.

1918

Рождение Марии и Клары (начало «Жизни эльфов»).

Элий знакомится с содержанием серой тетради.

1922

Элий возводит храм и мост Рёана.

1926

Рафаэль Сантанджело становится губернатором Рима.

1928

Клара прибывает в Рим.

1931

Первое сражение на полях Бургундии (конец «Жизни эльфов»).

Начало межэльфийской войны.

1932

Первый год второй мировой войны людей.

1938

Шестой год войны.

Петрус находит серую тетрадь.

Последняя битва эры туманов.

Благодарности и признательность Жан-Батисту Дель Амо и Эдит Уссе.

Спасибо также Сигэнори Сибата.

Памяти Мезиан Яси и Сайоко Цуцуми.

Примечания

1

Великий Сапог – так называют Италию. (Здесь и далее примечания переводчика, кроме отдельно оговоренных.)

2

Castillo (исп.) – замок.

3

Эстремадура – западная область Испании, одна из беднейших, с суровым климатом.

4

Кастилия-Леона – северо-западная область Испании.

5

Саламанка – город в Кастилии-Леоне.

6

Касерес – город в Эстремадуре.

7

Команданте – звание в испанской армии, соответствует чину майора.

8

«Ангелус» – молитва к Пресвятой Богородице.

9

Петрюс – одна из знаменитых французских марок вина бордо.

10

Альгамбра – старинный дворцовый комплекс на востоке Гранады, уникальный архитектурный памятник.

11

Матерь Божья (исп.).

12

Амароне Вальполичелла – знаменитейшее вино Италии из подвяленного винограда.

13

Вино «Петрюс» производится в одноименном французском винодельческом хозяйстве.

14

Ночи святого Георгия (фр.).

15

Буду хранить всегда (исп.). (Примеч. автора.)

16

Битва при Гавгамелах – решающее сражение между армиями Александра Македонского и персидского царя Дария III в 331 г. до н. э. В результате победы Александр стал новым повелителем Азии.

17

Ваграмская битва – генеральное сражение Австро-Французской войны 1809 г. Наполеон Бонапарт разбил войска эрцгерцога Карла, тем самым завершив существование Пятой коалиции.

18

По аналогии с Нандзэн-дзи, дзен-буддийским храмовым комплексом в Японии, недалеко от Киото.

19

Анатоль Франс. «Литературная жизнь».

20

По аналогии с императорской Виллой Кацура в Киото площадью около 6,6 га – одним из самых ярких шедевров японского садово-паркового искусства.

21

По аналогии с Инари – синтоистской богиней плодородия, риса, изобилия, лис и успеха.

22

По аналогии с Рёан-дзи – буддийским храмом в Киото, в Японии. Название храма означает «храм покоящегося дракона». Всемирно знаменит своим садом камней.

23

Имеется в виду Чезаре Павезе (1908–1950) – итальянский писатель и поэт.

24

По аналогии с Хиэй-дзан – горой в Японии недалеко от Киото.

25

По аналогии с японским глаголом «ханасэ» – отпустить.

26

Против (лат.).

27

Нандина – растение, разновидность барбариса. Другое название – небесный (или священный) бамбук.

28

«Песнь Альянса» (ит.).

29

Имеется в виду право рубки дров в общинном лесу.

30

Имеется в виду знаменитое местное блюдо «мясо по-бургундски», то есть тушенное в красном вине.

31

Пьета – картина, изображающая оплакивание Христа Девой Марией.

32

На всю жизнь (лат.).

33

«Святой Петр у врат рая» (лат.). Игра слов: Петрус, петрюс (названия вина) и Петр на латыни звучат одинаково.

34

Здесь и далее: речь идет об Анатоле Франсе, с цитатами из его произведений.

35

Здесь: профессиональные убийцы.

36

Тебя будут называть Клара (ит.).

37

Здесь начинается история, рассказанная в романе «Жизнь эльфов», которая распространяется на период 1918–1931 годов. (Примеч. автора.)

38

«В тебе все грезы мира и ты идешь по снежному небу / под мерзлой землей февраля». Это рассказ, спонтанно возникший у Клары во время исполнения одной из ее композиций, он пришел к ней из сердца Марии и от ее собственного поэтического дарования. (Примеч. автора.)

39

«Заяц и вепрь сторожат вас когда вы идете под деревьями // отцы ваши переходят мост чтобы поцеловать вас во сне». Стихотворение, написанное Тагором на полях партитуры Терезы и обнаруженное в Риме Кларой. Именно прочитав его, она сумела открыть дорогу видения Марии. Стихотворение было затем послано Солоном в Бургундию. (Примеч. автора.)

40

Здесь заканчивается история, рассказанная в «Жизни эльфов». (Примеч. автора.)

41

Плато в центре Франции, расположено в департаментах Аверон, Канталь и Лозер.

42

Кейзерсграхт – один из главных каналов Амстердама.

43

Сепаж – смесь разновидностей одного винограда, которая идет на переработку одновременно. Но не допускается смесь красных и белых сортов.

44

По аналогии с храмом Синнёдо в Киото, Япония.

45

Игра слов: arche d’alliance – ковчег завета / арка (мост) альянса.

46

Здесь: дирижер (ит.).

47

Имеется в виду Жюльен Грак (1910–2007), французский писатель, считал себя наследником сюрреалистов. Цитата из записных книжек («Lettrines»).

Content

Мюриель Барбери
Странная страна

Книги

Война

Альянс

Рассказ

Альянсы 1938

Преамбула

За ваших мертвецов

Битва

Убийство

Темнее ночи

Вино

Поэзия

Красива ли она?

Призраки

Веселье

Все будет пустотой и чудом

Другое

Письмена

То, на что мы смотрим

Чай

Пустота

Генезис 1800–1938

Преамбула

К живущим 1800

Пепел

Молитвы

Ирис Рёана 1800

Мертвецы

Картины

Дикие травы в снегу 1800

Хранить

Власть

Греза так высока 1800–1870

Святилища

Пророчество

Путем священных фиалок 1870–1871

Доезжачий

Путешествие

Ждет всех 1871–1918

Розы

Снег

Из одиночества и духа 1918–1938

Тетрадь

Мост

Падение 1938

Преамбула

Мертвые мы или живые

Стиль

Стратегия

Мы идем к грозе

Деревья

Камни

Пламя из праха земного

Слезы

Четыре Книги

В последний час любви

Единственность

Отцы

Эпилог 1938–2018

Пейзажи

Роман

Апокалипсис по Петрусу

Хронология

Примечания