ВАСИЛИЙ ГОЛЫШКИН

БОЛЬШАЯ ПОЧИНКА

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

О СЕБЕ САМОМ

Мой дорогой читатель!

Я родился всего за год до Великой Октябрьской революции. С тех пор много воды утекло в реке моего детства — Снежке. Много разного — доброго и хорошего — произошло в моей жизни. И самое, самое памятное с детства — я стал одним из первых пионеров на родной Брянщине. Да как повязал красный галстук, так с ним никогда и не расставался. Вступил в комсомол, но все равно остался с пионерами: работал вожатым. Стал коммунистом, но не покинул рядов юных ленинцев. Остался среди них, работая в пионерской печати.

И только раз пришлось мне покинуть ряды родной организации пионеров. Уважительной причиной, заставившей меня это сделать, была война. Но и на войне мысленно я считал себя причастным к пионерии. Особенно, когда ходил в разведку: пригодилась давняя следопытская наука, которую я, пионер, участник всех военных игр, прошел в брянском лесном краю.

Окончилась война, и снова — здравствуй, пионерия! Опять — пионерская газета, пионерское радио. Я пишу для ребят в красных галстуках заметки, очерки, сказки, рассказы, повести. Потом это становится главным делом моей жизни, а главной темой творчества — жизнь, дела, приключения ребят.

Однажды у меня спросили, на какой улице я прописан. Я ответил:

— На Пионерской.

И это была не только шутка. Это была счастливая правда. На улице Пионерской написаны и этой улице посвящены мои книги «Как началась весна» — целинные были, «Улица становится нашей» — летопись приключений одного отряда в зоне пионерского действия, «Веселый улей» — путешествие автора в чудесную страну Пионерию, «Сухарики», «Яблоки», «Солнечные часы» — маленькие рассказы для самых маленьких, «Красные следопыты» — книга повестей, рассказов и, наконец, вот эта книга — «Большая починка».

Итак, ты за книгу, мой юный читатель, а я — в страну Пионерию за новыми книгами для тебя.

АВТОР

ПОВЕСТИ

ОПЕРАЦИЯ «С»

Сон вожатого

«Ура»… Мишка Онуфриев, уличная кличка «толстый», бежал домой, ничего не видя и ничего не слыша, кроме своего собственного голоса: «Ура… ура… ура…»

Внимательный читатель заметил, наверное, то, что «ура» мы взяли в кавычки, а не дали как прямую речь. Дело в том, что Мишка-толстый, человек в высшей степени застенчивый, ни за что на свете не посмел бы выразить свои чувства вслух. Он кричал «ура» про себя, радуясь тому, что его сегодня выбрали вожатым звена.

Только тот, кто носил это звание, способен понять состояние Мишки-толстого. Был Мишка пионер как пионер. Скомандуют «становись» — спешит в строй. Скомандуют «шагом марш» — идет, куда пошлют: железо собирать, бумагу…

И вдруг, как в колесе обозрения, Мишка-толстый наверху, а все — там, внизу. Он им сверху:

— Будьте готовы!

А они ему снизу:

— Всегда готовы!

От такой «высоты» хоть у кого голова закружится. Закружилась и у Мишки-толстого. Вожатый звена… Хозяин десятидворки…

Мишка остановился, чтобы перевести дух, и задиристо, как петух, огляделся. Вот она, родная Ленинская, место действия его будущих подвигов. Крыши, горящие на солнце разноцветными красками, нарядные крылечки, палисадники в пламени осенних цветов, березки, роняющие на землю медные копейки листвы. Красивая во все времена года, Ленинская под осень становилась особенно красивой и нарядной.

Но не эти, веселые, а другие, тревожные краски виделись Мишке. Картины, одна фантастичней другой, проносились перед его мысленным взором. Ночь. Дом в пламени. И он, Мишка, спешащий во главе звена к месту происшествия. Суетятся пожарные, плачет, заламывая руки, женщина. Ясно, в доме кто-то есть. Мишка-вожатый останавливает звено и любуется своим юным воинством. Прикажет он, и любой, не задумываясь, сиганет в огонь. Но не такой Мишка командир, чтобы рисковать другими. Он сам…

Мишка-толстый расталкивает пожарных, бросается в огонь и… И одна картина сменяет другую. Та же улица, тот же дом, только стихия иная. Дом с головой ушел под воду: наводнение! Мишка-вожатый тут как тут. Во главе звена. На плоту подплывает к печной трубе и прислушивается. Так и есть, в доме люди. Пионеры умоляюще смотрят на своего вожатого. Но нет, нет и нет… Мишка не хочет рисковать другими. Он сам…

Вожатый Мишка ныряет в воду и… И в это время вполне реальная картина открывается его взору. Он видит, как два пионера из чужой зоны волокут по земле цинковый бак — «железную копилку», в которую пионеры его десятидворки собирают цветной металлический лом. Мишку охватывает негодование. Случись это вчера, до того, как Мишку-толстого выбрали звеньевым, он бы, конечно, тоже «задал» похитителям, ну, пристыдил бы их, что ли, отругал, попытался бы уговорить вернуть «копилку» на место, а в случае чего — побежал бы и сообщил о случившемся вожатому, но не более того. Да, именно так скорее всего он и поступил бы вчера. Вчера, но не сегодня. Сегодня он уже не тот, каким был вчера, — вожатый! Ответственный за все и за всех.

Мишка коршуном налетел на похитителей.

— Эй, — крикнул он, — куда?

— В свою зону, — ответил первый пионер.

— У вас все равно без дела, — вступил второй, — а мы на ракету для космонавтов…

— Как это без дела? — заартачился Мишка-толстый. — Мы тоже… на эту… эту…

— Ракету, — передразнил первый пионер.

Мишка-толстый вспыхнул. Насмешки всегда задевали его за живое. Но так как ему никогда не удавалось отбрить обидчика острым словом, то он предпочитал решать споры иным способом: засучивал рукава.

— А, — крикнул он, — вы еще разговаривать!

Мальчишек было двое, Мишка-толстый один. Силы при Мишкиной трусоватости явно неравные. Но это была мера вчерашнего дня. Сегодня, после выборов звеньевым, с ним произошло еще одно чудесное превращение — он вдруг почувствовал себя сильнее и смелее.

Свирепость Мишки-толстого испугала мальчишек, и они убежали, бросив «копилку».

Мишка-толстый зацепил бак школьным ремнем и, перекинув ремень через плечо, потащил «копилку» на прежнее место. Тащил и фантазировал.

…Раннее утро. Космодром. Солнце щурится из-за горизонта на гигантскую свечу-ракету. В блиндаже Мишка-толстый во главе звена. Вот-вот последует команда, и тысячи тонн металла, собранного Мишкиным звеном, улетят в космос.

«Пуск!» — звучит команда, и одна картина сменяет другую.

Справа лес и слева лес. По рельсам среди леса мчится чудо-машина — электровоз. В кабине машины — Мишка-толстый во главе звена. Затаив дыхание, слушает, как тысячи тонн металла, собранного пионерами его звена, грохочут по серебряным от дождя рельсам…

Мишка прогоняет видение и, обернувшись, с любовью смотрит на «железную копилку» — волшебный бак-сундучок, из которого он при желании может извлечь все, что угодно: космическую ракету, электровоз, электросчетную машину… Мысль об этом не покидает Мишку весь день. С ней он и спать ложится, не подозревая о катастрофе, которая омрачит второй день его вожатства.

О, этот день… Лучше бы его не было в жизни звеньевого Мишки. Он проснулся оттого, что не зазвонил будильник. Ждал, в полусне, что вот-вот зазвонит, а звонка все нет и нет. Мишка-толстый вскочил с постели и посмотрел на столик: будильника не было. Там, где он стоял, виднелся горбик серой пыли. Мишка-толстый прислушался. На кухне висели старинные ходики. Но и они почему-то не подавали голоса. Зато другой, не металлический, а живой, настойчиво лез в уши. Кричали на улице.

Мишка-толстый подошел к окну и поискал глазами ручку. Странно, ее не было. Мишка-толстый толкнул раму, и она вдруг вылетела, как будто ни на чем не держалась. А петли? Петель тоже не было. Почему? Мишка-толстый не успел над этим задуматься. Его внимание привлек человек с трубой, стоящий посредине улицы.

— Внимание, внимание! — кричал человек. — Передаем экстренное сообщение. Сегодня в ноль часов двадцать восемь минут на Земном шаре исчезло железо. Для установления причин катастрофы, постигшей человечество, создана международная комиссия…

Человек с трубой перечислил фамилии выдающихся ученых и продолжал:

— Внимание, внимание, комиссия призывает граждан к спокойствию и во избежание паники приказывает…

Услышав о необыкновенной катастрофе, Мишка-толстый поступил так, как в подобном случае поступают все люди, — не поверил в происшедшее. Исчезло железо? Не может быть. Если исчезло, то во что кричит человек? Из чего у него труба? Мишка пригляделся и свистнул: труба, в которую кричал человек, была из картона. Но и этого доказательства Мишке показалось мало. Он выбежал из дому и помчался к месту стоянки «железной копилки». Вот и она, то есть то место, где стояла «копилка». Что касается самой «копилки», то она исчезла вместе с содержимым. Вот когда Мишка-толстый поверил в катастрофу. Небо без спутников и самолетов, земля без заводов и фабрик, моря без кораблей, дороги без машин, поля без тракторов… Вся жизнь остановится. Прекратится деятельность пионерских дружин, отрядов, звеньев. Мишка-толстый, сколько помнил себя пионером, всегда собирал металлический лом.

Дедушка, мамин папа, тоже собирал. Он со своим звеном нашел как-то ржавый пулемет и потом, по словам бабушки, всю жизнь носился с ним как с писаной торбой… А сама бабушка? Она не меньше дедушки носилась со своей находкой — ржавым скелетом швейной машинки. А папа? А мама? Они сколько всякого железа перетаскали… И вот железо — «хлеб» промышленности, как про него говорят, — разве только промышленности! — «хлеб» пионерской организации — вдруг исчезло с лица земли. Мишка-толстый ужаснулся: чем же он в таком случае будет заниматься со своим звеном? А Воронок, председатель совета отряда имени Гагарина, он чем будет заниматься с ребятами в зоне пионерского действия «Восток-1»? Вот и он, Воронок, легок на помине. Под красным знаменем. Во главе отряда. Кличет его, Мишку-толстого…

Увидев Воронка, Мишка-толстый приободрился. А узнав, куда спешит отряд, совсем повеселел. Отряд шел на поиски металлического лома. Мишка стал под красное знамя и пошел. Под красным знаменем все недоступное казалось ему доступным, все недостижимое — достижимым. Теперь он знал твердо: отряд Воронка найдет металлический лом и жизнь на земле будет спасена, а деятельность пионерской организации не прекратится.

Мишке-толстому повезло. Он первым наткнулся на залежи железного лома.

— Нашел! — завопил Мишка и не услышал своего голоса.

Он удивился и крикнул громче. И опять ничего не услышал. Мишка-толстый испугался, что оглох, и от испуга проснулся.

Он лежал на кровати и мял подушку. Рядом стояла пятилетняя Маня и огромными, как медали, глазами смотрела на брата.

— Ты чего? — спросил Мишка-толстый.

— Дай, — сказала Маня и требовательно протянула руку.

— Чего дать? — удивился Мишка.

— Что нашел, — сказала Маня.

— Ты ненормальная, да?

— А зачем кричал?

— Что кричал? — вскипел Мишка.

— «Нашел», вот что! — крикнула Маня и, показав брату язык, с достоинством удалилась. Она не любила крикунов.

Мишка вскочил и как безумный уставился на будильник. Он был на месте. Мишка затаил дыхание и прислушался. Из кухни отчетливо доносился стук ходиков. Мишка-толстый сел на кровать и облегченно вздохнул: это был только сон, пустой, глупый сон.

— Внимание, — строго сказало радио, и Мишка-толстый, вспомнив виденное во сне, встрепенулся и испуганно посмотрел за окно: неужели человек с трубой?

— Внимание! — продолжал голос. — Слушайте воскресный выпуск «Пионерской зорьки».

Мишка еще раз облегченно вздохнул: «Глупый сон», — и побежал умываться. Надо было спешить на сбор звена — первый сбор, который он сам назначил.

Вчера он по цепочке передал: «В звене начинается сбор металлолома на космическую ракету»… И обязал всех пионеров к назначенному сроку явиться с «железным взносом». Пусть и на других планетах знают, чем занимаются они здесь, на Земле.

Первый сбор

Сбор был назначен на двенадцать, во дворе, под грибком. Когда Мишка-толстый пришел, там никого не было. Мишка удивился. В зоне пионерского действия отряда имени Юрия Гагарина гордились точностью. На гербе отряда, висевшем над штабом зоны, были изображены часы и меч — образная угроза тем, кто опаздывает. Под грибком стояла Лида Власова («артистка»), смотрела в карманное зеркальце и корчила сама себе рожи — улыбалась то весело, то иронически, то жестоко, то глупо… Мишка-толстый догадался — отрабатывает улыбку — и плюнул. В артистические способности Лиды Власовой он не верил. И вообще терпеть ее не мог, как, впрочем, и никто другой в звене. Потому что, несмотря на всеобщее убеждение, что Лида Власова в артистки не годится, она могла сыграть хоть кого, а Мишку — лучше всех. Выпучит живот, надует щеки, скажет «бу-бу-бу», и «образ» Мишки-толстого готов.

— Никого нет? — спросил Мишка, оглядываясь.

— Как это никого? — повела плечиком Лида Власова и голосом Буратино — быстро, быстро — продолжала: — А я, по-твоему, кто? Никто? Вот еще! Никого нет…

Мишка сразу догадался, кого она передразнивает — Лену Меньшову, — но даже такое явное перевоплощение не могло убедить его в артистических способностях Лиды Власовой. В способности других в детстве верится с трудом: подумаешь, артистка, а я чем хуже?

— Ни-ко-го-нет-как-это-ни-ко-го, — продолжала верещать Лида Власова.

— Ну, — замахнулся Мишка на пионерку и тут же устыдился своего жеста: как-никак вожатый — выборная должность, на авторитете держится, потеряешь его и — добро пожаловать в рядовые. Нет уж, лучше не замахиваться, не терять авторитет. То, что раньше можно было, в рядовых, то в вожатых нельзя. Но и без строгости плохо. Дмитрий Васильевич, директор школы, суров, но справедлив, поэтому, несмотря на строгость, его вся школа любит. Надо, чтобы и его, Мишку, любили. За строгость и справедливость.

— Ладно, — нахмурился Мишка-толстый, — кончай спектакль. Где ребята, знаешь?

Лида Власова задумалась, и вдруг глаза у нее догадливо округлились.

— Знаю, — сказала она, — там, где Саша.

— Врешь!

— Честное пионерское. Саша меня тоже звал, а я не пошла. — Лида горько вздохнула и неприветливо посмотрела на Мишку. — Тебя, толстого, послушалась.

Здесь надо сделать небольшое отступление. Мишка-толстый напрасно опасался за свой авторитет, боясь его потерять. Терять ему, собственно говоря, было нечего. Авторитетом у ребят он не пользовался. Несмотря на то что на «барометре поведения», который одно время висел в классе, стрелка с Мишкиной фамилией всегда указывала на «штиль» и никогда на «бурю». Только раз она показала «ветрено», да и то потому, что кто-то кому-то дал в потемках тумака (в школе на перемене погас свет), а когда вспыхнул свет, в руках у обиженного оказался шиворот Мишки-толстого. Мишка, разумеется, стал отпираться, но налетел школьный «крокодил» Неля Исаева и, узнав в чем дело, рассудила: не пойман — не вор, а если пойман, докажи, что не вор. Мишка-толстый доказать не сумел и долго потом переживал незаслуженную обиду. «Ветрено», — возмущался он, глядя на свой позор, зафиксированный «барометром поведения», и ругал — мысленно! — Нелю Исаеву — «крокодила»: «В голове у нее ветрено».

Когда отряд был разбит на звенья, Мишка-толстый оказался в одной восьмерке с Сашей Павловым. Никто не выдвигал кандидатуры Саши, никто не предлагал выбрать вожатым, просто ребята сами тянулись к нему, как подсолнухи к солнцу. Почему? А кто его знает. Есть такие люди-магниты, взрослые и дети, которые, даже если и не желают того, все равно притягивают к себе других. Вот и Саша Павлов был таким магнитом. Но в отличие от Мишки стрелка с его фамилией на «барометре поведения» чаще всего показывала «бурю», и поэтому он не пользовался расположением классного руководителя Валентины Ивановны Устименко. Саша, правда, на это не очень сетовал, но, когда на сборе звена кто-то предложил выбрать его вожатым, классный руководитель Устименко ужаснулась.

— С «бурей» в звеньевые? Нет уж, избавьте меня от такой «погоды», — сказала она и предложила кандидатуру Мишки-толстого, как самого примерного и прилежного. Что оставалось делать звену? Выдвинуть свою кандидатуру? Хотел бы я видеть такое звено. Увы, мое звено поступило так, как поступают большинство других, — не стало противоречить классному руководителю и, так как из одного возможного можно выбрать только одно, выбрало вожатым Мишку-толстого. Но все равно симпатии ребят принадлежали другому — Саше Павлову. И вот этот Саша Павлов куда-то увел звено. Куда? И почему вместе со всеми не пошла Лида Власова?

Впрочем, на последний вопрос он, Мишка-толстый, мог ответить просто. Лида Власова, как и он, принадлежала к числу «послушных». Ее, как и его, часто ставили в пример, правда с оговоркой, что Лиде Власовой следует ограничить свое художество рамками пионерской самодеятельности, а не пародировать товарищей и тем более учителей, а с ней раз было и такое. (Знали бы они, учителя, сколько раз было!)

Итак, из двух вопросов — одного уже нет. Лида Власова пришла, потому что послушная. Остается узнать, куда увел звено Саша Павлов. Может быть, и это Лида Власова знает?

— Знаю, — сказала Лида, — на кладбище.

Мишка-толстый ужаснулся: на кладбище? Зачем на кладбище?

Этого Лида Власова не знала, но вдруг догадалась:

— Может, за этим, а? — и потрясла ржавой кочергой, которую держала в руке.

Кочерга! Мишка-толстый не сразу сообразил, зачем она у Лиды Власовой. От собак отбиваться, что ли? Так собаки в Зарецке добрые. Если и лают, то больше для хозяев, чтобы не думали, что зря хлеб едят.

Кочерга… Собаки… Хлеб… Мишка стукнул себя по лбу, чтобы прогнать глупые мысли, и сразу сообразил что к чему. Кочерга — это «взнос» Лиды Власовой в «железную копилку» звена. Он сам велел каждому что-нибудь принести. Вот Лида Власова и принесла. А другие ничего не принесли. Ушли зачем-то на кладбище. Зачем? Вчера он по цепочке объявил, что начинается сбор металлического лома. На космическую ракету. И каждому дал поручение: принести что-нибудь металлическое, какой-нибудь лом. Все сказали, что принесут, и вот, вместо того чтобы выполнить поручение, отправляются на кладбище. А может быть, для того и отправляются, чтобы выполнить поручение? Мишка-толстый похолодел: именно так, именно так… Кладбище было единственным местом, куда еще не заглядывали сборщики металлического лома. Теперь, как только об этом узнают старшая вожатая Валентина Сергеева, вожатый отряда Долгий, председатель Воронок, они его заживо съедят: разорять кладбище!

Вот явятся сейчас его пионеры и приволокут какого-нибудь железного ангела: принимай, вожатый. А следом за ними — кладбищенский сторож, милиция… Пропала Мишкина репутация вожатого. Что только скажет классный руководитель Устименко?

У них в отряде уже был скандал. Оля и Поля — сестры-близнецы отличились. Идут в школу, смотрят: на обочине шоссе, в канаве, дорожный каток. Вчера еще не было, а сегодня вот он, здесь. Ясно, брошенный и никому не нужный. А тут взвод солдат идет, березовым парком дышит, из бани — в казарму. Оля и Поля к ним: помогите находку на школьный двор закатить. Солдатам что, сами пионерами были, знают, почем пуд лома. Закатили и ушли. А вечером по городу тревога. По радио розыск объявляют: тому, кто укажет местонахождение дорожного катка, — награда. Ну, и наградили — Валентину Сергееву, старшую вожатую, выговором на педагогическом совете, а Олю и Полю — тоже выговором перед строем отряда, с внушением: не все то металлолом, что плохо лежит.

А Саша Хмелик, голенастый, как цапля. У него пионерское поручение: октябрята. Он у них в зоне пионерского действия отряда главный шеф. Ну, и нашефствовал. Подговорил октябрят пузырьки собирать — «прозрачный металлолом». Те и насобирали. Дня два Ленинская духами и одеколоном пахла. У дружины с улицей конфликт: зачем пионеры подучили октябрят одеколон и духи выливать? Старшей вожатой от директора нагоняй, Саше Хмелику — от старшей вожатой. А теперь вот и ему, Мишке-толстому, достанется: почему ребят от кладбища не удержал? Пальцы у Мишки сами собой сжимаются в кулаки. Эх и дал бы он сейчас этому Саше Павлову. Только бы встретиться…

Удивительные бывают на свете совпадения. Не успел Мишка-толстый подумать о Саше Павлове, как тут же и увидел его. Тот стремглав бежал к месту сбора и, как бумажный змей, тянул за собой хвост — звено. На лицах бегущих за Сашей ребят был ужас. Как будто они только что увидели покойника.

Огнепоклонник

В семье Сашу называли огнепоклонником. Говорят, дети повторяют в своем развитии историю человечества. Саша Павлов не был исключением из общего правила. Но повторял в себе главным образом тех далеких предков, которые относились к огню, как к богу. Саша Павлов, глядя в огонь, мог часами любоваться, как скачут огненные всадники, с саблями наголо́, под красным знаменем; или слушать, как они, припав к земле, строчат из всех пулеметов…

Современники, в лице папы и мамы, не разделяли Сашиного поклонения огню: в дни его младенчества прятали от него спички, а чуть Саша подрос, стали действовать внушением.

— Ты же видишь, — говорил папа, — ни мама, ни я не разводим костров.

Мама ссылалась на соседей:

— И они не разводят… Живут смирно.

Саше Павлову жить «смирно» не хотелось. Но не только дурной пример заразителен, хороший — тоже. Ладно, раз никто не разводит костров, он, Саша Павлов, тоже не будет.

Однако принять это решение Саше Павлову помешал Максим Горький. Он, оказывается, тоже любил жечь костры. Об этом Саша Павлов узнал на сборе отряда, посвященном великому писателю.

— Некоторые великие писатели, — сказал Саша, явившись домой, — тоже любили жечь костры.

Илье Андреевичу, решительному человеку, пришлось противопоставить «некоторым писателям» свой отцовский ремень. Тогда Саша Павлов увлекся другим — стал конструктором летательных аппаратов. Первый из них — шар Монгольфье — снялся однажды с печной трубы и, начиненный горячим воздухом, понесся неведомо куда, пачкая небесную лазурь дымным следом. Саша Павлов побежал за шаром, поминутно оглядываясь и следя, куда он опустится. Шар опустился на кладбище.

Вечерело. Солнце, румяный блин, аппетитно дразнилось в небе. В клубе вагоноремонтного завода нескладно репетировал оркестр. В траве короткими очередями стреляли кузнечики. Ветер шевелил траву, и от этого казалось, что кладбище дремлет, как человек, уставший от забот. Было совсем не страшно, только чуть-чуть грустно.

Возле могилы купчихи какой-то гильдии «Пр… Пр…Х…рьк…г…д р… жд… 18…г…д см… рт…188…» Саша Павлов остановился и показал купчихе кукиш. Она заслуживала того. На камне, под которым покоилась купчиха, было высечено: «Я лежу, а вы живете, я вас жду, и вы придете». Ждет… Пусть хоть тысячу лет ждет, а его, Саши Павлова, не дождется. Он верил в свое бессмертие. И не только в свое. Зачем умирать, если наукой доказано, что все органы заменяемы. Устарело что-нибудь, заменят искусственным, и будь здоров, живи дальше. Сколько захотят люди, столько и жить будут, а купчихе — фигу.

Вдруг Саше Павлову показалось, что где-то гогочут гуси. Он прислушался и, определив направление, двинулся, осторожно ступая, к источнику звуков. Но странно, чем дальше шел, тем больше сомневался в том, что гогочут гуси. Гоготали, судя по голосам, скорее люди, чем гуси. Вот… Он остановился и затаил дыхание.

— Го… го… гос… пом… мил… мя…

«Господи, помилуй меня», — разобрал Саша. Ясно, люди. Но кто они и зачем на кладбище молятся? Что им, церкви мало?

Он нырнул в заросли лопухов, чтобы подкрасться к молящимся, и не взвыл от боли только потому, что до этого в «Школе мужества», действовавшей в зоне отряда, все испытания «на голод» (день без еды), «на страх» (три часа в темном погребе), «на выносливость» (эстафета 5 X 50 с пучком крапивы вместо эстафетной палочки) выдержал с честью: чертов лопух рос вперемежку с крапивой.

Притерпевшись к боли, Саша Павлов раздвинул лопухи и увидел двух молящихся: Суматоху, самую сварливую из всех старух его улицы, и рядом с ней молодую синеокую женщину, которую до этого ни разу не встречал. Они стояли на коленях возле крошечного могильного холмика с мраморной плитой и, причитая, били поклоны:

— Гос… пом… мя… Гос… пом… мя…

Молодая женщина делала это не очень энергично, и старуха тычком в бок старалась прибавить ей усердия. Синие глаза от этого загорались гневом, но тут же смирялись и покорно косили на старуху.

— Гос… пом… мя… — раскачивались молящиеся.

— Буде, — сказала Суматоха, и качание прекратилось. — Заклад иде?

Синеокая протянула Суматохе конверт. Старуха перекрестила его и сунула в мраморную щель. «Как в почтовый ящик, — удивился Саша Павлов, — с этого на тот свет послание».

Старуха и молодая встали.

— Когда знак будет? — спросила синеокая.

— Завтрева. Часу в осьмом, — ответила Суматоха и, подхватив широкую, как парус, юбку, суровая и решительная, зашагала меж могилами к выходу. Синеокая в узкой, как самоварная труба, юбке засеменила следом.

Саша Павлов подождал, вылез из своего убежища и достал конверт. Вздохнул, вспомнив «Правила хорошего поведения» — книгу, которую мама подарила ему в день рождения, и вскрыл конверт. «Правилами хорошего поведения» это категорически запрещалось. Но любопытство было сильнее правил. Вдруг, подумал Саша Павлов, тут шпионы действуют. Пришли якобы помолиться, а сами в шпионский почтовый ящик секретное донесение сунули. Он сколько раз читал об этом. И в кино видел. Нет, он просто обязан посмотреть, что в этом конверте.

В конверте была фотографическая карточка. На обороте было написано: «Святая Серафима, спаси и помилуй отроковицу Веронику. Божья раба Афродита».

Саша Павлов, ухмыльнувшись, перевернул карточку и обалдел: с фотографии на него смотрело знакомое, вечно грустное лицо соседки по парте болезненной Веры Мышкиной. Но при чем тут заклад? И знак? Во всем этом надо было разобраться. А конверт? Пусть возвращается туда, где был. Саша Павлов сунул конверт в щель и помчался домой, забыв о цели своего визита на кладбище.

Дома его ждало послание, доставленное по цепочке: «Прочитай и передай дальше». В послании Саше Павлову предлагалось сделать взнос в «железную копилку» десятидворки на строительство космической ракеты. Взнос так взнос. Он его сделает. Как велено, в девять ноль-ноль. А в восемь ноль-ноль сводит звено на кладбище и покажет, как Суматоха с «тем светом» переписывается.

И вот они все на кладбище. Все, кроме «артистки» Лиды и Мишки-толстого, которого Саша Павлов постеснялся пригласить («Не вожатый, а командует», — подумает еще Мишка и обидится).

Замаскировались в кустах и стали ждать развития событий. Каких — не знают. Саша Павлов, приглашая звено на кладбище, ни во что ребят не посвятил.

Саша Павлов не сводит глаз с могильного холмика под мраморной плитой и вдруг настораживается. В кладбищенском пейзаже произошли какие-то перемены. Какие? А! Свежая могила рядом с «загробным почтовым ящиком». Вчера вечером еще не было. Значит, рано утром вырыли. Странно, он не слышал, чтобы в Зарецке кто-нибудь умер. В Зарецке вообще редко умирают. А если это случается, то знают все. Свежая могила, странно… Может, кто из ребят знает? Саша Павлов поворачивается, чтобы спросить, и не успевает этого сделать. Из могилы вдруг высовывается чья-то лохматая голова и громко чихает:

— Ап-чхи!

Ребята подхватываются и, онемев от страха, как перепуганные козы, бегут прочь от страшного места. Бегут без цели, куда глаза глядят. Но вот бег возглавляет Саша Павлов и берет направление на грибок во дворе дома, где обычно собирается звено. Сейчас они прибегут туда, и Саша Павлов расскажет все, что знает.

Прибежали, расселись кто на чем, вытаращили друг на друга испуганные глаза и вдруг расхохотались над недавним страхом. Ну чего, дураки, убежали? Рабочего, что могилы роет, испугались. А еще значки «ШК» на груди носят — «Школа мужества». Рабочий человек вылез, а они — ха, ха, ха! — деру…

— Нет, — хмуро сказал Саша Павлов, и смех сразу погас, — это не рабочий. Это Мацук вылез. Мацук из «Утильсырья». Я его сразу узнал.

Мишка-толстый растерянно смотрел на свое звено и в толк не мог взять, что тут, собственно, происходит.

«Исправленному верить»

На окраине Зарецка, близ рынка, стоял маленький домишко с большой вывеской: «Палатка утильсырья». Это же подтверждал и рисунок: гигантская мясорубка, которую вертит веселый рыжий. В мясорубку сверху сыпятся видавшие виды самовары, чайники, кастрюли, тазы, чугуны, рукомойники, а из мясорубки выскакивают новенькие велосипеды, швейные машины, магнитофоны. При домишке был большой сарай. Все вместе, и домишко и сарай, напоминало речную картину: вьюнок-катерок тянет на буксире баржу. В барже-сарае хранился тот самый утиль, из которого рыжий с вывески добывал полезные вещи.

Заведовал палаткой утильсырья Мацук, человек-слон с малюсенькой, как у птицы, головкой. Вид у нег был ученый: гордый и задумчивый. Как будто Мацук все время думал о чем-то большом и важном. Он и думал о большом. Только не в переносном, а в прямом смысле слова — о большом количестве денег, которые мечтал заработать, заведуя палаткой утильсырья. Он никогда не спрашивал у себя, зачем ему деньги.

Есть на свете болезни, неподвластные докторам. Впрочем, от них и не лечатся. Наоборот, как можно хитрей скрывают. Одна из них жадность. Будущий заведующий «Утильсырьем» Илларион Мацук, в детстве Лира, заразился жадностью так. Ему раз, под праздник, купили сапоги. Лира надел и пошел на улицу похвастаться. Шел и скрипел.

— Как коты мурлычат, — с завистью сказал кто-то из ребят, глядя на сапоги, и тут же, чтобы не так завидовать, вздохнув, добавил: — Да не его «коты», батины. Отберут, как поносит, и в сундук запрут до будущего праздника.

Лира взвился, не снес подначки:

— Не батины, а мои.

— Докажь…

— Докажу…

— Докажь…

— Докажу…

И хотя диалог не отличался красноречием, улица, затаив дыхание, следила за его развитием.

— Нет, не докажешь…

— Нет, докажу…

— Нет, нет…

— Нет, да…

— Нет…

— Да…

Лира, чтобы доказать свою власть над вещью, мог поступить по обычаю, причинить себе какой-нибудь небольшой материальный ущерб: если фуражка — хлопнуть о мостовую, куртка — вывалять в пыли, сапоги — окунуть в грязь, — мол, моя вещь, что Хочу, то с ней и делаю. Так до него поступали все поколения уличных мальчишек.

Лира сделал по-другому. Он снял сапоги и кинул спорщику — носи. Спорщик опешил, а потом, чтобы проучить гордеца, взял сапоги и отнес домой. Одумается Лира и через час придет с поклоном: верни, мол. Не придет — мать к вечеру прибежит. А нет, так через день сам пекарь Мацук пожалует. Но, странное дело, ни через час, ни к вечеру, ни через день никто за сапогами не пришел. Тогда спорщик сам понес их в дом Мацуков. Но ему даже не открыли: какие такие сапоги? Знать не знаем…

— Лира где?

На крыльцо, печатая мучные следы, белый, как Дед-Мороз, вышел пекарь Мацук.

— В свое время явится, — сказал он и, зевнув, перекрестил рот. На сапоги он даже не посмотрел.

Дня три ждали ребята. На четвертый дождались. Лира вышел. Но это был уже не тот Лира, краснощекий добряк с булками, которые, бывало, торчали у него из всех карманов. Стоило друзьям потрясти его, и булки, на радость голодной улице, сыпались из многочисленных карманов сына пекаря, как груши с дерева… Лиру будто подменили. Если он лакомился теперь чем-нибудь, то украдкой, когда поблизости никого не было: вдруг еще попросят. Если звали поиграть в ножички, не шел. Знал, перочинных ни у кого нет, а свой давать жалел.

Что же случилось с Лирой?

Его не били, нет, когда узнали историю с сапогами. Его как путевого напоили чаем с пирогами и уложили спать. А утром Лира проснулся гол как сокол, на голом матраце под какой-то рогожкой. Ни ночной рубашки на нем, ни кальсон. Хватился штанов, нет и штанов. Лира позвал:

— Ма…

Явилась «ма» в каком-то странном рубище и горестно вздохнула: по миру, видно, идти придется, отец имущество бедным раздает. Его, Лирино, имущество уже все до ниточки раздал…

Лира вскочил, в чем был, и тут же, устыдившись самого себя, снова спрятался под рогожку. Так, ни жив ни мертв, со страхом прислушиваясь к тишине за стеной, провел он под одеялом два дня, не помня, что пил, что ел. На третий, проснувшись утром, глазам своим не поверил: перед кроватью, голенища набок, как два подгулявших молодца, стояла хромовая пара, другая пара, костюмная, висела на спинке венского стула. Здесь же лежало белье. Вошла мать.

— Не стал батя имущества раздавать, — сказала она и перекрестилась. Помолчав, добавила: — Для кого, говорит, наживал, тот пусть и распоряжается.

Сунула Лире ключи от сундуков и ушла, поджав губы. Лира оделся и пошел к родителям просить прощения. В тот же день он вышел на улицу. Но это уже был не тот краснощекий добряк, каким он казался раньше…

Прошел нэп — новая экономическая политика, которая очень нужна была большевикам, чтобы собраться с силами и повести наступление на капиталистические элементы города и деревни. У Мацука-папы, «кормившего» улицу сдобными булками, появился соперник — кооператив. Частник не выдержал конкуренции и разорился: товар в кооперативе был лучше и дешевле. Мацук-сын одел что попроще и отправился на биржу труда. Семейная наука пошла впрок. Сын-Мацук стал пекарем на фабрике-кухне и долгие годы, мирные и военные, держался этого сытного места. Когда хлеба в стране прибавилось и он перестал приносить левые доходы — на грош продашь, на рубль страху натерпишься! — Мацук переменил профессию. Он стал заведующим палаткой утильсырья. Место понравилось Мацуку. Никогда еще не было у него столько «работников»: стариков, старушек, домашних хозяек, детей. Как муравьи, санитары леса, сновали они по Зарецку и тащили в Мацуков «муравейник» все, что отслужило свой век: старые галоши, головки от сапог, покрышки от велосипедов, дырявые мячи, худые валенки, флаконы, пузырьки, бутылки…

Мацук сам назначал цену, и, хотя давал мало, гроши, никто не обижался: старье, которое они сбывали Мацуку, слова доброго не стоило, не то что денег. Хватит старым на табак, малым на мороженое, хозяйкам на спички, ну и ладно. Мацук с того бросового товара не разживется. Много они понимали в Мацуковом деле! То же старье, сданное оптом государству, приносило Мацуку немалый доход. Во всяком случае, на другой год после прихода Мацука в палатку он уже был владельцем «Москвича».

Саша Павлов был одним из клиентов Мацука. В его «муравейник» он попал так. У них в доме прохудился цинковый таз, и мама велела снести его на мусорную свалку. Саша поморщился: таскать мусор на свалку было привилегией женщин.

— Почему я, а не Ленка? — надулся он, имея в виду младшую сестру.

— Потому, что ты мужчина, — сказала мама.

— А мужчины мусор не выносят, — уцепился за «мужчин» Саша. — Ты когда-нибудь видела?

— К сожалению, нет, — сказала мама, сверкнув глазами. — Но таз — не мусор. Таз — тяжесть. А женщин с бляхами носильщиков я пока что не встречала.

Что оставалось делать Саше? Доказывать, что он еще не вполне мужчина? Мама знала, на что била. Мальчик, едва родившись, уже знает, что он мужчина, и ни за что на свете не откажется от этого звания.

Саша Павлов взял таз и понес. Скучное занятие… Вдруг у него мелькнула одна мысль. Он барабанщик, таз — барабан. Саша снял ремень, привязал таз за ушки, повесил на шею и пошел: «Старый барабанщик, старый барабанщик, старый барабанщик крепко спал. Он проснулся…»

Вместе со старым барабанщиком проснулась вся улица и высунулась из окон: что за демонстрация?

Набежали, загалдели мальчишки, залаяли собаки, заблеяла чья-то коза, заорали, обмениваясь информацией, петухи.

Мацук встретил «демонстрацию» возле палатки утильсырья. Узнав, по какому случаю «гремит барабан», удивился. Такую ценную вещь — таз — на свалку? Тут же, не отходя от кассы, касса всегда «ходила» с ним, вынул из кошелька серебряный рубль и протянул Саше. Саша взял и с уважением понянчил: тяжелый. Вздохнул и вернул Мацуку.

— Бери, бери, аванс, — небрежно уронил Мацук, — будет что, еще принесете. — И задумался, глядя куда-то поверх ребячьих голов.

Ребята ушли, подавленные величественным видом Мацука, и тут же забыли о нем, увлеченные тем, как вкусней разменять полученное богатство. У Саши Павлова в мыслях не было присвоить рубль себе, хотя он и принадлежал ему по праву. Вместе добывали, вместе и проедать будут.

Странно, что Мацук бросил на ветер такие деньги — целый рубль! Худой таз ломаного гроша не стоил. Но Мацук никогда не бросал денег без умысла Он точно знал: Саша Павлов и те, кто с ним, попадутся на серебряный крючок, непременно станут его постоянными клиентами. Он плохо думал о них, Мацук. Мерой своего, Мацукова, детства мерил их детство. Они не попались на серебряный крючок. Жить для денег? Работать только для того, чтобы зарабатывать? Они не принимали этого, как организм не принимает кровь чужой группы. «Деньги к деньгам» — девиз Мацука не был и не мог быть девизом их жизни. Им просто не у кого было этому научиться, не было главного в учении — личного примера, не было того, на чем это растет, — «грибницы наживы». Век денег, по крайней мере в их сознании, уже кончался. Они росли, как хозяева того общего, что принадлежит всем, и примеривались владеть этим общим, не покупая его, а получая в том разумном количестве, какое им было нужно.

Дома пионеров, станции юных натуралистов и техников, лагеря, стадионы, бассейны, детские железные дороги и пароходства. Ого, сколько у них всего было! А деньги… Что деньги!.. Разве на эскимо. Ну, на эскимо снесут Мацуку медный таз с дыркой. Отварил варенье, валяй в «железный муравейник». Все равно к нам вернешься медной жилкой в кабеле. Ток пионерской ГЭС понесешь. Вот она на Снежке строится. Не игрушечная, настоящая, хоть и маломощная. А им больше и не надо. Только для пионерской радиостанции, которую они в зоне «Восток-1» построили и на вожатого Долгого зарегистрировали. Долгий в армии радистом служил. Теперь их на радистов учит. Одного, Генку Юровца, уже выучил. Радио зоны — у него своя линия трансляции, свои полчаса «в эфире» — однажды по всей улице объявило:

— Вчера, в ноль часов двадцать пять минут по местному времени, в двадцать один час двадцать пять минут по всемирному, дежурный радист радиостанции ЗЭПЭДЭВЭ-I Геннадий Юровец установил и в течение тридцати секунд поддерживал двустороннюю связь с плавучей станцией «Северный полюс». Полярники шлют трудящимся Зарецка горячий товарищеский привет.

До Мацука ли было тут Саше Павлову и его товарищам из зоны пионерского действия «Восток-1».

Однако нашлось дело и до Мацука. Отряд имени Гагарина готовился к «Партизанской кругосветке» — путешествию по местам боевой славы народных мстителей. Надо было купить компас, карту, рюкзаки, а касса зоны была пуста, все деньги пошли на постройку пионерской флотилии, которая под флагом адмирала зоны голенастого Лешки Федосеева все лето бороздила воды Снежки. Вот тут Саша Павлов и вспомнил о Мацуке.

— За худой таз рубля не пожалел. Велел еще приносить.

— Ой, — сказала Оля и посмотрела на сестру Полю.

— Ой, — сказала Поля и в свою очередь посмотрела на сестру Олю.

Одна мысль пришла в головы сестер-близнецов.

— Бочка, — сказала Оля, — она у нас без дела стоит.

— Железная, — добавила Поля, — и нехудая. За нехудую дороже дадут.

Воронок задумчиво почесал переносицу.

— Тогда лучше цистерну, — сказал он. — На станции стоит. Год или два. Не знаешь, сколько цистерна стоит? — спросил он у Саши Павлова.

Саша догадался: председатель шутит — и засмеялся первым.

— Железо у Мацука ничего не стоит. Он только цветной лом принимает.

Цветной так цветной. Создали группу поиска цветных металлов — ГПЦМ, — назначили Сашу командиром и дали срок — неделя. Через неделю вынь да положь, Саша Павлов, компас, карту, рюкзаки и сдачу — то, что останется от капитала, вырученного за продажу лома цветных металлов.

Выручил тогда Саша немало. На беду свою выручил. Целых тридцать рублей отвалил ему Мацук, велев расписаться на каком-то бланке.

— Он же чистый, — удивился Саша, расписываясь.

— Пустяки, — отмахнулся Мацук, — потом заполню.

Потом так потом, Саше какое дело. Взял деньги и пошел, но Мацук вернул его и протянул еще пятерку.

— А это за что? — удивился Саша Павлов.

— Комиссионные, — уронил Мацук, — в личное ваше распоряжение.

Саше польстило, что его назвали на «вы». Вежливость старшего требовала ответной вежливости, и Саша вдруг, неожиданно для себя, отвесил Мацуку церемонный поклон. Мацук криво улыбнулся и небрежно кивнул. Саша как пуля вылетел из палатки, чертыхаясь и кляня себя за дурацкий поклон. Ему было так стыдно, что хотелось немедленно забыть о случившемся и никогда, никогда не помнить. Но странная вещь память. Ее просишь, умоляешь вычеркнуть то, что было, а она, как в кино, когда лента рвется, показывает и показывает то, что силишься забыть. Вот когда Саша Павлов впервые понял: ничто так жестоко не казнит человека, как его собственная память. Уж и родные и друзья забыли о твоем поступке, а ты все помнишь и страдаешь от того, что сделал.

По дороге в штаб зоны Саша Павлов завернул домой, взял тачку и покатил с ней на базар. Купил пять арбузов и повез в штаб. Там его уже ждали Воронок, Мишка-толстый, Генка Юровец, вожатый Долгий. Открылась дверь, и в комнату, один за другим, вкатились пять арбузов. Шестым вкатился сам Саша.

— А рюкзаки где? — спросил Воронок.

— Рюкзаки потом, — сказал Саша Павлов, — сперва угощение.

— На свои купил? — почему-то насторожился Мишка-толстый.

— Где там, — отмахнулся Саша, и лицо у него расцвело, — на комиссионные!

— Чего-чего? — удивился Воронок.

— На ко-мис-си-он-ные, — раздельно произнес он. — Мацук пять рублей дал. Дополнительно к оплате. В личное мое распоряжение. Вот я…

Саша Павлов осекся. Ребята и вожатый Долгий сидели нахмурясь, не глядя в его сторону.

— Вот я… — Саша Павлов, как на стрельбище, все жал и жал на курок, а ружье не стреляло. — Вот я…

— Не вижу, — сказал Долгий.

— Кого… не видите? — опешил Саша.

— Тебя не вижу.

— А кого же?

— Кого вижу? — подхватил Долгий. — Маклера. Не знаешь, кто такой? У нас нет. Теперь только там, — кивнул он на запад географической карты, висевшей в штабе. — У одного возьмет, другому продаст, комиссионные в карман положит.

— Я в карман ничего не клал, — обиделся Саша Павлов и кивнул на арбузы, — я для всех.

— Не надо нам твоих арбузов, — сказал Мишка-толстый.

— Нам рюкзаки нужны, — сказал Генка Юровец.

— Рюкзаки вот, — сказал Саша Павлов, протягивая Воронку деньги. — Здесь тридцать…

Он все еще надеялся, что Воронок денег не возьмет и покупка рюкзаков останется за ним.

Но Воронок деньги взял и протянул Генке Юровцу. Тот понимающе кивнул головой.

— А это куда? — спросил Мишка-толстый, пнув арбуз ногой.

— Кто насорил, тот пусть и уберет за собой, — сказал Долгий. — Пошли, ребята.

И они ушли, оставив Сашу Павлова наедине с арбузами. Саша Павлов тоже хотел уйти, и тогда пусть они, проклятые арбузы, остаются наедине сами с собой, но не посмел этого сделать. Оставь он здесь это «вещественное доказательство» своего позора, и сегодня же сюда начнется паломничество всей зоны. Нет уж, прав Долгий: умел насорить, умей и убрать за собой.

Саша Павлов погрузил арбузы на тачку и повез их, сам не зная куда. И вдруг поймал себя на мысли, что везет на Снежку. Странно, когда грузил, он даже не думал, куда повезет. А когда повез, понял: на Снежку. Как будто в Саше жил какой-то другой человек, который распоряжался его поступками. Вот и Снежка. На берегу — никого. Вкусно, как чаем, пахнет кошеной травой. Ветерок набегает на воду, и та, ленивая, едва-едва шевелит волной. Покой и тишина. К черту покой и тишину, когда в душе у Саши Павлова буря! Он хватает один арбуз и швыряет в воду. Хватает другой и туда же. Третий, четвертый, пятый… Унеси, Снежка, с глаз долой лысых чертей. Спасибо, Снежка, до свидания…

И Саша Павлов налегке покатил тачку обратно, не подозревая, какой позор ждет его впереди.

Узнав о продаже металлического лома, классный руководитель Валентина Ивановна Устименко ужаснулась. Не тому ужаснулась, что «лом» был продан, а тому, что его продажа была поручена детям. Это Валентина Ивановна считала крайне антипедагогичным. Дети в роли продавцов — ужас! Дети, получающие из рук в руки деньги… Да от денег одно зло. Как только вожатый Долгий мог?.. Деньги в руках детей были для Устименко олицетворением всего плохого. Дети могли их утаить, а потом… Вот именно утаить. Эта мысль, засев в голове Устименко, весь день не давала ей покоя, а вечером привела в палатку Мацука.

Со взрослыми Мацук был почтительнее, смотрел в глаза, а не поверх головы, как при детях.

— Мой ученик Александр Павлов, — сухо сказала классный руководитель Устименко, — доставил вам лом цветных металлов. Мне бы хотелось узнать, сколько он… сколько он…

— Заработал, — вежливо подсказал Мацук. — Устименко ужаснулась: как грубо! Неужели ему, товарищу Мацуку, не известно, что советские школьники собирают металлический лом не для заработка, а исключительно в целях воспитания. Заработал… Не заработал, а получил как награду за труд. Вот именно, как награду. И ее, наставницу Саши Павлова, интересует, в какой сумме эта награда выражается.

— В сумме? — Мацук насторожился. — Согласно расписке?

— Вот именно, согласно, — закипела посетительница, — я могу ее видеть?

— Здесь? — тянул время Мацук. — Расписку?

— Да. Расписку. Здесь. Сейчас.

Горячность выдала посетительницу. Мацук понял: Сашу Павлова проверяют. Проверяют, значит, — не доверяют. В таком случае он без опаски может показать расписку. А вдруг проверяют не Сашу Павлова, а его, Мацука? Нет, лучше повременить с распиской.

— Она у вас? — нетерпеливо спросила Устименко. — Покажите же, наконец!

— Увы, — развел Мацук толстые руки, — учтена и сдана в бухгалтерию.

Классный руководитель Устименко поморщилась, как от зубной боли. Она любила в себе Шерлока Холмса и терпеть не могла неудач.

— В таком случае, — сказала она, — может быть, вы устно засвидетельствуете.

— Устно можно, — сказал Мацук, припоминая, во сколько обошлась ему сделка с Сашей Павловым. — Устно, если… в пределах сорока рублей.

Устименко почувствовала себя человеком, подобравшим бриллиант. Опасения не обманули ее. «Барометр поведения» сработал точно. От ученика, который в течение всего прошлого года не мог оторваться от отметки «буря», всего можно было ожидать. Не тридцать, а сорок рублей получил Саша Павлов. Даже не сорок, а с комиссионными сорок пять. И зажилил из них пятнадцать. Это требовало возмездия. И оно едва не последовало. Помешал Долгий, с которым Устименко перед сбором отряда сочла нужным посоветоваться о мере наказания пионеру Павлову.

— Не знаю, — нахмурился Долгий, — пусть ребята сами решают.

— Но как они могут? — ужаснулась Устименко. — У них же нет никакого опыта.

— И хорошо, что нет, — разозлился Долгий, — не экзекуторов готовим.

Устименко обиделась:

— Экзекуторов?.. Как можно сравнивать, Александр Ильич. Наказание в разумных пределах…

— Ничего разумного в наказании не вижу, — оборвал Долгий.

Устименко снисходительно усмехнулась: не педагог, слесарь, что с него взять? Зачем только таких вожатыми присылают?..

Они холодно простились, чтобы встретиться завтра на сборе. Но сбор не состоялся. Вечером Устименко навестил необычный гость — Мацук.

Валентина Ивановна удивилась. Если за утильсырьем, товарищ Мацук ошибся адресом. Ее вещи имеют привычку служить вечно и никогда не выбывать из строя; лампочки и те не перегорают.

Она вопросительно посмотрела на вошедшего.

— У меня расписка, — сказал Мацук, — утром спрашивали.

Устименко оживилась. Расписка? Очень хорошо. Теперь она документально докажет вину Саши Павлова и принудит его сознаться во всем.

— Покажите, — сказала Устименко и стала читать: — «Получено от гр… гражданина Павлова А. И. кг… килограмм лома цветных металлов на сумму эр… рублей 35 копеек. Подпись Мацук».

Валентине Ивановне показалось, что цифра 5 в расписке исправлена на 3.

— «На сумму эр… рублей пятьдесят пять, — вслух прочитала она, — ноль копеек».

— Тридцать пять, — невозмутимо ответил Мацук, — и ноль копеек. Внизу написано «Исправленному верить».

Лицо у Валентины Ивановны пошло пятнами.

— Значит, утром вы меня обманули? — накинулась она на гостя.

— Утром устно показывал, — сказал Мацук, — по памяти. Несовершенная вещь.

«Устно»… «показывал»… Где он только таких слов набрался?» — думала Устименко, провожая Мацука недобрым взглядом. Она ведь не знала, что Мацук за свою жизнь не единожды давал показания следователю в связи с «деяниями, караемыми законом». В последний раз это было совсем недавно, всего за час до визита Мацука к Устименко.

«Показания» с него снимал дружинник Долгий. Он интересовался тем же, чем и Устименко: сколько он, Мацук, заплатил ребятам за лом цветных металлов? Устных показаний Долгий не принял, и Мацуку пришлось предъявить письменные: счет с его собственной резолюцией «Исправленному верить». Долгий хоть и разгадал нехитрый маневр Мацука, пытавшегося разжиться на ребячьей доверчивости, решил из-за недостатка улик не давать делу ход. Однако обязал Мацука сегодня же, если Мацук не хочет больших неприятностей, побывать у классного руководителя. Мацук не хотел никаких неприятностей — ни больших, ни малых, — поэтому не заставил себя упрашивать дважды. Побывал у классного руководителя, и необходимость в сборе отряда отпала. Но Устименко не изменила своего отношения к Саше Павлову. Она не могла поверить в Сашину честность. Однажды она вызвала его в учительскую, посадила и стала задумчиво похаживать около, то и дело бросая на Сашу Павлова колючие взгляды. Потом, выходившись, остановилась и, обещав все сохранить в тайне, попросила Сашу честно сознаться в похищенных рублях.

Она долго еще что-то говорила. Но Саша Павлов не слышал. Он встал как лунатик и с глазами, полными слез, направился к выходу, не видя, куда идет. Ткнулся в шкаф, нащупал рукой дверь, открыл и пошел. А Устименко стояла и обиженно смотрела вслед, беззвучно шевеля губами: договаривала нотацию.

Впрочем, все это в прошлом. А сейчас он, Саша Павлов, сидит в кругу друзей и рассказывает о своих недавних приключениях на кладбище, о закладе с загадом, о Суматохе, которую им сегодня так и не удалось подстеречь, о Мацуке, коварном заведующем «Утильсырьем», с которым Сашу Павлова свело пионерское поручение… Мацук… Странно, что он забыл в чужой могиле? И второе: кто умер в Зарецке, почему об этом ничего не известно в зоне? Вот два вопроса, которые волнуют звено и требуют ответа.

Мишка-толстый, как вожатый звена, пробует взять инициативу в свои руки.

— В милицию если, а?

Но Мишкино предложение никто не принимает всерьез.

— У-у-у, — гудит звено, — страх!

— Лучше в горсовет, — подает голос Лида Гречнева, — к «бесплатному заведующему» Егору Егоровичу.

— У-у-у, — гудит звено, но Саша Павлов, как дирижер, косит рукой, и гудение прекращается.

— Поддерживаю. Как вожатый?

— У-у-у, — загудело звено, — страх!

Мишка-толстый надулся. Хотел выругаться, но только губы дрогнули, не выговорив обидного слова. Да и какое, в конце концов, право имел он на них ругаться? Право вожатого? Он его не заслужил. Одни выборы командира не делают. И разве они его выбрали? Нет, — классный руководитель Валентина Ивановна Устименко. А они уж по ее указке — его. Вот он и стал «насильно мил». А «насильно мил не будешь», как говорит пословица. А раз так, не надо ему вожатства. Завтра он пойдет и откажется. Можно, конечно, и сейчас, здесь, на сборе, но ребята все равно его не послушаются и не переизберут. Устименко побоятся. Валентина Ивановна — сила, классный руководитель. Если вдруг переизберут, она завтра что сделает? Одного вызовет, другого, третьего, всех переберет поодиночке, как семечки перещелкает, — добьется своего, и Мишка-толстый останется вожатым. А если кто возразит, не согласится с классным руководителем — есть же люди! — Устименко скажет:

— Странно, не знала я, что ты против товарищей идешь.

— Я не иду. Мы все одного мнения.

— Ах, ты еще и врать… Я со всеми уже говорила. И знаю, у них мое мнение. Но если ты против Онуфриева как вожатого…

— Я не против. Я, как все.

— Уже догадалась. Можешь идти.

И Мишка-толстый останется вожатым звена.

Нет, к ребятам с перевыборами лучше не лезть. Лучше Валентину Ивановну уговорить. Чтобы она его освободила. А за ребятами дело не станет. Пусть Сашу Павлова выбирают. А пока… Пока он уйдет, вот…

Ему было ужасно жаль себя, когда он, провожаемый удивленно-насмешливыми возгласами ребят — «Эй, вожатый, куда же ты?» — шел по солнечному двору и смотрел на мир сквозь оранжевые слезы, а мир, отражаясь в этих слезах, корчился перед ним в смешных гримасах.

Но Мишка-толстый не остался неотомщенным. Дворовый пес Султан, большой и лохматый, как вывернутая шуба, жалобно заскулил, увидев Мишку-толстого, и вдруг облаял ребят. Те так и покатились со смеху. А Мишке от собачьей жалости стало еще горше.

Он вышел за ворота, свернул направо, потом еще раз направо и покатился, как колобок, шурша щетинками травы по отвислому животу дороги, вниз, к Снежке, мимо кладбища, и вдруг пропал, скрылся в кладбищенских зарослях.

«Золотая Старуха»

Егор Егорович, общественный заведующий отделом культуры горсовета, удил рыбу и старался вспомнить, как выглядела Снежка в дни его детства. Старый, а забыл, сколько зайцев можно ловить одновременно. Погнался за двумя и дважды остался с носом: ничего не поймал. Снова забросил удочку. Красная морковка поплавка легла на воду, и широкие, как улыбки, круги пошли по реке. «Смейся, смейся, — погрозил Снежке Егор Егорович. — Смеется тот, кто…» Но, в общем, ему было не до смеха. Вчера в отдел культуры горисполкома, который пенсионер Егор Егорович возглавлял на общественных началах, пришла Суматоха и потребовала вскрытия каких-то мощей. Егор Егорович сперва в толк не мог взять, о чем она просит. Суматоха, крестясь на угол, рта никому не давала раскрыть.

— Явила… Божью милость… Знак подала с того света… Девица на поправку пошла… Обчество скрытия мощ требует…

Егор Егорович не выдержал. Громыхнул по столу гильзой от снаряда — от гильзы-пепельницы гул, как от колокола, — и в воцарившейся тишине повел допрос. Суматоха в карман за словом не лезла, и вскоре, отсеяв шелуху от семян, удалось выяснить следующее. На Зарецком кладбище, в дни, когда Суматоха под столом пешком гуляла, была похоронена божья угодница святая карлица Серафима. Откуда ей, Суматохе, известно, что карлица была святой? А как же, в святую землю ходила, гробу господнему кланялась. У барыни, княгини Галицкой, на руках преставилась. И знаменье было, как преставилась. Галицкая собака сдохла. А все знали, карлица собаку без ума любила. Стало быть, карлица ушла и собаку за собой на тот свет поманила. Ладно, не в собаке дело, а в карлице. Со дня, как похоронили ее, больше чем полвека минуло. Как раз тот срок, чтобы святой усопшей знак подать. Вот он, этот знак — фотография. Она, Суматоха, фотографию эту запечатанной в конверте под могильный камень сунула, а достала распечатанной. И теперь от имени общества молящихся требует ни много ни мало — вскрытия мощей святой карлицы для всеобщего обозрения, поклонения и чудоявления…

Егор Егорович, как мог, разъяснил Суматохе, что затея эта пустая, ненужная, содействовать ей он не будет и пусть лучше Суматоха занимается своим прямым делом: сушит и продает семечки. Они у нее, слышно, идут нарасхват, так что даже фининспектор интересовался, не обременяют ли Суматоху доходы и не хочет ли она поделиться ими с государством. Но даже эта, страшная во всякое другое время угроза не подействовала на Суматоху и не заставила ее стушеваться. Она стояла на своем: требовала вскрытия мощей, а в случае отказа грозила пожаловаться в высшие сферы, подразумевая в данном случае отнюдь не небесные, а вполне земные учреждения.

Егор Егорович тогда нелегко от нее отделался. И вплоть до сегодняшнего дня Суматоха не выходила у него из головы. Князь Алексей Галицкий и княжеская приживалка, карлица Серафима… Ему ли было не знать о них? Он тогда комиссар, учредитель Советской власти в Зарецке. Князь еще князь, но уже без чинов, без земли и обреченно ждет заключительного акта трагедии. И вот каким представляется комиссару Сергееву этот акт.

Явление последнее

Гостиная во дворе князя Галицкого. Князь Галицкий и красные матросы революции. (Входят.)

1-й матрос. Гражданин Галицкий?

Галицкий. Князь Галицкий.

2-й матрос. Для кого князь, а для нас грязь.

1-й матрос (второму). Остынь. (Князю.) Гражданин князь Галицкий, именем революции ваше имение конфискуется. Прошу сдать драгоценности.

Галицкий. Дворецкий (входит на зов). Ключи господам матросам.

2-й матрос (зло). Мы тебе не господа.

Галицкий. Господа, товарищи матросы, теперь господа. Честь имею (уходит).

2-й матрос. Куда его теперь, а?

1-й матрос. Известно куда, трудфронт. Кто не работает, тот не ест.

…Такой рисовалась комиссару Сергееву встреча с князем Галицким. Не такой вышла. Не заячий хвост, а волчий клык показал им князь.

— Именем революции, — сказал ему Сергеев, — ваше имение конфискуется. Прошу сдать драгоценности.

Князь ухом не повел. Будто не слышал. Сергеев сказал громче:

— Именем революции…

Как горохом об стенку. Ну, если кто родного, русского, не понимал, у революции был другой язык. Сергеев вынул парабеллум и погрозил князю. В иных случаях это помогало. На этот раз осечка. Князь, офицерская косточка, глазом не моргнул. Нет, моргнул, прищурился в усмешке и сказал что-то в нос.

Лакей перевел:

— Его светлость русского не понимают… Его светлость желают изъясняться только по-французски…

Сергеев, не глядя на князя, утопил парабеллум в деревянной кобуре. Боялся, не сдержит себя, пошлет князя в расход, а трибунал — его самого, за самоуправство, туда же. Сказал лакею:

— Ладно. Передай князю… его светлости… Добром не отдаст, силой возьмем. А самого — к господу богу… По-французски изъясняться.

Лакей, побледнев, перевел. Князь дернул носом. Как будто понюхал скверного. Но и только.

Весь дом они тогда обыскали. Ничего не нашли. Может, ничего и не было: прокутил князь, в карты проиграл, в банк заложил? Нет, было. Слуги сами видели: золото, серебро и то, чему цены баснословные, — жемчуг, алмазы… Князь не успел вывезти. Куда же дел тогда? Князь сам ответил на этот вопрос. Сказал что-то в нос и велел лакею перевести. Лакей — вот, черт, как же его звали? — посмотрел на матросов и затрясся.

— Не… не… не смею…

— Что не смеешь? — уставился на него комиссар.

— Перевести не смею.

— Что перевести? — мрачно смотрел комиссар.

— Слова эти, — лакей затравленно глянул на князя.

— Ну? — крикнул комиссар.

Лакей рухнул на колени. Половицы жалобно застонали.

— Я сам, — сказал князь по-русски. — Я сам скажу, где мои драгоценности.

— Где? — обернулся Сергеев.

— У собаки под хвостом! — крикнул князь и, довольный выходкой, захохотал.

— В трибунал, — приказал Сергеев.

Дорого стоил князю этот пес. Дырки в затылке за оскорбление революции и сокрытие богатств, награбленных у народа. А потом вдруг оказалось, что князя чуть не зря хлопнули. Он будто и не думал обманывать революцию. II слова его «у собаки под хвостом» надо было понимать не в иносказательной, а в прямой форме.

Об этом, напуганный смертью хозяина и сам боясь мести, покаялся Сергееву лакей-«переводчик». Ему, лакею, князь велел предать земле тело околевшей охотничьей собаки, о которой было известно, что ее за собой карлица позвала. Только не околела она тогда. Князь сам ее отравил с помощью того же лакея. И на виду у лакея скрыл в свинцовом гробике многие ценности. Желая искупить свою вину в соучастии, лакей готов указать властям место захоронения.

Ему поверили, откопали гробик и ничего не нашли. Свинцовый ящик, в каких обычно князь хоронил своих собак, был пуст.

Лакей, увидев, что ничего нет, чуть с ума не сошел. Клялся и божился, что было. Его турнули, рассудив, что он со страху сам на себя наговорил, и дело это со временем забылось, как забылась и фамилия лакея. Фамилия, фамилия… А зачем она ему, собственно? Это как ненужная вещь в кармане. Цела она — о ней и не вспоминаешь. Пропадет — жалеешь, ищешь и до тех пор не успокоишься, пока не найдешь.

Глупая Суматоха, о чем вспомнить заставила… Да, эти мощи… Ведь она, чего доброго, действительно напишет «в сферы»…

Да, что это она плела ему про чудотворицу? «Знак подала… конверт вскрыла»… От сырости, может, тот конверт расклеился, а она клюнула.

Среди щук, водившихся в Снежке, тоже, наверное, была своя Суматоха. Увидев червяка на крючке, щука решила, что это знак милости рыбьего бога, и пожелала вознестись из воды на землю. В ту же минуту желание ее осуществилось. Но на земле щуке не понравилось, и она, глотнув воздуха, пожелала вернуться в родную стихию. Изогнулась и — сама себе лук — выстрелила собой в Снежку. Она не угодила в цель только потому, что между ней и речкой очутился Мишка-толстый. Он шел, задумавшись, вдоль берега и опешил, увидев летящую щуку. Хотел увернуться и не успел. Они столкнулись, и щука, отлетев от Мишки-толстого, упала в песок.

— Держи-и-и, — задребезжал чей-то старческий голос, и Мишка-толстый, не раздумывая, плюхнулся животом на щуку.

Подоспел Егор Егорович и, дрожа от возбуждения и рыбацкой удачи, вытащил щуку из-под Мишки-толстого. Передохнул и вытер покрасневшую от волнения лысину.

— Во-о будет, — развел он руками, хотя явно видел, что добыча далеко не соответствует его рыбацкому эталону.

Мишке-толстому полагалось для приличия ахнуть, удивиться, поздравить Егора Егоровича, но он даже не посмотрел на щуку. Егор Егорович обиделся, взял щуку под мышку и пошел к речке. Мишка-толстый засеменил следом. Егор Егорович подумал, что Мишка-толстый хочет выразить запоздалое восхищение его удачей, и остановился, ожидая. Но Мишка-толстый молчал.

— Хороша, а? — намекнул Егор Егорович, щелкнув щуку по носу.

Щука не снесла фамильярности и оскалила пасть. Егор Егорович поспешно отдернул руку. Мишка-толстый хотел засмеяться, но сдержался.

— Я к вам по делу, — сказал он.

Мишка-толстый был человеком долга. Если ему поручали что-нибудь, он заводился, как пружина, и готов был в лепешку разбиться, чтобы выполнить порученное. Его выбрали вожатым. Как уж там «выбрали», неважно. Важно, что выбрали. Значит, поручили отвечать одному за всех. А он что сделал? Разозлился на всех и ушел, бросив звено на произвол судьбы. Дал личному взять верх над общим, чувству обиды над долгом командира.

Мишка-толстый, рассудительный человек, понимал: звено столкнулось с какой-то тайной. А тайна для ребят все: не угомонятся, пока не узнают, что Мацук в чужой могиле делал, и зачем могила, если никто не умер. И — разве Мишка-толстый их плохо знал? — сами до всего захотят докопаться. А самим, может, нельзя. Может, это такая тайна, которой детям касаться страшно. А раз так, он, Мишка-толстый, как вожатый звена, должен предупредить опасность, поговорить с кем нужно. А с кем? У зоны вся улица — друзья. И каждому зона за что-нибудь обязана: за футбольное поле, за хоккейную площадку, за оранжерею, за электрическую станцию, за флотилию, за обсерваторию, за… за… за… Стоп! Есть человек, которому зона обязана больше всех. Это Егор Егорович, «бесплатный заведующий», бывший моряк и революционер. Нет, революционер, пожалуй, не бывший, а настоящий. Он так и назвал себя раз: революционер.

— Какой же вы революционер, — засмеялся кто-то, — если революция давно окончилась?

— А вы календарям верите? — спросил Егор Егорович.

— Верим! — закричали ребята.

— Тогда читайте, — сказал Егор Егорович и снял со стены календарь.

— Пятидесятый год Великой Октябрьской социалистической революции, — хором прочитали ребята и с уважением посмотрели на Егора Егоровича, революционера.

Вот к нему, главному другу зоны, и направился вожатый звена Мишка-толстый. Он знал, где его найти: утром встретил с удочками. А по дороге на Снежку зашел на кладбище.

— У меня к вам дело, — сказал Мишка-толстый, и Егор Егорович сразу забыл о щуке. Ребячьи дела он привык уважать.

— Рассказывай, — сказал он, сел по-турецки на песок и приготовился слушать.

Мишка начал и удивился. Егор Егорович, слушая в его передаче рассказ Саши Павлова о том, что произошло на кладбище, вел себя странно. Он то и дело подпрыгивал, как будто сидел не на речном песке, а на горячих углях.

— Суматоха с закладом? Да… да… да… Был заклад. И знак был. Могила, говоришь? Впервые слышу. Не должна быть. Кто, кто из могилы вылез?

— Мацук, а что? — насторожился Мишка-толстый.

— Мацук? — Егор Егорович был вне себя. «Мацук!.. Вот оно, пропавшее имя. Лакея князя Галицкого звали Мацук. Но откуда он взялся? Разве с того света?» Егор Егорович задребезжал: — Хе-хе-хе… Мацук? Лакей? Не может быть!

— Может, — сказал Мишка-толстый. — Только он не лакей. Он заведующий.

— Верно, утилем заведует, — вспомнил Егор Егорович и перестал подпрыгивать. Интерес к Мацуку у него сразу пропал. Мало ли на свете однофамильцев? А если и в родстве с тем лакеем, что с того? Вот только зачем в могилу залез? А мало ли… Может, из родных кого смерть прибрала. Завтра поинтересуется. Просто так, из любопытства. Поинтересуется и забудет про Мацука. Ну, могилу рыл, эка невидаль. А вот про Суматоху ему не удастся забыть. Ишь ты, и до ребят дошло: Суматоха с тем светом переписывается. Забыть и не помнить: мало ли что сумасшедшей старухе на ум взбредет? Так и Мишке-толстому сказал:

— Забыть и не помнить. Старуха с ума сошла.

— Какая старуха? — спросил Мишка-толстый.

— Какая, какая! — рассердился Егор Егорович, косясь на щуку, — не терпелось заняться любимым. — Такая-сякая, Суматоха, вот какая.

— А, — сказал Мишка-толстый, — а я думал, другая.

— Какая другая? — спросил Егор Егорович.

— Та, что под камнем.

— Под каким камнем? — удивился Егор Егорович.

— Под могильным, — сказал Мишка-толстый, — где карлица лежит.

— А, — догадался Егор Егорович. — То не старуха, то Серафима. Карлицу Серафимой звали.

— Старухой, — стоял на своем Мишка-толстый. — На камне написано. Я с могилы списал, вот: «Прощай, Старуха золотая, ты доброю была, когда была ты молодая…»

Мишка-толстый взглянул на Егора Егоровича и удивился. Таким строгим и хмурым он его никогда еще не видел.

— Ты точно списал? — спросил Егор Егорович.

— Точно, а что?

Егор Егорович порылся в карманах и протянул Мишке-толстому черный кружок со своими инициалами. Мишка-толстый узнал пароль тревоги. Значит, правильно угадал. Звено столкнулось с какой-то тайной. Иначе зачем Егору Егоровичу, почетному пионеру отряда имени Гагарина, объявлять в зоне «Восток-1» тревогу?

— Отдашь Воронку, и завтра, после школы, всем ко мне.

— Есть! — сказал Мишка-толстый и убежал.

А Егор Егорович еще долго сидел на берегу Снежки, думая о пропавших сокровищах князя Галицкого.

«У собаки под хвостом… под хвостом…» — кричал в памяти насмешливый и злой голос князя. «Слова князя буквально… буквально понимать надо», — журчал, вторя ему, жалкий голос лакея.

«У собаки под хвостом, — размышлял Егор Егорович. — Может быть… Вполне… А почему бы и не быть? Тем более что собаку, которую тогда зарыли в один день с карлицей, звали Старуха. Это я точно помню. С мальчишеских лет. Золотая Старуха. Ну что ж, стоит посмотреть, золотая она или какая».

Операция «С»

Утром, перед уроками, знак тревоги с инициалами Е. Е. обошел всех гагаринцев. По цепочке, тайно, от Воронка к Генке Юровцу, от него к Оле и Поле, сестрам-близнецам, от них — дальше. Когда он вернулся к Воронку, все знали: сбор у Егора Егоровича — чей знак, у того и сбор, после уроков. Последнее, тоже тайно, было передано друг другу на словах.

В горисполкоме обеденный перерыв. Во всех коридорах безлюдно. Только в одном шум, как в моторном цехе. Но гудят не моторы, а ребята, нетерпеливо поглядывая на часы.

— Два!

Воронок подошел к двери и, ощущая за спиной нетерпеливое пыхтение ребят, постучал в кабинет «бесплатного заведующего».

Егор Егорович сразу открыл и, впуская ребят, пересчитал, как цыплят.

— Двадцать семь… — посмотрел в записку, — в рапорте двадцать восемь…

Воронок помрачнел: не было Юры Ермолаева, самого рассеянного. Стали гадать, где Юра.

— Перепутал час…

— День…

— Год…

— Век…

Последнее было наиболее вероятным. Юре надо было родиться век назад. В помещичьей семье. И расти при персональном слуге, приставленном к нему для счета времени. Или родиться веком позже и все заботы о себе возложить на робота. Завел на сутки, на два дня, на год вперед и спокоен, уверен: никуда никогда не опоздаешь — ни поесть, ни поспать, ни на уроки, ни на сбор.

Семье и отряду в какой-то степени удавалось заменять Юре робота, но только в том случае, когда он был на виду. «Юра, пора обедать» — и он садился за стол. «Юра, сегодня сбор» — и он шел на сбор. Но стоило «роботу» выпустить Юру из виду и — пиши пропало. Юрины часы давали задний ход, и он всюду опаздывал.

— Нет Юры Ермолаева, — сказал Воронок.

— Ясно, — сказал Егор Егорович, отлично изучивший всех ребят зоны, — размышляет о виденном.

Это не было шуткой. Это было точно так. Стоило Юре столкнуться с мало-мальски необъяснимым явлением, и он останавливался как вкопанный, мучительно размышляя, почему так: ветер дует в одну сторону, а облако плывет в другую?

Сбор начали без Юры Ермолаева. Егор Егорович был не один. Рядом с ним, худой и жилистый, сидел участковый, дядя Толя. Все в нем поражало воображение ребят. Дядя Толя видит в темноте… Кто пустил, не известно, но поверили все. Человек от кого произошел? От животных. Кошка — животное. Видит в темноте. Почему бы и дяде Толе не видеть? По наследству.

Дяде Толе лучше не врать. Генка Юровец запустил раз змея. А тот в чужом саду упал, на яблоню. Генка Юровец залез и добром попросил: «Отдай». Но яблоня, как в сказке, попалась строптивая. Отдам, отвечает, если моих плодов отведаешь. Генка Юровец, грешный человек, не устоял перед соблазном. Хозяева пожаловались участковому. Дядя Толя побывал на месте происшествия, подергал носом и сказал:

— Что упало, то пропало. А больше пропадать не будет.

Встретив Генку Юровца со змеем, подергал носом и сказал:

— Трудная работа.

— Вы о чем? — спросил Генка Юровец, как можно смелей глядя в глаза участковому.

— О змее, — вздохнул участковый. — Трудная работа за сладкими яблоками летать.

Генка Юровец рот разинул от удивления: откуда знает, никто ведь не видел, как он в чужой сад лазил? От удивления признался: да, лазил. И пустил легенду. У дяди Толи в носу «детектор лжи», лучше американского. Подергает дядя Толя носом, и готово, тайна преступления раскрыта. О каком «преступлении» в данном случае идет речь, умолчал. Ничего не мог сказать также о принципе действия «детектора лжи». А принцип был прост: машинное масло, которым пропах Генка Юровец, вечно возившийся со всякими механизмами.

Так и жил дядя Толя, участковый, обрастая легендами и сам не подозревая о своем могуществе.

Когда комната набилась, Егор Егорович скомандовал:

— Садись!

И все плюхнулись, где стояли, распихивая друг друга локтями. Уселись и замолчали. Дядя Толя расстегнул китель и достал из бокового кармана фотографию. Пустил по рукам и спросил:

— Кто знает этого гражданина?

Лес рук вырос:

— Я…

— Мы…

— Все…

Егор Егорович вызвал Сашу Павлова. Саша, стыдясь того, что было («арбузы проклятые»), как под пыткой, выдавливая слова, рассказал о встречах своих с Мацуком.

— Все? — спросил участковый и посмотрел на потолок, словно ему, потолку, а не Саше Павлову был адресован вопрос.

Ребята тоже посмотрели на потолок. Егор Егорович усмехнулся. В его время, бывало, спрашивали у собеседника: «Откуда взял?» И сами за рассказчика отвечали: «С потолка». В его время потолки оклеивали газетами. А в газетах чего только не было! Выдумывать не надо, «бери с потолка» и валяй, передавай дальше. Увы, теперь потолки не оклеивают газетами и «взять» с них нечего. Однако привычка смотреть на потолок сохранилась.

— Все? — переспросил участковый и в упор посмотрел на Сашу Павлова.

Вот теперь вопрос достиг цели. Саша Павлов вспомнил о «детекторе лжи», которым владел дядя Толя, участковый, и решил, что запираться бесполезно. Милиционер все равно все узнает. Он стал рассказывать.

Как-то вечером, дежуря на вокзале («пионерский патруль порядка»), они встретили Мацука. Он ходил по перрону и, видимо, ждал поезда. Скорый прибыл. Мацук подошел к пассажиру, вышедшему из вагона, и попросил у него прикурить. Пока прикуривал, незаметно для всех, но не для «пионерского патруля порядка», обменялся с пассажиром маленькими чемоданчиками. Придя домой, Мацук открыл чемоданчик и вывалил оттуда кучу денег…

— Значит, вы следили за ним? — спросил участковый.

— Да, с того вечера, — сказал Саша Павлов и, будто оправдываясь, добавил: — Иногда… не все время.

— Знаю, — сказал участковый, — на ночь вы оставляли его в покое. А известна ли вашему уважаемому классному руководителю истинная причина прогулов, совершенных некоторыми ее учениками по «уважительной причине»?

— Нет, — сказал Саша Павлов, — не известна.

Егор Егорович строго посмотрел на Воронка. Воронок, угрожающе, — на Мишку-толстого, вожатого звена. Тот — хорошо, что глаза без зубов, — взглянул на Сашу Павлова так, будто собирался им пообедать.

— Ясно, — сказал участковый, — классного руководителя вы в известность не поставили. Ну а свое пионерское начальство? Товарищ Воронов?

— Нет, — сказал Воронок.

— Товарищ Онуфриев?

— Нет, — сказал Мишка-толстый, — не поставили.

— Кто же знал, чем вы занимаетесь? — продолжал допрос участковый.

— Никто, — гордо ответил Саша Павлов.

— Верно, — сказал участковый, — никто, кроме самого подследственного Мацука.

Ребята так и подскочили на месте: «Мацук знал, что за ним следят? Мацук подследственный?»

— Да, — ответил на первый вопрос участковый дядя Толя. — Он сам пришел в милицию и попросил оградить его от назойливого любопытства некоторых несовершеннолетних кандидатов в Шерлоки Холмсы. Эх, — вздохнул дядя Толя, — если бы мы его оградили…

Мишка-толстый по одному этому вздоху, не зная всего другого, понял, как виновато его звено. И сразу почувствовал власть над виноватыми, спросил:

— А что, если бы оградили?

— Тогда бы он не ушел от нас, — ответил дядя Толя. — Он на нас по пословице набежал…

— Как зверь на ловца, — подсказал Егор Егорович и, выручая ребят, добавил: — Они загонщики.

— Сперва я тоже так думал. А когда Мацук исчез, стал иначе рассуждать. Он, чтобы внимания не привлекать, тихо жил. И вдруг изменил своему правилу. С претензией пришел. А в милицию попал — правый, виноватый, — все равно открываться должен: имя, фамилия, где родился, откуда прибыл, кем работаешь?.. Он открылся и понял: пропал. На него, наверное, розыск, а он сам, как зверь на ловца. Ну и удрал.

— А он кто, Мацук? — спросил Мишка-толстый.

— Жулик, — ответил дядя Толя. — На целине кассиром был. Совхоз десять тысяч заработал, а он украл. Рабочих без зарплаты оставил. Потом валютчиком стал. На советские деньги иностранную валюту скупал: доллары, франки, иены… Кто Мацука последним видел?

— Я, — отозвался от двери чей-то голос.

Ребята вздрогнули и, как по команде, обернулись. Возле неприкрытой двери стоял Юра Ермолаев, свесив набок рыжую дыню головы, и смотрел на них с таким видом, как будто не ожидал здесь никого встретить. Он и не ожидал этого.

Выбрав самую короткую дорогу — через рынок, он думал поспеть на сбор раньше всех. Пришел, а отряд тут. Ну не чудеса ли?

— Где? Когда? — наскочил на Юру участковый.

— На базаре, — сказал Юра Ермолаев. — В «Москвиче». Колбасу покупал.

— Прямо в «Москвиче»?

— Да. Подогнал к ларьку и покупал. Очередь ругалась: «А еще в «Москвиче».

— Цвет? — спросил участковый, нетерпеливо щелкнув пальцами.

— Чей? — осведомился Юра. — Мацука?

— «Москвича»! — крикнул участковый.

Юра задумался.

— Ее цвет, — сказал он, ткнув пальцем, — Олин.

Сестры-близнецы вспыхнули, как сообщающиеся сосуды. Ну, Ермолаев, погоди. Сестра Оля с «Москвичем» одного цвета? Покажут они тебе этот цвет!

— Ясно, — сказал участковый, не сводя взгляда с Олиной кофточки, — сиреневый. А был оранжевый. Вот он, значит, почему скрывался. «Москвича» перекрашивал. Куда поехал, не заметил?

— Заметил, — сказал Юра, — по Смоленскому шоссе, а что?

Его вопрос повис в воздухе.

Участковый застегнул китель и вышел. Его проводили тревожными взглядами.

— Это еще не все, — сказал Егор Егорович, привлекая внимание ребят. — Вчера ночью был похищен гроб «золотой Старухи».

Все головы, как стрелки на магнит, повернулись в сторону говорившего: старухи? Какой старухи? Почему золотой? Для чего похищен?

Егор Егорович потребовал внимания и стал отвечать. Два-три волшебных слова, и воображение, чудесная машина времени, перенесла ребят на полвека назад. Тот же Зарецк, тот же дом, тот же кабинет, а в кабинете только одно из действующих лиц знакомо ребятам — Егор Егорович, моряк-черноморец. Остальные: князь Галицкий, лакей Мацук — никому из присутствующих здесь неведомы.

Моряк-черноморец от имени революции велит князю сдать сокровища.

Князь молчит.

Моряк-черноморец настаивает.

Князь продолжает хранить презрительное молчание.

Моряк-черноморец хватается за парабеллум.

Князь отвечает что-то по-французски и велит лакею перевести.

Лакей падает на колени.

«У пса под хвостом, — истерично хохочет князь, — у пса под хвостом».

Князя уводят.

Место действия меняется. Ночь. Собачье кладбище. Пустой гроб, вскрытый по доносу лакея: сокровищ нет.

Проходит полвека.

Тот же Зарецк. Тот же дом. Тот же кабинет. В кабинете только два действующих лица, но оба знакомые: Егор Егорович и Суматоха. Второе лицо требует от первого вскрытия святых мощей святой карлицы.

Голос Егора Егоровича возвращает ребят из путешествия в давнее и недавнее прошлое. Тот же дом. Тот же кабинет. Все действующие лица знакомые.

— Я ей про закон, Суматохе, нельзя, мол, без надобности предков тревожить, а она про гурманов.

— Про чего? — фыркнула Оля.

— Про гурманов, — усмехнулся Егор Егорович, — сладкоежек.

— А при чем тут… — Воронок плюнул.

— Вот именно, причем? Это она гурманов с эксгумацией спутала.

Сидящие зашептались: незнакомое слово. Егор Егорович уловил шум.

— Эксгумация, — сказал он, — это когда могилы вскрывают в судебных целях. Я ей, Суматохе, про закон, а она мне про знак…

— Знак? — насторожился Саша Павлов.

— Вот именно, — сказал Егор Егорович. — Знак ей святая карлица подала. Конверт вскрыла.

— Это не она подала, — мрачно сказал Саша Павлов. — Это я. Я конверт вскрыл. Посмотрел, что там.

— Ты? — удивился Егор Егорович. — Поздравляю, чудотворец Александр, как тебя дальше?

— Павлов.

— Вот именно. Чудотворец зоны «Восток-1» Александр Павлов.

Пионеры засмеялись. Но Егор Егорович смотрел строго, и смех погас.

— А потом не до смеха было, — сказал он. — Потом, когда вы с Мацуком в прятки играли, — Егор Егорович сделал паузу, и семеро — все звено Мишки-толстого, кроме самого командира, — опустили понуро голову, — пришел Миша Онуфриев и принес это. — Егор Егорович взял со стола бумажку и прочитал: — «Прощай, Старуха золотая, ты доброю была, когда была ты молодая…»

Ребята подались вперед: ну и что? Откуда списано, знали, с могильной плиты.

Егор Егорович по глазам понял, о чем спрашивают.

— Старухой звали охотничью собаку князя Галицкого, — сказал он. — Вот я и думаю, кого он в могиле похоронил, святую или собаку? — Махнул рукой: — А, не все ли равно. Другое важно. Не там ли сокровища?

Ребят, как ветром, сорвало с места.

— Вскрыть и посмотреть, — крикнул Воронок.

— Вскрыть можно, — Егор Егорович осуждающе посмотрел на семерку Мишки-толстого. — А взять где? Гроб ведь похищен.

— Ах да, — спохватился Воронок. — Тогда вот: найти, вскрыть и посмотреть.

— Найти, вот именно, — сказал Егор Егорович. — А если Мацук с собой увез?

Зазвонил телефон. Егор Егорович снял трубку:

— Да, я… — Выслушал и задумался, забыв положить трубку.

Пить, пить, пить, — закричал телефон.

Егор Егорович положил трубку и сказал:

— Мацук задержан. Увы, без ценностей. — И продолжал, советуясь: — Как думаете, операция «С»… подойдет?

— «С»? — спросил Воронок.

— Да. «Сокровища».

— А, — догадался Воронок, — искать клад. — И к ребятам: — Как, по-вашему, операция «С» подойдет?

— Да, да, да, — скандируя, закричал отряд.

Воронок отпустил всех, оставив вожатых звеньев. Вожатые, велев звеньям ждать, закрылись в кабинете. Начался совет, как лучше провести операцию.

Генка Юровец выскочил первым.

— Разбиться по группам… Дать каждой миноискатель.

— У тебя их много? — усмехнулся Мишка-толстый. Генка Юровец смутился: и чего сунулся, нет же миноискателей, Манилов паршивый. И вдруг получил поддержку.

— Миноискатели будут, — сказал Егор Егорович. — У военных попросим.

Генка Юровец подмигнул Мишке-толстому: что, съел?

Мишку взорвало. Хотел высмеять Генку, а вышло наоборот. Он над ним посмеялся. Ладно, у него тоже кое-что есть: Кобра, собака вожатого Долгого.

— Кобра! — крикнул Мишка-толстый.

И сейчас же с улицы послышался радостный собачий визг.

— Долгий идет, — догадался Воронок.

Вошел Долгий и извинился за опоздание. Он, оказывается, Мацука с участковым задерживал.

Операцию «С» Долгий одобрил и взял командование на себя. Дело пошло быстрей. К поиску сокровищ решили привлечь всю дружину. Разбили Зарецк на квадраты — каждому отряду квадрат, условились о начале операции и разошлись по звеньям.

Звена Мишки-толстого на месте не оказалось Комок обиды подкатил к горлу, не проглотишь. А он-то о них: «Вину почувствовали, теперь во всем слушаться будут». Черта, а не его они будут слушаться.

У Мишки зачесались кулаки.

— Миша-а!

Мишка сразу узнал этот голос: верная Лида. Он даже не посмотрел в ее сторону. Бежит, чтобы извиниться: тут, мол, я, на минутку отлучилась.

— Миша-а!

Другой кто-то кричит, не Лида. Мишка-толстый поднял голову и разинул рот. К нему со всех ног бежало его звено. Первыми подлетели сестры-близнецы Оля и Поля. И наперебой:

— Миш, миленький… — это Оля.

— Прости, мы только на минутку… — это Поля.

— Понимаешь, Суматоха… — это Саша Павлов, самое зло.

Только бы не расчувствоваться. Неважно, что там с Суматохой. Главное, что все здесь. И к нему, как к вожатому, с уважением. Только бы не расчувствоваться и не сдать позиций. Показать строгость. Сказал, хмурясь:

— Суматоха к операции не имеет отношения.

— У-у-у, — не соглашаясь с вожатым, загудело звено.

Мишка-толстый сразу сдался:

— Ну, что там с Суматохой?

— Про мощи кричит, — сказал Саша Павлов.

— Что похищены?

— Да. И кто похитил.

— Кто?

— Егор Егорович.

Мишка-толстый свистнул:

— Егор Егорович?

— Да. Я, кричит, к нему пришла, вскрыть потребовала. А он, Егор Егорович то есть, похитил и утаил.

— Чтобы не вскрывать, — встряла Оля.

— Чтобы чудес не было, — добавила Поля.

— Подождите… вы… — огрызнулся Мишка-толстый и к Саше: — Ну и что же теперь делать?

— Искать, — сказал Саша Павлов. — Найти и вскрыть. И Суматохе показать. Пусть видит, какие «мощи» князь схоронил.

— Наш квадрат Ленинская, — сказал Мишка-толстый. — Завтра в девять ноль-ноль…

— Завтра? — разочарованно протянул Саша Павлов. — А ночь на что?

— Спать, — отрезал Мишка.

— У-у-у, — противилось звено, но Мишка-толстый не сдался. — Спать, — повторил он, — а завтра в девять ноль-ноль…

И ушел, не договорив, уверенный в своей правоте.

Звено проводило вожатого недружелюбным взглядом. Завтра в школе санитарный день. Так что можно и не поспать. Хотя, если честно, что они найдут ночью? Может, прав Мишка-толстый, лучше спать? Нет, не лучше. Лучше искать. А как, Саша Павлов знает. Он научит.

— Оля! — позвал Саша Павлов.

Оля подошла. Саша Павлов шепнул ей что-то на ухо и отпустил. Подозвал Полю, шепнул и отпустил.

— Лариса, Вера, Люся… — всех перебрал.

Последней подошла Лида.

— Спокойной ночи, — шепнул Саша Павлов и ушел.

Лида догадливо покачала головой: не доверяет. Но головы не повесила. Звено что-то затеяло. Не будь она девчонка, если не узнает что. Глаз не сомкнет, а подкараулит. Саша Павлов напротив нее живет. Если через огороды не уйдет, обязательно ей на глаза попадется. На всякий случай, встретив в тот день Генку Юровца, директора пионерской обсерватории, поинтересовалась:

— Геночка, вчера ночь какая была, лунная?

— А тебе для чего? — поинтересовался Генка Юровец.

— Я дневник пишу, — потупилась Лида.

— Лунная, — сказал Генка Юровец, — хотя месяц на ущербе, буквой С.

— Спасибо, — сказала Лида, — за луну.

Теперь она точно знала, какой сегодня будет ночь — лунной, такой, как вчера. Один день не много отгрызет от месяца, хоть он и на ущербе.

Когда в доме уснули, Лида подкралась к окну. Распахнула и прислушалась. Тихо и лунно. А месяц действительно на ущербе, буквой С, стареющий. Когда молодой, буквой Р, рождающийся. От деревьев на улице тени. Машут, как раненые птицы крыльями, и не могут улететь. На станции коротко и сердито басит электровоз. Просит пропуска. Над городом в рубинах, как в звездах, мурлычит, летя, самолет. Вдруг возле дома Саши Павлова замигал красный фонарик. И сейчас же в ответ ему замигали другие фонарики: желтые, зеленые, синие. Лида насчитала шесть огоньков. Без нее и Мишки-толстого все звено. Интересно, что дальше будет? Лида высунулась в окно и не дышит.

Чу, идет кто-то. Шаркает башмаками по тротуару. В очках, как в фарах. От луны это. Остановился, огляделся, вынул бутылку, запрокинул голову: буль, буль, буль…

Пьяница несчастный… Фонарик возле дома Саши Павлова мигнул и погас. Пьяница прошел. И опять тихо.

Нет, снова чьи-то шаги. Идут двое. Несут что-то на палке. Какой-то узел. Фонарик у Сашиного двора мигнул дважды. За двумя с узлом увязался третий. Когда прошли мимо, Лида узнала: Ваня Родин из их звена.

Еще пять раз мигал фонарик, и ко всем, кто нес что-нибудь, примыкал сопровождающий. Последним за человеком с мешком ушел Саша Павлов. Наверное, это был он, потому что фонарик больше не мигал, хотя прохожие были с багажом. Ну, все, можно пожелать Саше Павлову удачи и ложиться спать. Никого, конечно, они не поймают, а она уж завтра потешится над ними, изобразит: Саша Павлов — ночной охотник за сокровищами.

Вдруг Лиде послышалось, будто где-то стрекочет швейная машинка. Машинка ночью? Глупо. Нет, стрекочет. Все ближе и ближе. Лида вгляделась в ночь и ахнула. Кто-то в белом катил по шоссе ящик с мороженым. И ролики-колеса стрекотали, как швейная машинка. Ящик… А может, не ящик? Может, то, ради чего Саша Павлов затеял ночную охоту? Лида почувствовала, что дрожь, как крапива, пробежала по телу. Она заметалась в окне. Саша, где он? Ах да, у нее же фонарик. И владеет она им не хуже других. Три точки — С, точка, тире — А, четыре тире — Ш, опять точка и тире — А, С — А — Ш — А.

Лида схватила фонарик и, когда ящик проехал, засигналила: «Са-ша Пав-лов… Са-ша… Пав-лов…» Нет ответа. Нет, нет и нет. А тот, с ящиком, далеко уже. «Швейную машинку» едва слышно, что делать? А если самой за тем, что с ящиком? Страшно, ночь, а она одна. А если не думать о страхе, забыть и не думать? Просто делать что надо и не думать…

Лида вылезла из окна и, прижимаясь к домам, засеменила вдоль улицы. Скорей, скорей, скорей… Стоп. Не слышно ли кого? Нет, тихо. А «швейная машинка»? Стрекочет впереди. Скорей за ней… Остановилась, прислушалась. Не так стрекочет, как раньше, глуше. Догадалась, тот, с ящиком, едет по мосту. Остановился. Отдыхает, наверное. Подкралась ближе, притаилась. Человек в белом стоит на мосту и озирается. Ой, что это он делает? Подкатил тележку к самому краю, перевалил ящик через перила и — бултых в воду. Снежка взревела от боли и, пустив фонтан, успокоилась. А тот, в белом? Уже не в белом. Снял халат и растворился в ночи, притаился. Может, ее выглядывает? Вот когда Лиде стало по-настоящему страшно. Бежать? Если бы она могла… Страх отнял силы, и все, что она сейчас может, это дрожать и смотреть.

Снова застрекотала машинка. Ага, это тот идет. Луна в лицо. Ощерил беззубый рот и тихонько засмеялся. Лида сразу узнала: дядя Оскар Маслюн, «сладкий» человек, продавец мороженого.

Как добралась домой — не помнила.

Заснула как убитая…

На Ленинской все двери и калитки настежь. Со двора во двор муравьями снуют ребята. Идет большой сбор металлического лома. Не по часам, по минутам растет ржавый муравейник во дворе школы. Чего-чего здесь только нет: кастрюли, самовары, кровати, ложки, примусы, костыли, гвозди, колокольчики, тазы, ведра, трубы, ножи, чашки, ключи, топоры, вилы, бороны, косы со щербинкой — все негожее, ржавое, а будто с кровью отнятое.

Прибежала чья-то бабушка.

— Уздечка от козы не у вас ли?

— Нет, мы только металл собираем.

Порылась недоверчиво в муравейнике: нет!

За бабкой еще идут. Покрутятся возле муравейника, повздыхают: не старья жалко, привычки. Ведро увели, ладно, худое оно. А без него, вроде, сарай сирота. Висело себе под крышей на гвоздике. И пусть бы висело. Войдешь, глянешь, тут оно: порядок! К занозе в теле и к той привыкаешь. А тут — ведро, вещь, хоть и бывшая.

Операция «С» началась ровно в девять ноль-ноль. Перед операцией старшая вожатая посвятила дружину в тайну поисков: свинцовый ящик тридцать сантиметров на полтора метра. Толщина в локоть. Найти и доставить на школьный двор.

Отряды разошлись по квадратам, звенья по улицам. Мишкино — прочесывало Ленинскую. Мишке-толстому повезло. Ему, как вожатому, доверили миноискатель, и он шел гордый, изучая землю волшебной палочкой. Ребята с завистью поглядывали на своего вожатого: им бы такую штуку. Но не просили, знали, не даст. У него перед ними преимущество: «штиль» на «барометре поведения», а у них «буря», «ветрено». Что же, Мишке-толстому самому себя лишать преимущества? Нет уж. Он пользуется им по праву и права своего никому не уступит.

В наушниках запели комарики. Мишка-толстый замер, покраснев от волнения.

— Лопату, — крикнул он и сам, не доверяя другим, стал копать.

Лопата звякнула. Глаза у ребят загорелись: неужели нашли что-то? Колпак какой-то. Мишка-толстый поддел его лопатой, и ржавая немецкая каска, как череп, сверкнула на ребят двумя пробоинами во лбу.

— Сокровище, — фыркнула Оля.

— Клад, — хихикнула Поля.

И все звено покатилось со смеху.

Мишка-толстый хотя и смутился, но виду не подал. Повел звено дальше. Вдруг остановился и спросил:

— А Лида где?

Увлеченный поиском, он и не заметил ее отсутствия. Звено переглянулось: действительно, где? Они всю ночь пробегали и то выспались. А Лида, наверное, с вечера завалилась спать. Неужели спит еще? Или косы расчесывает?

Саша Павлов вызвался разбудить.

— Давай, — сказал Мишка-толстый.

Но Лиды дома не оказалось. Саша Павлов вышел в коридор, вдруг откуда-то сверху его позвали:

— Са-ша!

Поднял голову и обомлел. Из чердачного люка на него смотрела страшная резиновая рожа. Но голос у рожи был знакомый, Лидкин.

— Ты чего там, а? — спросил Саша Павлов.

— Лезь, — поманила Лида, — узнаешь…

Саша полез и очутился в светелке, маленькой чердачной комнатенке, где Лида учила уроки. В маске, с трубкой-хоботком, она была похожа на маленького слоненка. Саша засмеялся сравнению.

— Не смейся, — сказала Лида в трубку, — подержи лучше.

Лида дала Саше Павлову трубку и легла на пол. Подышала и встала. Саша Павлов рассердился:

— Нашла заботу. Мы там клад ищем, а она тут, как дура, спектакли разыгрывает.

— Дуракам счастье, — сказала Лида в трубку и сняла маску. — Я не шучу. Я дура — и мне счастье. — Может, поделишься?

— Может, и поделюсь.

— «Может», — передразнил Саша Павлов, — а может, мне не нужно твое счастье.

— Нужно, — сказала Лида убежденно, — тебе, Мишке-толстому, Оле и Поле, всем…

— Да ты о чем?

— О сокровищах.

— О сокровищах? Ты знаешь, где сокровища? — Саша Павлов засмеялся.

Лида смотрела тревожно и загадочно.

— Может быть, — сказала Лида, — ночью, когда ты чемоданы на вокзал провожал, я тоже не спала.

Саша Павлов опешил: ай да Лидка!

— Ну и что? — спросил он.

— Ну и видела, как один человек ящик с мороженым в Снежке утопил.

— Ненормальный, да? — спросил Саша Павлов.

— Не знаю, — дернула плечиком Лида, — может, и не с мороженым. Посмотреть хочу. — Лида загорелась. — Давай вместе: я нырять буду, а ты трубку от противогаза держать.

— Не лето, — сказал Саша Павлов, — закоченеть можно.

— А я жиром намажусь, — сказала Лида, — рыбьим.

В Саше Павлове заговорило мужское самолюбие. Чтобы девчонка ныряла, а он стоял и смотрел?..

— Нет, — сказал он, — лучше я намажусь. А ты трубку подержишь.

Лида сразу согласилась. Честно говоря, она не очень верила в себя, как в «моржиху».

Они спустились с чердака и побежали к реке.

А тем временем Кобра, собака-сыщик вожатого Долгого, кружила возле разрытой могилы.

— Кобра, след! — кричал Воронок и совал под нос собаке спичечный коробок. Кобра, понюхав, недовольно фыркала.

— Подожди, — сказал Долгий и тоже понюхал. — Не возьмет. Коробок табаком пахнет. Где нашел?

Воронок показал место, где лежал коробок.

— Есть, — сказал Долгий, — спичка, — и поманил Кобру.

Осторожно, двумя палочками, поднял обгоревшую спичку и дал понюхать собаке.

— Кобра, след.

Кобра повела мордой по земле, радостно взвизгнула и посмотрела на Долгого.

— Приглашает, — сказал вожатый, — пошли.

И они пошли все скорей и скорей, стараясь не отставать от собаки. А если отставали, Кобра оборачивалась и сердито рявкала.

«Скорей!»

Увлеченные преследованием собаки, ни Долгий, ни Воронок не видели, как из кустов выскочила черная фигура и, кудахча, как курица, побежала следом.

Это была Суматоха.

Кобру они нагнали возле базара. Она сидела на задних лапах и, как гипнотизер, пристально смотрела на дядю Оскара, продавца мороженого. Воронок, тяжело дыша, посмотрел туда же: дядя Оскар вор? Не может быть. Ни разу никого не обсчитал. На слово верил… И всегда с улыбочкой: «Не угодно ли эскимо? Пломбир? Ленинградское?» Воронка тошнило от того, как он подлизывается к покупателям.

Долгий достал свисток и тихонько свистнул. Подошел дядя Толя, участковый. Долгий показал коробок.

— Его, — сказал дядя Толя, участковый, и кивнул на дядю Оскара.

Долгий удивился:

— На нем ведь не написано.

— Ну как же, — сказал дядя Толя, участковый, — вот «пять р.», «семь р.», «двенадцать р.». Итого «двадцать четыре р.». Дневная выручка. Он всегда на коробке записывает.

Подошли к дяде Оскару.

— Твой? — спросил дядя Толя и показал продавцу коробок. Дядя Оскар расплылся в улыбке:

— Спасибо, мой…

Но дядя Толя смотрел строго, и дядя Оскар Георгиевич побледнел:

— Нет. Показалось. Не мой.

— Давай, — сказал дядя Толя, участковый, кивнув на собаку.

— Кобра, след, — сказал Долгий.

— Гражданин Маслюн, прошу следовать за мной, — сказал дядя Толя, участковый.

Дядя Оскар засуетился.

— Не могу… так как… при исполнении…

— Исполнение ваших обязанностей будет возложено на других, — строго сказал дядя Толя, участковый. — Пройдемте.

За ними увязалось чуть не полбазара. Суматоха успела поработать языком: мощи ищут… за милицией тоже глаз нужен, как бы не присвоили…

Саша Павлов, жирный, как блин, нырял с лодки. Нырнул раз и чуть не взвыл, окунувшись в холод. Рыбий жир не спасал. Может, мало намазался? Вылез, натерся и снова нырнул. Дыша в трубку от противогаза, осмотрелся и чуть не задохнулся от крика. Нашел, что искал. Вынырнул, сорвал маску, сказал:

— Есть… свинцовый…

С моста закричали:

— Эй, на лодке!

Саша Павлов поднял голову и обомлел, узнав Долгого, Воронка, Кобру… Она привела сюда первых двух и на мосту потеряла след.

Вот как! Он, оказывается, при публике нырял. Ну теперь от мамы пощады не жди: осенью, в Снежке, какой ужас! И в постель. И горчичники. Да, ужас… Саша Павлов схватил штаны, рубашку и стал одеваться. Может, успеет скрыться, пока на мосту не так много свидетелей? Но к ним на всех парах уже летел милицейский катер. А по суше к месту происшествия под конвоем дяди Толи, участкового, и толпы нехотя семенил дядя Оскар Маслюн, продавец мороженого, «сладкий» человек.

Вскрытие «мощей» не стали откладывать. Выудили гроб — он на мели лежал, на грош дела — и притащили на школьный двор. Дали знать Егору Егоровичу и дальше, по начальству…

Егор Егорович, прибыв, скомандовал:

— Пили.

Воронок и Генка Юровец взялись за ножовки. Толпа замерла. Суматоха, крестясь, упала на колени. Из гроба потянуло тленом. Крышка отвалилась, и толпа, смяв пильщиков, нависла над гробом.

— Чудотворица наша… — заголосила Суматоха и вдруг под хохот толпы, как ужаленная, отпрянула от гроба. — Сатана… сатана… сатана!..

В гробу лежал скелет собаки.

«У пса под хвостом», — вспомнил Егор Егорович и поковырял палкой. Над школьным двором разлилось бриллиантовое сияние. Толпа ахнула.

«Не соврал лакей, — подумал Егор Егорович, — а вот как его внучатый племянник Мацук про бриллиантовый гроб проведал — следствие выяснит». Крикнул:

— Долгий!

— Я, — сказал вожатый.

— Возьмешь ребят и в банк. — Посмотрел на дядю Толю, участкового, и добавил: — Он проводит.

СЫН БРАКОНЬЕРА

Папа на побегушках

Родители бывают разные. Хорошие и… не очень. Но все дети, без различия, любят своих родителей. Женька Орлов, ученик 7-го класса зарецкой школы, пионер отряда имени Гагарина, не был исключением из их числа. Он тоже любил своих родителей. Но тут надо сделать оговорку. Любовь, как и родители, тоже бывает разная. Одних родителей дети любят любовью гордой, чистой, открытой. Родителей похуже дети тоже любят, но любовь у них другая. Они как бы стыдятся этой любви и любят родителей, жалея и даже ненавидя их за то, что они не такие хорошие, как другие. Не могут бросить пить, не могут быть честными, щедрыми, смелыми.

Гриб в семействе грибов вырастает грибом. Человек в семействе людей тоже вырастает человеком. Но если гриб, выросший среди грибов, ничем не отличается от своих сородичей, то человек, выросший среди людей, не всегда разделяет судьбу своих предков: в семье вора может вырасти честный человек, в семье честных людей — вор. Это потому, что человека, выросшего в семье людей, воспитывает не одна семья, а много разных школ: детский сад, сама школа, пионерская дружина, а еще кинотеатр, клуб, театр, музеи, кино, радио, телевидение, улица, библиотеки… Но, самая главная школа — это семья.

Мечта о том, чтобы стать летчиком, капитаном, инженером, приходит потом, а сперва все дети, пока маленькие, на вопрос, кем будут, отвечают:

— Как папа, слесарем.

— Как мама, дояркой…

Женька Орлов тоже так отвечал, когда был маленьким, но в отличие от своих сверстников ограничивал информацию о планах на будущее всего двумя словами: «Как папа», не уточняя профессии родителя. Раз, правда, он ее уточнил себе на горе.

— Женя, кем ты будешь? — спросила у него тетя-попутчица, когда они ехали на пароходе.

— Как папа, — сказал Женя, — помощником.

— А, — засмеялась тетя, — человеком на побегушках.

Женя обиделся за папу. «Человек на побегушках», скажет тоже. И если тетя заговаривала, молчал, насупившись.

Дома Женя спросил у папы:

— Папа, какое твое дело?

Папа долго молчал, соображая. Потом сказал:

— Дело такое, умным людям помогать.

Женька уже знал: «умные люди» у папы — это председатель, заведующий, директор… И папа, сколько помнил Женька, всегда был у кого-нибудь из них помощником. Помощник председателя, помощник заведующего, помощник директора… И он, Женька, вырастет, тоже будет помощником: помощником председателя, помощником заведующего, директора… Помощник — это тоже дело, а не «побегушки», как говорит тетя-попутчица.

Обидное слово «побегушки». Засело в голове, как пробка в бутылке, не вытряхнешь. И чем старше становился Женька, тем чаще давало о себе знать…

Работал как-то папа помощником начальника конторы связи. А тот вместо того чтобы «улавливать» подписчиков на газеты и журналы, увлекся совсем другой охотой: бил по ночам острогой щук, глушил рыбу порохом, черпал ее сетью, пока, наконец, не попался и не был снят с должности. Тогда оставшегося без работы папу взял к себе заведующий банями. У этого тоже было «хобби», игра взрослых людей. Он забавлялся тем, что стрелял в Зарецких лесах белок. Однажды его, а с ним и папу, задержал егерь.

— Белочек пугаете? — спросил он.

— Да так, пустяки, — отмахнулся заведующий, — подбили одну тощенькую.

Егерь попался любопытный и, как ни смущался заведующий («тощенькая, смотреть не на что»), полез в охотничью сумку и удивился.

— А белочка-то с усами.

И повел заведующего с папой в отделение милиции, где заведующий, ссылаясь на близорукость, долго объяснял, что подстрелил бобра по ошибке, приняв его за белочку, ныряющую в озере.

Увы, открытия нового вида водоплавающих в милиции не оценили, и браконьерам-охотникам пришлось уплатить штраф и сдать ружья. А потом случилось так, что Женькин папа сам у себя стал «помощником».

Он неплохо фотографировал. И даже выставлял свои этюды в Доме культуры вагоноремонтного завода. Раз их увидел председатель горсовета и вспомнил, что городская фотография который месяц работает без руководителя. Судьба Ильи Борисовича была решена: он, всю жизнь помощник, стал сам заведующим. Но природы своей не изменил. Как был, так и остался «побегушкой». Только не у других, а у самого себя. Принес раз охотничье ружье и повесил на стену.

— Вернули? — обрадовался Женька.

Илья Борисович ухмыльнулся.

— Эх ты, коршуна от перепелки отличить не умеешь. Разве эта дудка похожа на аппарат убийства? Аппарат, да не тот, фотографический. Фоторужье называется, не слышал?

Фоторужью Женька обрадовался еще больше. Но папа, сославшись на то, что охота с фоторужьем требует большой осторожности и тишины, никогда не брал Женьку в лес. Вскоре стены городских выставок расцвели фотоэтюдами И. Орлова: «Белкин туалет», «Птичья столовая», «Лебединая песня», «Снегири», «Волк на охоте», «По басне дедушки Крылова» («Ворона и сыр»). Но Женька знал, все это только мимикрия. Папа возвращался из лесу не с одними снимками. И порой, пока папа в лаборатории работал над фотоэтюдом «Завтракающего зайца» и негатив становился позитивом, сам оригинал тоже претерпевал изменения: из сырого становился вареным, хотя варить, равно как и жарить, солить, вялить зайчатину в эту пору года было рискованно: бить боровую дичь запрещалось.

В Женьке, как и во всех нас, жило два «я». Одно «я» совершало поступки, выражало свое мнение. Другое, чуткое, как стрелка компаса, давало оценку тому, что было сделано. Это второе «я» было неумолимо, как робот: его нельзя было ни уломать, ни умаслить. Но с ним можно было не считаться. Люди иногда так и поступают, находя оправдание тем своим поступкам и мнениям, которые бывают неугодны второму «я».

Первое Женькино «я», не считаясь с мнением второго, относилось к поступкам Ильи Борисовича примирительно. Больше того, оправдывало эти поступки, принимая обычный лесной разбой за борьбу с несправедливостью. Илья Борисович сам учил сына.

— У человека, кого ни возьми, один рот. Сколько одному надо, столько и другому, — отклонений от нормы Илья Борисович не принимал в расчет. — Да не всем поровну попадает. Одному больше, другому меньше. Почему? По справедливости. Кто на что способен, тот за то и получает. А мои, например, способности кто мерил? Я, может, по способностям на целый каравай имею право, а мне за мой труд — полкаравая. Вот я и смекаю, как себя с другими в способностях уравнять. Подстрелю зайчишку и — с «караваем».

Из всех этих папиных рассуждений Женьке больше всего нравилась мысль о неоцененных, немереных способностях. Разве папа только на побегушках помощником может? Да дайте ему возможность, он любого начальника, заведующего, председателя, директора за пояс заткнет. И не придется тогда бедному папе смекать, как себя с другими в способностях уравнять.

У Женьки с папой была одна беда. Женькины способности тоже не были оценены. С четвертого класса, с того дня, как стал пионером, он был никем. За три года все, с кем учился Женька, кем-нибудь да были: вожатым звена, членом совета отряда, председателем совета отряда, членом совета дружины, редактором стенной газеты, шефом октябрят… А Женька — никем, хотя, по его соображению, мог быть кем угодно. Жаль, что этого не знали другие. Для других Женька всегда был на замке. И на сборах, слетах, в походах — везде, где можно было как-то отличиться, показать себя, проявить смекалку, находчивость, поспорить с другими, вел себя тише воды, ниже травы. Ну что же тут странного, что ребята не замечали тихоню, полагая, что, если выбрать кем-нибудь Женьку, значит, наверняка погубить дело. А Женька так мечтал, чтобы его выбрали!.. Но его не выбирали, и тогда он, по примеру папы, решил сам себя с другими в способностях уравнять: пусть все видят, что он вожак не хуже других.

…Ляльку Сергееву, ученицу 6-го класса 2-й зарецкой школы и вожака зоны пионерского действия «Восток-1» разбудил грачиный крик. Грачи кричали так, словно их режут. Но они всегда так кричали по утрам, если ожидали хорошей погоды. Поэтому крик, похожий больше на вопль о помощи, нежели на выражение восторга, не смутил Ляльку. Порадовавшись тому, что день будет добрым, а заодно и тому, что впереди пропасть сна — грачиное утро намного опережало людское, — Лялька перевернулась на другой бок и, сонно жмурясь, бросила рассеянный взгляд на окно. Странно, на улице было черно, как в печной трубе. А грачиный хор, по ее наблюдениям, вступал только тогда, когда небо на востоке окрашивалось в тонкие сиреневые тона. Еще более странным показалось Ляльке то, что в грачиный хор вмешивались какие-то посторонние голоса. Лялька прислушалась. «Ура-а-а», — почудилось ей. Лялька зажгла свет. На часах не было еще двух. Значит, не утро разбудило грачей. В парке что-то случилось, и грачи молят о помощи. Лялька оделась и — не мальчишка, а храбрости не занимать — тихонько выскользнула на улицу. В парк, скорей в парк…

Вот он, парк. Ой как страшно кричат грачи. А еще кто? Судя по голосам — ребята. Но зачем они здесь, среди ночи?

— Залпом, пли! — завопил кто-то.

Голос показался Ляльке знакомым. Но вспоминать чей, не было времени. Лялька по шелесту листвы от камней уже поняла, что происходит в парке: птичье побоище. Броситься на обидчиков и одной защищать грачей? Одной против всех не сдюжить. Надо бежать и звать на помощь. Бежать? Да уж не боится ли она этих, с рогатками? Нет, не боится. Но благоразумней бежать и звать на помощь, благоразумие — не трусость.

И вот уже Лялька мчится обратно. Подбегает к дому, где живет Юра Кириллов, и нажимает кнопку потайного звонка. Юра, сонный, высовывается из окна и сразу просыпается, окунув лицо в мокрую от росы сирень.

— Кто там? — хриплым со сна голосом спрашивает он.

— Я, — задохнувшись от бега, отвечает Лялька. — Скорей… по цепочке… всем… с фонариками… сбор возле парка…

Юра на минуту скрывается в комнате, а потом в трусах и майке, босой вываливается из окна и спешит к соседнему дому. Ляльки уже нет. Она на другой улице будит зону пионерского действия «Восток-1».

Мольба грачей о помощи не имела успеха. Тогда они, подгоняемые страхом, снялись и покинули насиженные места. Волна грачиного грома прокатилась над Зарецком и замерла вдали.

— Комиссар, эй, комиссар… — бродят по парку мальчишеские голоса.

Один голос откликается всем:

— Сюда… Ко мне…

И немного погодя:

— Все в сборе? Первый…

— Я!

— Второй…

— Здесь!

— Третий…

— Есть… Вместе с четвертым…

— Не острить. Четвертый…

Четвертый не успевает ответить.

— Огонь! — раздается команда, и три десятка фонариков устремляют лучи на «комиссара».

Воцаряется мертвая тишина, и в этой тишине, неожиданный как среди немых, чей-то голос:

— Смотри, Женька Орлов… Тихоня!

Женька заносчиво ухмыляется: Орлов, он, ну и что? Все видят какой, да?

Женька в кольце огня, как артист на сцене. Его всем видно, а ему — никого. Пусть посмотрят. А что скажут — он наперед знает: вызовут на совет.

Именно это и объясняет ему Воронок прежде, чем опустить занавес, то есть велеть ребятам погасить фонарики и разойтись по домам.

Барьер жалости

Пьяный все равно что глухой. Пьяный папин рот кричит в пьяное ухо гостя, а тот, силясь удержать на лице сползающую улыбку, беспомощно разводит руками.

— Не шшлы-шшу…

Папа кричит еще громче, изображая стрелка:

— Думаешь просто: пух, пух — и растянул зайца? Нет, барьер есть — барьер жалости. Ты его, косого, на мушку, а она тебя за сердце цоп: не смей, живое…

Пьяный папин рот хрустит заячьим ребрышком.

— Это природа с тобой в дурачки играет, — продолжает он, — козырным кроет, жалостью. А ты бей, не жалей. Чего его жалеть, зайца? Природа-мать щедрая, наплодит.

Пьяную папину болтовню Женька слушает вполуха. Не ему судить, прав папа или нет. Лично ему ничего не надо. У него другие идеалы: не богатство, не прибыток в доме, а нечто другое. Что? Этого Женька точно не знает. Но знает точно — не домашний уют и не то, из чего он складывается. Мама и папа! Женька вас любит и жалеет. Может быть, вы не во всем правы, не ему, Женьке, вас судить. Вы живете так, как вас научила жизнь. Возьмите себе телевизор, холодильник, пылесос, стиральную машину — все, что есть в доме, все, что еще в нем появится, а ему, Женьке, дайте одно море. Нет, не одно, а вместе с кораблем: без корабля море все равно что пустыня без верблюда, мертвое.

Здравствуй, корабль-верблюд! Полный вперед, капитан Женька! Эй, впередсмотрящий, не зевать! Как вахта, моряки братишки?

Че-пу-ха… Нет у Женьки ни корабля-верблюда, ни моряков братишек. Самого Женьки-капитана и того нет. Есть просто Женька-пионер, если не сказать бывший. А что, вполне возможно. Возьмут и выкинут за «комиссарство» на грачином побоище. Сегодня же и выкинут. Потому что сегодня совет отряда и его, Женьку, вызвали. Если не затем, чтобы выкинуть вызвали, то зачем же еще? Ясно, за этим. Ну и пусть выкидывают. Зато он всем доказал: никакой он не тихоня, а командир не хуже других.

Командир! Женька горько усмехается. Был командир, а стал заяц. Как это папа говорил: «барьер жалости». А верно, есть такой. Он, когда в первый раз, по грачу из рогатки, рука дрогнула. Есть, есть барьер. А теперь вот по нему из рогатки… все равно что из рогатки, не камнем, а словом. Не все. У всех духу не хватит. Барьер… Не смогут по живому. А у кого хватит, заклюют — не пожалеют.

Часы бьют пять. В семнадцать тридцать три — совет. Женька надевает пальто.

— Куда это? — сердито спрашивает мама, паря в кухонном чаду.

Женька, не отвечая, выходит. Знает, спрашивает для порядка, не требуя ответа. На коньке крыши Вороновых светит красная звезда — знак того, что в доме совет. Приходи кто хочешь и с чем хочешь. Воронок за столом с часами. В углу, возле шведской стенки, Мишка-толстый, сестры-близнецы Оля и Поля и еще человек пять. В руках у близнецов гантели. Они суют их Мишке-толстому и обижаются, что тот не берет.

— Ну, Мишенька, — наседает Оля, — чего тебе стоит? Мы ведь поспорили.

— Сколько выжмешь, столько и ладно, — упрашивает Поля.

Мишка-толстый злится. Нашли, на что об заклад биться: сколько раз он гантели выжмет. Дай им волю, они его завтра лягушек глотать заставят. Мы, мол, поспорили, глотай, Миша, сколько проглотишь, столько и ладно, толще будешь. Не будет он лягушек глотать, не будет гантели выжимать, на то утро есть, физическая зарядка…

Рядом с Воронком Генка Юровец. Ковыряется в транзисторе. Поковыряет, поднесет к уху и слушает, как муху в спичечной коробке.

Все члены совета в сборе. Одного Юры Ермолаева нет. Но он непременно придет. Хоть с опозданием, но придет. Генка Юровец и Воронок переглядываются. Им так хочется, чтобы Юра Ермолаев не изменил своему правилу и опоздал сегодня, как всегда. В последний раз опоздал. Потому что другого раза уже не будет. Они его отучат опаздывать. Женька, попав на совет, стал невольным свидетелем заговора против самого рассеянного из членов совета отряда Юры Ермолаева. Подробности ему не известны, но он знает: опаздывающему Юре Ермолаеву приготовлен какой-то сюрприз.

На Женьку Орлова никто не смотрит. А взглянет, забывшись, словно обожжется. Если смеялся, нахмурится, если говорил, замолчит. Странно, он перед ними — виновник, а они вроде сами себя перед ним виновниками чувствуют. Это потому, что наказывать собираются и барьера жалости боятся.

Внешне Женька спокоен, внутри — мина замедленного действия, дерни — взорвется.

— Внимание, внимание… — Генка Юровец в своем репертуаре. Держит немой транзистор, как микрофон, и пытливо, как заправский репортер, поглядывая вокруг, говорит о том, что видит. — Внимание, внимание… Наши микрофоны установлены в штабе зоны пионерского действия «Восток-1». До начала заседания штаба остается ноль часов три минуты. Председатель совета отряда имени Гагарина, он же начальник штаба зоны Игорь Воронов, он же Икар Воронок, нетерпеливо посматривает на часы. Вожатый звена, он же член совета отряда Михаил Онуфриев, он же Мишка-толстый, не теряя времени, прививает любовь к физической культуре и спорту сестрам-близнецам, членам совета отряда Оле и Поле.

Пауза. Взгляд Генки Юровца скользнул по карте зоны и задержался на желтом флажке. Женька Орлов похолодел. Он знал, что означает этот флажок — беду. Стоило в зоне случиться беде, и проворные руки вожатого дежурного звена сейчас же водружали желтый флажок на карте зоны. Один флажок. Только флажок. Безымянный желтый флажок, и ничего больше, никаких подробностей о случившемся. Но они не нужны были. Зона знала все и, молча, не называя имени, самим молчанием о том, что случилось, казнила виновника. Флажок висел до тех пор, пока провинившийся каким-нибудь добрым поступком не искупал вину. Собирался совет и без вызова провинившегося решал: флажок снять, о случившемся забыть. Узнав, что флажок снят, зона облегченно вздыхала.

Может быть, Генка Юровец нарушит обычай и поведет репортаж о нем, Женьке Орлове, герое грачиного побоища? Ведь это его (а чей же еще?) флажок мозолит сейчас глаза отрядного остряка. Ладно, чем скорее начнется казнь, тем лучше. Женька Орлов не сдается без боя. Пусть только Генка Юровец бросит в него камень… Но нет, Генкин взгляд оторвался от флажка и, скользнув по часам на руке, уперся в дверь.

— Семнадцать часов тридцать три минуты ровно, — продолжает он. — Время вышло, но, увы, заседание совета отряда все еще не начинается. Собравшиеся члены ждут недостающего Юру Ермолаева, который, как известно, всегда и всюду опаздывает ровно на пять минут. Именно этих пяти минут Юре Ермолаеву никогда не хватает, чтобы стать хорошим пионером, успевающим учеником, настоящим человеком. Внимание, внимание «без пяти минут человек» Юра Ермолаев приближается к штабу зоны. Входит в дом и поднимается к нам по лестнице. Раз… два… три… четыре… пять… Добравшись до пятой ступени, Юра Ермолаев испуганно вскрикивает и стремглав взлетает на десятую, где глубоко задумывается над странным явлением, которое только что пережил. Поднимаясь по лестнице, он вдруг увидел, как под потолком сверкнула ослепительная молния, грянул гром и поток воды обрушился на голову Юры Ермолаева. Может быть, это была шаровая молния? Тогда он близок к разгадке ее тайны. Шаровая молния не что иное, как плазменный резервуар, в котором под страшным давлением находится вода. Рано или поздно вода от страшной жары превращается в пар, резервуар лопается, и тогда случается то, чему он только что был свидетелем. Довольный открытием, Юра Ермолаев легко преодолевает оставшиеся ступени (пауза. Генка Юровец смотрит на часы)… подходит к двери, распахивает ее и…

И смех, которым ребята приготовились встретить Юру Ермолаева, замер у них на устах. Дверь действительно распахнулась, но вошел в нее не Юра Ермолаев, а… грач. Вслед за грачом вошли мокрые с ног до головы женщина с портфелем, дюжий дядька с огромным, как дирижабль, мешком на плечах, а потом уже Юра Ермолаев, мокрый с ног до головы. Но на него никто даже не посмотрел. Взгляды всех были устремлены на вошедших первыми.

— Поставьте здесь, — сказала женщина с портфелем. И дядька, перехватив мешок руками, осторожно, как ребенка, поставил его на пол.

— Там у вас что-то с канализацией, — сказала женщина, кивнув за дверь, и укоризненно посмотрела на Воронка.

Воронок кинул свирепый взгляд на Генку Юровца: доигрался, изобретатель.

— Да, мы уже вызвали слесаря, — соврал Воронок, но женщина уже не слушала его.

— Мы со станции юных натуралистов, — сказала она, обращаясь к ребятам.

Села за стол, открыла портфель, порылась в бумагах и продолжала:

— Мы получили ваш запрос. Вот он: «Сколько стоит один грач?» Ответ в этом мешке. Леонид Павлович, покажите.

Леонид Павлович, дюжий дядька, схватил мешок за ушки и опрокинул на пол. Из мешка, как мячи, с веселым хрустом, дразня обоняние, выкатились капустные кочаны.

Женщина внимательно посмотрела на ребят и раздельно сказала:

— Один грач за одно лето может сожрать столько гусениц, сколько гусениц в свою очередь могут сожрать вот такой мешок капусты. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Спасибо, — сказал Воронок, — от всех ребят.

— Пожалуйста, — сказала женщина с портфелем. И они ушли, собрав капусту: женщина с портфелем, дюжий дядька с мешком и грач, драгоценная птица, которая стоила целого овощехранилища.

Воронок закрыл заседание совета.

— Все, — сказал он, — можно расходиться.

Женьке Орлову показалось, что его надули. А то нет? Конечно, надули. Не только из пионеров не вытурили, выговора и того не объявили. Разве это порядок? Не-ет уж, раз в законах юных пионеров записано, пусть так и будет, как записано: выговор перед строем отряда, выговор перед строем дружины, выговор на совете отряда, выговор на совете дружины… Что-нибудь одно. А нет, так все сразу. На всю катушку. Что заслужил, то и получай. Ему снисхождения не нужно. А если у членов совета отряда имени Гагарина кишка тонка преодолеть барьер жалости, — долой такой совет. Он и без него обойдется. Пойдет в совет дружины к старшей вожатой Валентине Сергеевой и потребует воздать ему по заслугам. Странно, конечно, самому набиваться на наказание. Его могут не понять. Ну и не надо, пусть не понимают. Пусть для всех останется тайной, что он, Женька Орлов, жаждет этого наказания, как парус ветра. Только бы наказали. Для него наказание равно признанию, признанию его заслуг как организатора. Тот, в кого никогда не верили, которому ничего никогда не доверяли, вдруг таким оказался, что его впору председателем совета дружины выбирать. Ладно, не нужно ему это председательство, пусть не выбирают, да и не выберут после грачиного побоища. Ему другое нужно, наказание как признание. Хорошо, очень хорошо, что никто не догадывается об этих мыслях Женьки Орлова. А вдруг догадывается? Женька Орлов побледнел, заподозрив это. Вдруг догадываются и шута горохового из него делают?

Он поднял руку.

— Ты чего? — спросил Воронок.

Женька Орлов встал:

— Это… Когда меня обсуждать будут?

Воронок удивился:

— Тебя? Не собирались.

— А вызывали.

— Ну, это на лекцию. — Воронок улыбнулся. — Ты разве не понял? Про грача?

— Нет, — Женька Орлов лез на рожон. — Не понял. Раз вызвали, обсуждать надо.

— Ну, это не обязательно, — твердо сказал Воронок. — А если сейчас не дошло, потом дойдет. Расходитесь, ребята.

Женька Орлов понял: он остался на бобах.

Леший

Женщина была близорукой, а девочка — дальнозоркой. И она первой увидела то, что обе должны были увидеть одновременно, потому что смотрели в одну сторону.

— Мама, — крикнула девочка, — смотри, лось!

Мама вздрогнула и прищурилась, напрягая зрение.

— Нет, — сказала она облегченно, — это не лось. Это изваяние. — И предалась воспоминаниям: как она однажды шла где-то по лесу — где, не помнит, а что шла, помнит — и вдруг увидела сидящего медведя. Увидела и сама присела от страха. Сидит и не сводит с медведя глаз. А страх на ушко: прощайся, хнычет, с молодой жизнью, задерет тебя медведь… А он не дерет. Сидит как загипнотизированный и… галку на носу держит. Галку мама потом разглядела, когда чуть-чуть к страху привыкла. Как захохочет: медведь с галкой на носу! Сама своего смеха испугалась. И галка тоже: «Ча-а» крикнула и улетела. А медведь даже ухом не повел. Пригляделась, а он — каменный. Его кто-то из камня высек.

— Этот лось тоже каменный, — сказала женщина, отворачиваясь. Девочка лукаво посмотрела на нее.

— Каменные не ходят, — сказала она.

Что-то в ее тоне насторожило женщину. Она еще раз посмотрела на лося и вдруг метнулась, как птица от огня.

— Мама, куда ты? — крикнула девочка.

— Скорей, — крикнула женщина, — он живой!

В ее словах был страх, а девочка восприняла их как веселую шутку: она засмеялась. Смех не всегда признак веселья. Иногда он — спутник безумия. Решив, что девочка в страхе перед лесным зверем потеряла рассудок, женщина обернулась, и крик замер на ее устах: девочка с протянутой рукой шла к лосю. Женщина бросилась было за ней, и тут же отпрянула обратно. Так металась она туда и сюда, как курица, высидевшая утят: утята плывут, а курица безумствует на берегу… и пока металась, девочка все шла и шла, а лось — волосатая морда лопатой, с большими, как не по размеру пришитыми ушами — стоял и ждал, чтобы, когда она приблизится, поддеть ее ушастой головой и забодать. Женщину привел в себя веселый возглас девочки:

— Мама, иди сюда. Он совсем ручной: добрый и домашний.

Но лось вовсе не был домашним. Он был настоящим диким лесным зверем. Правда, добрым, потому что еще не знал и не помнил обиды. Конечно, разлуку тоже можно отнести к числу обид. Но кто тот враг, который разлучил его с мамой-лосихой? Он ведь не знал, что этим врагом было время. Пришло время, и лосиха-мама, в отличие от мам людей, для которых время не властно над родительскими чувствами, оставила и забыла его. Все, что надо было для жизни, она дала ему: быстрые ноги, крепкие зубы, чуткие уши, меховую шкуру. Научила нехитрой лесной премудрости: добывать корм, а он — вот он, зимой и летом одним цветом — зеленый. Зимой разгреб снег крепким копытом и стриги зубами-ножницами травку-муравку, набивай живот. Голодно — можно невеличку-осинку обглодать. Горька, а вкусна. Летом, куда ни ступишь, везде лосю скатерть-самобранка. Ну чего лосихе его за собой водить? Оставила и забыла.

А лось не сразу ее забыл. Приходил на то место, где она его покинула, и долго стоял немой, прислушиваясь: не позовет ли? Потом, тихонько постонав, уходил: голод не тетка, любую беду заставит забыть.

Шло время, и он все реже и реже приходил на место разлуки. А потом и вовсе перестал приходить, забыв, для чего это нужно. Правда, иногда он вспоминал маму, но только во сне, когда возвращалось детство. Однако, проснувшись, тут же забывал то, что видел: животные никогда не помнят своих снов. Оставшись один, он не пропал. С такими ногами? С такими ушами? С такими зубами? При такой скатерти-самобранке? Жил припеваючи, не страша никого и сам никого не страшась. В тех лесах, где обитал лось, у него не было врагов ни среди людей, ни среди зверей. Но все, даже самое интересное, самое вкусное, рано или поздно приедается. Лосю наскучило мыкаться в родном лесу, и он, подгоняемый хворостиной любопытства, отправился в другие края.

Его путь был отмечен веселой хроникой в газетах тех городов и районных центров, через которые проходил лось. «Лось-рыболов». Это, когда, выйдя на берег озера, через которое переплывал, он, на страх рыбакам, разбежавшимся при виде «водяного», выволок сеть, полную скользких, как мыло, карасей.

«Лось-гастроном». Как он, зайдя в одном селе в булочную, умял два десятка пирожных с кремом, а потом принялся играть с продавщицей в прятки. Он водил, продавщица пряталась, а какие-то другие люди кричали в окно. Наверное, подсказывали, где лучше спрятаться. Это было не по правилам. Лось обиделся и ушел.

И вот последнее приключение: незнакомая девочка кормит его из своих рук черным хлебом с солью; лакомство, которым она по совету бабушки всегда запасается, отправляясь в лес по грибы. Девочка эта — Лялька Сергеева, председатель совета отряда имени Германа Титова, начальник штаба зоны пионерского действия «Восток-2».

Пока она кормит лося, три пары глаз — одна с тревогой, другая с любопытством, третья с азартом — наблюдают за ее действиями. Первая пара глаз — мамина: глупая, ну чего она ломает руки, разве Ляльку может что-нибудь устрашить? О существовании второй и третьей пар глаз Лялька даже не подозревает.

Лось поел и ушел, помотав головой, как будто раскланиваясь. Как будто… А почему бы ему и в самом деле не раскланяться с Лялькой? Дикий зверь, животное? Дельфин считался тоже животным. А теперь не считается. Наоборот, некоторые ученые относят его к разумным существам, изучают дельфиний язык. Может, животные все разумные, и этот лось тоже? Вот удача! Тогда его будет легко приручить, и зона пионерского действия «Восток-2» утрет нос зоне пионерского действия «Восток-1»: разведет лосей и заселит ими Зарецкие леса. Над тем, где зона возьмет лосей для развода, Лялька не стала ломать голову. Она как рыбак, которому повезло с первой поклевки, верила в свою удачу. Нашелся один, значит, другой, третий, пятый, десятый найдутся непременно. Надо только этого, первого, сохранить в тайне, чтобы не перехватила чужая зона. Она-то сохранит, а вот мама… С мамы она возьмет честное слово молчать о том, что видела. Ох нет, не сдержит мама слова. Как только начнет говорить по телефону, так и проговорится. А еще пионеркой была. Быть была, а слово держать не научилась. Папа, тот может. Лялька, когда маленькой была, взяла с папы слово никому не говорить, где она подсолнух посеяла. Вырастет с решето, сама скажет. А мама, когда огород полола, Лялькин подсолнух за вихор и с грядки вон: не мешай ежу-огурцу пузырем надуваться. Лялька в слезы и к папе:

— А ты где был?

— Маме помогал.

— Почему про подсолнух не сказал?

— Ты не велела.

А ведь верно, не велела. Папа слово сдержал. И хотя подсолнух пропал, Лялька взамен получила большее — друга папу, которому можно было доверить любую тайну. Нет, мама не такая. Она хоть какую Лялькину тайну сейчас же выдаст, потому что не придает Лялькиным тайнам никакого серьезного значения. Ребенок! Какие у нее могут быть тайны! Папа — тот придает, для папы все Лялькины тайны — серьезные. Но как же быть с мамой? Ага, кажется, придумала.

— Мама, — говорит Лялька, когда они возвращаются домой, — давай приготовим сюрприз.

Мама сразу вскинулась: сюрпризы — это по ее части.

— Кому? Какой?

— Всем. Приручим лося и домой заманим.

Мама запротестовала: лося? Этого зверя?

— Ну какой же он зверь, мамочка, — Лялька покраснела от возмущения. — Совсем ручной. Ты же видела.

Мама пристально посмотрела на Ляльку. Видеть-то видела, а, может, он и не такой вовсе человеколюбивый. Просто попался им в добрую минуту. Минута прошла, и он опять стал диким лесным зверем. Мама слышала, лосей даже волки боятся. А люди волков — подавно.

Губы у Ляльки задрожали от обиды и злости. Мама, добрая душа, сразу на попятную: ладно, если Ляльке хочется, пусть будет лось. Она задумалась. Лесной зверь у нее во дворе. И совсем домашний. Лялька с руки хлебом кормит. От посетителей отбою нет. «Мария Семеновна, скажите, как зовут этого… вашего сохатого?» — «Геркулес»…

— Геркулес, — сказала мама вслух.

— Что? — спросила Лялька.

— Геркулес. Мы назовем твоего лося Геркулесом.

Лялька поняла, мама у нее в руках, но на Геркулеса не согласилась.

— Что ты, мамочка, Геркулес — старо. Назовем по-современному… — Лялька задумалась. — Вот… Леший!

Мама больше всего боялась отстать от современности и сразу согласилась:

— Леший… Очень мило.

Увы, сюрприз не состоялся. Помешала этому вторая пара глаз, которая слишком много видела. А так как по соседству с глазами находилась еще пара ушей, то и она не осталась без работы: слышала то, что ей вовсе не предназначалось.

Короче, когда Лялька на следующий день пришла в школу, все высыпали ее встречать. Аплодисменты… Цветы… «Ура»… У Ляльки голова пошла кругом. Что за «космическая» встреча? Мысль, как белка, забегала по красным дням ее календаря: день рождения Ляльки как человека… День рождения как пионерки… Других знаменательных дней в ее биографии не было. А те, которые были, не приходились на сегодняшний. В таком случае, по какому поводу торжество?

— По поводу лося! — Тот, кто сказал это, хотел доставить Ляльке удовольствие, но сам испугался, увидев, как тучей нахмурилось ее лицо.

Обида комочком подкатила к горлышку. Проглотив его, Лялька спросила:

— Кто сказал?

— Он вот. — Ребята, недоумевая (в чем собственно дело?), вытолкнули вперед Женьку Орлова. — Он все видел и слышал.

Женька Орлов нагло ухмылялся: да, он. Взял и сказал. Он ведь не обещал ей, как мама, хранить лося в тайне. И вообще, плевал он на все тайны. «Лосей развести… Лес заселить»… Как они все клюнули. Ляльке — цветы. Ляльке — аплодисменты. А ему — зависть. Как он злится на себя за эту зависть. И как рад, что хоть чем-то может досадить виновнице торжества: не удалось курочке снести яичка ни простого, ни золотого. Ну-ка, ну-ка, что ты сейчас сделаешь, узнав, что твоей тайны больше не существует. Заплачешь? Плачь. Он бы, честно говоря, заплакал, даже не будучи девчонкой, а им, как говорится, сам бог велел… Эх, Женька, Женька, ну когда же ты отучишься мерить сверстников и сверстниц на свой аршин. Чтобы Лялька Сергеева заплакала… Жди, заплачет. Железная девчонка. И не ты над ней, а она над тобой скорей посмеется. Вот уже, слышишь, хохочет:

— Ой, умру, какой лось? Объездчикова лошадь. Объездчик на поляне пас, а мы с мамой шли… Честное слово!

— Лошадь… Ха-ха-ха… — Шум, гам, аплодисменты.

Женька Орлов стоял как выкованный. Ну погоди, сейчас он тебе… Сейчас он… О, если бы Лялька знала, что он сейчас с ней сделает. Ее честь, весь ее вожатский авторитет был у него в руках, точнее в его кармане. Стоило Женьке Орлову слазать в этот карман, достать улику, неопровержимо свидетельствующую о Лялькиной лжи, и нет Ляльки — председателя совета отряда имени космонавта Германа Титова, Ляльки — начальника штаба зоны пионерского действия «Восток-2», а есть обыкновенная лживая девчонка, недостойная не то что уважения, а даже доброго взгляда. Барьер жалости? По грачам из рогатки тоже в первый раз было нелегко…

Женька Орлов сунул руку в карман и, как обжегся, тут же выдернул ее обратно. Вдруг понял, что если поступит так, как задумал, то навсегда, на всю жизнь потеряет к себе уважение как к человеку. Повернулся и молча, сопровождаемый смешками, пошел прочь.

Лялька задумчиво смотрела вслед. Странно, чего хочет этот мальчик? Зачем он выдал ее тайну?

Прозвенел звонок и, прервав Лялькины мысли, позвал ее на урок. Она села за парту и под диктовку учителя написала: «Каким я хочу видеть своего современника». Именно это хотел выведать у нее учитель Степан Иванович, продиктовав тему будущего сочинения. Каким же она хочет видеть своего современника? Лялька достала шариковую ручку и начала: «Идеалом моего современника являются слова «мир» и «дружба». Слово «убить» для него является глаголом прошедшего времени». Остановилась. Передохнула, как на подъеме. Перечитала написанное и ужаснулась: «являются слова», «является глаголом»… Ужас что. Поискала другие слова и не нашла. Интересно, где они прячутся? Когда их не ищешь — в разговоре, например, — они сами находятся. А захочешь записать — ни за что сразу не дадутся. Ладно, сразу не дадутся, потом вспомнятся. Не в словах дело, а в мыслях.

Итак, каким же она хочет видеть своего современника? Красивым? Ну, это не обязательно. Хотя, если честно, то и красивым. А главное, добрым, смелым, умным… Ну а раньше какая-нибудь Лялька XV столетия не хотела именно такими видеть своих современников? Какая же разница? Неужели с тех пор, как свет стоит, ничего не изменилось в желаниях и Ларисы всех времен и народов хотели одного: видеть своих современников красивыми, умными, смелыми, добрыми? Изменилось. Масштабы стали другими. Она, Лариса, хочет видеть такими всех своих современников. Не какого-нибудь одного рыцаря, не представителей какого-нибудь одного рыцарского ордена, даже не один какой-нибудь народ, а всех живущих на земле людей. А какая-нибудь Лариса тысяча двадцатого века захочет видеть такими представителей всех неземных цивилизаций. А что ж, ничего удивительного, по масштабам и желания.

Однако — добрый, умный, смелый, образованный — это все как-то неконкретно. Надо раскрыть, в чем, по ее Лялькиному разумению, эти качества выражаются. Доброта, например. Ну, доброта, скажем, это когда не просто отдаешь другому то, что имеешь, а помогаешь другому стать таким, как ты, умельцем, специалистом, чтобы он сам мог получить за свой труд то, что получаешь ты. Ну а доброта как жалость, просто жалость к птице, зверю, человеку, — без этого она может представить себе своего современника? О, сколько угодно. Едва подумав об этом, Лялька сейчас же представила себе Женьку Орлова, вредного человека. Грачей погубил — раз, ее не пожалел — два. Хорошо, что ему нечем было подтвердить свои слова, а то бы, прощай тайна. Да что там тайна — авторитет! Честное пионерское дала. Угораздило ее сгоряча. Маленький стыд большим прикрыла. Мучается теперь. А все он, Женька Орлов, вредный человек. Стоило потянуть за ниточку, и он стал разматываться, как клубок. Бери ниточку в руки, иди за клубком — колобком по Женькиной жизни и описывай ее такой, как она есть. Жуть. А ведь он тоже ее современник. Современник, которого она не хотела бы видеть в своих современниках. Нет, не то. Хотела не хотела, он есть, и от него никуда не денешься, и его никуда не денешь. Другое дело, помочь ему избавиться от недостатков: от зависти, от жадности, от жестокости, от всего того, чего она не хочет видеть в своем современнике. Вот именно, не видеть.

Лялька достает новую тетрадь, склоняется над партой и решительно пишет: «Каким я не хочу видеть своего современника».

Она первой заканчивает сочинение и выходит из класса. В коридоре никого. До звонка еще минут пять. Вдруг она замечает Женьку Орлова. Он стоит возле стенной газеты, но не смотрит, а косит глаза на нее. Горький комочек обиды снова подкатывает к горлу. Впрочем, обижаться не на что. Никто ему не поверил, и ее тайна осталась при ней. Сегодня же она соберет совет и скажет, почему соврала: ради общего дела.

Женька Орлов направляется в ее сторону. Лялька гордо вскидывает голову. Пусть видит, как она его презирает. Вот он с дурацкой улыбочкой на лице сует ей в руки какую-то карточку и проходит мимо. Лялька смотрит и бледнеет: на карточке она, лось и мама вдали. Карточка подписана: «Фото И. Орлова». И. Орлов — это Женькин отец, заведующий и мастер фотоателье «Минутка». А еще, как он сам себя называет, «бескровный охотник», охотится на птицу и зверей с фоторужьем. Только все это липа. От «бескровного» охотника кровью птиц и зверей за версту пахнет. Об этом весь Зарецк знает. От соседнего глаза разве что скроешь? То собаки на Женькином дворе заячьим хвостом разживутся, то кошки тетеревиное крылышко притащат. Дядя Ваня, участковый, сколько раз к Женькиному отцу присматривался: пустой из леса возвращается. Только вот что странно дяде Ване, участковому. Как Женькин отец в лес на фотоохоту, так и Женькина мать туда же: летом — по грибы, зимой — по рябину. Смотришь, волочет корзину. А что там в ней? С обыском не полезешь, закон не велит.

Лялька вспоминает все плохое, что слышала о «бескровном охотнике» И. Орлове, и приходит в ужас. Лось, ее лось, который пока тайна для всех, для него, И. Орлова, уже не тайна, а мишень для съемок. Но только ли для съемок? Пиф-паф и… бах, бах, бах…

Лялька дико вскрикивает и испуганно озирается: что это? А, прозвенел звонок, и палят двери классов, выпуская учеников.

Лялька нервно смеется. Беды еще нет, а ей уже выстрелы мерещатся. Не зря, не зря мерещатся. Вот он, лось, уже на мушке, правда пока еще на фотографической. А рядом с ним она, Лялька. Кормит лося с руки хлебом. Что значит эта фотография: угроза, предупреждение? Занятая мыслью об Орлове-старшем, она совсем забыла об Орлове-младшем, который только что с дурацкой, как ей показалось, ухмылочкой сунул ей этот снимок. Если это угроза, что ж, значит младший от старшего недалеко ушел. Нашел кому грозить, девчонке: никакого мальчишеского достоинства. Да и опоздает он со своими угрозами. Она сама сегодня сознается, что солгала. И объяснит почему. Ради общего дела. «Ради общего»… Нет уж, ложь всегда ложь, во что ее не наряжай. И вряд ли ей легко простят «честное пионерское». А все он, этот Орлов-младший. Из-за него, из-за обиды на то, что он выдал ее тайну, решилась она на ложь. Эх, Лялька, Лялька, «железная девчонка», поддалась слабости и вот мучайся… Раньше обиды смывались кровью на дуэлях. Жаль, сейчас нет. Она бы этому Орлову-младшему… Лялька сжала кулачки и, насладясь возмездием, стала думать о другом. Что, если снимок не угроза, а предупреждение? Вряд ли, но что, если Орлов-младший действительно предупреждает ее об опасности, грозящей лосю?

Лялька, рискуя опоздать на урок — да чего там «рискуя», опоздала уже — находит сестру, старшую вожатую Валентину Сергееву, и просит сразу же после уроков собрать совет дружины. Она должна сообщить совету нечто чрезвычайно важное.

Валентина обещает, и Лялька убегает на урок.

Микроб зависти

А тем временем Орлов-младший идет домой. Мысли у него о жизни, о школе, о себе.

…В школе Женьку Орлова учили: подражай тем, кого ставят тебе в пример, и ты вырастешь настоящим человеком. Настоящий — это уступи место старшему, носи домой пятерки, не лезь первым в драку, не тронь чужое. А Женьке порой так не хотелось уступать место, корпеть над учебником и, наоборот, так хотелось первым полезть в драку, нарвать яблок в чужом саду. Да что там, хотелось! Как хотелось Женьке Орлову, так он и поступал. Откуда же в нем это зло?

Может, от прошлого? Женька по книгам, рассказам старших знал — раньше жизнь была никуда, то есть никуда не годилась. И все беды в сегодняшнем человеке от этой прошлой жизни, пережитки прошлого. Но и в это Женька не очень верил. У папы недостатков хоть отбавляй, не говоря о нем самом, Женьке, а они оба и родились и выросли уже при новой жизни. Может, есть микробы зла и добра? Один такой «микроб» Женька знал: зависть. Мама всегда кому-нибудь завидовала: у соседки шубка, а у нее нет. Значит, у соседки муж лучше, умеет… Что умеет, мама не договаривала, но папа, наверное, понимал, потому что вскоре и у мамы появилась шубка и папа становился «лучше», чем был. Папа тоже всем завидовал, но, хитрый человек, не признавался прямо в своей зависти, а ссылался на то, что несправедливо обижен, получает не то, что должен получать по своим способностям. Женька тоже многим завидовал и был не всегда благороден, обыгрывая простаков в «орла» и «решку» (ставка — перочинный ножичек, о котором он давно мечтал), не уступая места старшим, совершая набеги на чужие сады: другим везет, а он что, трусливей?

Открыв «микроб зависти», Женька чуть было не потерял веру в людей, стал во всех видеть завистников, которых если что и удерживает от правонарушения, то только закон. Он, как светофор на опасном пути, грозил красным глазом: не переходи черту.

«Значит, что же, все люди плохие и всех от плохих поступков удерживает только закон? И отрядного вожатого Долгого? И старшую вожатую Валентину, и Егора Егоровича, «бесплатного заведующего»? И брата Бориса? Нет, нет и нет. Другое. Что? А ничто. Просто ничто не удерживает, потому что никто из них не нуждается в том, чтобы его удерживали. Не нуждается, и все, как птица не нуждается в клетке, ветер в том, чтобы его подгоняли, солнце в том, чтобы ему подсвечивали. Они как надо работают, как надо живут и не хотят иначе…»

Женьке вспоминается сказка про Ловкача и Простака.

Жили два брата. Один — Ловкач, другой — Простак. Пошли счастья искать. Да где оно, под какой крышей? Смотрят, дом стоит.

— Кто под крышей живет?

— Я, Злосчастье.

— На постой пустишь?

— Пущу.

— Что возьмешь?

— Ничего.

— Что дашь?

— Все.

Обрадовался Ловкач: ни за что — все. Остался у Злосчастья в постояльцах.

А Простак дальше пошел. Смотрит, дом стоит.

— Кто под крышей есть?

— Я, Добросчастье.

— На постой пустишь?

— Пущу.

— А что возьмешь?

— Все.

— Что дашь?

— Что заслужишь.

Что заслужил, то и получил: долгий век и добрую память. А Ловкач? Следа-памяти не оставил. Как раздобрел на даровых хлебах, так Злосчастье его и съело. Оно жирных любит.

Сказку эту Орлов-младший слышал от Орлова-среднего, сводного брата, Бориса. Да разве только сказку? Все правильные мысли о жизни у Женьки от брата Бориса, маминого сына. Он, Женька, тоже мамин сын. Но в то же время и папин. А Борис только мамин. Женькин папа ему чужой. И не только по крови. Чужой по всему. Он и от них ушел, потому что не разделял папиных взглядов. «У нас, — говорил он Илье Борисовичу, — разные точки зрения на жизнь. Поэтому и смотреть на нее нам лучше с разных точек зрения». Ушел и поселился отдельно. Но папе не стало от того легче. Борис не оставил его в покое, приходил и допекал, учил жить правильно. Норовил почему-то «учить» при всех: при нем, Женьке, и при маме. Мама, Анна Александровна, отмахивалась:

— Пустые уроки.

Брат Борис многозначительно смотрел на Женьку и отвечал по Пушкину:

— Его пример — другим наука.

Хороший у Женьки брат: веселый, добрый, справедливый. Мимо чужой беды никогда молча не пройдет. Хоть словом, да поможет. Правда, немножко смешной, потому что маленький. Зато удали — не занимать. За удаль его и во флот взяли, несмотря на то что ростом не вышел. У него всюду друзья. Наверное, и там были. Брат до сих пор получает по многу писем: «Справедливому со «Справедливого». «Справедливый» — это эсминец, где брат служил.

Брат с детства любил сказки, присказки, пословицы, поговорки. Если не случалось под рукой подходящей, придумывал сам. Когда был пионером, придумал: «Делами звена дружина сильна», «В звене работа ладится, отряд делами славится». Поговорки до сих пор живы. Узнав о «грачином побоище», Женькиных оправданий не принял. Изобразил на пальцах рогатку и потряс, сказав:

— Тем же самым да по тому же месту…

И ушел, не попрощавшись. Сколько дней прошло, а знака от брата не было. Сердится, значит.

Женька подошел к дому, ткнулся в калитку и замер, как пловец перед прыжком в воду. В следующую минуту он со всех ног несся по улице, размахивая портфелем, как маятником… На калитке был знак — морской якорь. Знак брата, бывшего моряка. Римская тройка в якорном ушке означала, что брат Женька позарез нужен брату Борису и должен найти его немедленно и где бы то ни было. Рабочий день. Где же еще, как не на работе? И Женька Орлов побежал на почту, где брат Борис работал бригадиром телефонистов.

Бежал на почту, а попал на птичник: пищат цыплята, долбят дятлы… Ну, Женька — не редкий гость, сразу разобрался что к чему: цыплята — азбука морзе, дятлы — буквопечатающие аппараты. Интересно послушать, да не до этого. За стеклянной перегородкой на высоком, как трон, кресле — брат Борис. То вздымается, как опара, то опадает. Его, Женьку, выглядывает из-за стола. Ну вот он и пришел. Почему же старший брат не рад младшему? Почему не весел, хмур, угрюм?

— Отец, — старший брат никогда не зовет папу папой, хотя вырос при нем, только — «отец». — Отец кому-то звонил.

Женька молча кивнул, ожидая продолжения…

— Чужой разговор… тайна… Но, считай, не я — служба — слышал. Другой кто. Отец на весь Зарецк гремел, хоть и оглядывался, когда в трубку кричал. Охотников на зверя вызывал. Да какой в наших лесах зверь… — Борис пожал плечами.

Женька похолодел. Он-то знал какой: Лялькин лось, папина фотодобыча. Они оба тогда Ляльку видели. Ляльку и Лялькиного лося. Но только порознь. Папа с одной «точки зрения», он, Женька, с другой. Потому что каждый сам по себе в лес ходил. Он, Женька, — по грибы, папа — на фотоохоту. О том, что видел, Женька никому не сказал. В последнее время ничем с домашними не делился. Папа тоже никому ничего не сказал. Отпечатал снимки и молча спрятал. Женька нашел и взял один, чтобы проучить Ляльку-активистку… Непонятно, почему папа ничего не сказал? Обычно молчит, когда фотоохота бывает неудачной. А тут лось! Таким зверем — и не похвастаться! Непонятно и другое: к чему брат Борис клонит? Если папу-браконьера ловить приглашает — напрасный труд. Он, Женька, хоть и знает, что охота в Зарецких лесах запрещена, все равно папу ловить не пойдет: родной. А Борис пусть знает, он, Женька, папу даже предупредит. Поймают папу, им же хуже будет: маме и ему. «На одни штрафы работаем», — ворчит мама. А лось не одним штрафом пахнет. За лося засудить могут. Сам пропадет, и они вместе с ним — мама и он.

Женька отвернулся и украдкой смахнул набежавшую слезу. Жизнь без папы представлялась невероятной. Он почти со злостью посмотрел на брата Бориса. Ну чего тянет? Или еще не придумал, как поймать папу-браконьера?

— Знать бы, какой зверь, — сказал Борис.

— А что? — насторожился Женька.

— Письмо в газету: редкий зверь в Зарецких лесах. Просим взять под охрану… Не посмел бы папаша.

Женька с благодарностью посмотрел на брата. Вон он какой, оказывается. А он о нем…

— Лось, — сказал Женька.

— Что, лось? — не понял Борис.

— Лось — зверь, — сказал Женька.

Борис соскочил с трона-кресла и сразу стал маленьким.

— Ты откуда знаешь?

Женька рассказал.

— Значит, письмо в газету?

— Да. А напишет кто?

— Ты и напишешь.

Женька пристально посмотрел на брата: не так уж он добр, как показалось: против папы учит.

— Я?

— Ты.

Женька очутился между двух огней. Откажешься — брат трусом сочтет. Согласишься — папе насолишь. Неужели нет лазейки? Есть.

— Ладно, — сказал он, — напишу. Под псевдонимом.

Борис усмехнулся.

— На свое имя смелости не хватает?

Женька разозлился: да, не хватает, не всякий может против своих идти, а папа своего своевей. Но вслух ничего не сказал. Однако брат, наверное, догадался. Успокоил:

— Не прицельным по папаше ударим, предупредительным. Ему наш огонь на пользу.

У бывшего моряка и слова морские. Морские не морские, а правильные.

— Ладно, — сказал Женька, — я подпишусь.

И он подписался. Под письмом, которое вскоре появилось в «Зарецком рабочем», стояла Женькина фамилия и его полный титул: «Начальник пионерского лесничества зоны пионерского действия «Восток-1».

Письму предшествовали следующие удивительные события. Вернувшись от брата домой, Женька нашел в ящике для писем фронтовой «треугольник». Сердце у него тревожно забилось. Такие «треугольники» получали те, кого срочно хотел видеть совет дружины. Женька распечатал и прочитал: «Вызов. 18.25. Совет дружины». Ясно, сегодня, в 18 часов 25 минут, но зачем? Если опять по «грачиному делу», лучше не ходить, взорвется и назло всем еще что-нибудь выкинет. Хватит с него одной казни — желтого флажка над зоной. А больше не надо. Больше — хуже. Если все против него, то и он против всех. Ему, Женьке, когда он еще маленьким был, мама за что-то отказала в ласке. Маленькие наказания не понимают. Он, Женька, тоже не понял, обиделся и стал искать ласки у папы. Но и папа его прогнал. Тогда он, Женька, решил, что никто его в доме не любит, и «пошел против всех»: сел в автобус и уехал неизвестно куда. Мама весь Зарецк обегала, пока нашла.

Женька посмотрел на часы. Стрелки, растопырив пальцы, показывали пять. Было время собраться, привести в порядок себя и форму. Дежурный по штабу на порог пионерской не пустит, если не по форме одет: белая рубашка, красный галстук, синий китель с голубыми погонами и эмблемой ракеты…

Пора.

У ворот Султан жалобно поскулил вслед, грустно, по-человечески, вздохнул и помахал хвостом: прощай, горемыка…

Шесть часов двадцать минут. Из пионерской вышел горнист и сыграл «сбор общий». А так как все общество, находившееся в данный момент в коридоре, состояло только из одного лица, то есть Женьки, то Женька сразу сообразил, кого касается «общий» призыв, и соскочил с подоконника.

— Евгений Орлов! — крикнул дежурный по штабу, и Женька вошел в пионерскую.

Все встали, приветствуя вошедшего, потом сели, и самый серьезный на свете человек с самой смешной на свете фамилией, начальник штаба дружины Лева Смехов, представляя Женьку, еще раз назвал его фамилию — Евгений Орлов.

Но Женька не смотрел на Леву. Он не сводил удивленного взгляда с Ляльки. Такой расстроенной он никогда еще не видел «железную девчонку». Красная, как ее красный галстук, Лялька сидела зареванная и, хотя не хныкала, то и дело дергала носом, как после недавнего рева. Женька решил: ревела из-за лося. Она на своем стоит — не видела, они на своем — видела, почему не признаешься? И на него, Женьку, ссылаются. Дался им этот лось. Женьке до боли стало жаль Ляльку. И чего он с этой карточкой сунулся? Теперь она его, как огня, боится, глаза отводит. Боится и ненавидит. Заранее ненавидит. За то, что он еще только собирается сделать: показать снимок и уличить ее, Ляльку, во лжи.

Зря ненавидит. Не будет этого.

— Где лося видел, Женя? — спросила Валентина.

Женька не расслышал вопроса.

— А?

Старшая вожатая повторила. Женька хмуро посмотрел на Валентину.

— Это был не лось.

— А кто же?

Ложь ради добра, чтобы не причинить зла другому…

— Не лось, — промямлил Женька.

— Кто же?

— Лошадь.

Смех разразился сразу, как ливень после удара грома. Толстый Дмитрий Васильевич, директор школы, захохотал, как саксофон. Валентина, по-девчоночьи, захихикала безудержно и бесконечно. Даже самый строгий человек на земле Лева Смехов оправдал наконец свою фамилию.

У Ляльки, зареванной Ляльки, и у той выступили слезы, на этот раз не от рева, а от смеха. Женька не удержался и, злясь на себя за то, что не может удержаться, тоже засмеялся. Он ведь не знал, чем был вызван припадок смеха. То есть знал, что его ответом, но не знал, что, кроме «лошади», которую он имел в виду, скрывается за этим ответом. Наконец Валентина переборола себя и сказала:

— Не лошадь, Женя… Не лошадь… Лось… — и показала снимок.

Женька удивленно посмотрел на Ляльку. Лялька покраснела и отвернулась. Вот она какая, не побоялась позора, призналась в утренней лжи. А может, его испугалась, его снимка? И призналась, чтобы опередить? Нет, она знала, что он не скажет. С той минуты знала, когда он мимоходом сунул ей в руки снимок. Знала и все-таки созналась. Женька снова посмотрел на Ляльку. На этот раз с уважением.

Валентина что-то говорила, но он не слышал. Его мысли были заняты Лялькой, ее поступком: а он мог бы так, как она? Наконец до его сознания дошло.

— Никакая ложь не достойна честного пионерского, — говорила Валентина. — Только правда. А правда всегда одна. Даже неприятная. Даже назло себе.

Лева Смехов встал.

— Начальник штаба зоны «Восток-2» Лариса Сергеева… — Лялька встала. — Штаб всех зон признает твою вину и отклоняет просьбу о взыскании.

Женька понял, почему Лялька зареванная: дорого далось ей признание. А Лева Смехов между тем продолжал:

— Пионер Евгений Орлов. Штаб всех зон назначает тебя начальником пионерского лесничества.

Женьке показалось, что он ослышался. Пионерское лесничество? И он — начальник? Чепуха, розыгрыш, сон. Нет, не сон и не розыгрыш. Его ответа ждут. Кто с улыбкой, кто с кислой миной. И по тому, что у кого на лице, Женька догадывается, какой перед тем был спор. Одни были за него (улыбка!), другие против (кислая мина!). Улыбок было больше. Значит, победили те, кто был за него.

— Штаб ждет ответа, — сказал Лева Смехов. — Ты как, согласен?

Женька разозлился. До чего у Левы все просто: согласен — не согласен… Ну, допустим, согласен. Или нет, не согласен. Не это сейчас его волнует, другое: почему его вообще выбрали? Чтобы исправить? Обидно. И если это так, он из чувства собственного достоинства не согласится, умрет, а подачки не примет. С папой-браконьером столкнуть? Еще обидней. Для них его папа ничто, а для него всегда папа, хоть и браконьер. Он от него никогда не откажется. Ни за что. Почему же его выбрали?

Старшая вожатая Валентина, кажется, догадалась, о чем он думает.

— Это я тебя выдвинула, — сказала она и, развернув, показала ему какую-то газету. «Зарецкий рабочий», он сразу узнал этот номер. Там, на последней странице, была фотография. Женька — в полный рост, колчан стрел на груди, индейский лук за плечами — стоит, опершись на посох. И подпись: «Лучший следопыт пионерского лагеря 2-й зарецкой школы».

— Штаб ждет ответа, — напомнил Лева Смехов.

— Я согласен, — сказал Женька.

Через несколько дней в «Зарецком рабочем» появилась заметка о пионерском шефстве над сохатым новоселом, подписанная начальником пионерского лесничества Орловым-младшим.

Орлов-старший сказал «Ну-ну» и поздравил сына с выдвижением в начальники.

…Глупые муравьи, они только потому и не поверили в чудо, что были лишены разума. Чудо произошло трижды. Первый раз, когда черные муравьи пошли войной на красных. Напрасно они затевали поход. Какая-то сверхъестественная сила сгребла черное воинство в одну кучу, кинула на ковер-самолет и унесла прочь с поля боя. Красные вхолостую пощелкали челюстями — единственным оружием, которым снабдила их природа, — и тут же забыли о происшедшем. Муравьям не дано помнить. Не запомнили они и второго чуда, когда та же сверхъестественная сила в страшную сушь — ромашки стояли, безжизненно уронив головки на грудь, ветерок, чуть живой, маясь от жажды, облизывал восковые губы листвы — спасла муравейник от гибели. Огонек, рыжий всадник, скакал, скакал по полянке, с былинки на былинку, с цветка на цветок, — и прыг к муравейнику. Что кому дорого, тот то и спасает. Муравьи — детолюбы. Расхватали личинки и ходу из муравейника. А ходу нет. Рыжий всадник саблею машет, все живое губит… Неужели и муравьям-детолюбам каюк? Как бы не так. С неба без туч хлынул дождь, и не муравьям каюк, а рыжему всаднику… С неба без туч… Разве это не чудо? Еще какое. Но глупые муравьи и на этот раз ничему не удивились. Для них никакое чудо не чудо. И хорошо, что так. А будь не так, пропал бы муравьиный народ. Строить муравейники? Не стоит труда, сами собой построятся. Защищаться от врагов? Лишние хлопоты. Случится чудо, и сгинет враг. Без труда, без борьбы вымер бы муравьиный народ, а с ним бы и лес: он на муравейнике стоит. Без муравья лесу смерть…

Женька Орлов, начальник пионерского лесничества, идет по своему хозяйству. В отличие от муравьев он наделен разумом и всем происходящим в лесу чудесам может дать научное объяснение. «Ковер-самолет», умчавший армию черных агрессоров с поля боя? Обыкновенное ведро, куда смели черных муравьев руки Женькиных помощников. «Небо без туч»? Дюжина ведер, с которыми по вызову патруля примчалась пожарная команда пионерского лесничества и погасила начавшийся пожар.

Слева от Женьки тащится коротышка Генка Юровец, справа — напролом, по-медвежьи, сопя и отдуваясь, лезет Мишка-толстый. Позади, то отставая, то догоняя впереди идущих, порхает легкая, как бабочка, Оля Румянцева. Женька Орлов, оглядываясь, недовольно косится на Олю-учетчицу: нарядилась… Гнев у Женьки вызывают куцые косички учетчицы с красивыми бантами.

У Генки Юровца на груди бинокль, сбоку — охотничий нож в чехле. На голове, как, впрочем, и у всех других, зеленая пилотка со значком — дубовым листиком — символом лесного пионерского хозяйства. У Мишки-толстого в руках магнитофон. Закончат дела, притаятся и будут записывать птиц.

— Муравейник! — кричит Женька Орлов.

— По счету — семь, — отвечает Оля-учетчица, сверяясь с записью.

— Барсучья нора.

— Первая и единственная, — грустно вздыхает Оля-учетчица. На все пионерское лесничество один барсук, Да и того они еще ни разу не видели. Слышали только, как он там пыхтит, под землей.

— Птичья столовая…

— Пятнадцатая…

Останавливаются и записывают. Потом дальше идут, ведя учет сеянцам и саженцам, сухостою, обреченному на вырубку, и деревьям-патриархам с табличками, на которых написано: «Охраняются ЮДЛ» — юными друзьями леса.

Вдруг вдалеке запел охотничий рожок. Женька Орлов, Генка Юровец, Мишка-толстый и Оля-учетчица замерли, как стая гончих перед тем, как броситься на призыв. Лица всех отразили одно и то же — тревогу. Охотничий рожок мог кричать только в одном случае: если владельцу рожка или обитателям леса грозила беда.

— За мной! — крикнул Женька и побежал.

Скорей, скорей, скорей… Мягкая, как резиновая, пружинит под ногами тропинка. Когтистые, как у бабы-яги, руки-сучья хватают бегущих, рвут, что могут: с Мишки-толстого пилотку, с Оли-учетчицы бант… Вон он уже не на Оле, а на сухом пальце бабы-яги трепещет, как подбитая бабочка. Ладно, не до пилотки, не до банта. Скорей, скорей, скорей… Стоп! У входа в лосиный загон стоит Лялька и, запрокинув голову, трубит в рожок. Ничего не видит, ничего не слышит, как глухарь на току, трубит и трубит…

— Что… случилось? — Женька налетел, вырвал рожок у Ляльки изо рта. — А?

— Лось ушел.

— Сам?

Вопрос не напрасный. Обшивали загон прочно, в три жерди: не проскочишь и не перескочишь.

— Не знаю, — сказала Лялька. — Нет, и все.

Женька Орлов свистнул. Изгородь цела, а лося нет. На вертолете его, что ли, вывезли? Пошел вдоль, пробуя прочность жердей. В одном месте жердь поддалась его усилиям и отвалилась: держалась на честном слове. Нет, не на одном слове. Еще — на лыке, которым была привязана к дереву. Плохо привязана. Тот, кто выпустил лося, не хотел привязывать крепче. Так, привязал для отвода глаз. Кто же выпустил лося?

Впрочем, это нетрудно будет узнать. Женька Орлов поманил ребят и повел по лосиному следу: вон он, широкий, рожками вперед, — незрячий увидит.

Шли тихо, ступая по-лесному — сперва на пятку, потом на носок, — жарко дыша в затылок друг другу.

Женька Орлов остановился и поднял руку. Замерли, прислушиваясь. Впереди, заореховыми кулисами, кто-то басом нежничал с лосем: называл по имени и командовал «встань», «ляг». Женька сразу узнал этот голос, и страшная картина представилась его мысленному взору: папа-браконьер пытается заарканить лося, чтобы увести его подальше в лес и убить. Выскочить, заорать, напугать… Но он не сделает этого. Тело как вата, безвольное и вялое, ни страхом, ни силой не стронешь с места. Женька Орлов оглянулся на Ляльку и глазами приказал: посмотри. Лялька скрылась в кустах и вернулась сияющая.

— Там твой папа лося фотографирует. Сохатый за ним, как собачонка, ходит.

Сказала и нахмурилась, ревнуя лося к Женькиному отцу. За ней сохатый тоже, как собачонка, ходит. Зачем же еще за кем-то?

— А кто позволил?! — вспылил было Мишка-толстый и осекся, вспомнив, что отец-то Женькин, а Женька как-никак начальство.

— Ладно, — пообещал Женька, — я ему… — и осекся, измеряя свои возможности, — я ему скажу, чтобы, когда надо, спрашивал.

Генка Юровец ехидно переглянулся с Мишкой-толстым: разве сын против отца пойдет?

Затрещали кусты. Ребята попрятались. На тропинку вышел лось и стал тревожно принюхиваться. Женька догадался: почуял Ляльку. Но тут в зеленом тоннеле, пробитом сохатым, показался Илья Борисович и поманил лося за собой: повел к загону.

Ребята осуждающе смотрели на Женьку. Он понял, осуждают за то, что при них не поговорил с папой. Вот люди. Их бы в его шкуру. Чтобы поняли, как это непросто против отца сыну…

Глаза ребят ждали ответа.

— Дома скажу, — буркнул Женька, — пошли.

Глагол прошедшего времени

Прошла в лесных и школьных хлопотах осень. Наступила зима, да такая, что по утрам из-за снега дом дома не видел. Дед Матвей, долгожитель, помяв седую бороду, признал: даже в его время ничего подобного не было. Чтобы дед Матвей такое признал? Сроду не было. Малышня ликовала: хоть по снегу их время превзошло дедово. А то, к чему ни прицепится, все нынче не так, тот ростом не взял, этот силой не вышел. Вот, мол, в его время богатыри были!.. И невдомек деду, что из богатырских доспехов его времени люди давно выросли. Нынешний «дядя Степа» любого дедова «дядю Степу» за пояс заткнет. В Зарецком музее железный рыцарь стоит, ну, не рыцарь, оболочка рыцарева: забрало, латы, наколенники, налокотники… Вожатый Долгий — не богатырь, средней комплекции человек, а и тот в рыцаревы доспехи влезть не мог, малы. А он, дед, все свое: «богатыри, не вы»… Нет, они тоже богатыри. Посмотрел бы этот дед (жаль, ходить далеко не может, летом — доживет — сводят) на то, что они в лесу начередили. С бору по сосенке — дружине лесная сторожка. Пусть не все сами, парни с вагоноремонтного помогали, но зато что за дом, что за лежанка в доме: сама варит, сама парит, сама обувь сушит, как с лыжной прогулки ввалятся. А под домом — погреб, да что там погреб, кладовая подземная. Все, что на пришкольном участке вырастят, — туда: картошку, капусту, морковку, лук, огурцы, яблоки… Себе хватает, и лесная братва не в обиде. Дежурные подкармливают, когда в лесу птице и зверю голодно. Рядом с домом силосные ямы. Одна с кормом для лося, другая — пока пустая. Для одного лося одной ямы хватит. Прибьются еще сохатые — вторую засыпят…

Завтра воскресенье, и улица детей спит: с утра всей зоной в лес, спасать зверье. Для них, детей, снегопад всего-навсего долгожданная радость, для зверья, птиц — нежданное бедствие. Поубавятся завтра запасы подземной кладовой, да и с собой из дому кое-что захватят: пшена, гороху, гречки, конопли. Полакомится лесной народ.

Улица взрослых бодрствует: кто за столом, кто возле телевизора, кто с книгой под солнцем настольной лампы.

Орлов-старший тоже не спит. Принимает гостя. Гость — большой, грузный, в дверь вошел боком — больше слушает, чем говорит. Во всяком случае, Орлову-младшему его голос слышится реже, чем голос папы. Женька лежит в горнице, на раскладушке. Его комната вместе с кроватью отданы гостю. Заснуть бы, завтра в лес. Но чем настойчивее Женька хочет заснуть, тем меньше хочется ему спать.

За стеной всего только рюмками чокнулись, а голова у засыпающего Женьки загудела вдруг, как колокол. Слух обострился и тут же уловил такое, отчего сон сразу пропал.

— За вашего лося, — сказал папа.

Гость сыто хрюкнул, и рюмки снова чокнулись.

Женька вскочил и сел, набросив одеяло. За лося? Как он сказал? Ну да, так и сказал: «За вашего лося». Вот он какой гость — свинья в медвежьей шубе. И шапка медвежья. И унты. Сколько медведей на себя перевел. А ружье? В медвежьем чехле, складное. Он сперва про этот чехол подумал, что… А ничего он не подумал, просто не обратил внимания: ни на чехол, ни на самого гостя. Папа, как гость пришел, турнул Женьку спать:

— Мы тут, мужики, побалакаем, а ты «бай, бай»…

«Мужики», «побалакаем», «бай, бай»… Никогда папа таким языком не разговаривал. А тут вдруг… С чего бы это? Теперь ясно. Перед гостем рисовался: мы, мужики… Вот он какой, его папа. Как был «на побегушках», таким и остался. Лося к себе приручил. Лось за ним, как собачонка, бегал. Теперь ясно, зачем приручил. Чтобы гостю услужить.

Злость борется в Женьке с жалостью.

Холодное с горячим. Когда холодное (злость) заливает Женьку, ему хочется вскочить, схватить что-нибудь потяжелее, смазать гостю по жирной шее и заорать так, чтобы у того перепонки лопнули: «Катись, пока цел!..»

Но вот злость уступает место жалости, и уже не холод, а жар заливает Женьку, струится из него горячей слезой: папа, ну, зачем ты… эх! Холодно, жарко… Холодно, жарко… Как в игре. Но не до игры Женьке. Не игра, а сама жизнь — суровая и строгая — испытывает его на жар и холод. Поддастся горячему, растопит сердце в жалость, прощай все: друзья, зона, лесничество, пионерская честь…

Женька ложится и притворяется спящим. По шагам чувствует, входит мама. Постояла, подышала, ушла. За стеной ни звука. Отгремели рюмки, умолкли голоса. Ти-ши-на. Какая там тишина! В носу у гостя так вдруг затарахтело, будто трещотка заработала. Опять все стихло. Гость, повернувшись на бок, не гремел, а сипел, как усталый паровичок.

Женька встал, оделся, вышел из дому и нырнул в ночь.

…Двое — толстый и тонкий — идут по утреннему лесу. Морозно, солнечно, снежно. Сосны стоят как недорисованные. С одного боку, белого, густо, с другого — пусто. Птиц не слышно. Нет, закашляла одна. Простудилась, что ли? Заячий следок завился веревочкой и пропал вдали.

Ель на лапе белый гриб нянчит. Ножка, шляпка — все как у летнего. Только дунь — и рассыплется…

Двое — толстый и тонкий — идут по лесу. Не идут, крадутся. Впереди толстый, с ружьем, в глазах нетерпение и восторг: пальнуть бы скорей, ух! Позади — тонкий, без ружья. Впереди просвет, полянка. Тонкий вежливо понукает толстого:

— Вправо чуток… Пряменько… Влевочки… Тута стоп. Где он, окаянный? Завсегда сюда жрать является. В самое это время. Не лось, а во! — разводит он руками, хваля зверя. Тонкий врет. Он хорошо знает, что ни в это, ни в какое другое время лось сюда не является. Ест из яслей в своем загоне. А врет для того, чтобы найти предлог для отлучки. Отлучится, выманит лося из загона и подведет под пули толстого.

Неожиданная и оттого пугающая гремит вдали соловьиная трель. Толстый и тонкий вздрагивают: соловьи зимой? Толстый оглядывается и зло усмехается: «Соловьи!» К ним со всех ног спешат двое — милиционер и длинный парень с краской повязкой. В глазах у толстого ни испуга, ни удивления, одно равнодушие. Глядя на него, и тонкий спокоен.

Длинный подбежал первым. Посмотрел на тонкого и как пришпилил к месту: ни рукой шевельнуть, ни ногой двинуть. Ну, и взгляд, сила!

Подошел милиционер. Не глядя ни на кого, небрежно отдал честь и спросил у толстого:

— Документики, гражданин!

Толстый небрежно протянул алую книжечку с зеленой вкладкой. Милиционер посмотрел и… напустился на парня с красной повязкой:

— Что же вы, товарищ Долгий, органы в заблуждение вводите? У товарища лицензия. На отстрел одного, — милиционер поднял палец, — одного лося. А вы — «браконьеры»… Счастливой охоты, товарищ!

Он снова отдал честь, круто повернулся и пошел.

— Дядя Ваня! — окликнул его Долгий.

Милиционер обернулся:

— Я вам не дядя, товарищ Долгий. Я вам товарищ участковый уполномоченный.

— Пусть так, — сказал Долгий, не меняя тока. — Так вот, товарищ участковый уполномоченный, прошу принять к сведению, — он покосился на толстого, — счастливой охоты не будет.

Толстый сердито посмотрел на участкового:

— Хулиганство какое-то. Товарищ Орлов!

Тонкий ожил и засуетился:

— Я здесь, Алексей Михайлович.

— Вы знаете этого человека? — Толстый кивнул на Долгого.

Женькин отец решил устраниться. Как-никак Долгий — вожатый его сына.

— Товарищ участковый знает.

— Товарищ участковый!

Милиционер вытянулся.

— Задержите хулигана и доставьте в отделение… Для привлечения и пресечения… Как мешавшего отдыху трудящихся.

Говоря это, толстый не глядел на Долгого. Участковый, слушая, глядел на толстого, а Илья Борисович на них обоих. Поэтому, когда они, все трое, посмотрели на то место, где стоял Долгий, им не осталось ничего другого, как хлопать глазами, разевать рты, разводить руками.

— Я… если надо… — сурово начал участковый.

— Не надо, — оборвал его толстый. — Идите.

Он не только не возмутился исчезновением Долгого, рад был, что так легко выпутался из этой дурацкой истории. Если бы он знал, что ждет его впереди!

— Товарищ Орлов!

— Я, — отозвался Илья Борисович.

— Ведите.

Женькин отец решил, что терять нечего, спектакль не удался, и повел толстого прямо к загону. Вот и он. Теперь только снять две жердочки с петелек, переступить через третью и… возникла, как из-под земли, Лялька:

— Стойте… Стойте…

Толстый зло посмотрел на Илью Борисовича: эта еще откуда? А вслух спросил:

— Тебе чего, девочка?

— Сюда нельзя. Здесь наше хозяйство.

— Ваше? — удивился толстый. — Чье, ваше?

— Пионерское.

Толстый — сверху вниз — посмотрел на девочку:

— Пионерских хозяйств не бывает, девочка. В хозяйства не играют. В хозяйствах хозяйничают.

— Мы не играем, — просвещала Лялька толстого, — мы хозяйничаем.

— Хозяева, — встрял Илья Борисович, — лося заманили, в западне держат.

— Лося нельзя. Не по закону, — сказал толстый.

— А убивать по закону? — крикнула Лялька.

— Что такое? — спросил толстый.

— Мы выпустим, а вы убьете. Это по закону?

— По закону. Видишь, лицензия, — сказал толстый и протянул Ляльке алую книжечку. — На отстрел одного лося.

— На убой, — сказала Лялька.

— Пусть так, — сказал толстый. — На убой.

— Глагол прошедшего времени, — сказала Лялька.

— Какой глагол? — опешил толстый.

— Убивать, — сказала Лялька.

— Кому что нравится, — сказал толстый, — по закону.

— Плохой закон, — плюнула Лялька.

— Что? — толстый закипел, как самовар. — Как ты смеешь? Чему вас только в школе учат?

И для острастки, в шутку конечно, навел на Ляльку ружье.

Ни один мускул не дрогнул на лице «железной девчонки», она, конечно, понимала, что толстый не выстрелит, но тот, в кого хоть раз, пусть в шутку, целились из заряженного ружья, знает, что это такое: душа в пятки уходит. А у Ляльки не ушла, осталась на месте, и Лялька гневно и вызывающе, зрачок в зрачок, смотрела в дуло ружья.

Грянул выстрел…

Потом, когда все успокоились и во всем разобрались, поняли, почему ружье выстрелило. Но в ту минуту, когда это произошло, каждый повел себя так, как ему скомандовали страх и долг: толстый бросил ружье и пустился наутек, не разбирая дороги, Илья Борисович растянулся на земле и замер, втянув голову в плечи, Долгий, подоспевший на выстрел, бросился к Ляльке, а Лялька… Лялька стояла живая и невредимая и смотрела на всех смеющимися глазами.

Она-то все знала, видела, как из-за спины толстого выскочил Женька Орлов, виновник сегодняшнего переполоха (это он ни свет ни заря поднял зону по тревоге) и головой наподдал нацеленное в нее ружье.

Заулыбался, выслушав Ляльку, Долгий, заулыбались, узнав у Долгого, в чем дело, набежавшие на выстрел ребята, заулыбался польщенный всеобщим вниманием Орлов-младший. И только Орлову-старшему было не до улыбок: так опозорить себя перед гостем! Он полежал, полежал, встал, постоял, глядя на ребят, и пошел, не поймав на себе ни одного любопытного взгляда. Даже сын и тот на него не посмотрел. Не отец, а пустое место, ноль, невидимка.

— Папа!

Орлов-старший вздрогнул и остановился, узнав голос Орлова-младшего. Обернулся и увидел Женьку.

— Ну?

— Папа, ты не сердись, ладно? А ружье вот, передай тому, толстому. И скажи, пусть не приезжает больше. Скажешь, да?

Орлов-старший отвернулся. В глазах у него защипало.

БОЛЬШАЯ ПОЧИНКА

Мишкина тайна

В середине июня в Зарецке, купаясь в Снежке, утонул иностранный турист. А так как все чрезвычайные происшествия в городе непременно случались на глазах Мишки-толстого, то и этому случаю он был законным свидетелем.

День, а то и два зона пионерского действия «Восток-1» жила Мишкиными воспоминаниями о трагическом событии.

— Он — во! — Мишка-толстый вытягивался и, касаясь рукой макушки, показывал, какой длины был утонувший. — Нос, как у ястреба, колесом. Уши, как у волка, торчком. А одного уха… — Мишка-толстый для эффекта понижал голос, — одного уха… совсем нет!..

Он знал, на что бил. Слушатели ахали. Отсутствие уха поражало их больше, чем гибель того, кто когда-то владел им.

Нарисовав словесный портрет утопленника, Мишка-толстый переходил к описанию самого факта утопления, из которого явствовало, что, не запутайся он в штанах при раздевании, этого факта могло и не быть.

Но тут слушатели насмешливо переглядывались и расходились. В Мишкино искусство спасать утопающих верилось плохо, хотя он и плавал не хуже других. Все знали, Мишку-толстого на воде «жир держит». Опровергнуть это и доказать, что не жир, а мускулы, Мишке-толстому не удавалось даже на кулаках.

…И только один слушатель — застенчивый, белобрысый Леша Помазанцев, внук уличного старожила дедушки Помазанцева, — не изменял Мишке-толстому, Ходил за ним по пятам и жадно внимал Мишкиному рассказу об одноухом утопленнике. Дело в том, что этого одноухого он знал. Кажется, знал. Вот это «кажется» и заставляло Лешу мозолить глаза Мишке-толстому, а Лешино сердце тревожно замирать всякий раз, когда речь заходила о потерянном ухе.

У того, Лешиного знакомого, на месте уха был черный пластырь. И если это он утонул, откуда было Мишке-толстому знать, что под пластырем? Сам-то он знал это от дедушки Помазанцева.

И вот раз, когда Мишка-толстый дошел до уха, Леша, перебив рассказчика, заметил:

— Откуда знаешь, что одноухий? У него на ухе пластырь был…

Мишка-толстый странно переменился и подозрительно посмотрел на Лешу:

— А, и ты там был?..

— Ну, был, — уклончиво ответил Леша.

— Тогда чего спрашиваешь? Пластырь отклеился, когда откачивали. Был, а не видел.

Но Леша уже не слушал Мишку-толстого. Он со всех ног бежал домой, к дедушке, чтобы сообщить тому важную новость.

Лешу просто распирало от нетерпения поскорей поделиться ею с дедушкой — у него на это были свои основания, и он бежал, бежал, бежал…

Пусть бежит. В свое время мы его догоним. А сейчас вернемся к Мишке-толстому, который, растеряв слушателей, сидит на лавочке возле своего дома, теребит крылышко черных и жестких, как щетка, волос и стреляет глазами вдоль улицы: не случится ли чего? В карих глазах Мишки-толстого любопытство и обида. Любопытство вскоре гаснет ввиду непредвидящихся происшествий, обида остается. Мишка-толстый обижен на капитана Терехова, который под страхом исключения из пионеров велел ему держать язык за зубами и никому-никому — ни старшей вожатой Валентине Сергеевой, ни отрядному вожатому Долгому, ни председателю совета отряда Воронку, ни домашним — не рассказывать о таинственной находке — стреляной пистолетной гильзе, которую он, Мишка-толстый, подобрал на месте происшествия. Гильза выпала, когда собирали одежду утонувшего. Никто не заметил, а Мишка-толстый увидел и хотел отдать фельдшеру «Скорой», увозившей иностранца. Но не успел. Кто-то из зевак выхватил гильзу у него из рук. Мишка-толстый кинулся было в драку, но благоразумно отступил. Здоровяк зевака мог запросто положить Мишку-толстого на одну ладонь и прихлопнуть другою. Но Мишка-толстый не остался в долгу. Отбежал в сторону и погрозил зеваке кулаком. Зевака усмехнулся и, как медведь в берлогу, полез в подоспевший «газик». Автомобиль фыркнул и умчался. Мишка-толстый плюнул и, забыв о гильзе, побежал домой. В голове зрел план рассказа об одноухом утопленнике и таинственной гильзе… Вполне возможно, что одноухий прикончил кого-нибудь, а потом и сам, страшась возмездия… Одним словом, гильзе в рассказе Мишки-толстого предназначалась далеко не последняя роль. Но именно ей, гильзе, и не нашлось в этом рассказе места. Возле школы, на развилке двух улиц — Ленинской и 2-й Есенинской — Мишку-толстого нагнал знакомый «газик», из которого вылез знакомый зевака в …капитанских погонах. Мишка-толстый опешил: а он на него с кулаками. Капитан поманил Мишку и представился:

— Терехов… Из милиции… — Мишка испугался: задаст ему капитан за кулак!

Но о кулаке капитан даже не вспомнил. Показал бумажку, которую вынул из гильзы, и под страхом исключения из пионеров велел Мишке держать язык за зубами и никому, никому — ни старшей вожатой Валентине Сергеевой, ни вожатому Долгому и т. д. — не рассказывать о своей находке.

Что же это была за гильза? Гильза как гильза, стреляный пистолетный патрончик. Не в нем дело, а в том, что в этом патрончике было: клочок бумаги, испещренный таинственными буквами и цифрами. Пока капитан Терехов разбирается в них, а Мишка-толстый тоскует в одиночестве, мы успеем догнать Лешу Помазанцева и узнать, как воспримет дедушка Помазанцев принесенную внуком новость. Хотя нет, боюсь, что дедушку Помазанцева мы сейчас дома не застанем. Сегодня утром, в тот час, когда внук Помазанцев, развесив уши, слушал Мишку-толстого, дедушка Помазанцев срочно, по вызову, спешил в штаб зоны пионерского действия «Восток-1». Отправимся и мы туда.

Вина дедушки Помазанцева

Дедушка Помазанцев не взял ростом. «Дед-с-ноготок», — ласково дразнил его внук, который уже в недалеком будущем обещал перегнать дедушку в росте. «Мал да удал», — парировал дед, и это говорилось отнюдь не для красного словца. Застать дедушку Помазанцева сидящим сложа руки было так же невозможно, как увидеть шаровую молнию. Все знают, что такое явление возможно, а очевидцев, увы, раз, два и обчелся. Дедушка Помазанцев был удал не только в работе. Он был горазд и в выдумке. Недаром дедушкин двор в зоне пионерского действия Восток-1» в шутку называли ПКиО имени дедушки Помазанцева. Качели, карусели, гигантские шаги… Ходули, змеи, луки-самострелы… Все, о чем мечталось в детстве, было во дворе дедушки Помазанцева. Приходи хоть днем, хоть вечером — вечером даже интересней, дед электричества не жалел — и качайся, катайся, крутись, гоняй на ходулях в футбол, запускай змея с трещоткой, стреляй из лука в яблочко — да не в то, что на мишени, а в настоящее, собьешь — твое, дедушке Помазанцеву для гостей ничего не жаль. А раньше было жаль. Раньше, бывало, у деда Помазанцева зимой снегу не выпросишь. Да никто и не пытался. Дед, если просили что, прикидывался глухим и, приставив ладошку к уху, дурашливо спрашивал:

— Ась?..

И вдруг с приездом внука Помазанцева все переменилось. Дедушка Помазанцев стал добр и щедр, хотя на первых порах, тайком от внука, и скрипел зубами, глядя, как уличная саранча пожирает белый налив из его сада. А потом и скрипеть перестал, услышав, как внук хвастается:

— Мой дед знаешь Какой? Добрющий!

Дедушке Помазанцеву вдруг открылся секрет, как удержать при себе внука: притвориться добрым.

И он притворился. А потом так вошел в роль, что она стала его второй натурой: Лешиным гостям в дедовом доме ни в чем не было отказа.

Любовь к внуку исцелила деда от жадности. Но та же любовь едва не погубила внука.

Стыд не огонь, от него не сгорают. Кто это сказал? Ерунда, со стыда сгорают почище, чем от огня. После огня хоть пепел бывает, а от мальчиков и девочек, сгоревших со стыда, даже имени не остается. Был пионер Боря, стал «маменькин сыночек», была пионерка Вера, стала «папенькина дочка». И поделом, не хватайся за маменькину юбку, не держись за папины штаны.

Вот так же чуть не сгорел со стыда и внук Помазанцев, когда совет отряда имени Гагарина, он же штаб зоны пионерского действия «Восток-1», едва не присвоил ему прозвище «дедушкиного внучка». Но до этого мы еще дойдем. Сперва разберемся с дедом.

Колодец революции

Когда в Зарецке не было водопровода, Ленинскую поил колодец: рубашка дубовая, шапка еловая, язык пеньковый… Этим «языком» «журавль» воду пил. Про то по Зарецку даже загадка ходила.

— Чем журавль воду пьет?

— Языком.

— Каким?

— Пеньковым, — отвечали те, кто выдерживал экзамен на сообразительность.

Где теперь тот силач журавль, шутя выжимавший двухведерную бадью с водой? Следа не осталось. Да и от самого колодца остался жалкий след. Рубашка поизносилась, шапка затерялась, стоит разинув рот, поблескивая в глубине свинцовой лужицей. И только ракита, древняя старуха, участливо простирает над ним свои ветки-руки.

Колодец, как человек, имел прозвище: конный. С этого прозвища все и началось. Красных следопытов зоны пионерского действия «Восток-1» удивило, почему конный. Колодец, сколько его помнят папы и мамы, поил только людей. Оказалось, папы и мамы помнят далеко не все. У дедушек и бабушек на прошлое память оказалась свежей.

— В гражданскую колодец кавалерию Щорса поил…

— Ого!

— В Отечественную — конников Доватора…

— Ого-го!

— Фронт держал…

— Скажете тоже… Колодец не солдат. На войне водой не воюют.

— Не попьешь — не повоюешь. Без воды на войне и пулемет не работник. У кого вода была, тот и фронт держал.

— А как немцы пришли?

— Спрятался.

Красные следопыты ахали:

— Как так? Куда?

— Под яблоньку. Наши, как отойти, колодец присыпали, сверху яблоньку посадили. Немцы, сколько ни искали, не нашли. Никто не выдал.

Вот вам и колодец. Его бы в музей, а он в непроезжем переулке зазря пропадает. Никто мимо не пройдет, никто колодцу спасибо не скажет. А за что? Воды он давно не держит, мохом порос, о прошлом у него на лбу не написано.

Не написано, так будет написано! Золотом на мраморе: «Конный колодец. Памятник революции и Отечественной войны. Охраняется зоной пионерского действия «Восток-1» и дальше о том, как колодец конников Щорса и Доватора поил, фронт держал, под яблоней прятался…

Так решил совет отряда имени Юрия Гагарина, получив донесение красных следопытов. Но до надписи на колодце еще было далеко. Надо сначала привести в порядок сам колодец: вычистить, обшить, поставить журавля, разбить газон, сделать лавочки и потом уже как венец всего — мемориальная доска: «Охраняется зоной «Восток-1».

У членов штаба — главного органа власти в зоне пионерского действия — хлопот полон рот: как все это сделать — где что взять? Кому что поручить? Внеочередной сбор штаба следовал за очередным, очередной за внеочередным. Потолок в доме Вороновых ходуном ходил: в мезонин с донесением то и дело прибегали порученцы: этого дали, того не дали, завтра обещали… Сестрички-близнецы Оля и Поля приходовали добытое: доски, кирпич, цемент, гвозди, краску… Прораб «Пионерстроя» сапожник дядя Кирилл выписывал наряды: кому за что браться. Операция под кодовым названием «КК» должна была вот-вот начаться. Ее участники, носившие значки с таинственными для непосвященных литерами КК, ждали сигнала к действию. Но сигнала не было. Его задерживала служба техники безопасности зоны. Осторожный Сеня Аксаков — начальник СТБ — сколько ни совал нос в колодец, все не мог решить: безопасен он для погружения или нет? Тогда Сеня решился на крайнюю меру. Стянул у деда Аксанова противогаз, хранившийся дома «на всякий случай», и полез в колодец. Страховал Сеню Мишка-толстый: был человеком-якорем, держал веревку. Сеня спустился в колодец и зажег свечу. «Горит! Вредных примесей нет». Сеня хотел подпрыгнуть от радости и вдруг с ужасом почувствовал, что сапоги не пускают, держатся, как приклеенные. Дернулся еще раз. Колодец чавкнул и проглотил сапоги по самые ушки.

— Тащи! — не своим голосом закричал Сеня.

Мишка-толстый был начеку. Превратившись из человека-якоря в человека-ворота, намотал на себя веревку и выудил перепуганного Сеню. Разглядев в сумерках друга, Мишка-толстый ахнул:

— А сапоги где?

— Ушли, — отмахнулся Сеня.

— Куда? — опешил Мишка-толстый.

— На дно. По самые ушки, — сказал Сеня, с тоской взирая на проглядывающий из-за туч рог месяца. Ему чудился в этом роге кривой дедов нос, нависший над Сеней с тем же вопросом: «А сапоги где?» Охотничьи, партизанские, дед их в первую очередь хватится.

На следующее утро Сеня донес штабу:

— Вредных примесей нет. Можно начинать.

В тот же день по цепочке в штабе зоны были собраны все участники предстоящей операции.

— Сегодня ночью… — начал Воронок и больше ничего не успел сказать.

Дверь с грохотом распахнулась, и в мезонин с космической скоростью влетел Генка Юровец. Вслед за Генкой влетели слова, которые он произнес, наверное, еще на лестнице:

— Конец… Катастрофа… Крах…

— Гибель… Разгром… Поражение, — сейчас же подхватил Мишка-толстый, любивший играть в синонимы. — Разруха… Утрата…

— Дурак! — рявкнул, переведя дыхание, Генка Юровец, чем явно обескуражил Мишку-толстого. Слово «дурак» в данный синонимический ряд явно не лезло.

— Чего? — спросил он.

— Еще раз дурак, — сказал Генка Юровец, носясь как угорелый по комнате. — Конец… Катастрофа… Крах…

Воронок знал, как унять «угорелого». Не в первый раз. Переглянулся с ребятами и пальчиком — раз, два, три…

— Сядь, — семью голосами гаркнул на Генку штаб.

Генка Юровец сел, и все разъяснилось. Операции «КК» действительно грозила опасность. Уличный комитет (Генка от матери узнал) только что решил конный колодец ликвидировать, а на его месте разбить песочницу.

— Вы слышали? Ликвидировать. Что? Колодец. Какой? Конный. Памятник революции и Отечественной войны…

Генка держал речь, как на уроке, разбирая сложноподчиненное предложение. Негодуя, он все время порывался вскочить с места, но его осаживали, и Генка негодовал сидя.

— Почему ликвидировать? Дети попадать могут. Раньше не падали, а тут вдруг, как горох, посыпятся. Смешно!

Но штабу было не до смеха. Воронок, слушая Генку Юровца, хмурился. Вдруг его осенило:

— Дежурный!

— Я! — в один голос отозвались сестрички-близнецы Оля и Поля.

В штабе засмеялись, но Воронок не стал разбираться, кто из сестричек сегодня настоящий дежурный. Хотят вдвоем — пусть. Он быстро написал что-то на клочке бумаги и вручил дежурному дуэту.

— Вызов. Одна сестра здесь, другая — там. Без председателя уличного комитета не возвращаться.

— Всегда готовы!

Сестрички исчезли, но ненадолго. Председатель уличного комитета тучный Виктор Севастьянович жил по соседству.

Вскоре ступеньки лестницы, ведущей в штаб, отчаянно заскрипели, будто по ним слона вели, дверь распахнулась, и перед ребятами, с сияющими сестричками под мышками, предстал встревоженный Виктор Севастьянович, пенсионер и почетный друг зоны пионерского действия.

Воронок отдал салют и спросил:

— Конный колодец… Это правда, что вы его ликвидируете?

— Да… В порядке благоустройства, — отдуваясь, ответил Виктор Севастьянович. — Сырость от него. И детишки попадать могут.

Генка Юровец вскочил как ужаленный. Но Воронок жестом вернул его обратно. Твердым голосом произнес:

— Благоустройство просим поручить нам.

Ребята опешили.

— Ну, что ж… Похвально… Добро… — заулыбался тучный Виктор Севастьянович. — А я, понимаешь, ума не приложу, как за это взяться?

— Мы возьмемся, — с почетом провожая гостя, сказал Воронок.

Закрыл за гостем дверь. Обернулся и невольно поежился. Семь пар разъяренных, как пчелы, глаз жалили вожака. Воронок усмехнулся. Сейчас он их укротит.

— Зоне пионерского действия «Восток-1», — сказал он торжественно, — поручено благоустройство территории конного колодца. Операция «КК» начинается.

«Пчелы» по инерции все еще жалили начальника штаба, но в глазах жалящих уже зрела мысль: взять благоустройство на себя и провести его по-своему. Лица расцвели улыбками.

…В полночь по Ленинской шли двое. Суматоха, вздорная старуха, храня хозяйство и не доверяя псу, сама по ночам обегала двор. Выглянула за ворота и ахнула: батюшки, тепло, как в парной, сухо, как в печке, а проходящие — в сапогах резиновых, в плащах с капюшонами… Перекрестилась и пошла досыпать, не узнав в поздних гостях ни Воронка, ни Мишку-толстого.

Ночь вкусно пахла сеном. Воронок догадался: в палисадниках ночевала скошенная за день трава. В руках у Воронка щенятами повизгивали дужки ведер. Он шел, аппетитно раздувая ноздри, отчего курносый нос у него становился еще курносей. Мишка-толстый пер бухту веревки, надев ее на шею, и был похож в ней на кокон шелкопряда. В отличие от Воронка, он не принюхивался к окружающей тишине, а действовал иным органом чувства — прислушивался. Где-то свистнули. Раз коротко и сразу длинно, потом, после паузы, коротко, длинно, длинно и коротко.

— Лешка, — догадался Мишка-толстый. — Его позывные: А. П. — Алексей Помазанцев.

Воронок ответил своим позывным, и вскоре к двум первым присоединилась третья фигура в таких же резиновых сапогах и в плаще с капюшоном.

К «объекту благоустройства» подошли молча. В их распоряжении час. Потом их сменят. До рассвета часа четыре. Четыре часа — четыре смены. К утру колодец должен быть вычищен. Это первая часть операции «КК». Потом будут другие части: обшивка ствола, установка журавля, разбивка газона и — венец всего — мемориальная доска, над которой уже колдуют художники зоны: «Конный колодец. Памятник революции…»

Первым «брать породу» в колодец пошел Леша. Ему подали ведра, и работа закипела. Когда одно ведро наполнялось, другое, порожнее, шло ему на смену. «Порода» была черной, как жидкий уголь. Ее вываливали тут же, возле колодца.

— Ил, основа нильской цивилизации, — цитировал Воронок, чавкая по грязи резиновыми сапогами. — Ценное удоб…

Он не договорил. «Основа цивилизации» оказалась недостаточно прочной, и Воронок плюхнулся в грязь. Он тут же поднялся, ухватившись правой рукой за Мишку-толстого, а левой… левой ухватившись за кого-то другого. Воронок удивился, кто это? До смены еще оё-ёй?.. Он присмотрелся и, дико вскрикнув, отдернул руку. Слева от него стоял Леша Помазанцев. А кто же тогда орудовал в колодце? Именно это и пожелал он узнать у Леши Помазанцева, когда оправился от неожиданного испуга.

Застенчивый Леша долго мялся и наконец сказал:

— Дед…

Воронок рассвирепел. Дед… Всюду дед. За Лешкой, как за маленьким, ухаживает. В школу его, балбеса, за ручку водит. После возле школы встречает. Уроки за него готовит, по дому за него старается. Он за Лешу разве что не ест и не спит. Зато бодрствует. За себя и за Лешку. Вот и сейчас — в колодце орудует. Леша оправдывается, что проспал. Они бы разбудили. Не в том дело. А откуда дед про операцию узнал? Про Лешкин позывной? Не дед, а шпион какой-то. Все это требовало тщательного расследования и возмездия. Расследование было отложено на утро, а возмездие началось тут же.

Дед Помазанцев был выдворен из колодца и вместе с Лешей отправлен домой. Пусть уходят, Воронок с Мишкой-толстым вдвоем за троих управятся.

Леша Помазанцев

…Добежав до цели, Леша, к своему удивлению, не застал деда-домоседа на месте. Где он был, мы уже знаем: держал ответ перед советом отряда за неправильное воспитание внука. На столе валялись два конверта: один распечатанный, адресованный дедушке Помазанцеву, другой целый, адресованный ему, Леше: «С курьером. Срочно. Лично. Алексею Помазанцеву». Леша вспомнил о вчерашнем и дрожащей рукой вскрыл конверт: «Вызов. 12.00. Штаб». Леша посмотрел на часы. Без пятнадцати. Ровно столько, чтобы успеть. Леша надел галстук и, забыв запереть дверь, понесся к штабу.

Пока он добежит, мы успеем познакомиться с короткой, как воробьиный нос, биографией Леши Помазанцева.

Его растила бабушка Гордейчук, мамина мать. Своей он не помнил и звал мамой бабушку. Когда подрос, очень удивился, что он не сын, а внук. Его мама, оказывается, умерла, когда он был совсем маленьким. Папа снова женился и почти забыл про него. Навещал редко-редко. Да и то мама-бабушка всякий раз переживала: вдруг увезет внука.

Бабушка была на пенсии, жила в хорошей квартире и ничего не делала. Нет, делала. Все, что надо было делать внуку. Леша рос и жил на всем готовом, как маленький советский принц.

— Леша, — спросил раз сосед, — откуда берется изюм?

— Его выколупывают, — ответил толстощекий Леша. — Из булки.

Бабушка его поила (из блюдечка), бабушка его кормила (с ложечки), бабушка его одевала, бабушка его обувала…

В детском саду, куда его на время отдали, Зоя Анатольевна, врач, сказала:

— Леша, расстегни пуговки и сними рубашку. Я тебя осмотрю.

Леша не двинулся. Стоял, насупившись, и краснел.

— Что же ты? — улыбнулась Зоя Анатольевна, обратив к нему доброе, как луна, лицо.

Леша пылал как мак.

— Я не знаю, — сказал он, потупив глаза.

— Чего не знаешь? — удивилась Зоя Анатольевна.

— Как они расстегиваются.

В лагере, куда он попал с младшей группой, было того хуже. Леша отказался мыться в бане.

— Потому что вода мокрая, да? — пошутил остроумный Гриша, вожатый отряда младших пионеров.

— Нет, — сказал Леша, — потому что… без бабушки.

Когда он подрос, на горизонте замаячил дедушка Помазанцев, папин отец. Сперва в адрес бабушки Гордейчук на имя внука Помазанцева журавлиной стаей потянулись письма. Потом явился и сам дедушка Помазанцев, маленький, щупленький дед-с-ноготок. Бабушка Гордейчук, предупрежденная телеграммой, встретила дедушку Помазанцева на вокзале с обратным билетом и заплаканным лицом.

— Укатил внучек… В лагерь «Артек» укатил.

Дедушка Помазанцев чертыхнулся, взял билет и, оставив бабушке Гордейчук гостинцы, с первым поездом отправился в Зарецк. А бабушка Гордейчук с дедушкиными гостинцами отправилась в… «Артек». Нет, нет, не в тот, что на Черном море, — Всесоюзный, а в тот, что на речке Ворожейке, районный, к своему любимому внуку Леше, которым она ни с кем не собиралась делиться.

Увы, ей пришлось это сделать тем же летом. Врачи обнаружили у бабушки Гордейчук подозрительную опухоль и положили в онкологический институт на исследование. Надолго ли? Врачи сказать не могли. Может, на месяц, а может, на год. Все зависело от характера заболевания. Перед тем как лечь в больницу, бабушка Гордейчук распорядилась Лешиной судьбой: отправила внука к дедушке Помазанцеву, рассудив, что если отправит к отцу, то, чего доброго, потом и обратно не выцарапает.

Так Леша Помазанцев оказался в Зарецке.

В первый день приезда, перед тем как лечь спать, он мучительно долго мялся, пыхтел, краснел и, наконец, подняв на дедушку Помазанцева голубые глаза, спросил:

— А кто меня разденет?

Маленький дедушка Помазанцев сперва опешил, потом радостно крякнул и бросился к внуку:

— Да я же… внучек мой…

Он, как и бабушка Гордейчук, рад был служить внуку-«принцу».

Чистильщики

Вот и сидит теперь, съежившись, в красном углу штаба — месте почетных гостей — под осуждающими взглядами ребят. Дедушка Помазанцев обвиняется в том, что лишил своего внука Лешу самостоятельности. Дедушка теребит тощую и колючую, как хвойная лапка, бороденку и в толк взять не может, за что его осуждают. Философия у дедушки Помазанцева примитивная: он своему внуку не враг. И внуку от него ни в чем отказа нет. Вырастет — намается, как намаялся он, дедушка Помазанцев.

Но напрасно внушает он все это ребятам. Дедушкина философия здесь не приемлется. Уважая старость, ребята внешне держатся спокойно, но внутри у них все кипит. «Вырастет — намается…» Не он намается, а с ним намаются. Потому что при таком воспитании, что из него вырастет? Человек-рот, вот что. Потребитель, а не производитель. Одним словом, какие будут предложения?

Воронок ждет ответа.

Ребята, задумавшись, молчат. Мишка-толстый, думая, пыхтит. Генка Юровец как на иголках. Он то поднимает, то опускает руку, борясь сам с собой: ни одно предложение не может взять в нем верх. Близнецы сестрички — Оля и Поля — быстро-быстро переглядываются. Другие сидят, потупив глаза, почесывая в затылках…

На карте зоны пионерского действия горит желтый флажок тревоги: человек в беде! Имя человека — Леша Помазанцев. Через пять минут он будет здесь и предстанет перед лицом своих рассерженных товарищей.

Дедушка Помазанцев тоже ждет. «Думал, как лучше, а вышло эвон как…» Дедушка Помазанцев ищет себе оправдания в прошлом.

Пока ребята думают, мы успеем познакомиться с этим прошлым.

Дедушка Помазанцев всю жизнь работал. И те, среди кого он жил, тоже работали. Но были среди них и такие, которые «жали, не сея», пожирали то, что сеяли другие. Они жили легко и весело. Так, по крайней мере, казалось тем, кто этой легкой жизни никогда не нюхал. Андрею Помазанцеву тоже хотелось жить легко, но заработанного едва хватало на то, чтобы жить, как все: есть без разносолов, одеваться без шика, греть бока не на черноморских пляжах, а песчаных берегах родной Снежки. Мечтой о легкой жизни он как-то поделился с Егором Сергеевым, соседом, бывшим авроровцем.

Плотный Егор долго смотрел на щупленького Андрея. Потом спросил:

— Ты, Андрей, кататься любишь?

— Ну, — сказал Андрей Помазанцев, не догадываясь, к чему клонит авроровец.

— А саночки возить?

«Ах, вон оно что! Своей мудрости недостало, народной воспользовался».

Андрей Помазанцев усмехнулся, ответив:

— В силу необходимости.

— Хорошая необходимость, — задумчиво проговорил авроровец. — Необходимость трудиться… Она, между прочим, обезьяну в человека превратила. Не читал?

Андрей уклонился от ответа. Читал — не читал… Какое это имеет значение? Вон на всех заборах пишут: «Кто не работает, тот не ест».

А чем же тогда сыты те, кто не работает? Святым духом? Как бы не так.

— Кто работает, а кто ест, — сказал он.

— Прилипалы, — бросил авроровец.

— Хоть как назови, только к станку не ставь.

— Прилипалы, — продолжал авроровец, — рыбки такие. Прилипнут к пароходу и плывут.

Андрей нехорошо усмехнулся:

— А чем плохо? Прилип и плыви… в социализм.

— Может, и доплывешь, — сказал авроровец. — А скорее всего с кораблем потонешь.

— Как так? — опешил Андрей.

— Ну, если таких, как ты, больше нормы налипнет, — сказал авроровец.

— Я не прилипала, — обиделся Андрей. — Сам саночки…

— В силу трудовой необходимости, — ехидно перебил его матрос. — А дай тебе такую возможность… Но ты лучше и не суйся. У нас на прилипал чистильщики есть, — матрос погрозил руками, — мозолистые, пролетарские…

Памятуя наказ матроса, дедушка Помазанцев всю жизнь работал. И хоть заработал немало — пенсия, домишко, садик, — считал себя обделенным. Свои пот и кровь, пролитые за отечество, дедушка Помазанцев ценил значительно дороже. И уж если его самого «обделила» власть, внуку Лешке пусть достанется больше.

Вспомнив про кровь, пролитую за отечество, дедушка Помазанцев помрачнел. Он ее немного пролил, но первый же бой для него оказался последним. Солдат Помазанцев попал в плен, в коем и пребывал до конца Великой Отечественной. «Страна Германия. Город Заксенхаузен» — вот адрес ада на земле, где он бедовал все годы войны.

Их принял угрюмый эсэсовец. Его речь, с которой он обратился к заключенным, была краткой, но выразительной:

— Перед богом и фюрером все равны.

Он тут же доказал это, велев расстрелять самого длинного, потом самого толстого и, наконец, самого короткого. Самым коротким был солдат Помазанцев Страх смерти сделал его находчивым. Когда мрачный шутник-эсэсовец велел ему выйти из строя, он не проклял палачей, как это сделал длинный, не взвыл, как толстый, упав на колени и моля о пощаде, нет, он содрал с головы полосатый тюремный берет и церемонно поклонился эсэсовцу, коснувшись рукой земли. Так, он видел, на сцене бояре кланялись царю.

Эсэсовец пытливо посмотрел на Помазанцева и побарабанил пальцем по лбу:

— Ванюшка дуратшок, йа?

— Йа, да, йа, — мешая немецкие слова с русскими, осклабился Помазанцев. Его помиловали, и он стал лагерным дурачком, потешая заключенных и развлекая охранников. От этого выигрывали и те и другие. «Дурачок», разжившись харчами, подкармливал ослабевших, а порой, дурашливо ломаясь перед лагерным начальством, вымаливал жизнь обреченному на расстрел или виселицу. А может, ему только так казалось, что вымаливал? Гитлеровцы, неся потери и бросая в бой все новые и новые резервы, дорожили каждой парой рабочих рук. Нет, дурашливо ломаясь, он не другим, а прежде всего себе самому старался сохранить жизнь. Не жизнь даже, за нее он потом не опасался, а силы, потому что в победу немца над русским не верил и твердо знал: победа будет за нами. Вот только самому себе в этой победе отводил весьма скромную роль — статиста, решив, что, кто выживет, тот и победит.

Он выжил и победил, разделив после некоторых мытарств лавры победы с теми, кто, как и он, был узником фашизма, но в отличие от него не паясничал перед фашистами, а боролся с ними всеми доступными ему средствами. Но Родина не осудила его за это. Нет, она даже сказала дедушке Помазанцеву спасибо за то, что он выжил. Но самому дедушке Помазанцеву этого было мало. Он ждал больших наград. И если уж не для себя, то для внука. А раз эти награды запаздывают, то он сам…

— Сам, все сам… — донесся до дедушки Помазанцева чей-то голос. Он очнулся от дум и, вспомнив, где находится, засуетился, поворачиваясь за выступающими, как локатор. Иначе он рисковал пропустить сказанное. Потому что выступающим был не кто иной, как Генка Юровец, а Генка Юровец, живой как ртуть, мог выступать только на бегу. Он, будто кролик, носился по клетке-комнате, но вид у него был отнюдь не добродушно-кроличий, а свирепо-рысий. Дай Генке Юровцу волю, и он проглотит дедушку Помазанцева вместе с его внуком.

— Сам, все сам, — повторил Генка Юровец, вперив недобрый взгляд в дедушку Помазанцева. — А внук? Внук — ничего. Ни сварить, ни постирать. Лопату, как ложку, держит… Где у топора топорище, не знает… Молотком гайки отвинчивает… Зачем ему это? — Генка поднял руки. — Они ему не нужны. У него вместо них дедушка.

Дедушка Помазанцев вздрогнул, вспомнив авроровца: «У нас на прилипал чистильщики есть — мозолистые, пролетарские». Вот они, чистильщики.

— Что ты предлагаешь? — спросил Воронок.

В штабе наступила мертвая тишина.

— Я что… — смутился Генка Юровец. — Я, как сбор скажет.

— У совета должно быть мнение, — сказал Воронок. — А сбор… как решит.

— Предлагаю исключить дедушку Помазанцева из числа друзей зоны… — Ребята недовольно загудели — ишь куда хватил! — и Генка Юровец требовательно крикнул: — Я не кончил! Исключить на три месяца…

— Кто за? — спросил Воронок.

Дедушка Помазанцев поднял бороду. Он знал, что это серьезно. И уж если решат, ничего другого, кроме вежливого «здрасьте — до свидания», не жди, не будет: ни рыбачьих зорек, ни грибной охоты, ни шумных октябрьских утренников, ни веселых пионерских вечеров в ПКиО имени дедушки Помазанцева. Одним словом, бери, дедушка, замок и запирай свой ПКиО на целых три месяца. У пионеров слово твердое.

— Единогласно, — сказал Воронок. — Дедушка Помазанцев, вы исключаетесь из почетных друзей зоны пионерского действия сроком на три месяца.

Дедушка Помазанцев встал, поклонился и ушел. Все сидели подавленные. Сигнал тревоги на карте зоны пионерского действия горел как-то особенно ярко и жалобно. Небо за окном морщилось, как человек, собирающийся заплакать. Старинные часы, подаренные отряду гагаринцев одним из почетных друзей зоны и отремонтированные Генкой Юровцем, строго покашляли, требуя внимания, и пробили двенадцать раз. Дверь открылась, и вошел Леша Помазанцев. На круглом лице его, как разрез на арбузе, алела улыбка. Ребята хмуро переглянулись: поза — с улыбкой на казнь!

В зоне не любили наказывать. Но ведь не думает же Леша, что все обойдется? Случай с колодцем исчерпал терпение у всех. Белоручек здесь никогда не жаловали. Пионеры знали это и как огня боялись прозвищ, которые имел право присваивать совет отряда: «маменькин сыночек», «папенькина дочка»… Правда, стоило им исправиться и зарекомендовать себя самостоятельными людьми, как прозвище тут же снималось и забывалось. Никто больше не смел дразниться, если сам не хотел угодить на совет отряда. На что же рассчитывал «Леша Помазанцев, столь беспечно улыбаясь перед крутым разговором с советом отряда? Ведь знал же — прозвище «дедушкин внучек» ему обеспечено… Может быть, он улыбался от… страха? Нет, «Леша вышел на середину и с не свойственной ему смелостью сказал:

— Пионер Алексей Помазанцев сообщает, что он, то есть я… Я, то есть Алексей Помазанцев, сообщаю… — Насмешливая Неля Исаева, редактор уличного «Крокодила» зоны, прыснула, но тут же надула губы и вся обратилась в слух под строгим взглядом Воронка. А «Леша, теряя смелость, продолжал: — Я сообщаю, что, вот… — и он протянул Воронку бумажку, которую, держа речь, мял в руках.

Головы, как подсолнухи, потянулись к Воронку.

— «Сообщение красного следопыта А. Помазанцева», — прочитал Воронок.

Читать дальше ему помешал энергичный и обидчивый Ваня Родин, начальник штаба красных следопытов зоны. Протиснувшись к Воронку, он, не скрывая гнева, крикнул:

— Почему не нам? Почему сразу на совет отряда?

Но Воронок не слушал его. Пробежав глазами то, что было написано дальше, он вдруг встал, смахнул со лба рыжий чуб и голосом, не допускающим возражения, сказал:

— Ввиду чрезвычайных обстоятельств заседание штаба переносится. Ивану Родину, Михаилу Онуфриеву и Геннадию Юровцу остаться. Всем остальным — выйти.

— А я? — спросил «Леша. — Мне тоже?

— Да, мы тебя вызовем, — сказал Воронок, ожидая, когда пионеры разойдутся.

А те не торопились. Глаза у них горели любопытством. В зоне любили тайны. И ребятам до смерти хотелось знать, что заставило председателя перенести заседание совета? Но Воронок был непроницаем, и они, потоптавшись, стали расходиться, бросая любопытные взгляды на Лешу Помазанцева: неужели ему удалось совершить нечто такое, что отведет от него беду, и присвоение прозвища «дедушкин внучек» не состоится?

Леша вышел последним и стремглав помчался домой. Ведь он еще не рассказал дедушке о гибели одноухого.

Пусть бежит. Вернемся в штаб зоны пионерского действия и посмотрим, что там происходит.

Секрет государства

— Читай, — сказал Воронок и протянул Мишке-толстому «Сообщение красного следопыта А. Помазанцева».

Мишка-толстый взял, взглянул на бумажку, разинул рот и… не произнес ни слова. Так и сидел, разинув от удивления рот, пока Воронок не треснул его кулаком по спине, подумав, что Мишка-толстый, чего доброго, языком подавился.

Мишка-толстый ойкнул. Но это не был крик боли. Это был крик удивления.

— А я… — начал он, выпучив на ребят круглые глаза, — я… это… уже видел.

— Где? — в один голос спросили трое.

— Не знаю… — сказал Мишка-толстый и осекся.

— Видел, а не знаешь где? — насел на него Воронок.

— Знать-то знаю, — задумчиво проговорил Мишка-толстый, — да не знаю, могу ли я, имею право…

Генка Юровец засуетился.

— Можешь… Честное пионерское, можешь… — набросился он на Мишку-толстого. — Ну? Скажи. Не стесняйся, светик. Здесь же свои.

Но Мишка-толстый молчал как убитый. Ваня обиделся, и лицо у него стало плаксивым. Такого недоверия он от своего следопыта не ожидал.

— Значит, не скажешь? — с угрозой проговорил Воронок.

— Нет, — надулся Мишка-толстый, — это государственная тайна.

Сперва все онемели, потом покатились со смеху: Мишка-толстый и государственная тайна!

Мишка-толстый сидел, как изваянный. Ни один мускул не дрогнул у него на лице. Пусть посмеются, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Потом он подошел к телефону и снял трубку. Набрал номер и спросил:

— Это милиция?

Трое, как по команде, перестали хихикать.

— Мне капитана Терехова. Товарищ капитан? Говорит Мишка-толстый. Какой Толстый? Да нет, это у меня прозвище такое. Говорит Михаил Онуфриев, ну, просто Миша. Тогда еще на Снежке… Утопленник этот… А, не забывали… У меня новости. Какие? Ну, по этому делу. Немедленно приезжать? А я не один, нас… Всем приезжать? Есть!

Мишка-толстый, положив трубку, приосанился и сказал опешившим ребятам:

— Нас всех вызывают в милицию.

Капитан Терехов, лысый, с полоской волос на голове, которую забыло скосить время, первым принял Мишку-толстого. Узнав, в чем дело, вызвал остальных. Усадил всех четырех за стол и разложил два листа бумаги — один тетрадочный, Лешин, который они принесли с собой, второй папиросный, который они видели впервые.

Воронка бросило в жар. Еще там, в штабе, лишь взглянув на «Сообщение красного следопыта А. Помазанцева», он заподозрил неладное. В нем приводились данные о работе Зарецкого железнодорожного узла за одни сутки: сколько поездов прошло, когда, в каком направлении, с чем… Вполне возможно, что Леша сам «сунулся в воду, не спросясь броду», решив, по незнанию, собирать сведения, которые являются секретом государства, а может, его кто-нибудь туда сунул… Воронок хотел посоветоваться на этот счет с товарищами и не успел. Мишка-толстый перехватил инициативу, и вот он, Воронок, с удивлением рассматривает то, что написано на Лешином, тетрадном, и на другом, папиросном, листах бумаги. А написано на них одно и то же: «7.6.050.Ю. Н.54, 7.6.140.С. Н. 28, 7.6.220. С. М. 23, 7.6. 300. Ю.19, 7.6.400. С.Л. 16, 7.6.430. Ю.4.24… 7.6.2120.С.Н. 21…» и т. д. На одном, Лешином, эти цифры и буквы расшифровывались как число, месяц, час и минуты, сторона света, груз: У — уголь, Н — нефть, М — машины, Л — люди, на другом, папиросном, расшифровки нет.

Капитан Терехов взял его в руки и сказал:

— Секретные сведения экономического характера. Это мы нашли в пистолетном патрончике, а патрончик нашел ваш товарищ Мишка. Мишка… — капитан пощелкал пальцами, вспоминая, — да Мишка-круглый, что ли?

— Толстый! — прыснул Генка Юровец, но капитан строго посмотрел на него, и Генка Юровец осекся.

— Прозвище, я бы сказал, не совсем достойное пионера, — продолжал Терехов, — но оставим его на вашей совести.

Он еще раз пробежал глазами «Сообщение красного следопыта А. Помазанцева» и, помахав им, спросил:

— Как оно к вам попало? Прошу по старшинству.

Воронок встал.

— Давай, — сказал капитан Терехов.

— Сегодня, — сказал Воронок, — мы исключили из почетных пионеров дедушку Помазанцева, узника фашизма.

Капитан усмехнулся.

— Вон оно до чего дошло!

— Не насовсем, — поспешил утешить капитана Воронок, — всего на три месяца. За неправильное воспитание внука.

— Ну а потом? — спросил капитан.

— А потом вот это — «Сообщение А. Помазанцева». Он пришел и принес.

— Зачем? — спросил капитан Терехов.

Обидчивый Ваня один был в тени. Он давно хотел обратить на себя внимание капитана. Вот и предлог. Ответ на его вопрос. Но что он ответит? Ладно, сообразит, когда вызовут. И он, подняв руку, во все глаза стал смотреть на Терехова.

— Давай, — сказал капитан, поймав его взгляд.

Ваня встал. Капитан повторил вопрос: зачем красный следопыт А. Помазанцев принес свое сообщение в штаб зоны?

— А кто его знает, — сказал Ваня Родин и сел.

Капитан засмеялся.

— Ну, как же? Вы его за что критиковали? За потерю самостоятельности. Чем ему это грозило? Присвоением обидного, но справедливого прозвища «дедушкин внучек». Что он делает, чтобы избежать этого? Проявляет самостоятельность. Собирает сведения о родном крае. Какие — это разговор особый. Пока важно, что собирает. Сам придумал? Если сам — полбеды. А если не сам? — Усадив ребят, капитан встал — быстрый и легкий, несмотря на тучность. — Словом, так. Временное исключение дедушки Помазанцева из почетных пионеров отставить! С дедушки Помазанцева не спускать глаз! Инструкции на этот счет будут такие…

Занимательная арифметика

Пока капитан Терехов дает ребятам инструкции — о них мы в свое время узнаем, — поспешим в дом дедушки Помазанцева. Сейчас сюда подойдет Леша и сообщит дедушке весть о гибели его гостя. В штабе зоны, взволнованный предстоящим разговором с советом отряда, Леша хоть и встретил дедушку Помазанцева, но ничего не успел ему рассказать.

Вот он, Леша. А вот и дедушка, тревожно взирающий на запыхавшегося внука.

— Дедушка… ты знаешь… — Леша с трудом выталкивает слова. — Курт этот… Миллер… Он утонул, дедушка!

Дедушка Помазанцев кидается к Леше. Ну, конечно, потрясен и хочет знать подробности. Сейчас… Сейчас Леша все расскажет… И про Снежку… И про черный пластырь на левом ухе… Вот только переведет дыхание…

Леша поднимает на дедушку скорбные глаза и самому себе не верит. Лицо у дедушки сияет злой радостью:

— Утонул? Вот и хорошо… Вот и ладно…

— Дедушка, — ужасается Леша, — что ты такое говоришь?

— А что ж, — спохватывается дедушка Помазанцев, — все там будем… вот и он… — Дедушка гладит Лешу, не в силах унять дрожь в руке.

Леша не понимает: то ли огорчен дедушка смертью Курта Миллера, то ли рад ей? А если рад, то почему? Ведь Курт, хотя и немец, тоже был пленником у фашистов. Сидел с дедушкой в одном концлагере.

…Встреча двух друзей по несчастью — дедушки Помазанцева и Курта Миллера — была трогательной, но не совсем искренней, даже натянутой. Так встречаются люди, которые знают друг о друге нечто нехорошее, чего другим знать не следует. Миллер про дедушку Помазанцева знал, что тот, заискивая перед немцами, валял перед ними дурака, а дедушка Помазанцев про Миллера — что тот с той же целью выслуживался перед охранниками как фотограф. Для этого Миллеру в положенные часы выдавался «блиц» — фотоаппарат со вспышкой. «Блицкриг», зло шутили заключенные, таинственными путями узнававшие о военных неудачах гитлеровской армии, а самые смелые, правда с оглядкой, переиначивали «криг» на «крах», и выходило «блицкрах».

— О, Чуде́нок, Чуде́нок, — залопотал немец, увидев дедушку Помазанцева. Ему пришлось сложиться чуть не вдвое, чтобы обнять старого знакомого. — Чуде́нок, — повторил он, не разжимая объятий и не спуская глаз с мальчика, словно приглашая его разделить с ним радость свидания. — Чуде́нок… Так мы звали твой фатер…

— Дедушку, — поправил Леша.

— О, гросс фатер! — сияя улыбкой, воскликнул немец. — А я есть Миллер… Курт Миллер… А он есть… — немец похлопал дедушку по спине. — Он есть…

— Андрей Иванович Помазанцев! — поспешно и, как показалось Леше, сердито перебил дедушка гостя. Может быть, боялся, что немец снова назовет его Чуде́нком? Леша заметил, что дедушка всякий раз морщился, когда гость называл его этим именем.

— О, да, — подхватил Миллер, — геноссе Помазанцев. У меня для геноссе Помазанцев есть подарок… — Немец ощупал желтую кофту, порылся в огромных, как мешки, карманах и протянул дедушке Помазанцеву пачку фотографий. — То есть лагерное фото, — сказал он.

Леша с улыбкой потянулся посмотреть. Но дедушка Помазанцев посмотрел первым и вдруг сделался белым-белым, отчего черная борода его стала еще черней. Сердито осадил внука и вышел из комнаты. Леша никогда не видел его таким злым и растерянным. А немец сидел и улыбался, ничуть не удивившись тому, что случилось. Как будто даже ожидал этого.

Дедушки долго не было. Леша извинился и пошел его искать. Нашел на кухне. Дедушка сидел за столом, подперев голову рукой, а по дедушкиной бороде живыми капельками ползли слезинки. Леша онемел. Его никогда не унывающий дедушка плачет?

— Дедушка! — позвал Леша.

— А? — вздрогнул дедушка, наваливаясь грудью на лежащие перед ним фотографии.

Леша догадался: рассматривал фотографии и взгрустнул. Ему тоже бывает до слез грустно, когда он смотрит на мамину фотографию. Мама держит его, маленького, на руках и улыбается. Мама улыбается, а он всегда плачет, когда видит ее на фотографии. Так вот, наверно, и дедушка. Увидел себя молодого, несчастного, пожалел и заплакал.

Увы, не от жалости заплакал старый Помазанцев. Не от жалости, а от ненависти к тому себе, которого он увидел на миллеровских фотографиях. Вот он в лаптях пляшет перед эсэсовцами камаринского. Вот он на доске, перекинутой через бревно. На одном конце он, маленький, тщедушный, с вымученной улыбкой, на другом — хохочущий герр комендант: кто кого перетянет… А вот и совсем страшное: пленный Помазанцев грозно целится из автомата в других пленных. Автомат не был заряжен. Кому-то из охранников просто хотелось пошутить, но, поди, докажи теперь, как тогда было дело.

— Ты иди, я сейчас, — сказал дедушка Помазанцев Леше. — Только в магазин сбегаю. Угостить надо.

Дедушка Помазанцев убежал, а Леша остался один на один с немцем. Гость полюбопытствовал, чем Леша занимается в свободное время. Леша сказал, что он красный следопыт и изучает родной край.

— О! — сказал Миллер. — Это очень любопытно есть. Ответь, сколько машин за один час пропускает городской мост?

Леша пожал плечами.

— А сколько человек ваш город есть подписчик цайтунг «Правда», цайтунг «Труд», цайтунг «Красная звезда», цайтунг «Пионерская правда»?

Леша развел руками. Не мог он ответить и на то, сколько составов проходит через Зарецк за час, за шесть часов, за сутки.

— Это есть занимательный арифметик, — сказал Миллер, — а ты не есть красный следопыт.

Леша обиделся:

— Нет, я есть красный следопыт.

Миллер насмешливо поджал губы:

— О, нет. Быть красный следопыт — значит любить и знать свой край. Сколько есть магазин, мост, больница, завод, школа, пекарня… Сколько давать, производить товар, вещь айн минут, айн час, айн месяц, айн год…

— Я буду знать, — загорелся Леша. — Спасибо.

Он искренне благодарил Миллера за подсказку. Вот когда он утрет нос тем, кто сомневается в его самостоятельности. Только бы Миллер не проговорился. А зачем ему проговариваться? В городе его никто не знает, и он не знает никого, кроме дедушки. Побудет и уедет. Вот только, если в школу захочет зайти… Тогда Лешина карта бита. Миллер может и других научить «занимательной арифметике». Пусть учит. Леша все равно будет первым. Потому что раньше других возьмется за дело. Возьмется и будет лучше других знать родной край. Для начала по совету Миллера он решил узнать, сколько поездов проходит через Зарецк ежедневно, что везут и в каком направлении. Через день Миллер обещал зайти и познакомиться с Лешиной арифметикой.

Вернулся дедушка Помазанцев и принес бутылку столичной. Миллер обрадовался ей, как родной:

— О, русский водка, гут! гут!!

Лешу дедушка Помазанцев прогнал спать. Леша не возражал. Забрался на сеновал и заснул. Проснулся ни свет ни заря. Посмотрел на часы и ахнул: двенадцать! Вовремя проснулся. Начинались новые сутки. Пора было приступать к наблюдению. Леша вооружился дедушкиным биноклем, припасенным с вечера, распахнул чердачное оконце и вылез на крышу. Было тихо и лунно. Только и звуков, что взвоет, проснувшись, собака, гавкнет раз, другой на недосягаемое небесное лакомство, и снова покой. С крыши сеновала станция как на ладони. Конфетными огоньками мерцают светофоры. Как лезвия сабель, поблескивают в лунном свете рельсы. Чу, где-то грубо и коротко одна, без оркестра, рявкнула духовая труба. Леша по звуку догадался — шел товарняк, пассажирский гудит нежней. С юга налетел веселый железный гром. Замелькали пузатые вагоны с башенками. И пока гром удалялся на восток, Леша успел сосчитать цистерны. На тетрадном листе появилась первая запись: «7.6. 050. Ю. Н. 54». Она расшифровывалась так: седьмого июня в ноль часов пятьдесят минут на юг проследовал состав с нефтью в количестве пятидесяти четырех вагонов». Хорошо или плохо то, что он делает? Леша даже не подумал об этом. Взрослые обычно всегда все делали за него: мама, бабушка, дедушка Помазанцев… А когда ему, правда очень редко, случалось выполнять распоряжения взрослых, он выполнял их беспрекословно, не думая о последствиях. Ведь ему всегда и везде внушали, что распоряжения взрослых непогрешимы, забывая почему-то сказать, что взрослые тоже бывают разные — хорошие и плохие, а значит, и советы могут быть добрые и дурные.

Целые сутки провел Леша на сеновале, слезая лишь затем, чтобы поесть. Но и за едой он внимательно прислушивался к тому, что происходило на железнодорожном узле. Пели рожки сцепщиков… Перекликались маневровые паровозы… Эти звуки не интересовали Лешу. Но стоило вдали загромыхать бегущему через Зарецк составу, и Леша прямо из-за стола устремлялся на наблюдательный пункт.

На следующее утро сообщение было готово. Пришел Миллер, посмотрел, обрадовался и попросил у Леши копию.

— Для немецкий красный следопыт, — сказал он.

Леша обрадовался больше Миллера: его сообщение пойдет к зарубежным друзьям, ура!

Минул еще один день. Леша Помазанцев составил новое сообщение, но Миллер не пришел. Прождав его все утро, Леша вышел на улицу и от Мишки-толстого узнал потрясшую его новость: Курт Миллер утонул в Снежке. Сомнений в том, что это был дедушкин гость, у Леши не было. Не могли же сразу два немца туриста носить на левом ухе черные пластыри…

Что было дальше, уже известно: Леша помчался домой, оттуда по вызову в штаб зоны, где удивил ребят «Сообщением красного следопыта А. Помазанцева», а из штаба снова домой, где поразил дедушку печальной вестью. Поразил ли? Что-то не похоже. Сперва дедушка Помазанцев как будто даже обрадовался. Потом прикинулся опечаленным. Именно прикинулся, потому что от Леши не ускользнул блеск злой радости в дедушкиных глазах. Что же происходило с дедушкой Помазанцевым? Он и сам не мог в этом разобраться. Но подсознательно чувствовал, что не с добром явился к нему сосед по лагерному клейму-номеру. Дедушка Помазанцев носил на руке 000456 номер, а Курт Миллер 000457. Иначе зачем бы он стал, даря фотографии, напоминать ему о постыдных событиях в его жизни и вызывать из прошлого унизительное прозвище, которым наградили его фашисты: Чуде́нок?

— Эх, — сказал Леша, — жаль.

— Да, — протянул дедушка Помазанцев, — был человек, и нет.

— Не того жаль, — сказал Леша и тут спохватился. — Я не о нем. Я о другом.

— О чем же? — спросил дедушка Помазанцев.

— Сообщение не успел ему показать.

— Какое сообщение? — удивился дедушка.

— А, — сказал Леша, нарочно умаляя значение того, что он сделал, чтобы потом потрясти дедушку Помазанцева. — Так… Занимательная арифметика.

Все дедушки любопытны, как дети. Иначе почему говорят, что они впадают в детство? Дедушка Помазанцев не был в данном случае исключением.

— Покажи, — насел он на внука.

И Леша показал.

— Черновик, — сказал он, — беловик я в штаб отнес.

Леша в мыслях не держал, что дедушка Помазанцев будет так потрясен его сообщением красного следопыта. Ну, чего-то похожего он ждал, но такого, чтобы дедушка Помазанцев рухнул на крыльцо, возле которого они разговаривали, Леше и присниться не могло.

— Дедушка, что с тобой? Дедушка! — закричал Леша, глядя в безумные дедушкины глаза.

Но тот не отвечал. Тому наяву пригрезился концлагерь и немец в больших, как обручи, очках на тощем, как топор, личике. Вспомнить тошно, как донимал он Чуде́нка этой самой «занимательной арифметикой»: «Сколько поездов проходит через Зарецк ежедневно, что везут, в каком направлении?» Андрей Помазанцев выкручивался, как мог: да, он из Зарецка, да, Зарецк большой железнодорожный узел, но, честное слово, если он и бывал в своем городе на станции, то лишь в качестве пассажира. О том, сколько и каких поездов проходит через Зарецк, он сказать не может, потому что не считал, да и на кой они сдались господину офицеру, эти, виденные им, поезда, если они давно прошли, лучше он сыграет ему что-нибудь на гармошке…

Офицер-гестаповец хватался за голову.

— О-о! Чуде́нок… — орал он. — Вон… К черту!

«Хоть к черту, лишь подальше от тебя», — думал, скрывая усмешку, Чуде́нок-Помазанцев, ретируясь из комендатуры в барак.

…И вот его внук, Леша, добровольно отвечает на те самые вопросы. Нет, недаром, недаром сомневался он в Курте Миллере, не с добром он к нему пожаловал. Ишь чему научил внука. Что же делать? Что делать? Голова была, как в тумане. И вдруг, как луч солнца, сквозь туман пробилась мысль: бежать, лететь, мчаться, спешить, торопиться, и как можно скорей, туда, где людям помогают беречь военные и государственные тайны.

Дедушка Помазанцев вскочил — мрачный, решительный — и с Лешиным черновиком выбежал за ворота. Леша кинулся следом, но дедушка, услышав шаги, обернулся и погрозил пальцем: не велел уходить из дому.

Дедушка бежал, бежал и вдруг остановился как вкопанный. Зачем он бежит? Чтобы рассказать о Курте Миллере? Но ведь Миллер мертв, утонул. Он только что слышал об этом от внука Леши. Значит, что же? Значит, молчать — и точка!

Лицо у дедушки Помазанцева прояснилось. Он было повернул обратно, потом снова остановился, потоптался, потоптался и решительно двинулся по избранному ранее направлению. Курт Миллер мог быть не один. Мог подучить «занимательной арифметике» других простаков. Да и небезынтересно будет чекистам узнать, кто такой Курт Миллер. Он, например, его уже раскусил.

Дедушка Помазанцев опоздал. Чекисты и без него все знали. И то, что Курт Миллер после освобождения из концлагеря был арестован и судим по подозрению в предательстве товарищей по несчастью, но освобожден из-за недостатка улик. И то, что он давно не является гражданином ГДР, а живет в другой части Германии. И то, наконец, что, навестив дедушку Помазанцева, он обманул его и выдал себя за гражданина дружеской социалистической страны. Ну а цель, что ж, цель у него была двоякая: во-первых, прощупать дедушку Помазанцева, запугать и… Тут капитан Терехов, беседующий с дедушкой Помазанцевым, сделал паузу и махнул рукой. Но дедушка Помазанцев и без слов понял, что могло последовать за этим «запугать и…». Понял и зло усмехнулся: «Не последовало бы». На родине дедушка Помазанцев был храбрый.

— А, во-вторых, — капитан Терехов испытующе посмотрел на дедушку Помазанцева, — через вас войти в доверие к другим людям. Интересовался, поди, кто к вам в гости ходит и к кому вы ходите?

Дедушка Помазанцев молча кивнул бородой.

— Ну, вот, — продолжал капитан Терехов. — А тут ему подвернулся ваш внук Леша. — Капитан похлопал по черновику. — Другой бы подумал, зачем эта «занимательная арифметика» понадобилась иностранному гражданину, а ваш Леша — нет, он думать не привык. — Терехов строго посмотрел на дедушку Помазанцева. — Говорят, вы за него обо всем думаете, все за него делаете. За это вас будто из почетных друзей вон…

Дедушка Помазанцев ужаснулся: надо же, обо всем знают! И поспешно вступил в разговор.

— Не насовсем, товарищ капитан, не насовсем, — он поднял три пальца, — только на три месяца.

— Ну, значит, будет время подумать, — усмехнулся капитан Терехов. — До свидания, желаю успеха.

Домой дедушка Помазанцев возвращался довольным, что беда, грозившая его дому, миновала, злым, потому что сразу не раскусил Курта Миллера и тем навлек беду на своего внука Лешу. Эх, Лешка, Лешка, ну, кто, кто ему прибавит ума?..

Дедушка Помазанцев взялся за щеколду калитки и замер. Ему показалось, что он слышит во дворе какие-то голоса. Но ведь дома один внук? С кем же он разговаривает? Дедушка Помазанцев приоткрыл калитку и остолбенел: вся дворовая лужайка, качели, карусель, крыльцо, лестница, ведущая на сеновал, были усыпаны ребятами в красных галстуках. Посреди зеленой лужайки стояли двое — его внук Леша и председатель Воронок. Один — понуря голову, другой обрушивал на эту голову гневные слова.

Дедушка Помазанцев тихонько вошел и увидел вожатого Долгого, заводского парня, которого знал с малолетства.

— Это… Чего это тут? — шепотом спросил он у Долгого.

— Это? — Долгий спросил неожиданно громко, так, что дедушка Помазанцев вздрогнул, а все красные галстуки обернулись на голос вожатого. — Это большая починка, дедушка. Ребята исправляют вашу ошибку.

РАССКАЗЫ

СЫН ЧЕКА

Бывшему беспризорнику, а ныне воспитаннику Дома детей революции Левше снился смешной сон. Будто идет он по Москве и…

Но сперва о Левше, а потом о его сне.

Одно время Левша, Черноволосый, кудрявый человек лет двенадцати, был мелким карманным воришкой. Прилагательное «мелкий» в данном случае не следует понимать буквально. Когда мелкому воришке попадалась крупная добыча, он не брезговал ею.

Какого он рода-племени, где жил до того, как попал в Белокаменную, Левша не знал. Хотел бы, но как узнаешь? Вот и рос, как трава растет, ни о чем не думая, ни о чем не заботясь, питаясь подаянием, а когда голодающие сограждане, подтянув животы, стали отказывать ему в этом, перешел на самообслуживание, стал обшаривать карманы этих самых сограждан.

Был он худ, глазаст и смел. От смелости удачлив. Свои грозили: «От кожаных держись подальше, застукают — пропадешь!» А он плевал на угрозы. В карманах тех, кто носил кожанки, водились те же деньги, а улов всегда бывал богаче, потому что кожаные никогда не берегли своих карманов. Как же, комиссары, разве осмелится кто «пощупать»? А Левша осмеливался — «щупал», заказывая самому себе, как попугаю, «счастье». И если вытаскивал «пустой номер», не шибко огорчался. В других карманах могли оказаться более удачливые «номера».

Раз в трамвае Левша «наколол» кожанку и разжился кое-какой мелочью. Вылез, оглядел исподлобья окрестности и побрел, смекая, какую часть «выручки» пустить на еду, а какую на курево. Вдруг кто-то крикнул:

— Эй, малец-оголец!

Левша оглянулся, и ноги, приученные бежать при первой опасности, тут вдруг приросли к месту: к нему шла обобранная им кожанка. Шла и широко улыбалась. Но Левша не растаял. Он давно уже не верил улыбкам. Сколько раз у него на глазах, прежде чем до полусмерти избить карманного воришку, «палачи» улыбались своим «жертвам».

Кожаный человек остановился и сунул руку в карман. Душа у Левши ушла в пятки. «Ну, вот, — обожгла мысль, — достанет наган и…»

От страха Левша нервно засмеялся и вспотел.

Кожаный вынул руку и… достал папиросный коробок. Левша ладошкой смахнул со лба пот.

— Чего надо? — грубо спросил он, злясь на себя за недавний страх.

Кожаный папироской пощекотал в усах.

— Москву знаешь?

— Ну, — кивнул Левша.

— А я совсем нет, — развел руками кожаный. — У тебя время есть?

Нашел о чем спрашивать! Время было единственным, чем Левша обладал в избытке. Найдись на него покупатель, и Левша стал бы самым богатым человеком на свете. А что, может быть, нашелся, вот этот, в кожанке?

— Ну, есть, — сказал Левша. — А что?

— Проводить можешь?

— За так? — Левша скривил рожицу.

— За деньги, — сказал кожаный, скользнув глазом по драной одежке Левши. — На пуговицы вполне заработать можешь.

Насмешку кожаного Левша пропустил мимо ушей. Он не буржуй какой, чтобы ходить в пальто, застегнутом на все пуговицы. Запахнул полу за полу и спросил:

— Куда надо?

— На Лубянку, — сказал кожаный. В ушах у Левши застучало: «На Лубянку… Самое чекистское место… Подвох… Бежать…» Но ноги опять не повиновались ему.

Испуг Левши не ускользнул от кожаного.

— Забоялся? — спросил он. — А я-то думал, Лубянки одна контра опасается.

— Я не контра, — снова смелея, огрызнулся Левша.

— Тогда веди.

— Айда.

По нелюдной Тверской спустились к Охотному ряду с пустыми лабазами и мимо гостиницы «Метрополь», опоясанной балкончиками, вышли к Лубянке.

Пылило лето. По булыжной площади громыхали ломовики на тощих клячах. Вопросительными знаками восседали на козлах извозчики, стреляя в прохожих голодными глазами: выискивали седоков.

У входа в красивый дом кожаный остановился. Пошарил по карманам и восхищенно свистнул:

— Ловко работают мазурики. До гроша выгребли!

Левше стало неловко. Он понурил голову и утопил глаза в пыли.

Кожаный истолковал его жест по-своему. Скользнул глазом по латаной-перелатаной обувке мальчика и сказал:

— Ну, не беда. Не все мазуриками конфисковано. — Полез за пазуху и выудил хрустящую бумажку. — Слетай в лавочку. Разменяй и жди меня здесь.

Левша рассмотрел бумажку и ахнул. Он даже не знал, что на свете есть такие большие деньги. «Не сметь… не брать… вернуть назад…» Он кинулся к кожаному, но того и след простыл. Скрылся за огромными, как ворота, дверями.

— Эй, мазурик, топай, не задерживайся, — ругнулся на него красноармеец с ружьем и острой, как штык у ружья, бороденкой.

Пусть ругается. Не на того напал. Левша будет стоять столько, сколько ему понадобится. Он и не подумал сбегать и разменять деньги.

Наконец кожаный вышел. Левша, не глядя на него, протянул деньги.

— Обернулся? — спросил тот, решив, что принимает сдачу. — Постой, постой, здесь больше, чем я тебе дал. Это не все мои.

— Твои, — угрюмо сказал Левша, — их у тебя мазурики конхвисковали.

Чекист все понял. Хмурое, цвета земли, лицо его тронула улыбка.

— Ты? — спросил он.

— Ага, — ответил Левша.

Кожаный помолчал. Потом спросил:

— Ты кто?

— Левша.

— Нет, — кожаный двумя пальчиками, большим и указательным, пощекотал в коротких усах. — Левша — кличка. Имя у тебя другое.

— Какое? — спросил Левша.

— Узнать можно, — уклончиво ответил кожаный, — было бы желание. — И пытливо посмотрел на Левшу.

Утопающему бросили соломинку. Левша так и уцепился за нее. Узнать, кто он, откуда, чей? Никакие другие желания Левши не шли в сравнение с этим. Вдруг он не просто Левша, беспризорник, а сын какого-нибудь революционера, красного командира…

Далеко залетел в мечтах Левша, подбирая родителей по боевой славе.

— Чистые пруды знаешь? — спросил кожаный.

Левша кивнул: знает.

— Ну, пошли, — сказал кожаный и усмехнулся. — За фамилией.

На Чистых прудах дома — один к одному — ро́вней, только один недобрал в росте. В него и вошли. Длинный, как кишка, коридор, а в нем двери, двери и двери. Возле одной, с железной вывеской, остановились. Белым по черному написано: «Детприемник». Кожаный с тревогой посмотрел на Левшу. Тот равнодушно скользнул по надписи и отвел глаза. У кожаного отлегло от сердца: неграмотный. Да, знай Левша грамоту, еще не известно, как бы все обернулось. «Детприемников» он боялся как огня.

Открыли дверь и вошли. Худенькая, стриженая, в красной косынке, сидевшая в углу, за столом, встретила их зорким взглядом. Кожаный оставил Левшу возле двери, а сам подошел к стриженой. Пошептались. Стриженая с любопытством посмотрела на Левшу и вышла в соседнюю комнату. Вернулась с книгой, огромной, как сундук. Левша ужаснулся: как доперла только? Раскрыла и, подозвав Левшу, прочитала:

— «Столяров Леонид, кличка — Левша… Отец — красный чекист»… Ты, что ли?

Левша стоял ни жив ни мертв. Чека… Вот это да! На Москве «чекой» людей пугают, а он, оказывается «чеке» сын. Кожаный тоже, видать, чекист: иначе зачем ему на Лубянку было? А не злой. Если все такие, может, зря поют: «Эх, яблочко, куда котишься? В чека попадешь, не воротишься». Не глядя на стриженую, спросил:

— А где он, батя?

— Ну, где! — встрял кожаный. — Факт, с контрой воюет. Ты теперь куда, здесь останешься или обратно? — кивнул он на дверь.

Левша задумался. «Сын чека…» Нет, обратно никак нельзя. А здесь что?

Он, наверное, спросил об этом вслух, не узнав своего голоса, потому что тут же получил ответ.

— Здесь… — начал кожаный и, не договорив, приложил палец к губам: — Тс!

Левша прислушался. За дверью дети хором декламировали: «Мы не pa-бы. Pa-бы не мы».

— По складам учатся, — сказал кожаный. — Здесь и живут, в Доме детей революции. Если хочешь… — он пытливо посмотрел на Левшу.

— Хочу, — сказал Левша, — а ты кто?

— Я? — кожаный усмехнулся, пощекотав усы. — Твой полный тезка. Тоже Леонид и тоже Столяров.

Ну, вот пока и все о бывшем беспризорном Левше. А теперь о его смешном сне.

Левше снилось, будто идет он по Тверской, вниз, к Лубянке, как в тот раз шли с тезкой-чекистом, и радуется, веселится, смеется, а отчего, не поймет. Вроде бы и не с чего. Дом детей революции, где он живет, который день своих детей голодом морит: дать нечего. Это раз. Во-вторых, тезка Столяров уехал. «Вернусь, — сказал, — сыт будешь, не вернусь — Советская власть помереть не даст, живи…» А как тут жить, если в животе кишка кишке похоронный марш играет. С чего же веселится бывший беспризорный Левша? А с того, что голод, Дом детей революции, чекист Столяров — все это в прошлом. Это только рана памяти, которую не в силах затянуть время. Рана, которая нет-нет да и даст о себе знать: «А помнишь?..» Ну, и засосет под ложечкой. Правильно говорят, кто старое вспомнит, тому глаз вон. А он, Левша, два бы отдал, чтобы только не помнить голодного и холодного лиха. Нет, ни одного бы не отдал! А то как бы он, Левша, радовался, если бы не мог сравнить того, что было, с тем, что есть сейчас. Тверская… Она ли это? Раздалась в плечах и эвон как вымахнула: глянешь на верхние этажи, шапка валится. А этажи-то, этажи, как кубики из разноцветного стекла. Не дом, а стеклянная башня…

Трамваев не видно. Бегать не по чему. Улица без трамвайных путей, как плешь, гладкая. По улице — слоны не слоны — хаты на колесах катят, пузатые и глазастые. И называется Тверская не Тверской, а как-то чудно, по-другому. Вдоль тротуаров красные ящики стоят, узкие и высокие. Как скворечники, у каждого скворечника — леток-роток. Только не сам ест, а других кормит. На скворечнике, как на пальтеце, пуговки в ряд, сверху вниз. На каждой пуговке что-нибудь нарисовано: крендель, пирог, конфета, яблоко, папироса… Пуговица-кнопка. На что нажмешь, то и выскочит. Левша, пока шел, все кнопки перебрал. Кроме одной — папиросной. Столяров, уезжая, слово взял — куревом не баловаться. Слово Левша держит, не курит, зато ест за троих. И чем больше ест, тем сильнее есть хочется. Во сне всегда так. Ешь, ешь, а наесться не можешь. Вот и опять хочется… Левша нажал пуговку с пирогом и — дудки! Леток-роток ничего ему не выдал. Ах, так, ну погоди! Левша на расправу скор. Схватился со скворечником и давай трясти, как сверстника в драке.

— Эй, ты чего?

Голос будто из прошлого века, из той жизни, которую он, Левша, давным-давно покинул. И знакомый, знакомый голос… Чей же это? А, соседа по койке в Доме детей революции. Вот и опять:

— Эй, Левша…

Левша поднимает голову и недоуменно оглядывается: ни солнца, ни Тверской, ни скворечен с пряниками — голые, под желток, стены спальни, скрипучая, жесткая койка, и он на ней, животом вниз, а в животе кишка кишке похоронный марш играет. Есть страсть как хочется. И не удивительно, вчера легли, корочки не понюхав. Левшу снова окликают.

— Ну, чо-о? — огрызается он.

— «Чо-о» койку трясешь? — передразнивает сосед.

— А-а, — вспоминает Левша. — Сон смешной приснился. Будто я, — Левша гыгыкает. — Будто я… Пироги ел…

Смех, как весенний гром, сотрясает спальню.

— Пи-ро-ги! Ха-ха-ха… Пи… хи-хи-хи… Ро… хо-хо-хо… Ги… хи-хи-хи!

Смешной сон… Левша задумывается. Смешной, а знакомый. Как будто все это уже было в его жизни: и солнечные башни-дома, и красные ящики с пирогами и сластями… Ну, конечно же было! Об этом при нем вслух мечтал Столяров. Левша, слушая, глотал слюнки и не верил ни одному его слову. Чтобы он, Левша, жил в солнечной башне? Ел сколько хотел и не платил за съеденное? Ни в жизнь. Он не буржуй, чтобы хорошо жить. Так и тезке сказал.

Столяров удивился.

— Как, не жить? А революцию, по-твоему, мы для чего делали?

— Чтобы буржуев долой!

— Верно. А потом?

Левша не знал. Ну, что потом? Ответил, как мог; целое, не драное, носить, в чистом, не грязном, спать, сытым, не голодным, быть…

— Чтобы лучше буржуев жить! — перебил его чекист.

Левша недружелюбно посмотрел на говорившего: прогнать буржуев, чтобы самим, как буржуи, жить? Контра он, а не чекист. Левше показалось, будто он теряет лучшего друга, и на глазах у него навернулись слезы. Столяров опешил.

— Ты чего?

— Не хочу… буржуем…

— Сознательный! — усмехнулся Столяров. — Но ты не бойся, не станешь. Не для того мы прежних прогнали, чтобы новых, — он похлопал по шее, — себе посадить. Захочешь и то не сможешь. И никто не сможет.

Левша как будто понял. Если кто и захочет стать буржуем, побоится чека и не станет.

— Чека, да? — подмигнул он.

— При чем тут чека? — воскликнул Столяров. — Просто жизнь так будет устроена, что никто не сможет стать буржуем. Не понимаешь?

— Не, — мотнул головой Левша.

— Видишь, вон там дерево? На чем оно держится?

— На корнях.

— А буржуй на чужом труде. Это его корень. А мы в революцию тот корень — под корень: кто не работает, тот не ест.

Левша задумался. Так-то оно так. Но буржуй почему хорошо жил? Потому что на него тыщи людей работали. Как же он, Левша, лучше буржуя жить станет, если только сам на себя работать будет? Ну-ка, тезка-чекист, что скажешь?

Молчит. Уставился на дерево, под которым стоят, и не сводит с него глаз. Дался ему этот дуб…

— Буржуй — дерево, — сказал вдруг Столяров.

— А? — удивился Левша. — Почему буржуй?

— Ну как же, — сказал Столяров, — все себе: солнце, воздух, воду, а им, — он коснулся рукой худеньких саженцев, гибнущих в тени буржуя-дерева, и сложил фигу, — а им — вот, с маслом.

Левша просветлел: у деревьев, как у людей. Вот и ответ на его вопрос. Не будет буржуев у тех и других, всем хватит света и счастья — деревьям и людям. Может, и он, Левша, поживет в солнечной башне, сладко попьет, вкусно поест…

Вот что вспомнилось Левше, когда он думал о происхождении своего смешного сна. А потом, спустя несколько дней, Столяров уехал.

Левше вспомнилось, как он провожал его. Они свернули с Чистых прудов на Мясницкую и пошли к трамваю. Левша то и дело стрелял глазами по вывескам, оставшимся от старого режима. Читал по складам, размышляя над прочитанным. «Вен-ска-я гну-та-я ме-бель». «Венская какая-то. Гнутая зачем-то. Привыкли эти буржуи, чтобы все на них спины гнули. Вот и мебель гнуть стали…»

«Про-да-жа бу-ма-ги пис-чей поч-то-вой и ри-со-валь-ной Ива-на Ва-силь-е-ви-ча Жу-ко-ва». Заколочен магазин. Знать, ни клочка бумаги не осталось. Вся на революцию пошла. А жаль, что не осталось. Ему рисовальная позарез нужна. Он бы себя нарисовал, с винтовкой, и буржуя с большим животом. Он бы не испугался, что буржуй большой, а он маленький. Так бы штыком полоснул: не лезь на республику рабочих и крестьян. А они, буржуи, слышно, со всех сторон лезут.

Навстречу группами, в одиночку шли люди: в картузах, ватниках, худых пальтишках, в ношеных сапогах, солдатских обмотках, а кто и в лаптях, но шли веселые, горластые, споря и доказывая друг другу неизбежность мировой революции.

— Теперь пошло, покатилось, — кричал замасленный рабочий картуз какому-то старорежимному котелку. — Теперь не остановить, пока земной шар не зальет. Девятый вал. «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем…»

Котелок затравленно оглянулся и ускорил шаг.

Вдоль тротуаров стояли фонари, похожие на маленькие стеклянные избушки на курьих ножках. Слепые избушки. По ночам в их окошечках не было света. Электричества в Москве не хватало, как хлеба.

Миновали длинное строгое здание с решетками на окнах. «Поч-там-т» — разобрал Левша написанное прямо по фасаду и с ненавистью посмотрел на двуглавого орла, прилепившегося над вывеской. «Содрать забыли», — ругнул тех, кто за этим следит.

Вышли на Каланчевскую площадь, серую от пыли, мусорную от обрывков бумаги, которую ветер то сгонял в кучи, то снова расшвыривал, как строптивый мастер, недовольный своей работой.

Напротив — башенка на башенку, стрела на стрелу — громоздился Казанский вокзал, восточные ворота города.

На перроне не протиснуться было от мешочников. В стране было голодно, и мешочники гоняли во все концы за хлебом.

…Чекист Столяров тоже ехал за хлебом. Только не с мешком, а с вагоном. Вот он, его вагон — кирпичный квадратик на ножках-колесиках. Вагон-штаб и еще два десятка таких же вагончиков, прицепленных к штабу. Справа белым по красному на вагоне-штабе что-то написано.

— Со-рок чел… во-семь лош…

У Левши — глаза на лоб. Вот это фокус: в такой махонький вагончик запихнуть столько людей и лошадей!

Он тут же насел на Столярова: открой и покажи!

Дверь с визгом отъехала в сторону. Левша сунул голову в щель и опешил: ни людей, ни лошадей. Одни плуги, бороны, косы, топоры и человек при них — веселый, молодой, в такой же, как на Столярове, кожанке. Увидев Столярова, он высунулся из двери, помог ему и Левше взобраться в вагон и, усадив на поленцы, спросил:

— Ну, был?

Левша знал, о чем он спрашивает: был ли Столяров у Ленина?

…В Москву Леонида Столярова вызвал Дзержинский. Из Ярославля, где тот участвовал в подавлении эсеровского мятежа, в столицу его вез нешибкий паровичок, и Столяров успел остыть после боя.

Дзержинский — строгий, усталый, шинель внакидку — сидел за столом и, пощипывая бородку, читал. В сердце у Столярова шевельнулась жалость: худющий, чем жив только? Дзержинский вскинул голову, улыбнулся, и первое впечатление пропало. Перед Столяровым сидел живой, энергичный человек. «Глаза, — догадался он, — вся жизнь в глазах…»

— Не ранены? — ощупывая Столярова взглядом, спросил Дзержинский.

Столяров похолодел: откуда про рану знает? Он про нее никому не рассказывал. Сам, тайком, перебинтовал. Да и какая там рана… Царапина. Обожгло шею осколком. Скрыть? Солгать? Нет, не Дзержинскому.

Сознался и спросил, откуда про рану знает?

— Вы к нам, сюда, прямо из боя? — усмехнулся Дзержинский.

— Да, — насторожился Столяров, — оттуда.

— Ну, вот, — сказал Дзержинский, — а в бою, как нам известно, свежих подворотничков не пришивают.

Столяров покраснел: выдал проклятый бинт!

— Недели на поправку достаточно? — спросил Дзержинский.

— Что вы, Феликс Эдмундович, давно уже зажило, как на…

Дзержинский строго посмотрел на говорившего. Столяров осекся, вспомнив чекистскую быль о том, как Дзержинский пробрал одного сотрудника за утрату чувства… человеческого достоинства. Слова «на собаке» застряли у него в горле.

— Через неделю получите назначение, — сказал Дзержинский.

У Столярова кровь застучала в висках. О простом назначении, конечно, и речи быть не могло, только о специальном, секретном, очень важном. Иначе зачем бы его стал вызывать сам Дзержинский? В тыл к белым, а может, и за границу — проведать, как там с мировой революцией?..

Дзержинский встал, подошел, сел напротив и сказал, загибая узкие, как папиросы, пальцы.

— Три фронта держим, а четвертый по швам трещит.

Столяров насторожился: это какой же четвертый? В газетах только о трех писали. Значит, новый. Кто же на них полки ведет?

— Генерал голод, — сказал Дзержинский.

Вот оно что! Серьезный генерал. Но при чем тут он, чекист Столяров? С голодом, насколько он понимает, не с винтовкой, а с плугом бороться надо. Винтовкой хлеба не добудешь.

Но Дзержинский, как оказалось, был на этот счет другого мнения.

— Хлеб у крестьян есть, — сказал он. — Только крестьянин разный. Бедняк — свой брат. Уговоришь — последним поделится. Кулак — враг. К нему с уговорами не суйся. К нему — с винтовкой… — Дзержинский пытливо, в упор посмотрел на чекиста. — Короче, с винтовкой за хлебом, товарищ Столяров. Партия велит, Ленин… Кстати, Владимир Ильич вами интересовался…

Столяров встал и вытянулся. Губы у него дрогнули.

— Мной? — спросил он.

— Вами, — улыбнулся Дзержинский, тоже вставая.

И вот он у Ленина. Смотрит на него, как на чудо, не понимая, как это неприятно Ленину. И лишь, когда тот, нахмурясь, принимается нетерпеливо барабанить по столу пальцами, догадывается отвести взгляд. Боковым зрением видит: Ленин облегченно вздыхает. Потом Ленин спрашивает, а он отвечает: о службе, о доме, о друзьях-товарищах, о боях-сражениях… Ленин впитывает его ответы и наводящими вопросами подводит к главному: как победить голод?

Столяров отвечает словами Дзержинского: к бедняку с поклоном, к кулаку — с винтовкой.

— Именно так, — замечает Ленин и достает из стола комочек чего-то черного, до жути знакомого… «Осьмушка, — догадывается Столяров, — голодный хлебный паек».

— Когда-нибудь, — продолжает Ленин, — это будет самым драгоценным экспонатом в Музее Революции. А сейчас только это может спасти ее. Вы получили назначение?

— Получил, Владимир Ильич, с винтовкой — за хлебом.

— Не только с винтовкой, — возразил Ленин. — Дадим еще мирного товара — спичек, соли, махорки, кос, плугов…

Столяров вдруг нахмурился. Ленин заметил.

— Вы не рады, товарищ? — спросил он.

— Рад, Владимир Ильич. Не в том дело…

— А в чем же? — спросил Ленин.

— Не знаю, как представляться крестьянам… Чекистом? Забоятся.

— Ну, это как представляться, — сказал Ленин. — Я бы на вашем месте… — Он встал, задумавшись, повел рукой и заговорил так, как должен был говорить Столяров, убеждая незримых собеседников. — Не нам, большевикам, вас, товарищи крестьяне, осторожности учить. «На бога надейся, а сам не плошай…» Не нами, а вами придумано. Вот вы, когда пастухи стадо гонят, что им наказываете? «Начеку будьте, волки ходят». Вот и нам, чекистам, народ то же самое наказывает: «Начеку будьте: капиталисты, помещики хотят революцию голодом задушить». Вот мы, чекисты, и начеку. И не надо вам нас бояться. А пусть нас те боятся, кто против вас и против рабочих идет. — Ленин сел, побарабанил по столу и, кольнув в сторону Столярова указательным пальцем, продолжал: — Уверен, товарищ, крестьяне поймут вас и не только сами хлебом поделятся, но и у кулака отнять помогут…

…Столярова слушали возле «буржуйки» — железной печки, столбом стоявшей посреди вагона. Печь не топилась, не надо было, но все равно слушать, усевшись возле печи, было привычней и уютней. Столяров весь так и светился Лениным. И до того отчетливо, будто в спектакле играл, представлял свою встречу с Лениным, разговор с ним, что Левше казалось, будто вот он, Ленин, рядом, протяни руку и коснешься его.

Потом было прощание. Плыли над вокзалом медленные тучи, сея скупой дождь. Шнырял по перрону зябкий ветерок, тычась, как собачонка, в кучи мусора. Иногда выходило солнце в такой же, как у дежурного по станции, красной фуражке и, бросив мрачный взгляд на землю, снова скрывалось в тучах. Но все равно было весело, потому что играл военный оркестр. Москва отправляла за хлебом свой первый эшелон.

Столяров, прощаясь, взял с Левши слово научиться писать. И что было! Левша ни клочка бумаги в Доме детей не оставил неисписанным, все, что попадало в руки, исчеркивал своими каракулями. И как-то раз вывел «Ленин»…

«Ленин», — прочитал он и ахнул. Ленин, сам написал!.. Сорвался и побежал, пугая детдомовцев своей радостью:

— Ле-нин! Сам написал. Глядите!

С этим именем и уснул в тот день. А ночью ему приснился смешной сон. Проснувшись, Левша долго вспоминал виденное во сне. Вылезать из-под одеяла не хотелось. Хоть и драное, но, как погасшая печь, оно все же хранило кое-какое тепло. В спальне было люто холодно, и пацаны, подобно Левше, не спешили с подъемом.

Вдруг за окном неожиданно и звонко, как гром, рявкнул духовой оркестр.

— Чего это, а? — спросил кто-то.

Но тут все разом вспомнили и загалдели:

— Праздник!.. Сегодня праздник!..

Седьмое ноября! Демонстрация!..

Вскочили с коек и стали весело одеваться.

Вошел заведующий, весь черный — кожанка, усы, волосы — только лицо белое. На кожанке красный бант. Вытянул руку и скомандовал:

— По ранжиру, становись!

Построил всех по росту и пошел вдоль строя. Сердца у пацанов тревожно забились. Черный добр, но строг: скажет, как завяжет, и потом — проси не проси — от слова своего не отступит.

«Драных на демонстрацию не возьму», — сказал Черный, и что было вчера! Весь вечер чинились, штопались, чистились. Красная площадь! Стоило…

И вот ребята, замерев, не сводят глаз с заведующего: улыбнется или нахмурится. Прошел вдоль строя… Обернулся… Улыбнулся!

— Ура-а!!!

В дверь громко постучали.

— Войдите! — крикнул Черный.

Вошел военный в шинели, одна рука на перевязи.

«Столяров», — ахнул Левша, радуясь и жалея друга: опять ранен. Рванулся навстречу, но вспомнил, что в строю, и замер, устремив на Столярова горящий взгляд.

Следом за Столяровым вошел еще военный с пузатым серым мешком и с хрустом опустил его на пол. В спальне вкусно запахло пшеничным запахом.

— Разойдись! — скомандовал Черный.

Ребята обступили мешок, пожирая его жадными глазами.

Столяров развязал мешок и вынул сухарь. Настоящий… Белый… Хрустящий…

У ребят потекли слюнки.

Черный замахал руками:

— После демонстрации… После демонстрации…

Ребята вскинули жадные глаза на Столярова. А что он скажет?

— Зачем же после? — сказал Столяров. — По-моему, на демонстрацию так, с сухарями. — И пока ребята, радуясь, разбирали сухари, отвел Левшу в сторону. — Ну, докладывай…

— Сперва ты, — сказал Левша.

— Мой доклад у тебя на зубах, — сказал Столяров, с улыбкой наблюдая, как Левша хрустит сухарем. — Ты как?

Левша спрятал сухарь, подвел Столярова к черной доске, висевшей в спальне, и огрызком мела размашисто написал: «Ленин».

Столяров восхищенно свистнул. Левша смущенно отвернулся. Потом, потянув Столярова за полу шинели, спросил:

— Зачем в солдатское нарядили, а? Чекистское где?

— A-а, кожанка, — догадался Столяров. — В починке. Левый рукав порвали, гады.

«Левый рукав в починке… Левая рука на перевязи… Дорогими сухарями угощает нас тезка Столяров», — подумал Левша.

Но думать о мрачном было некогда. За окном играла музыка и звала ребят на праздник.

* * *

Владимир Ильич подышал в ладони — было зябко — и снова поднял руку, приветствуя демонстрантов. Гремели оркестры, шелестели знамена, гудело густое «ура» и, хоть не было солнца, по-солнечному светились лица людей. Ильич улыбался в ответ, хотя на душе у него было совсем не радостно. Костлявая рука голода душила Москву, а эшелоны, посланные им за хлебом, еще только подходили к столице. Запасов пайкового хлеба хватит ну на день, на два, а там…

Вдруг стоящие рядом оживились, зашушукались, послышалось удивленное «Смотрите, смотрите», и Ленин, скользнув взглядом по ликующим рядам льющегося мимо народа, увидел наконец то, что видели другие. Увидел и неудержимо весело засмеялся: по Красной площади шли и грызли белые сухари десятка два ребятишек. Впереди… Ленин напряг зрение… Да, впереди, ошибки быть не могло (его смутила шинель), шел тот самый чекист, которого он посылал за хлебом.

— Он? — Ленин наклонился к Дзержинскому.

— Он, — ответил Дзержинский. — Видимо, только что прибыл. Доложить не смог.

Столяров не сводил глаз с Ленина: видит или нет? Ленин поднял руки и сжал их, глядя на Столярова: видит! Он тоже поднял руку и сжал кулак. И Лешка поднял и сжал. И все ребята сделали то же самое. Так они и прошли перед Лениным, грозя голоду и всем другим врагам революции.

ВЕРНАЯ ЮЛЬКА

Пятикласснице Юльке сделали предложение… Опустите руки. Я знаю, что вы хотите сказать. Что маленьким девочкам не делают предложений. Для этого они слишком малы. Так-то оно так, но что есть, то есть: пятикласснице Юльке сделали предложение, и Юлька приняла его, поклявшись в верности на всю жизнь.

Когда-то, когда она была совсем маленькой, Юлька думала, что ее папа и мама всегда были ее папой и мамой. А потом, когда подросла, узнала, что не всегда. Что было время, когда они совсем-совсем не знали друг друга. И встретились случайно… Подумать только, случайно! А могли и не встретиться. И тогда — вот ужас! — ее, Юльки, не было бы на свете. Потому что она, Юлька, как сказала ее строгая тетя Юля, появилась на свет не сама по себе, а в результате этой встречи. Появилась… А могла бы и не появиться. И тогда все было бы: и тетя Вера, и кот Неслух, и папа с мамой, каждый сам по себе, и небо, и речка, а ее, Юльки, не было бы. Она даже всплакнула, представив мир без себя. А потом подумала: ерунда, все равно была бы. У другой мамы, у другого папы, но была бы. Не могла не быть. Хотя, нет, лучше не быть, чем быть у другой мамы и у другого папы… Свои лучше. Хорошо, что они встретились, и папа маме сделал предложение стать его другом на всю жизнь, женой то есть. Мама, по словам тети Юли, не сразу приняла. Сказала, что подумает. Надо же, сказала, что подумает! Уж этого Юлька никак от нее не ожидала. Папа, ее, Юлькин папа, делает ей, Юлькиной маме, предложение, а она, вместо того чтобы обрадоваться и сразу согласиться, еще раздумывает! Нет уж, если ей, Юльке, кто-нибудь сделает предложение, она раздумывать не станет, сразу примет.

Но, к сожалению, никто Юльке предложений не делал. Юлька как-то спросила:

— Тетя Юля, почему ты незамужняя?

Тетя Юля улыбнулась и сказала:

— Потому что мне никто не сделал предложения.

Это было вранье, Юлька потом узнала, но об этом дальше, когда речь пойдет о самой тете Юле. А сейчас пока о Юльке.

Тетя Юля раз спросила:

— С кем ты дружишь, Юленька?

— Я еще незамужняя, — сказала она.

А в старшей группе случилось следующее. Мальчик, сидевший с ней за одним столом и уделявший Юльке не больше внимания, чем мухе на потолке, раз как-то уставился на Юльку, как на нечто диковинное, и, рассмотрев как следует, вдруг сказал:

— Хочешь дружить со мной вечно, а?

И хотя Юлька имела все основания отказаться, как-никак речь шла о вечности, а мальчик был с дефектом — зевал, она приняла его предложение. Зевал-то он не потому, что был здоров спать, а потому, что его организму, по словам воспитательницы, не хватало кислорода. Всем другим организмам хватало, а его — нет. Это делало мальчика необыкновенным, и дружить с ним хотели многие девочки. Дудки! Юлька решила, что никому не уступит своего Зеваку.

В тот же день она рассказала о случившемся тете Юле:

— Я теперь буду вечно дружить.

— Тебе сделали предложение? — догадалась тетя Юля.

— Ага, — кивнула Юлька и рассказала о Зеваке, которому не хватает кислорода.

— Ну что ж, — сказала тетя Юля, — вполне достойная партия.

Однако у мамы на этот счет было другое мнение.

— У маленьких не может быть вечной дружбы, — сказала мама.

А папа, вынырнув из газеты, добавил:

— Пройдет и позабудется.

Но Юлька решила по-своему: не пройдет и не позабудется. И не ее вина, что вечная дружба с Зевакой продолжалась ровно столько, сколько понадобилось солнцу, чтобы сбегать на ту сторону земного шара, разузнать, как там дела, и вернуться обратно. Утром оно застало Зеваку и Юльку сидящими за столом. Завтрак еще не начинался. Зевака вынул из кармана огромное, как глобус, яблоко и положил на стол. У Юльки прямо-таки аппетит разыгрался при виде этого чуда-глобуса с материками и океанами, нарисованными самой природой, которые так и просились в рот. Юлька, слабая женщина, не устояла перед искушением. Она решительно разломала яблоко на две половины и, протянув одну из них Зеваке, спросила:

— Хочешь, да?

Все пополам: твое, мое, все. Так понимала дружбу Юлька. Но у Зеваки на этот счет было иное мнение. Он предпочитал, чтобы каждый из друзей сам промышлял себе пропитание. Подкармливать подругу из своих запасов не входило в его расчеты. Поэтому, приняв из рук Юльки одну половину яблока, он тут же вырвал у нее другую, буркнув:

— Мое…

— Жадина! — сказала Юлька и, так как все дети в том ее возрасте непременно говорили в рифму, добавила: — Говядина!

«Жадина-говядина» обиделся, и вечной Юлькиной дружбе пришел конец.

Потом, до самого пятого, Юльке никто не делал предложения, а в пятом… В пятом произошло то, с чего мы начали свой рассказ: пятикласснице Юльке сделали предложение.

Его звали Алеша. Он нравился всем девочкам. Поэтому ни одна из них терпеть его не могла. Но это на словах. А на самом деле все они только и мечтали о дружбе с Алешей. Все, кроме Юльки. Юлька ни на что не рассчитывала, поэтому ни о чем и не мечтала: рыжая и курносая, кому она нужна?

И вдруг именно ее, рыжую и курносую, Алеша одарил своим вниманием, предложил дружбу. Сердце у Юльки зашлось от стука. Она, такая обыкновенная, и вдруг ей, обыкновенной, предлагают дружбу! Да не кто-нибудь, а Алеша. Значит, не такая уж она обыкновенная. Значит, чего-нибудь стоит. А раз так, нечего ей, не подумав, соглашаться. Подумает и скажет, будет дружить или нет. Пусть подождет. А если не подождет? Юлька ужаснулась. И тут же сказала: да, будет. Они скрепили Свой союз не кровинкой, выжатой из пальца, нет, прошлый век, а, как все современные дети, честным пионерским и разошлись по домам.

Вот когда Юлька поняла, что раньше дождь только капал, а сейчас хлынул настоящий ливень. Чужой, совершенно чужой мальчик, о котором Юлька до пятого и не слышала — он новичком пришел, — в тот же вечер заставил ее плакать. Он не обругал ее, нет, тем более не ударил. Просто пришел туда, где она его ждала, и сказал, что в кино, как условились, не пойдет. Кто-то там меняется марками, и он должен пойти посмотреть эти проклятые марки. И ушел. А Юлька вдруг ощутила такую торичеллиеву пустоту, такое одиночество, как будто у нее до этого мальчика родней человека не было.

Юльке захотелось заплакать. Но кругом были люди, и она при них не посмела. Выбрала скамеечку потемней, села и с удовольствием заплакала.

В тот же вечер у тети Юли Юлька стоит и рассказывает, а тетя Юля сидит и слушает. Юлька как пришла, так и начала, присесть не успела, поэтому рассказывает стоя. Раскрывается, как тайна. Человек для человека всегда тайна. А если не тайна, то и слушать неинтересно. Тетя Юля слушает с интересом. Потому что Юлька для нее всегда тайна. И Юлька всегда охотней рассказывает тете Юле, чем маме и папе. Для них Юлька не тайна, человек без секретов.

Они сами все за нее знают: чего она хочет, чего нет. Юльке это обидно. Потому что есть у нее, в конце концов, свое мнение, и оно не всегда сходится с мнением мамы и папы. Тетя Юля это знает и считается с Юлькиным мнением.

Рассказав об Алеше, Юлька спросила:

— Как ты думаешь, может быть одна, на всю жизнь, дружба?

Тетя Юля долго молчала, переживая вопрос, потом сказала, поняв, чего хочется Юльке:

— Ты ведь знаешь, что может.

— Знаю, а ты?

— И я, — сказала тетя Юля, задумавшись.

Юлькина тетя для Юльки тоже тайна. Даже больше, чем сама Юлька для тети Юли. Мама старше ее, а слушается. Папа, который для мамы гроза, для тети Юли даже не гром от бочки.

Про тетю Юлю Юлька слышала разное. Что она практичная, но странно практичная. Там, где кто-нибудь грош потеряет, она рубль найдет, но все равно себе ничего не оставит. Что смелая. Девчонкой на войну бегала. Что бог семьи… Последнее особенно смешило Юльку. Она раз была в церкви и видела икону с парящим богом. Бог, как розовый надутый шар, парил в облаках. Юлька представила на месте бога тетю Юлю в китайском розовом халатике и засмеялась. Старухи зашипели, как гуси, и выгнали Юльку из церкви.

Но если тетя Юля и была богом, то богом добрым. Ничего не требовала, а все давала. Обувала и одевала всех.

Мама за глаза — в глаза не смела — жалела тетю Юлю: человека в себе убила.

Юлька долго не понимала, как это можно убить в себе человека. Тетя Юля была человечней всякого. С другими, правда, строгой, а с ней, Юлькой, веселой и нежной. Только не любила, чтобы видели ее веселость и нежность. Сразу, как улитка, пряталась в свою строгость. И делалась, как часовой, молчаливой и недоступной. Юлька догадывалась: стеснялась своей слабости, любви к ней, Юльке.

Маленькой Юлька часто плакала. Потому что всегда случалось какое-нибудь горе. И она его по совету бабушки выплакивала. И у мамы случалось горе. И мама его выплакивала. А тетя Юля никогда не плакала. Потому что у нее никогда не случалось горя. Юлька долго, долго так думала. А потом раз вошла к тете Юле и удивилась. Тетя Юля сидит, задумавшись, у окна, а по лицу — лунные слезы. Светит луна и озаряет тетю Юлю и ее слезы. Юлька хотела уйти, но скрипнула половица. Тетя Юля схватила Юльку и прижала к себе. Одной рукой прижала, а другой что-то делала. Когда отпустила, глаза у нее были сухими. Юлька догадалась, какое у другой руки было дело: вытирать слезы.

Юлька долго молчала, а потом, обняв тетю Юлю, спросила:

— Ты плакала, да?

— Я? Что ты. Это тебе показалось.

— А слезы? — сказала Юлька.

— Слезы? — нарочно удивилась тетя Юля. — А, это от луны.

Юлька, поверив, долго потом не могла без слез смотреть на луну. Посмотрит, а они тут как тут, лезут непрошеные.

Юлькина тетя долго была тайной для Юльки. Но всякая тайна, как цветок, только и ждет, чтобы раскрыться. Раскрылась и эта. В мамином рассказе о том, как тетя Юля, тогда еще Юлька, на войну бегала и что с ней на войне было.

…Танк перед боем — как зверь в засаде. Немцы, между прочим, так и называли свои танки: «тигр», «пантера». Наши, советские, не носили звериных имен, но немцы боялись их.

Бой обычно начинают пушки. Бьют и бьют по врагу, пока не загонят врага в блиндажи и окопы. Тогда пушки переносят огонь дальше, в глубь обороны противника, и в дело вступают танки, чтобы расчистить путь пехоте.

Танк лейтенанта Виноградова, притаившись, ждал в засаде. Тихо урчал мотор — кот в железном мешке. Танкисты сидели по местам, прислушиваясь к пушкам. Лейтенант Виноградов, мальчишка совсем, безусый, глядел в смотровую щель, и пальцы его, не зная покоя, бегали по броне, как по клавишам. Вдруг пушки прервали рев, и в небо, виляя красивым хвостом, взвилась зеленая ракета.

— Пошел! — крикнул лейтенант Виноградов водителю, а одновременно, по радио, всем танкам.

Танк взвился над бугром, плюхнулся на обе лапы-гусеницы и устремился вперед.

— Пошел! — кричал лейтенант, радостно возбужденный боем. — Огонь!

И танк шел, кланяясь бою носом и утюжа все, что попадало под гусеницы, — окопы, солдат в окопах…

Бам!

Это было как удар дубиной по чану. Танк загудел, качнулся, как ванька-встанька, и волчком завертелся на одном месте.

— Прямое… в гусеницу! — крикнул водитель и чертыхнулся, проклиная меткость немецкого наводчика.

— Покинуть машину! — сдерживая отчаяние, приказал лейтенант.

Они вывалились из люка и поползли, радуясь, что на этот раз остались целыми и невредимыми. Завтра снова в бой, на новой машине, а сегодня на этой отвоевались.

Навстречу ползла пехота.

— В обход! — закричал лейтенант ползущим. — В обход! — Он знал, что кричал.

Подбитый танк был отличной мишенью. Немецкие артиллеристы не успокоятся, пока не подожгут его. Будут бить и бить по танку, а вместе с ним и по пехоте, если она приблизится к машине.

— В обход! — кричал и кричал лейтенант, но пехота ползла, охваченная азартом боя, зная одну лишь цель — вперед!

Лейтенант оглянулся, и его охватил ужас: фигурки солдат облепили танк, прикрываясь им, как щитом. Хорош щит! Первое же меткое попадание… Лейтенант вгляделся в фигурки солдат и вдруг как безумный вскочил и кинулся к танку. В цепи солдат, облепивших танк, он увидел мальчишескую фигурку и сразу узнал ее: поваренок.

Он бежал и бежал сквозь тысячу смертей навстречу тысяча первой, потому что танк тоже был смертью. Он вот-вот мог взорваться. Но кто спасает другого, тот о своем спасении думает редко.

Со звоном разорвался снаряд. Танк загорелся. Бойцы бросились врассыпную: поняли, чем грозил горящий танк.

Лейтенант схватил мальчишку и понесся назад. Прыжок… Другой… Третий… Острое чувство опасности подсказало — четвертый будет смертельный, и он рухнул на землю, подмяв под себя мальчишку. Раздался взрыв, но лейтенант не слышал его: осколок погасил его сознание раньше, чем голос взрыва коснулся его слуха.

Он пришел в себя в медсанбате, после операции. Увидел поваренка и, радостный, улыбнулся: целый!

— Жив, Алешка? — одними губами, почти без звука, спросил лейтенант Виноградов.

Поваренок почему-то смутился и покраснел.

— Я не Алешка.

— Перекрестили? — удивился лейтенант Виноградов, не понимая шутки поваренка.

— Я не Алешка, — сказал поваренок грустно, — я Юлька.

— Что ты врешь! — Лейтенант Виноградов хотел повернуться, чтобы рассмотреть поваренка, и не смог: боль судорогой прошла по телу и не позволила двинуться.

Поваренок догадался и встал. Лейтенант Виноградов скосил глаза — и глазам своим не поверил: перед ним в зеленой юбчонке и такого же цвета гимнастерке стояла девочка.

Лейтенант Виноградов свистнул: таких превращений ему еще не приходилось видеть.

— Я сама призналась, — сказала Юлька, не спуская тревожных и преданных глаз с лейтенанта Виноградова, и уточнила: — Когда нас из боя вынесли.

…Юлька-Алешка прибилась к части в конце войны. Приехала тайком в машине со снарядами. Шофер и не знал, что ее вез.

Полковник, командир части, горько пошутил:

— Раньше детей в капусте находили, а теперь вот в снарядах…

Он сразу разгадал нехитрый план мальчишки, за которого принял Юльку.

— Отца ищешь? — спросил он.

— Ага, — ответила Юлька-Алешка и насторожилась: откуда знает?

— Фамилия? — спросил полковник.

— Моя или папина? — спросила Юлька-Алешка и покраснела: что за глупость спрашивает, какая у папы, такая и у нее. — Иванов фамилия, — наобум сказала Юлька.

Полковник усмехнулся и приказал что-то. Потом повел Юльку к танкистам.

— Смирно! — скомандовал старший.

— Вольно! — сказал полковник. — Товарищи Ивановы, два шага вперед, марш!

Ивановы вышли. Человек шесть…

— Товарищи Ивановы, — сказал полковник. — Вот ваш сын… — Он вопросительно посмотрел на Юльку.

— Лешка, — пряча глаза, подсказала Юлька.

— Алешка, — сказал полковник. — Кто признает, шаг вперед, марш!

Все шесть Ивановых подались вперед. Полковник удивился:

— Что? Вы все отцы этого ребенка?

Ивановы дружно ответили:

— Никак нет, но желаем усыновить.

Полковник хотел рассердиться, шутка обернулась против него, но не рассердился, а усмехнулся и приказал отправить Юльку-Алешку в тыл.

Не видать бы Юльке-Алешке войны — повар выручил. Приставил, пока суд да дело, к котлу, и вышел поваренок. Обидно, а все к войне ближе. Полковник, узнав, оставил Юльку-Алешку в покое: поваренок дело не ратное. Да и в личном составе урон, бои, пусть возле кухни повоюет. А Юлька-Алешка рвалась в настоящее дело, ох как рвалась!

Она всем полюбилась. И сама никому не отказывала в уважении. Ко ближе всех сошлась с лейтенантом Виноградовым. Может, потому, что у Юльки никогда не было брата, а у лейтенанта Виноградова ни брата, ни сестры. Или потому еще, что Юлька-Алешка лейтенанта Виноградова переплясала… Вышла раз в круг, где лейтенант на цыпочках бегал, и лучше его лезгинку сплясала. Юльке-Алешке — аплодисменты, лейтенанту — нос. Ко лейтенант не обиделся. Взял Юльку в пару, и с тех пор они в круг вдвоем выходили. Он сам за себя, она — за «девушку». Кто видел, хвалил за женственность.

— Леш, тебе бы девчонкой родиться, а?

Это ли, другое что побратало лейтенанта Виноградова с Юлькой-Алешкой, но побратало, и нет Виноградова — Юлька-Алешка мрачней тучи, есть — одному ему рада, до других дела нет. С лейтенантом Виноградовым Юлька-Алешка хоть куда. А на войне у «хоть куда» один адрес — в бой. Юлька-Алешка его и выбрала. Как побежала вслед за танком Виноградова, помнила, а как выбралась — из памяти вон. Вот и сидит у постели друга, не сводя с него тревожных и виноватых глаз…

Потом Юлька и Виноградов поменялись ролями. Это случилось, когда Виноградов уже выздоравливал и мог ходить.

В тыл танкистам зашли немцы. Их всех выловили, но один, отбившись от всех, наскочил на медсанбат. Это была школа, а в школе медицинский санитарный батальон. Немец угадал по белым халатам в окнах. Школа — на опушке. За опушкой лес. Немец размахнулся длинной, как палка, гранатой, но бросить не успел. На руке у немца повисла Юлька. Она шла мимо и увидела. Немец испугался, вырвал руку и стал бить Юльку. Юлька взвизгнула, обмякла, как кукла, и упала. Но голос ее дошел. Когда немец оглянулся, он помертвел. К нему, беря его в клещи, шли сестры в белых халатах. Безоружные, но тем не менее страшные.

Немец занес гранату над головой, а они шли. Немец замахнулся, а они все равно шли… И немец не выдержал. Он еще мог прославить себя и фатерланд, подорвав себя, а вместе с собой и всех этих русских, но он не был героем, он был трусом, а трусы всегда выбирают жизнь. Его не растерзали случайно. Отбили выздоравливающие. Немца отправили в плен, а Юльку на операционный стол зашивать раны.

Вот так они поменялись ролями, лейтенант и Юлька. Теперь он, выздоравливающий, сидел возле нее, раненой, и смотрел на Юльку тревожными и добрыми глазами.

Больше всего Юльку угнетала разлука. Лейтенант был на выписке. И Юлька, зная это, плакала. А лейтенант Виноградов, как мог, утешал ее. Раз он сказал:

— Хочешь, вернусь с войны и женюсь на тебе, а?

Он пошутил, конечно. Взрослые часто так шутят с детьми. Но Юлька приняла его предложение всерьез.

— Ага, — сказала она, — хочу, ждать буду.

Лейтенант Виноградов уехал, не попрощавшись, чтобы Юлька не очень плакала. А под подушкой оставил адрес. Юлька нашла, когда проснулась. Город, улица, дом и шесть слов: «Прощай, Юлька, жди. Твой Ваня Виноградов».

С тех пор много воды утекло.

Лейтенант Виноградов из боя не вернулся, и след его в войне потерялся. Тетя Юля потом писала по адресу, однако не получала ответов.

Но все равно, все равно в смерть лейтенанта упрямо не верила. И вдруг она стала получать деньги. Из разных городов. Понемногу, но часто. Тетя Юля чуть с ума не сошла. Пошла на почту, и почта узнала: деньги из разных городов отправляют разные люди. Но тетя Юля не верила в разных людей. Верила в одного, Виноградова. Верила и ждала. И Юлька восхищалась ее верностью. Значит, есть, думала она, одна, на всю жизнь, дружба.

…У Юльки, как у всех, было пионерское поручение. Навещать подшефного инвалида дядю Ваню, сапожника, и справляться, не надо ли чего? Вот и сегодня она идет к дяде Ване, сапожнику. Представляет его себе и улыбается. Дядя Ваня в солдатской гимнастерке и дымчатых очках. Он всегда с ней смешно здоровается. Снимет очки, кивнет ими и снова повесит на нос. Он всегда в очках. Наверно, из-за глаз. Прячет глаза от солнца. Не от людей же. Дядя Ваня добрый. Детям чинит бесплатно. И если предлагают деньги, ругается. Ему от людей чего прятаться!

У дяди Вани в мастерской скрипка. «Трофей», — говорит он, если спрашивают. Когда Юлька просит, он играет. Но только одно: «Бьется в тесной печурке огонь». И подпевает: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Ничего другого дядя Ваня не играет и не поет.

Раз Юлька шла с тетей Юлей мимо сапожной. А дядя Ваня играл и пел. Тетя Юля побледнела и спросила:

— Ой, кто это?

— Дядя Ваня, — сказала Юлька. — А что?

— Голос, — сказала тетя Юля.

— Что голос? — спросила Юлька.

— Не его, — сказала тетя Юля с сомнением.

— Его, — ответила Юлька уверенно. — Когда человек поет, у него другой голос.

Они подошли к окну и заглянули в мастерскую.

— Он пьет, — сказала тетя Юля шепотом.

— У него день рождения, — сказала Юлька.

Она знала. Он ее за вином посылал. Хотя старшая вожатая строго сказала: шеф имеет право выполнять только полезные поручения подшефного.

А дядя Ваня, подшефный, попросил принести вина. Какая уж тут польза!

Юлька отказалась, но дядя Ваня сказал, что у него день рождения, и она не устояла, пошла. Но по дороге вспомнила, что у дяди Вани уже был день рождения, и вернулась.

— Не пойду, — сказала она, — у вас уже было рождение.

— А я не свое справляю, — сказал дядя Ваня, — своего друга. По обещанию. Мы с ним в танке горели. Он совсем сгорел, а я только наполовину. — Дядя Ваня горько усмехнулся и постучал колодкой по протезам.

Юлька пошла домой, а он послал в магазин соседа. Вот дядя Ваня пьет и поет. Справляет день рождения друга. Для него он сейчас живой. А тетя Юля стоит и слушает. И не уходит, не может оторваться от голоса дяди Вани. Он напоминает ей чей-то другой голос. Наконец, пение оборвалось, и они ушли.

…Дядя Ваня все про всех знает. Потому что всегда с детьми. А дети всегда про все знают.

На улице сумрачно из-за туч. Но издали уже идет солнце и стреляет лучами из всех небесных бойниц. Листья на деревьях быстро-быстро разговаривают. А иные, не успев договорить, падают в канаву и плывут, надеясь высказаться потом. Над канавой сапожный киоск. В киоске дядя Ваня, сапожник.

Дядя Ваня встречает Юльку загадкой:

— Пока ношу, не дорожу, а как сношу — босой сижу.

— Туфли, — отвечает Юлька, любящая загадки. — Только я босой никогда не сижу.

— Не сидишь, — соглашается сапожник. — Как сносишь, тетя Юля новые покупает.

— Покупает, — вздыхает Юлька, чувствуя в себе совесть: туфли на ней огнем горят.

Разговор заходит о тете Юле, любимой теме дяди Вани. У Юльки новость: тете Юле сделали предложение.

Дядя Ваня перестает работать:

— Ну и что?

— А она отказала, — отвечает Юлька.

Дядя Ваня вздыхает.

— Зря она это.

— Мама тоже так говорит. Может, говорит, еще передумает.

Дядя Ваня долго-долго молчит. Глаз не видно. Может, они спят под очками?

Нет, не спят. Дядя Ваня снял очки и посмотрел на Юльку так, как никогда не смотрел: строго и требовательно.

— Вот что, — сказал он, расстегнул гимнастерку и снял красный галстук, — отдашь это ей, Юлии.

Юлька смотрела и не верила: дядя Ваня почетный пионер? А почему бы и нет? Другая дружина приняла. Инвалиды сейчас нарасхват. Но зачем его галстук тете Юле?

— Передашь ей это, — сказал дядя Ваня. И тут же отменил приказание: — Нет, лучше я сам…

Он стал писать. Написал и порвал. Снова написал и опять порвал.

— Нет, — сказал он, — не получается. Передай на словах: кого ждет, давно нет.

У Юльки в глазах страх: что все это значит?

А, догадывается вдруг она, дядя Ваня воевал с Виноградовым. Вот что это значит. Она берет передачу и, пятясь, выходит. И видит, дядя Ваня тоже выходит, ступая, как циркуль, на ногах-протезах, садится в инвалидную коляску и уезжает неизвестно куда.

Тетя Юля была дома. Юлька подошла и отдала галстук.

— Что это? — удивилась тетя Юля. — Меня заочно в почетные пионеры приняли?

Юлька смотрела и ждала. Тетя Юля развернула галстук и побледнела как мел.

— Юлька, — плача, закричала она, — Юлька, это мой галстук! Видишь, «Юлька» вышито. Я его там, на войне, Виноградову подарила.

Она не знала еще самого страшного. Юлька набралась храбрости и сказала:

— Кого ждешь, давно нет.

— Что ты! — ужаснулась тетя Юля. — Кто сказал? — уцепилась она за Юльку.

— Дядя Ваня, сапожник.

— Где он? — заметалась тетя Юля. — Скорей! — Накинула платок на голову и побежала.

Юлька побежала за ней.

…Пассажиры скорого поезда Москва — Армавир торчали в окошках, как портреты в рамах, — важные и унылые. Станция была маленькая, пустая, смотреть было не на что. Вдруг портреты ожили. От станции к поезду бежали двое: женщина с платком в руках и девочка в красном галстуке.

Выбежали на перрон и устремились к вагону, где стояла инвалидная коляска. Кондуктор протянул руку. Человек в коляске оперся, чтобы встать, но не встал: увидел бегущих и закрылся руками.

Женщина подбежала, отняла руки и впилась глазами. Вскрикнула, опустилась на колени и уронила голову на грудь человеку. Девочка стояла и смотрела, тяжело дыша. Но поезду стоять было некогда. Он свистнул и ушел, чтобы не мешать чужому счастью.

ЯБЛОНЯ

Яблоки пахли… яблоками. А чем еще им было пахнуть? И на вкус они ничем не отличались от других представительниц своего сорта — рассыпчато-сладкой, с приятной кислецой антоновки. Но как мы их расхваливали, поедая! Все в нас — сияющие глаза, чмокающие губы — выражало чрезвычайное наслаждение, которое мы якобы испытывали. И все это с единственной целью — доставить удовольствие хозяину, который в данную минуту угощал нас яблоками.

В данную! Я подчеркиваю это, ибо минуту назад мы рисковали получить от того же хозяина совсем иное на вкус угощение — заряд крупной соли из старенького дробовика.

…У ночи, как известно, все краски черны. И не наша вина — и не моя, в частности, ветерана-воина, командира отряда красных следопытов, — в том, что мы в потемках приняли колхозный сад за государственный лес и на ощупь разбили в нем свой бивуак. Нам посветить и то было нечем! Свой последний коробок отряд израсходовал еще днем, когда пытался разжечь костер… одной спичкой.

Усталые, голодные и потому злые — какая впотьмах еда — не разберешь, где яблочный джем, где селедочный паштет, — мы молча нырнули в спальные мешки и задали храпака.

Я сплю чутко. Но это вовсе не значит, что меня могут легко разбудить привычные для слуха звуки. Непривычные, да, могут. А привычные…

На фронте, бывало, отмаявшись возле своего орудия в час артподготовки, я, случалось, засыпал прямо возле лафета, и никакие громы небесные, не то что ответный огонь фашистских батарей, не могли потревожить мой сон. Но стоило в минуту затишья чирикнуть над ухом чудом уцелевшему воробью, и сна как не бывало…

Вот и тут, в саду, я сразу проснулся, услышав необычное гудение. Высунулся из мешка, как суслик из норы, и увидел мальчика Юру из своего отряда. Он слегка заикался и, прежде чем сказать что-нибудь, гудел, как паровоз, предупреждающий о своем прибытии.

— Г-у-у-у… — гудел мальчик, глядя то на меня, то на небо.

— Самолет, ага? — подсказал я, догадавшись.

Но Юра неожиданно рассердился. Покраснел и вполне нормальным голосом крикнул так, что все спальные мешки сразу зашевелились:

— Гусеницы!!!

Гусеницы в лесу? Ну и что? Что его так удивило? Ведь не крокодилы же…

Я вылез из спального мешка, поеживаясь от утреннего холодка, оглянулся и от удивления — нет-нет, не крикнул, не свистнул, не ойкнул, а просто онемел. Надо мной — крупные, с кулак борца, в прозрачных родинках-росинках висели яблоки. Заночевать в лесу, а проснуться в саду — ну, не чудо ли это?

Мы и смотрели на сад, как на чудо, пока окружающий нас мираж не был рассеян самым бессовестным образом.

— Гусеницы! — снова завопил Юра, и мы, повинуясь рыцарскому долгу красных следопытов — всегда помогать терпящим бедствие, — бросились на выручку «зеленого друга».

«Сад пожирают гусеницы. Огонь должен пожрать гусениц» — таков был наш единодушный приговор.

Юре, мальчику, который слегка заикался, было поручено привести приговор в исполнение. Остальным — обобрать гусениц с деревьев и доставить к месту казни.

— У-у-у-у… — загудел Юра.

Мы машинально посмотрели на небо. Никаких признаков самолета. Юра покраснел, как прежде, и сердито крикнул:

— У… у меня нет спичек!

У красных следопытов опустились руки. И чего суетятся? Ведь спичек действительно нет.

Семь пар глаз как по команде уставились на меня. Вполне возможно, что именно так — жадно и нетерпеливо — древние греки смотрели на своего бога Прометея. «Огня, — молили их взоры, — огня!..»

Прометей пошел и принес людям огонь.

Я тоже пошел и, не пройдя двух шагов, замер как вкопанный. По саду, навстречу мне, распустив, как вожжи, запорожские усы, босой, в синих галифе с красными лампасами бежал седой дядька. Бежал, целясь в меня из охотничьего ружья! «Сторож», — догадался я и, чтобы угодить седому, смирно поднял руки.

Дядька остановился, тяжело дыша, подозрительно позыркал вокруг и, кивнув на ребят, спросил:

— Почто привел?

— По гусениц, — в тон дядьке ответил я. — У вас, вижу, урожай на них.

Подошли ребята с кульками, в которые они собирали плодожорок.

Дядька смущенно покашлял в левую руку и, не теряя строгости, спросил:

— Кто такие?

Мы ответили и, повинуясь поманившей нас руке, утиной строчкой поплыли за ним к домику, на котором по-украински было написано: «Хата-лаборатория».

И вот мы сидим за столом в этой самой «хате» и с нарочитым усердием уплетаем яблоки, которыми нас только что угостил колхозный садовод-опытник Федор Федорович.

Было немножко смешно, как он угощал нас ими. Смешно и вместе с тем трогательно. Поэтому никто из нас даже не улыбнулся.

«Фэфэ», как мы его сразу, по-ученически окрестили, торжественно усадил нас за стол, достал ивовое лукошко и одно за другим, как яйца из гусиного гнезда, стал выуживать из него — сперва мы так и подумали — гусиные яйца, крупные, белые. Потом разглядели, — белой была только оболочка — вата, а под ватой — яблоки — с борцовский кулак желтые шары. У нас аппетитно засосало под ложечкой. А тут еще Фэфэ раззадорил, сказав, что таких удивительных яблок мы отродясь не пробовали. И что же? На мой вкус, как, впрочем, и на вкус моих ребят — я читал это по их лицам, — яблоки были как яблоки, не хуже, но и не лучше других представительниц своего сорта — рассыпчато-сладкой, с приятной кислецой антоновки. Однако не могли же мы обидеть хозяина!

— Яблоки, во! — сказал один, задрав большой палец.

— Будь здоров! — сказал другой, целуя средний и указательный.

— На все пять! — сказал третий, растопырив ладонь.

Странно, но мне показалось, что эти похвалы не вскружили голову нашему хозяину. Он отмахнулся от них, как от мух, и грубовато спросил:

— Ай не зналы що рубали?

Мы переглянулись и вразнобой ответили:

— Яблоки… блоки…

— А где они? — пытая нас, насмешливо спросил Фэфэ.

Насмешливость хозяина передалась моим ребятам.

— Где? В животе, — рассмеялись красные следопыты.

— Вместе с огрызками? — притворно ужаснулся наш хозяин.

Мы как-то вдруг растерялись и с удивлением уставились на стол: увы, он был чист, без единого зернышка. Но не могли же мы слопать яблоки вместе с огрызками? Может быть, как воспитанные люди, мы рассовали их по карманам? Или, наоборот, как не очень воспитанные, тайком побросали под стол?

Карманы были обшарены. Пол был обследован. Нигде — ничего. Значит… Да, значит, мы так увлеклись, стараясь угодить хозяину, что поглотили огрызки вместе с яблоками.

Всем нам стало как-то не по себе. И я заметил, что кое-кто даже схватился за живот. А наш хозяин? Он, глядя на нас, торжествующе улыбался и наконец сказал:

— Не ищите… Эти яблоки без зернышек. Особый сорт. — Его взгляд поблуждал по бревенчатой стене и замер на фотографии в хвойной рамке. — Ермолинский… Анатолия Ильича Ермоленко.

Я вздрогнул. Эту фамилию я уже слышал. Давным-давно, в дни боевой юности, в Котбусе, немецком городе на Шпрее, где наша часть несла гарнизонную службу в первые дни после победы.

Была весна. Было зелено и бело — от садов в молочной пене, от домов в саванах простыней, красностенных и острокрыших, со всем своим скарбом, с чадами и домочадцами, сдавшимися на милость победителей.

Помню растерянных первых жителей, угодливо распахнувших перед нами двери своих жилищ: что это, проходят мимо? И ни одного злобного взгляда? Где им было понять нас, русских солдат, беспощадных в бою и снисходительных после победы… Не с той стороны они ждали беды. Не казнить, а, напротив, оборонять пришлось нам немецких фрау и фрейлейн, когда бывшие полонянки, наши русские, украинские, белорусские девчата, угнанные в неметчину и наконец вырвавшиеся на свободу, принялись сводить счеты со своими бывшими хозяевами.

Одну из них, тощую, длинную и растрепанную, как помело, пригнала в комендатуру худенькая, бледнолицая, с горящими как угли глазами девочка лет двенадцати, вооруженная охотничьим дробовиком.

— Убейте ее! — категорически потребовала она.

Я, исполнявший обязанности одного из помощников коменданта, естественно, поинтересовался, за что?

Оказалось, фрау Жердь, как я мысленно окрестил ее про себя, или фрау Вильгельм, по-настоящему, частенько морила полонянок голодом. Случалось, секла. А еще заставляла петь грустные песни, непременно грустные, и, слушая их, ржала как лошадь.

Да, конечно, она заслуживала наказания, но убивать… Девочка явно умалчивала о чем-то. Гнев, которым пылала она, требуя немедленной казни фрау Жердь-Вильгельм, был вызван какими-то другими, очень важными обстоятельствами. Но какими? Я пытался вызвать девочку на разговор. Безуспешно. Она повторила лишь то, что сказала раньше: держала на воде и черством хлебе, била, заставляла петь грустные песни…

Я спросил, как ее зовут.

— Люба, — сказала девочка и, замявшись, добавила: — Беспрозвищная.

«Бесфамильная», — перевел я с украинского на русский и, составив протокол, сказал:

— Подпишись.

Девочка подписала и ушла, оставив фрау Жердь на мое попечение.

А потом был суд. Фрау Вильгельм судили не мы, сами немцы, народ, но, странно, среди свидетельниц по ее делу не оказалось главной — Любы Бесфамильной.

Помню удивленное шушуканье в зале суда, непритворное изумление подсудимой — фрау Вильгельм, — когда судья вызвал:

— Бесфамильная!

Ни звука в ответ.

— Бесфамильная!!!

И чей-то голос в ответ:

— Нэ мае…

Судья посмотрел в мою сторону, пожал плечами и вызвал другую свидетельницу.

После суда, строго наказавшего фрау Жердь-Вильгельм, я занялся розысками Любы Бесфамильной. И вот что мне удалось узнать.

Люба Бесфамильная вовсе не была Бесфамильной. Звали ее не то Величко, не то Скачко. Товарки по несчастью, работавшие с Любой в поместье фрау Вильгельм, помнили только, что «кончается на «ко». Почему назвалась Бесфамильной? Почему не пришла в суд? Куда делась? Ни на один из этих вопросов я не получил ответа.

Мы — я и бывшие пленницы — сидели в саду, возле фонтана в бывшем владении фрау Вильгельм и безучастно следили за золотыми рыбками, жадно разевавшими голодные рты: в доме не было ни крошки хлеба. Я сам был похож на одну из этих рыбок, потому что не находил того, что искал.

Вдруг одна из моих собеседниц — белобрысая, в черном платочке — сказала:

— Потому что она была предательницей.

Это было как гром среди ясного неба. На белобрысую сейчас же зашикали, но я не дал оборваться ниточке и вскоре знал все.

Нет, конечно, нет, в прямом значении этого слова Любу Бесфамильную нельзя было назвать предательницей. Разве знала она, расхваставшись, что за этим хвастовством может последовать?..

Фрау Жердь гордилась своим садом. Таких яблонь, чванилась она, во всей Германии нет. И Люба Бесфамильная не выдержала. Бросила в лицо чванливой фрау:

— А таких, как в нашем, колхозном, во всем мире нет.

Фрау Жердь вытянула губы в ниточку:

— Каких таких?

— Ермолинских. С яблоками без зернышек.

Сказала и прикусила язык. Ведь знала же — у фашистов руки загребущие. Была надежда, что фрау Вильгельм забудет о сказанном или не придаст значения Любиным словам. Но случилось наоборот. В тот же день будто невзначай фрау Жердь поинтересовалась, как Любе жилось в родных местах и как те места называются?

Но Люба была начеку. Ни слова не сказала коварной фрау, за что и поплатилась.

— В карцер, — приказала фрау Жердь. — На хлеб и воду.

Фрау Вильгельм была женой немецкого офицера, и порядки в ее доме были военные.

Но карцер — сырой каменистый погреб в глубине двора — был только началом казни. Сама казнь произошла, когда Любу выпустили.

Тощая как жердь фрау Вильгельм стояла и смотрела, как ее выпускают. Потом заржала как лошадь и сунула Любе под нос какую-то бумажку.

— Читай! — крикнула фрау.

Люба прочитала то, что там было написано, и, помертвев, без чувств опустилась на руки подруг. На бумажке было написано название ее села и имя колхозного садовода Ермоленко. Очнувшись, узнала: муж фрау — полковник Вильгельм — воевал где-то в Любиных местах и фрау Жердь просила его поинтересоваться судьбой удивительной яблони, а если представится возможность, то и переправить ее в неметчину. Об этом сама фрау Жердь раззвонила по всему дому. Как она узнала Любин адрес? Нашла, когда рылась в Любиных вещах.

И Люба стала со страхом ждать посылки с Восточного фронта. Но пришла не посылка, пришли мы, русские солдаты.

Вот тогда, вооружившись фамильным охотничьим ружьем баронов Вильгельмов, Люба и пригнала фрау Жердь в советскую комендатуру. Пригнала, потребовала немедленной казни и исчезла навсегда.

…Вот какая история военных лет вспомнилась мне, едва наш хозяин, глядя на портрет, произнес имя Анатолия Ильича Ермоленко. Несомненно, речь шла об одной и той же яблоньке. Значит, она спаслась тогда, если сейчас, много лет спустя, угощает нас своими удивительными плодами? Нет, узнали мы, не спаслась. Подорвалась на мине. Как солдат, подорвалась на мине, чтобы не сдаться в руки врагов. Ермоленко ее и заминировал, когда узнал, что фашисты ищут его яблоньку. Вместе с фашистами она и подорвалась. А сам Ермоленко ушел в партизаны и не вернулся. С войны не все возвращаются.

— А яблоки… эти? — спросил я, машинально шаря глазами по пустому столу. — Без зернышек…

— Ермолинские, — сказал наш хозяин. — Анатолий Ильич, перед тем как яблоньку заминировать, черенками запасся. От него они мне и достались… В партизанском отряде. — Федор Федорович грустно вздохнул. — Как боевое наследство.

Я хотел спросить у него о Любе Бесфамильной, но что он мог знать о ней, человеке без имени? Проклятые фашисты, они не только жизнь — честь отнимали у людей.

УРОК РУССКОГО ЯЗЫКА

Поселок был мал — в полсотню домов плюс одна начальная школа. Было первое сентября. По ученическому календарю — начало года.

В урочный утренний час школьный двор, как белыми ромашками, расцвел нарядными фартучками девочек. Среди них, несерьезных хохотушек, в темном оперении, важные, как павлины, прохаживались мальчики. Поодаль, у скрипучих ворот, каланчой торчал я, корреспондент пионерской газеты.

В дымке облаков спросонок щурилось солнце, желтое, как подсолнухи, дозревавшие на школьном огороде. На шляпке одного из них сидел догадливый воробышек и настойчиво долбил семечки.

Школьный двор шумел, как базар.

Дзинь… дзинь… дзинь… — забренчал колокольчик.

На языке моряков это значило «бить склянки», на нашем, сухопутном, — просто «звонить». Язык моряков был более точен. На школьном крылечке похоже били тонкогубые стаканчики.

Тихо шурша, как робкие волны, в школу попарно потянулась детвора. Я пошел следом. Мне нужен был первый «А». Я не случайно его выбрал. Вернее, за меня его выбрали в райкоме комсомола.

«Первый урок» — так должна была называться моя корреспонденция о первом уроке русского языка в первом классе.

Райкомовцы, узнав о моем редакционном задании, загадочно переглянулись и, не сговариваясь, послали меня почему-то в первый «А».

Входим.

Рассаживаемся.

Я, как самый большой, занимаю место в последнем ряду, на «камчатке». За крошечной партой мне тесно, как большому карандашу в маленьком пенале.

Вдруг грохот, хлопают крышки. Все встают, приветствуя учителя. Догадываюсь, репетировали в детском саду.

Встаю и я, согнувшись в три погибели. Смотрю на учителя и глазам своим не верю: снайпер Ванин’ Правда, этот Ванин похож на того Ванина, которого я знал по фронту, как пожилая картофелина на свою раннюю тезку, но все равно память меня не обманывает. Этот и тот Ванин одно лицо. Уши козырьком вперед… Брови скошенные к носу… Пшеничное облачко редких волос на голове… Ну конечно же он, Ванин! А я-то, я: «Пусть смолкнут пушки, нет, пусть еще громче грянут пушки и не молчанием, а громом своих стволов почтят память снайпера Ванина, павшего смертью храбрых…» Значит, не пал тогда Павел Егорович Ванин при переправе наших войск через Березину под городом Бобруйском. И мне, корреспонденту военной газеты, не следовало слепо доверяться молве, чтобы писать о снайпере Ванине, как о «павшем герое». Хотя, как было не доверяться? На войне каждую смерть печатью не засвидетельствуешь.

Значит, не погиб тогда Ванин. Вот он, живой. Видимо, был ранен, попал в госпиталь, а потом демобилизовался. Или, выздоровев, воевал где-то в другом месте. Во всяком случае, на нашем участке фронта мы о нем ничего больше не слышали.

— Здравствуйте, детишки, — сказал учитель Ванин.

Да, учитель. А кем он еще мог быть здесь, на уроке? Вот только «детишки»… Признаться, меня это смутило. Все другие говорят: «Здравствуйте, ребята».

Но еще больше смутил меня ответ «детишек».

— Здравствуйте, дяденька Павел!

Называть учителя дяденькой? Я сердито посмотрел вокруг. Класс сиял улыбками, как луг цветами. Я пожал плечами и хотел уже сесть, как дверь снова открылась, и в класс вошел седой… юноша. Не белобрысый, как можно было подумать с первого взгляда, а совершенно седой, какими бывают старики. Седой и… молодой. Но седыми не родятся. Седыми становятся в одно страшное мгновение. Значит, было в жизни вошедшего такое мгновение…

— Здравствуйте, ребята! — сказал седой.

— Здравствуйте! — отрепетированно ответил класс.

— Садитесь, — сказал седой, — начинаем урок русского языка. Его по обычаю проведет сегодня председатель нашего колхоза Павел Егорович.

И вдруг меня как озарило. Я догадался, о чем сейчас поведет речь снайпер Ванин. О том уроке, на котором он учил немцев русскому языку. Об этом уроке у нас на фронте гуляли легенды. Но сам Ванин не любил вспоминать о нем. Потому что, уча фашистов русскому языку, нарушил приказ и получил за это десять суток ареста.

…Я не был снайпером. Но мне, разведчику, часами приходилось лежать под огнем немецких снайперов. Лежишь в степной пыли и не того боишься, что сам пошевелиться можешь. Нет, самого тебя страх сковал намертво. Лежишь и мысленно заклинаешь все живое и неживое: чтобы ящерка тебя хвостом не осалила, чтобы ветерок не вздул дорожную пыльцу над тобой… Почудится фашистскому стрелку, что ты живой, и нет тебя, каюк. А так, вроде бы мертвый, ты для него не мишень…

Ладно, я пролежу сколько надо. Стемнеет, отползу к своим. Снайперу труднее. Ему не только от врага прятаться надо. Ему самому врага надо выслеживать.

У Павла Егоровича задача: выследить и уничтожить прибывшего в расположение вражеских войск гитлеровца в большом чине. Признак? По данным нашей разведки — единственный: черные, как у фюрера, усики, двумя кляксами под носом. Усики, правда, могут оказаться и у других. Но тут уж снайпер Ванин сам должен сообразить, в какие стрелять — в те, которым больше почета и уважения.

В поле зрения оптического прицела Ванина блиндаж и дом возле блиндажа. Дом здорово обгорел, но, судя по вывеске, в нем, видимо, было правление колхоза.

Рядом с домом на двух ходулях доска объявлений. Доска черная, и на ней белым что-то написано. Ванин осторожно наводит прицел на фокус и холодеет. На доске по-немецки написано: «Смерть фашистским оккупантам». Позавчера этой надписи не было. И вчера не было. Ванин в засаде третий день и не видел, чтобы она была. Сейчас раннее утро. Значит, надпись появилась ночью. Каким же безрассудно храбрым надо быть, чтобы написать это? Ванина мучает любопытство, видели фашисты эту надпись или еще нет?

Из-за угла дома с автоматом под мышкой выходит долговязый немец. В лицо немцу бьет солнце. Немец из-под каски зло щурится. Останавливается возле доски объявлений и, ноги циркулем, ждет.

Из-за того же угла жиденьким потоком вытекают люди. Их автоматами подгоняют два других фашиста. Босые, простоволосые, худющие и бледные не то от холода, не то от страха, люди сбиваются в кучу возле доски объявлений и замирают под пристальными взглядами автоматчиков.

Из блиндажа, сверкая на солнце лакированным козырьком, с плеткой в руках вытягивается, как свекла из грядки, четвертый, толстобокий и красный как свекла фашист. Тычет черенком плетки в толпу. Потом — толстым пальцем — в доску объявлений. Говорит что-то, но слов не слышно, как в немом кино.

Крестьяне, взглянув на доску, испуганно отворачиваются и жалобно разводят руками.

Красный как свекла фашист дважды щелкает пальцами левой руки. Щелчка тоже не слышно, но он не остается без последствий. Автоматчики выхватывают из толпы двоих и волокут за угол. На этот раз слышно, как гремят две очереди. Снайпер Ванин, стиснув зубы, ловит щелкуна на мушку и тут же остывает. У него другая задача. Ему нельзя открываться.

Щелкун снова что-то говорит. Снова поднимает левую руку, но щелкнуть не успевает. В толпе происходит какое-то движение. Какая-то сила распихивает ее, и перед глазами удивленного щелкуна предстает худой как скелет, без рубашки, в одних штанах, подпоясанных схваченной в узел веревкой, черноволосый мальчик. Ванин видит, карие глаза у черноволосого пылают гневом. Что-то будет…

Щелкун, гадко улыбаясь, сует скелету осколок чего-то белого. «Мел», — догадывается Ванин.

Мальчик подходит к доске и размашисто по-русски пишет: «Смерть фашистским оккупантам».

Щелкун с той же улыбкой не спеша тянется к пистолету. Достает его и прицеливается.

Глаза у снайпера Ванина изумленно округляются. Черноволосый мальчик на его глазах превращается в седовласого старца. Снайпер Ванин спускает курок. Щелкун, рухнув, хватает ртом воздух, как сом, выброшенный на берег. Автоматчики испуганно мечутся, как тараканы на горячей плите. И пока они суетятся, Ванин успевает уложить всех троих. Крестьяне, воспользовавшись суматохой, разбегаются. Снайпер Ванин поспешно покидает теперь уже бесполезную позицию.

Когда немцы опомнятся, они обрушат на нее ливень мин, но Ванина им уже не достать. Ванин, в это время обезоруженный, будет сидеть на полевой «губе» и, смущаясь, рассказывать мне, военному корреспонденту, о том, как он учил фашистов русскому языку.

Вечером мы получили приказ и штурмом взяли деревню, где это было.

Немногих русских оставили фашисты в живых. Но седому мальчику удалось спастись. Деревня надежно спрятала маленького храбреца. Как он обрадовался снайперу Ванину, когда узнал, кто его спас! Ни на час не отставал от него. Да недолгие это были часы. Война вскоре разлучила всех. Где-то он сейчас, седой мальчик?..

Мои мысли прервал голос Ванина, который заканчивал свой рассказ.

— Вот и все, детишки, — сказал Павел Егорович и вдруг, будто спохватившись, озорно сверкнул глазами и добавил: — Нет не все. Самого главного вы еще не знаете. Седой мальчик, о котором я вам рассказывал, это ваш новый учитель…

Седой встал и поклонился.

Я опешил. Как только раньше не догадался! Молодой и седой. Значит, вон оно какое было у него страшное мгновение.

— До свидания, детишки, — сказал снайпер Ванин и пошел к двери.

— Нет, — сказал я и встал. — Нет, постойте, Павел Егорович. Самого главного вы сами еще не знаете.

Павел Егорович пристально, по-снайперски вгляделся в меня, и все на его лице пришло в движение: глаза, нос, уши, губы… Павел Егорович перебирал в памяти прошлое. Перебрал. Вспомнил. Растопырил руки и пошел на меня…

— Нет, — остановил я его, — постойте. Самого главного… сами еще… не знаете… Вам, Павел Егорович, посмертно… — я поперхнулся. — Нет… Вам, Павел Егорович, присвоено звание Героя Советского Союза.

СОЛЬ

Зовут меня Борис Николаевич. Я учитель. И такой высокий, что прямо наказание. Наказание не потому, что высокий — быть высоким очень удобно, — а потому что, как только поход, экскурсия, театр — меня к завучу. И завуч, Ольга Степановна, ко мне с просьбой:

— Борис Николаевич, голубчик, возьмите ребят.

Доверие? Не только… Рост! Со мной еще никто не потерялся. В толпе я всем виден. А в поле — тем более.

Ухмыляетесь? Догадываюсь, сочиняете мне прозвище. Напрасный труд. Оно у меня уже есть. Но не Гусь, не Мачта, не Каланча, не Жирафа, а… Хранитель.

Впрочем, это не только прозвище. Хранитель — это моя должность. Первая — учитель, а вторая — хранитель. Выборная. И, как я подозреваю, пожизненная. Потому что вот уже много лет меня не переизбирают.

И когда в школу приходят корреспонденты, я — первый, с кем их знакомят.

— Борис Николаевич, хранитель школьного музея боевой славы.

Я наклоняюсь, как колодезный журавль, и с уважением пожимаю корреспондентам руки. Они почти всегда небольшого роста. Наверное, для того, чтобы легче было пролезть в игольное ушко и все разузнать.

Почему меня раз и навсегда избрали хранителем? Ну, может быть, в знак благодарности за то, что со мной в походе никто ни разу не потерялся. А может, потому, что из всех экспонатов музея боевой славы, найденных красными следопытами нашей пионерской дружины, я самый главный, и сам со времен войны храню под сердцем свой экспонат — осколок противопехотной мины.

Я свой среди них, моих музейных экспонатов, молчаливых свидетелей великого грома войны.

— Как страшно все это помнить, — сказала раз добрая Ольга Степановна, наш завуч, заглянув в музей.

Но ребятам не было страшно. Я знал это, потому что всегда помнил себя маленьким. Наоборот…

Лет сорок тому назад в этой самой школе, в актовом зале, старшеклассники давали спектакль собственного сочинения «Заря Парижа».

Последний акт.

Кровавые версальцы ведут на расстрел коммунаров.

Французский генерал в белогвардейских погонах обнажает саблю. Сейчас он взмахнет ею и скомандует: «Пли». Но еще до того, как прозвучит это роковое слово, свершится нечто, не предусмотренное по ходу пьесы. Длинный, как гусь, мальчик и коротенькая, как уточка, девочка в красных галстуках выбегут на сцену и станут бок о бок с обреченными на смерть коммунарами.

И грянет гром… Сперва в актовом зале, где ребята — ногами и руками — будут аплодировать им, своим однокашникам, а потом в учительской, где строгий директор Андрей Максимович будет внушать пионеру Боре, то есть мне, и пионерке Оле, то есть Ольге Степановне, недопустимость их поступка…

У экспонатов, хранящихся в музее, от меня нет тайн. Мне известна история каждой находки. Я знаю или догадываюсь о судьбе каждой из них: «самовара-самопала», самодельного партизанского миномета, найденного нами в лесном окопчике, в соседстве с десятком фашистских котелков-касок; комсомольского билета, прошитого пулей врага; ржавой змейки бикфордова шнура, подобранного на развалинах привокзальной водокачки… И лишь один экспонат — щепотка соли в пакетике для порошков — хранил упорное молчание. Мы нашли его в лесу, в партизанской землянке, в ручном сейфе, на котором ржавой краской было намалевано: «Штаб». Сперва мы так и подумали: порошок. Но нас смутило имя, нацарапанное на порошке, — не «кофеин», не «аспирин», не «пирамидон», а именно имя — Го́рин. Го́рин порошок? (Го́ра — по-брянски ласкательное от Егора, Георгия). Но ведь партизанский отряд — не дом отдыха. Не могли же там каждого снабжать именными порошками…

Мы отнесли порошок в аптеку, и нам сказали, что это соль.

Соль — это было понятно. Соль в партизанских отрядах ценилась на вес пороха. Но не до такой же степени, чтобы соль раздавать, как порошки? Да еще прятать под замком, в сейфе?

Тайна. Неизвестность. Мрак. Неужели он так и не рассеется?

Порошок с солью — надписью вниз — лежал в разделе «Быт» общей экспозиции «Партизаны Брянских лесов. Жизнь и борьба». Под ним было написано: «Соль».

В том же разделе были выставлены иголки, нитки, ножницы, сапожные инструменты, свечи, зажигалки и… железная баночка гуталина. При виде последней девочки-посетительницы обменивались удивленными взглядами и укоризненно смотрели на запыленные ботинки своих сверстников.

Как-то летом, в каникулы, в музей пришел мальчик. Не наш. В школе я его никогда не видел. Наверное, кто-нибудь привел. Глаза синие, галстук красный, рубашка голубая, брюки желтые, носки оранжевые… Он потому мне и запомнился, что был похож на радугу. Лет одиннадцати, пятиклассник.

В музее у нас всегда тихо. Правом полного голоса пользуются только экскурсоводы, пионеры-старшеклассники. Остальные разговаривают только шепотом.

И вдруг я услышал смех, неожиданный, громкий и виноватый. Как будто тому, кто смеется, и не хочется этого делать, да вот нет сил удержаться.

Смеялся пестро одетый мальчик. На пестрого сейчас же зашикали. А дежурная ревнительница музейной тишины нашла меня и, надув губы, тихонько пожаловалась:

— Чужой… Пришел и смеется…

Как будто, если свой, хохочи сколько хочешь.

Я подошел к мальчику, обнял за плечи и спросил, что его так распотешило?

— Соль, — сказал он, глядя на порошок. — У нас этой соли… — Он посмотрел на меня, как на гору, и добавил: — С вас!

Я с трудом подавил улыбку. Соль и смех… Ну, конечно, мальчик откуда-то из соляных мест, и ему смешно, что соль, которую там, у них, гребут экскаваторами, здесь выставляют в музее.

— Этой солью, — сказал я, — питались партизаны.

Но и это ему ничего не объяснило. В глазах у него не зажглось любопытство. «Питались солью» для мальчика было все равно, что «дышали воздухом», «утоляли жажду водой…»

— А, — вежливо сказал он и, уклонившись от дальнейшей беседы, поспешил к «самовару-самопалу», к которому и прилип, как гвоздик к магниту.

Но, уходя из музея, мальчик снова вильнул к витрине, где лежал порошок с солью. Постоял. Посмотрел. Ушел.

Какая-то мысль не давала ему покоя.

На следующий день он снова пришел. В руках у него было что-то круглое и белое.

— Это вам, — сказал мальчик и протянул мне… футбольный мяч.

Я взял и от неожиданности чуть не уронил на пол. «Мяч» был тяжелым, как головка сыра.

— Он из соли, — сказал мальчик, сдерживая улыбку.

Мяч был, как настоящий, в крупную клетку, со шнуровкой по всем правилам футбольного искусства.

Я не сдержал восхищения.

— Тонкая работа, — сказал я, лаская мяч.

— Это я сам выточил, — сказал мальчик.

— Надо тебя записать, — сказал я. — Выставим в «Подарках наших друзей». Как тебя зовут?

— Горин, — сказал мальчик.

«Мяч» вторично едва не выскользнул у меня из рук.

— Нет, нет, — сказал я, глядя на мальчика, как на чудо, — не может быть.

— Не может быть? — удивленно переспросил мальчик.

— Да, — сказал я, — чтобы два Горина сразу…

— Но я один, — сказал мальчик и засмеялся.

Этот смех привел меня в себя. Ну, чего я, в самом деле, диву дался, разве мало однофамильцев на свете?

— Видишь ли, — сказал я, — у нас уже числится один Горин. Партизан Горин. Я думал, что это имя.

Тут пришла очередь удивиться мальчику.

— Мой дедушка тоже Горин, — сказал мальчик. — Он был партизаном. Он… Вот он…

В класс, служивший музеем, гремя палкой, как пикой, вошел, прихрамывая, плотный чернобородый человек — ни дать ни взять пушкинский Черномор. Усаживаясь, представился:

— Горин.

Пожурил внука — убежал и оставил деда на улице. Со мной рад познакомиться. Сам он не здешний, но из здешних мест — военного времени. Партизан. Вот и борода — партизанское удостоверение. В лесу растил. С тех пор, не снимая, носит.

Глаза Черномора стреляли смешинками.

«Горин… Неужели тот самый Горин?» Я достал порошок и протянул Черномору.

— Мне? — удивился Черномор. — От какой хвори?

Глаза у него сузились, собираясь в смешинки, но смех, готовый родиться, как кость, застрял у него в горле. Он увидел свою фамилию и вдруг, как вихрь, налетел на меня.

— Где она? Где?.. Где?..

Он мог «гдекать» сколько угодно. Я ведь все равно ничего не мог ему ответить. Я знал не больше того, что знал: порошок с солью найден красными следопытами нашей дружины в партизанской землянке, в глухом лесу, который начинается за нашим городом и кончается неведомо где. Правда, в том же сейфе было найдено еще кое-что, но о второй находке я решил пока умолчать.

Черномор, глядя на меня, ждал, что я отвечу. А я ждал, что расскажет Черномор.

…Это он тогда должен был пойти за солью. Идти надо было в конце ночи, как только тьма даст трещину. Граната и мешок — вот все, что он брал с собой. Граната, чтобы умереть, не сдавшись врагу, и не пощадить тех, кто попытается взять его живым. Мешок для того, чтобы вернуть жизнь отряду. Партизан одолевали болезни, валили с ног, сводили с ума. Он с ужасом вспоминал, как на днях, когда пошел снег — первый, еще не зимний, осенний — из одного шалаша выбежал обросший парень с горящими, как у безумца, глазами и радостно завыл:

— Соль!.. Соль!.. Соль!..

Его тут же связали, но что с ним будет, никто не знал.

Он должен был пойти и принести соль.

Он был не здешний. Отбился от армейской разведки и пристал к партизанам. Отпустил бороду, и, когда густая и черная как смоль борода спрятала его лицо, кто-то из партизан, помнивших сказки, узнал в нем Черномора (я ведь мысленно тоже его так назвал).

Он никогда никуда не вызывался первым. Но и никогда не прятался за спины других. И когда командир вызвал добровольцев за солью, шагнул вперед вместе со всеми. Жребий выбрал его.

Ночью сквозь сон ему почудился какой-то шорох. «Померещилось», — подумал он, очнувшись, и снова нырнул в сон.

Когда восток чуть-чуть посерел, его разбудил дежурный. Он пошарил у изголовья и не нашел ни мешка, ни гранаты.

Но это не было единственной пропажей той ночи. Когда партизан разбудили и сделали перекличку, недосчитались Ларисы-партизанки.

— Так я и знал, — сказал командир всем и Горину, — она вчера вместо тебя просилась.

Горин мрачно молчал, потому что вместо него говорило сердце. Стучало и звало туда, куда ушла Лариса-партизанка. Уходя, она оставила ему записку: «Я вернусь. Я тебя люблю». Он нашел ее только что в кармане ватника.

— Я тогда веселый был, пел, — виновато сказал Черномор, прервав рассказ.

Пестрый мальчик тотчас вступил:

— Дедушка и сейчас…

— Цыц! — Черномор с притворной строгостью стукнул палкой и продолжал рассказ.

…Пятнадцать из восемнадцати лет своего существования Лариса прожила в лесу. Тринадцать до войны и два года в войну. Три года перед самой войной она жила у толстой, как квашня, тетки Алевтины, единственной в селе единоличницы и богомолицы. Тетка промышляла по базарам разной домашней снедью и тем содержала себя и племянницу, хотя Ларисе теткин кусок всякий раз вставал поперек горла.

Отец не любил сестру Алевтину и говорил о ней так: «Богомолица, на глазах чтит святого духа, сына и отца, а за глаза — золотого тельца». Это было так. Тетка для всех была «открытой душой». И все, кто хотел, складывали в эту душу свои печали и радости. А тетка? Тетка торговала потом этими печалями и радостями, как хотела, сплетничала, предавала, льстила.

«Двурушница», — шипела на тетку Лариса, но уйти робела.

Началась война. Пришли фашисты. Тетка, не будь дурой, встретила немцев хлебом-солью и завела свое дело — открыла в деревне лавку.

Лариса плюнула на теткину лавку, а заодно и на тетку Алевтину и ушла в партизаны.

И вот сейчас с мешком за плечами она идет, крадется, карабкается, семенит, плетется, тащится, ползет к этой самой тетке за солью.

За пазухой, под ватником, граната. Идти страшно. Потому что Лариса знает, фашисты обложили партизанский лагерь, как медведя в берлоге. «Погодите, — злорадно надеется Лариса, — даст вам жизни этот медведь».

Время от времени откуда-то из серой мглы вытягивается змеиная шея ракеты, и Лариса плюхается на землю, притворяясь то кочкой, то пеньком, то коряжкой…

Вдруг, то ли учуяв что, то ли так, на всякий случай, словно из-под земли, трусливо кричит часовой:

— Хальт… Кто идет?

И Лариса замирает, как в летаргическом сне, и стоит так, едва дыша, минуту, другую, третью…

Часовой, послушав, тревожно переводит дыхание и крадется дальше.

Лариса продолжает путь.

Вот и теткин огород. Сразу за лесом. В огороде — баня. Лариса скрывается в ней, и, когда выходит обратно, ее не узнать. От Ларисы-партизанки следа не осталось. Все на ней, как на городской барышне — шляпка-чугунок вверх донышком, меховой жакетик, изящно облегающий тонкую талию, на ногах туфли-лодочки, лицо — румяный колобок в сахарной пудре, глаза и брови подчеркнуты черным, как самое главное.

Тетка, увидев Ларису, вскрикивает, и не понять, чего в этом крике больше страха или удивления?

Но вот Лариса достает партизанскую «липу» — справку, удостоверяющую, что Лариса служит у немцев, в самом городе Брянске, и страх бьет отбой, оставляя тетку Алевтину во власти удивления.

Придя в себя, тетка Алевтина догадливо и гадко усмехается: «Одна материя», — имея в виду себя и племянницу.

Через час Лариса знала все о теткиной торговлишке. И самое главное — в лавке у тетки ни крупицы соли. Всю ее ни с того ни с сего конфисковали фашисты. Ну да Лариса знала, «с чего»!

В тот же день по просьбе Ларисы тетка пристроила ее судомойкой в гарнизонную кухню. А еще через день, войдя в доверие к шеф-повару Карлу, большеголовому и тонконогому, похожему на глобус немцу, Лариса-партизанка отправилась с телегой в город за продуктами для полевой кухни.

Назад она не вернулась.

Возвращаясь из города, свернула в лес, переоделась в партизанское и стала набивать мешок солью.

Вдруг то ли сосна скрипнула, то ли кашлянул кто… Лариса насторожилась. Кашель повторился. Кашель, не скрип! Лариса выхватила гранату и спряталась за телегу. На поляну вышел Алеша-дурачок — большеногий, большерукий, сутулый как вопросительный знак.

Испуг сразу прошел. Деревенский дурачок Алеша не причинит ей зла. Он ее с пеленок знает. Сколько раз наведывался к отцу в сторожку.

Лариса вспомнила детскую игру: застать Алешу-дурачка врасплох в ту минуту, когда он не улыбается. Это никогда не удавалось. Алеша-дурачок улыбался даже во сне. Но сейчас Лариса посмотрела на дурачка и глазам своим не поверила: Алеша был серьезен. Да, полно, он ли это, Алеша-дурачок, по прозвищу «Алеша, улыбнись»? А если он, то почему не такой, каким бывает всегда?

— Алеша, — теряясь в догадках, позвала Лариса, — Алеша, улыбнись!

— Поумнел Алеша, — сказал вдруг Алеша, косо усмехнувшись в редкую с проседью бороденку.

Это было, как гром среди ясного неба, хотя, если честно, Лариса не раз слышала от отца, что Алеша-дурачок не так глуп, как хочет казаться и кажется другим.

— Форма существования, — смеялся отец.

Лариса встала.

— Ты чей, Алеша? — жалобно спросила она, сжимая гранату.

— Я наш, — сказал Алеша, — русский.

— Чего ты хочешь, Алеша? — спросила Лариса.

— Помочь, — сказал Алеша. — Ты оттуда, — кивнул он в глубь леса. — Там цинга. Без соли там смерть. А нам здесь смерть. Всем. За соль.

Лариса ужаснулась: да, смерть. Как только фашисты узнают о похищенной соли, они сожгут село, казнят жителей. Они давно грозились применить против партизан «секретное» оружие. Цинга — вот это оружие.

— Что же делать, Алеша? — с тоской спросила Лариса.

— Крах делать, — сказал Алеша, — катастрофу… крушение…

И он, как мог, объяснил Ларисе свой план.

Лариса берет соль и уходит к своим. А он, Алеша, едет в город. На спуске, там, где крутой поворот к мосту, лошадь понесет и со всей бакалеей свалится в воду. Уж он, Алеша, позаботится, чтобы она понесла. Так свистнет, так гаркнет, а нет, так и по-волчьи взвоет… (Лариса поежилась, вспомнив, как Алеша-дурачок, смеясь, подвывал волкам.) Немцы поищут Ларису и забудут: решат, что утонула или сбежала, боясь расправы.

На том и расстались. Алеша уехал, а Лариса ушла, изгибаясь под тяжестью мешка, равного ее собственному весу.

…Горин места себе не находил, ожидая возвращения Ларисы.

Раньше никогда никуда не вызывался первым, а тут в драку, никому не уступал и ночи напролет грелся у луны, подстерегал Ларису на дальних подступах к партизанскому лагерю.

Третья ночь. Луна в облаках, как масляное пятно. В лесу темно и сыро, как в старом погребе. И тихо. Все замерло. Спит до весны. Зверя и птицы тоже не слышно. Ушли от войны.

Вдруг то ли почудилось, то ли в самом деле — тихий, долгий носовой свист. Дышит кто-то. Сладко посапывает во сне.

Горин включил потайной фонарик, пошарил лучом и чуть с ума не сошел. Под елью, растопырившей ветки-крылья, уронив голову на мешок, дремала Лариса!..

Горин вздохнул и надолго замолчал.

— А потом, — выждав паузу, спросил я, — что было потом?

— Потом был бой, — сказал Горин. — А так как «секретное» оружие не сработало, мы, набравшись сил, — спасибо Ларисиной соли — выбрались из окружения и сменили лагерь.

— А порошок этот? — спросил я. — Именной, с солью?

— Невостребованная порция, — сказал Горин. — В штабе хранилась. Думали, что вернусь. А я вот, нет, не вернулся. Пошел в Брянск на связь, нарвался на засаду и…

— Дедушка ранен был, — сказал пестрый мальчик. — У него одна нога чужая.

— А Лариса? — спросил я, — вы ее… потом…

Горин виновато посмотрел на меня.

— Пытался, — сказал он, — но, нет. Думал, что вы… Ее ведь тогда за соль… орденом.

— Каким? — вскрикнул я.

— Каким? — Горин удивился моему порыву. — Отечественной войны, а что?

Но я уже овладел собой.

— Нет, ничего… — сказал я, — так, интересно.

— Да, наградили, — продолжал Горин, — и должны были вручить. Но, я не видел. Без меня уже…

Горин встал и потянул внука. Они простились и ушли. А я вынул из стола орден, найденный в штабном сейфе вместе с порошком соли, и долго смотрел на него.

Где ты, Лариса?

АДРЕС ДЕДУШКИ СЛЫШИКА

Придет время, и у каждого мальчика, у каждой девочки будет по два дедушки. А сейчас, к сожалению, у многих нет ни одного. Потому что была война и отняла будущих дедушек у миллионов мальчиков и девочек, родившихся после войны.

У маленькой Маши тоже не было ни одного дедушки. Бабушки были, целых две, а дедушек, увы, ни одного.

Маша, как все, росла любопытной и часто спрашивала: «Это что?», «Это кто?».

Мама, папа, обе бабушки наперебой отвечали: это вот что…

Раз Маша гуляла с мамой и увидела двух старичков: одного с лысиной, как тарелка, в очках, другого без лысины и без очков, но седого. Старички сидели на скамеечке под деревом и читали газеты. Светило солнце, и тени от листьев играли на газетах, как рыбки.

— Кто это? — спросила Маша.

— Дедушки, — ответила мама.

— Можно, я с ними поиграю? — спросила Маша.

— Дедушки заняты, — смутилась мама.

Но дедушки услышали:

— Нет, нет, нет, мы вполне свободны. — И приняли Машу в свою компанию.

— Вы Чьи? — спросила Маша.

— Мы-то? — Дедушки переглянулись и задумались. Потом, как по команде, строго посмотрели на сидящую на другой скамеечке надутую девочку и ответили: — A-а, теперь, пожалуй что и ничьи…

Маша обрадовалась: «Ничьи»… А она-то, она все думала, почему у нее нет дедушки? А оно вон что, дедушки, оказывается, все — ничьи, общие.

Маша тут же была наказана за свою ошибку. Надутая девочка подскочила к ней и спихнула на землю с коленей седого дедушки.

— Это мой дедушка! — крикнула она.

— Нет, мой, — уцепилась Маша за седого.

— Мой, мой, мой, — заревела надутая, и Маша уступила, она терпеть не могла плакс. Если надутой нравится этот дедушка, пусть берет, она возьмет себе другого, с круглой, как тарелка, лысиной.

И Маша перебралась на колени к другому дедушке.

Но надутая и тут не оставила Машу в покое. Налетела, как воробьиха, и стала стаскивать:

— Уходи… Это мой дедушка!

Маша до того удивилась, что даже сопротивляться не стала. Слезла с колен, заплакала и побежала жаловаться маме. Пусть мама поругает надутую за то, что она такая жадная. Мало ей одного дедушки…

Но мама надутую ругать не стала. Мама сказала, что оба дедушки ее и что вообще ничьих дедушек на свете почти не бывает.

— А где же тогда мои? — спросила Маша.

И тут впервые узнала горькую правду: оба Машины дедушки не вернулись с войны: один — мамин — погиб, а другой — папин — пропал без вести.

— Потерялся? — спросила Маша.

— Безвозвратно, — вздохнула мама. Маша удивилась: разве можно потеряться безвозвратно? Потерянное всегда находится. Как, например, ее мяч. Потерялся, а потом через год нашелся. Похудел, правда, и перестал подпрыгивать, но это, наверное, от разлуки. Она тоже худеет, когда долго не видит маму, и перестает подпрыгивать.

— Не бойся, — сказала Маша маме, — если потерялся, найдется.

Сравнение потерявшегося мяча с дедушкой почему-то развеселило маму. А не все ли равно? Для Маши в окружающем ее мире все было живым, вещи тоже. Они, как и люди, могли потеряться и снова найтись. Найдется и дедушка. Маша твердо верила в это, хотя порой и на нее находили сомнения.

Чего-чего только не было у девочки… Разве что дедушки. И от этого жизнь казалась Маше не очень хорошей. Раз Маша задумалась, почему ей живется хорошо? Потому, сказала одна из бабушек, что твой дедушка отдал за это жизнь. Как страшно: для того, чтобы одним хорошо жилось, другие должны были навсегда остаться на войне. Маше не хотелось такой жертвы. Лучше бы она не родилась, а дедушки вернулись.

Раз Маша с мамой пошли на вокзал встречать дежурную бабушку. Они по очереди «несли вахту при внучке»: уезжала одна, приезжала другая.

Вокзал шумел, как раковина, когда ее приложишь к уху. И все кричали, как в лесу, когда заблудишься: кто-то кого-то звал, кто-то кому-то отзывался… А громче всех кричал «скворечник» под потолком.

— Граждане, — кричал он в круглую птичью дырочку, — объявляется посадка…

И граждане, схватив чемоданы, срывались с места.

Мама посадила Машу на деревянный диван и пошла узнавать, когда придет поезд с бабушкой.

Рядом сидел какой-то пассажир и шевелил усами: что-то ел. Маша, не глядя, могла сказать что: курицу. Маше не часто приходилось ездить, но сколько ни ездила, столько видела, все едущие питаются курятиной.

Раз мама пришла с базара. Маша посмотрела в сумку и стала укладывать чемодан. Мама удивилась.

— Маша, что ты делаешь?

— Собираюсь.

— Куда?

— Ехать.

Мама еще больше удивилась. Она действительно собиралась сделать дочке сюрприз, свозить ее за город. Но откуда Маша об этом узнала?

Оказывается, от курицы, которую мама на базаре купила. Надо же сообразить! А чего тут соображать? Маша и без соображения знала, курица — к дороге.

…Мама долго не возвращалась. «Скворечник» кричать перестал. На вокзале стало тихо, как на берегу моря после шторма. Только было слышно, как Усы хрустели куриными косточками. У Маши даже слюнки потекли. Она отвернулась. Вдруг хруст прекратился и сменился вкусным чавканьем. Маша снова обернулась. Усы грызли яблоко.

Маша подумала, что яблоку, наверное, очень щекотно от усов, и засмеялась. Черные глаза, принадлежащие Усам, засмеялись в ответ. И голос, принадлежащий тем же Усам, сказал:

— Хочешь яблочко?

Маша не стала притворяться, что не хочет, и вскоре держала в руках румяное яблоко с мышиным хвостиком.

— Вы кто? — смело спросила она.

— Я-то? — Усы улыбнулись и оглядели себя. — Ай по мне не видать?

— Видать, — сказала Маша. — Вы дедушка. — И грустно добавила: — Чей-нибудь.

— Непременно. А ты — внучка.

— Да, — кивнула, вздохнув Маша. — Только бабушкина.

Усы рассердились и строго кольнули Машу:

— Как это «бабушкина»? Еще и дедушкина.

Маша вздохнула глубже прежнего.

— У меня нет дедушки. Ни одного.

Усы опали, как листья на засохшем цветке, и голос, принадлежащий Усам, крякнул:

— Дела…

— Они на войну ушли, — продолжала Маша, — и не вернулись.

— Теперь уже не вернутся, — грустно сказал голос.

— Почему же? — сказала Маша. — Дедушка Слышик может вернуться. Он ведь не погиб, а только потерялся. Без вести пропал.

Глаза, принадлежащие Усам, вдруг вспыхнули, а голос взволнованно забубнил:

— Постой, постой, девочка… Как ты сказала, Слышик?

— Да, — сказала Маша. — Я — Слышик, папа — Слышик, мама — Слышик, дедушка тоже был Слышик.

Глаза, принадлежащие Усам, то вспыхивали, то гасли; хотели вспомнить что-то и не могли.

— Слышик… Слышик… Слышик… — бормотал голос. — Где-то я… Знаешь, девочка, где-то я встречал…

— Моего дедушку? — догадалась Маша и нисколько не удивилась: она всегда знала, что рано или поздно ее дедушка непременно найдется.

— Твоего ли? — пожали плечами Усы. — Вот уж не знаю, твоего ли? Где же это было? A-а, Крым, Широкий, нет Узкий мыс… Слышик… Да, там… Слышик… Узкий мыс…

— Граждане, объявляется посадка, — загудел «скворечник», и Усы, подхватив мешок с яблоками, кинулись к поезду.

А сияющая Маша осталась сидеть на месте, поджидая маму. Вон она вместе с бабушкой. Это, оказывается, бабушкин пришел.

Маша кинулась навстречу.

— Бабушка, бабушка… Дедушка нашелся!

Бабушка качнулась. Мяч, который она везла Маше, воспользовался этим, выскользнул из рук и побежал. Маша едва догнала его…

А когда вернулась, мама укоризненно посмотрела на нее и заругала.

— Нельзя так глупо и бессердечно шутить! Бабушка давно не ждет дедушку.

Не ждет? А глаза — как они загорелись? А руки — как они задрожали? А щеки — как они побледнели? Маша впервые не поверила маме: ждет! И всю жизнь будет ждать, хоть и кивает головой, соглашается с мамой: да, мол, не жду.

Прошло время. Адрес дедушки Слышика не выходил у Маши из головы, хотя мама и сама бабушка высмеяли ее: «На деревню дедушке… мало ли Слышиков на свете?.. Был бы жив, пришел…»

Слыша это, Маша задумывалась: может, верно, был бы жив, пришел?..

Сомнения, как гусеницы яблоко, подтачивали Машину веру, и она терялась в догадках: почему же не приходит дедушка? И вдруг однажды нашла ответ. Дедушка кто? Солдат. А солдат где? На посту. И уйти с поста не может. Плохой — тот, наверное, может. А хороший — нет, хороший солдат ни за что не уйдет с поста. Даже если знает, что где-то его ждет внучка Маша. Хотя откуда дедушке Слышику знать, что у него есть внучка? Когда дедушка уходил на войну, он был только папой. А теперь — дедушка.

И не знает об этом, потому что не может уйти с поста.

Не знает, так узнает…

Я на курорт ехал. Поезд меня в Крым вез. Остановится, отдохнет и дальше бежит. Железный, а тоже, наверное, устает. На одной станции я вышел и удивился: по перрону ходил живой букет. Живой — это еще ничего, в это еще можно было поверить, а вот косички… Ну, где вы видели живые букеты с косичками? Таких букетов просто не бывает.

Я подошел ближе и узнал в букете… девочку. Всю в цветах. Интересно, с чего это она так расцвела? Мы поговорили, и букет, который девочка держала в руках, ушел со мной. Но если кто-нибудь подумал, что девочка подарила его мне, тот глубоко ошибается. Я взялся передать его другому. Кому? Дедушке Слышику, который не может уйти с поста.

Это, конечно, было странно, что я взялся передать букет: ну, где я, в самом деле, мог найти дедушку Слышика? Но самое странное не это, а то, что я его все-таки НАШЕЛ!

Город, где я жил, был похож на краба. Краб-город лежал на берегу морского залива и, если смотреть с горы, казалось, держал этот залив в своих клешнях. Одна клешня у города-краба была узкая, другая широкая. Я очень разволновался, когда узнал, что узкая клешня называется Узким мысом, а широкая — Широким.

Узкий мыс… Сердце у меня забилось. Ведь это был адрес дедушки Слышика! Я камнем скатился с горы, забежал домой, схватил букет и помчался на Узкий мыс…

Увы, дедушка Слышик не мог здесь жить. Узкий мыс был гол, как футбольная камера без кожаной покрышки, — ни одного домика. И только у самого, самого моря я увидел могилку и памятник над ней: гранитный парус, наклоненный в сторону моря. Как будто стоял кто и настороженно, из-под козырька, смотрел вдаль и прислушивался к чему-то.

Я подошел ближе. На одной стороне «паруса» сверкала алая звезда, а на другой… А на другой тревожными буквами было выбито: «Моряку-десантнику Слышику».

Я преклонил колено и положил цветы.

…Ты слышишь меня, девочка Маша?

Твой дедушка-солдат на посту. Он не может уйти с него. Его пост вечен.

НИР ТВАЗ

Сказка

— Ну-с, тише, — сказал старый учитель Добряков и сел за стол.

Это, конечно, странно, что он так сказал. В комнате, кроме него, никого не было. Но старый учитель Добряков, в отличие от некоторых своих учеников, всегда знал, что делал, говорил и писал. Стоило старому учителю Добрякову сесть за стол, как все, что было в комнате, начинало стучать, греметь, скрипеть, звенеть, звякать, хлопать, тренькать и бренькать… Теперь ты понял, о чем идет речь? О предметах неодушевленных, отвечающих на вопрос что: окнах, дверях, стаканах, пузырьках, блюдцах, флакончиках…

Поэтому старый учитель Добряков, садясь за стол, всегда обращался к вещам с просьбой вести себя потише. Но вещи, пользуясь добротой старого учителя, вели себя точь-в-точь, как некоторые твои сверстники и сверстницы на уроках.

То дверь — «О-о-ох…» — скрипуче зевнет, забыв о приличии. То форточка — «Бац!» — даст оплеуху задремавшей раме. То — «Хи-хи-хи…» — совсем уж не к месту зазвенят стаканчики в буфете.

Поэтому с предметами неодушевленными старому учителю Добрякову приходилось держать ухо востро, как, впрочем, и с одушевленными. Ты понимаешь, кого я имею в виду…

Иначе и быть не могло. Такой была работа у старого учителя Добрякова, что всему дому приходилось держать язык за зубами. По вечерам, вернувшись из школы, он проверял сочинения своих учеников.

Вот и сегодня — сел за стол, повесил на нос очки и с удовольствием потер руки. Перед большой и хорошей работой всегда так делают, не правда ли? Потом взял со стола первую попавшуюся тетрадь, прочитал, чья она, и удивился. Ученика с такой фамилией у него в классе не было. Старый учитель Добряков еще раз прочитал: «Нир Тваз». Ты когда-нибудь встречал подобное имя? Старый учитель Добряков тоже не встречал.

«Это, наверно, шутка, — подумал он, — или я взял в учительской чужую тетрадь». Но нет, на тетради стоял его класс — четвертый «Б». Может быть, тетрадь была старой, какого-нибудь прошедшего времени? Нет, год, месяц и число были сегодняшними, такими же, как и на календаре, висевшем над столом старого учителя Добрякова. А для точности на тетрадке стояла еще одна дата — «XX столетие». Как будто сочинитель боялся, что его спутают с кем-нибудь из другого века.

Старый учитель Добряков пожал плечами и стал читать: «Как я провел лето. Сочинение ученика 4-го класса «Б» Нир Тваза.

Это лето я провел у своей бабушки на Луне. Там все, как у нас, на Земле, кроме неба. Небо на Луне — это крыша, которая пропускает свет и космические корабли, но не пропускает холод.

На Луне много воздушных садов и озер, только маленьких. В садах стоят прозрачные раздвижные домики. В озерах растут разные деревья: вишни, сливы, абрикосы, груши, орехи. И все люди на Луне — «воздушные». Они не ходят, а летают. У меня тоже был крылолет, и я летал куда хотел. Воздушные сады с домиками и озерами тоже могут перелетать с места на место.

Бабушку я долго не видел, а когда увидел, то удивился. Она точь-в-точь, как моя мама, такая же красивая и молодая. Это потому, что люди на Луне, как и на Земле, никогда не стареют. Бабушка сказала, что когда я вырасту, то не буду стареть до конца своей жизни.

На Луне, как и на Земле, люди никогда не спят. Потому что у всех по два сердца. Одно — свое, другое — искусственное. Когда одно отдыхает, другое работает. Я видел, когда смотрел книгу, что раньше люди много спали. Это просто ужасно, спать, когда так интересно жить.

Когда бабушка работала, я смотрел книги. Однажды книговзор показал мне «Робинзона Крузо». О том, как один моряк потерялся, а потом нашелся через много лет.

Я бы тоже хотел потеряться, чтобы напугать маму и бабушку. Но это невозможно. Мама и бабушка сразу найдут меня. Включат волнолов, настроенный на волну моего сердца, и узнают, где я нахожусь.

Иногда я бывал у бабушки на работе. Она заведовала на Луне «Временами года». Включала по очереди весну, лето, осень и зиму.

Своего дедушку я видел реже, чем свою бабушку. Дедушка заведовал на Луне «Большим светом Земли», сокращенно БСЗ. А еще он писал книгу о своем путешествии в созвездие Большой Медведицы. И поэтому был всегда занят.

Когда приходило время, дедушка включал БСЗ, и на Земле продолжался день. Когда Луны на небе не было, Землю освещая искусственный спутник.

Однажды я спросил у бабушки, почему на Луне и на Земле четыре времени года, а не одно лето? Она сказала, что давно-давно, когда ни ее, ни моей мамы еще на свете не существовало, на Земле было общее голосование, и большинство людей решили сохранить на Земле весну, лето, осень и зиму.

Бабушка все время меня чему-нибудь учила. Что я должен и чего не должен делать. А мне почему-то всегда хотелось наоборот: не делать так, как велят, а делать так, как запрещают.

Однажды я пришел к бабушке на работу и среди лета включил «Зиму». У-у-у!.. Лучше бы я этого не делал, потому что сразу замерз. И все на Луне тоже замерзло и покрылось инеем: люди, птицы, звери, озера и деревья. На меня все рассердились, и Лун-совет решил отправить меня на Землю. Но, когда Луна отогрелась, бабушка заступилась за меня, и я остался.

Но, лучше бы я улетел…

Однажды я пришел к дедушке на работу. Дедушка сидел и писал свою книгу. Он так увлекся, что не заметил, как я взял и выключил БСЗ. Но тут вдруг тревожно зазвенел звонок и громкоговоритель испуганно закричал:

— Луна, Луна, я — Земля, я — Земля, что случилось?

Услышав голос Земли и узнав, в чем дело, дедушка очень рассердился. Ведь из-за того, что на Земле внезапно наступила ночь, могли произойти большие неприятности. И они были. Как я потом узнал, один мальчик упал в яму и сломал ногу.

Дедушка включил БСЗ и отвел меня к бабушке.

— Этот мальчик — злой шалун, — сказал дедушка, — его надо отправить на перевоспитание.

Бабушка поплакала, но согласилась.

— Хорошо, — сказала она, — только куда-нибудь недалеко.

— В двадцатый век, — сказал дедушка. — В страну С-1.

Я никогда не слышал о такой стране и спросил у дедушки, что значит С-1?

— Первая страна социализма на Земле, — сказал дедушка, — СССР.

Он отвел меня в какую-то комнату, погладил по голове и сказал, что я вернусь, как только искуплю свою вину добрым поступком. А еще он сказал, что все, кого посылают на перевоспитание, забывают о том, кем они раньше были и где жили. Чтобы они не думали о том, зачем их послали. Потом он велел мне зажмуриться, и когда я снова открыл глаза, то…»

Больше в тетради ничего не было.

Старый учитель Добряков снял очки, посмотрел вокруг и задумчивым голосом спросил:

— Ну-с, что вы об этом думаете?

В трудную минуту старый учитель Добряков привык советоваться со своими вещами. И вещи всегда были рады помочь старому учителю.

Настольная лампа под зеленым колпаком быстро-быстро заморгала электрическими ресничками. Так ей не терпелось высказаться…

Дверь скрипуче заохала, собираясь с мыслями…

Стаканчики в буфете зазвенели, перебивая друг друга…

Но старый учитель Добряков никому не дал договорить.

— Хорошо, хорошо, хорошо! — замахал он руками. — Я вас понял. Этому сочинению надо верить.

И вещи притихли, потому что старый учитель Добряков стал читать другое сочинение, другого мальчика о том, как он провел лето у своей земной бабушки.

На следующий день старый учитель Добряков пришел в класс и стал раздавать сочинения. В числе других получил свою тетрадь и мальчик по имени Нир Тваз. И хотя старый учитель Добряков видел его впервые, ему почему-то казалось, что он этого мальчика давным-давно знает. Это же казалось, наверно, и его ученикам, потому что никто из них не выразил ни малейшего удивления, увидев незнакомого гостя в своем классе. «Интересно, что будет, — подумал старый учитель Добряков, — если я попрошу его прочитать свое сочинение вслух?»

Между нами говоря, он подозревал, что мальчик смутится. Ничего подобного. Нир Тваз взял тетрадь и певучим голосом прочитал: «Это лето я провел у своей бабушки на Луне…»

Ты, конечно, догадываешься, что произошло вслед за этим. Ну да, весь класс так и покатился со смеху. Но вот что удивительно — и старый учитель Добряков тут же обратил на это внимание, — мальчик, читавший свое сочинение, не отставал от других — хихикал, фыркал, прыскал наравне со всеми.

«Ах да, — вспомнил учитель Добряков, — он же забыл, кем был и где жил». И старый учитель вместе со всеми стал весело смеяться над приключениями мальчика на Луне.

На перемене старый учитель Добряков услышал, как одна девочка из его класса сказала соседке по парте: «Какой у него красивый голос». Старый учитель сразу догадался, о ком она говорила.

Да, у Нир Тваза был очень красивый голос, и когда его услышал учитель пения, он тут же записал мальчика в хоровой кружок. А когда Нир Тваз попался на глаза учителю рисования, тот просто ахнул от восторга. «Какая прекрасная натура», — сказал он и пригласил Нир Тваза на занятия кружка рисования.

Нечего и говорить, что все мальчики и девочки захотели рисовать только Нир Тваза. Так он им всем понравился. Но он и сам рисовал лучше всех их.

А как обрадовался Нир Твазу учитель физкультуры! Еще бы, Нир Тваз за один день побил все школьные рекорды в беге, прыжках, плавании и метании.

Но и это не все. Однажды Нир Тваз по ошибке зашел в десятый «А» и, не задумываясь, решил написанную на доске задачу, над которой второй урок безуспешно бились старшеклассники. Вся школа ахнула, когда узнала об этом.

Но разве только это умел Нир Тваз? Он все мог, все умел, кроме одного — драться. Любой первоклассник мог запросто поколотить его, не рискуя получить сдачи. Но если ты думаешь, что это от недостатка силы или храбрости, то очень ошибаешься. Однажды, когда четвертый класс «Б» гулял в зоологическом парке, из клетки вырвался молодой лев и напал на учеников. И что же? Нир Тваз схватил льва за гриву и держал, пока все не попрятались. Потом загнал льва в клетку и закрыл ее на засов.

Вот каким удивительным мальчиком был Нир Тваз. Его любила вся школа, а больше всех старый учитель Добряков, потому что он один верил в его историю.

Однажды Нир Тваз не пришел в класс. Это очень огорчило старого учителя Добрякова, и он решил после уроков навестить своего ученика. Но, странное дело, оказалось, что ни он сам, ни завуч, ни директор и никто из учеников не знают адреса. Поискали в школьных списках — и что же? Не только адреса, фамилии и той не нашли. Как же он попал в школу?

На это мог ответить один старый учитель Добряков. Но он молчал. Ему бы все равно никто не поверил. «Мальчик из будущего, ну не смешно ли?»

Вот и вся история. Ты спросишь, куда девался мальчик по имени Нир Тваз? Не знаю. И никто не знает. Никто, кроме старого учителя Добрякова.

В тот день, когда Нир Тваз не пришел в школу, в городской больнице был спасен умирающий мальчик. Ему пересадили чужое сердце. Чье? Неизвестно. Другой мальчик, который пожертвовал свое сердце умирающему, сразу исчез. Единственное, что запомнил врач, это то, что у него было два сердца. Так вот, узнав эту новость, старый учитель Добряков сказал мне по секрету, что мальчик с двойным сердцем был никем иным, как Нир Твазом. Честно говоря, я до сих пор не знаю, верить мне в это или нет? А ты что скажешь?

ВЕСЕЛЫЕ РАССКАЗЫ

АЗБУКА НЕМЫХ

Мой друг Павка любил читать вслух. Это, говорил он, развивает голос. Усаживался на лавочке, раскрывал книгу и, устремив вдаль задумчивый взгляд, тихонько начинал:

— «Чуден Днепр…»

Пауза. Павка лихорадочно шарит глазами по книге, ища потерянные строки, и, найдя их, радостно вопит:

— «При тихой погоде…»

— Ой! — спохватывается Машка-плакса. — Меня мама заругает. Я еще не почайпила…

И уходит.

Павка, прервав чтение, испытующе смотрит на оставшихся. Я — верный друг Славка — весь внимание. Но длинный Витя как на иголках. Злится, что не догадался сбежать раньше Маши. А сразу после Маши уйти стесняется.

Павка раздувается, как индюк, собираясь потрясти нас красотами гоголевского Днепра и… выпускает воздух вхолостую, ничего не сказав. Коварный Витя покидает нашу и без того немногочисленную аудиторию.

И мы остаемся вдвоем: я и Павкин пес Малютка. Впрочем, Павке наплевать. Он никогда не гонится за количеством. Были бы его слушатели внимательны. А уж нашей внимательности может позавидовать египетский сфинкс. Мы — сама неподвижность. И лишь слегка вздрагиваем, когда Павка ликующе повышает или угрожающе понижает голос. Однако грозного в чтении мало, и Павка больше ликует. Он забирает все выше, выше и вдруг: «У-э-а, у-э-а, у-э-уу», два голоса — собачий, Малютки, и человеческий, Павки, — сливаются в один нечленораздельный вой.

Павка воспринимает это как насмешку и, прервав чтение, сердито замахивается на пса. Малютка обиженно поджимает хвост и, глядя на Павку печальными глазами, горько усмехается. Он не ожидал от хозяина такой неблагодарности.

Поскулив, пес уходит, и я остаюсь один.

Павка переворачивает страницу и разевает рот.

Я с тоской смотрю вслед удаляющемуся псу.

Вдруг меня осенило. Я поднял руку.

— Чего тебе? — буркнул Павка, недовольный тем, что ему помешали развивать голос.

— Я думаю… — начал я.

Павка насторожился. Думать в нашей компании было его привилегией. И я рисковал дружбой, беря на себя роль «мыслителя».

— Ну и что? — продолжал Павка голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Что, что? — тянул я.

— Что ты выдумал? — вышел из себя Павка.

— А так, ничего, — сказал я.

Мой ответ, видимо, успокоил Павку, и он дружелюбно поинтересовался:

— А думал о чем?

— О том, как это звучит на другом языке.

— Что… это? — спросил Павка.

— Ну, это: «Чуден Днепр при тихой погоде»?

— А-а, — протянул Павка и тут же поинтересовался: — А на каком?

— На языке немых, — сказал я.

Павка посмотрел на меня, как на ненормального.

— На языке немых, — пробормотал он. — На языке немых…

Я ликовал. Все! Павка попался. «Развитие голоса» больше мне не угрожает. Я знал, чем теперь увлечется мой друг.

Павка подозрительно покосился по сторонам и подошел ко мне.

— Знаешь что, — таинственно прошептал он, — изучим азбуку немых и… Улавливаешь?

— Что… улавливаю? — с той же таинственностью, шепотом, спросил я.

— Мою мысль? — сказал Павка.

Его мысль! Как это вам нравится? Но я пикнуть не посмел, чтобы отстоять свое авторство. Что с воза упало, то Павкиным стало, Единственное, что я мог сделать, это позлить Павку.

— Не, — сказал я, — не улавливаю.

— Ну как же, — вскипел Павка, — выучим азбуку немых и…

Я решил больше не испытывать терпения своего друга.

— И, — подхватил я, — «Чуден Днепр…»

— Какой еще Днепр? — неожиданно разозлился Павка.

— «При тихой погоде, — уточнил я, жестикулируя, — когда вольно и плавно…» На языке немых…

— Ерунда, — отмахнулся Павка. — Не для этого.

— А для чего же? — спросил я.

Павка так и впился в меня глазами.

— А для того, — он многозначительно помолчал, — чтобы стать разведчиками. Там. У них.

Я невольно свистнул. Такое мне и в голову не могло прийти. Ай да Павка!

Одного я только не мог взять в толк, зачем разведчику азбука немых, если есть радио? Но Павка тут же рассеял мои сомнения.

— Радио перехватить могут, — сказал он.

— А язык? — не сдавался я. — Язык не могут?

Павка с сожалением посмотрел на меня. «Ну и бестолочь» — расшифровал я взгляд своего друга.

— Язык не могут, — убежденно сказал он.

— Это почему же? — спросил я.

Павка ответил вопросом на вопрос:

— А ты видел, как разговаривают немые? — Я молчал, наперед зная, что Павка рта мне не даст раскрыть. — Не видел. Ну, так смотри.

И Павка засуетился, как человек, которого донимают комары. Бац — и он смазал себя по уху. Бац — съездил по шее. Бац — хватил по носу.

— Понял, понял, — закричал я, опасаясь, что Павка, увлеченный демонстрацией азбуки немых, места на себе живого не оставит.

Павка замер.

— Что… ты… понял? — спросил он, переведя дух.

— Что на тебя как будто комары напали, — сказал я. — И что ты их как будто бац… бац… бац, — повторил я Павкины движения.

— Точно, — Павка улыбнулся, довольный. — Вот и они там тоже так подумают. Как будто мы от комаров отмахиваемся, а на самом деле, — Павка притянул меня за ухо и жарким шепотом продолжал: — А на самом деле передаем друг другу разведданные…

Я с уважением пожал Павке руку.

Дело было за малым: надо было взяться и изучить азбуку немых.

Легко сказать «взяться». В библиотеке такой азбуки не оказалось. В книжном магазине тоже. Как же быть? Я посмотрел на своего друга Павку. Он был спокоен. Это меня прямо обрадовало. Значит, у моего друга имелся какой-то запасной выход. Какой же?

— Надо найти немых, — сказал Павка.

Я еще раз подивился находчивости своего друга. Ну конечно, найти — и пусть они нас научат своему языку.

Мы вышли на улицу и стали присматриваться к окружающим. Стоило какому-нибудь прохожему пошевелить в воздухе рукой, и мы бросались на него, как неопытные воробьи на мякину.

— М-ы-ы-ы… — мычал Павка, пытаясь завязать разговор с мнимым немым.

— М-ы-ы-ы… — помогал я ему мычать с той же целью.

«Немые» вели себя по-разному. Одни, испуганно тараща глаза, на всякий случай шарахались в сторону, другие, глядя на наши идиотские ужимки, разражались вполне членораздельным хохотом.

…Где мы только ни побывали: на базаре, на почте, в универмаге, на пристани… И здесь нам наконец повезло.

— Смотри туда, — крикнул Павка и замер, как гончая. Я посмотрел на реку и увидел плот. На плоту стоял рыжебородый парень и то сводил, то разводил руки.

Я хотел засмеяться и не успел.

— Смотри сюда, — прошипел Павка и ткнул меня в бок.

Я посмотрел на берег и увидел другого парня, чернобородого. Он смотрел на реку и, как тот, на плоту, разводил и сводил руки.

— Они, — сказал Павка, и я сразу понял, что мы напали на верный след.

Теперь только понять, о чем они разговаривают… Мы подошли ближе.

Рыжий поднял какую-то уключину и показал черному.

Черный плюнул и отрицательно покачал головой. Тогда рыжий показал веревку. Черный обрадованно кивнул… Ясно, речь шла о веревке. В — руки в стороны, Е — руки вверх, Р — обе вниз, опять обе вверх, еще раз обе в стороны, К — одна рука вниз, другая в сторону. Я так и сделал, подражая рыжему. Протянул руку в сторону и… тут же взвыл от боли. Потому что кто-то шлепнул меня по руке. Павка? Нет, руку своего друга я знал хорошо. Тогда кто же? Я обернулся и увидел Черного. Немых принято бояться, и я на всякий случай отпрянул в сторону.

— Ты чего? — огрызнулся я.

И тут произошло невероятное. «Немой» заговорил.

— А того… Не передразнивай, — сказал он, свирепо глядя на меня утонувшими в волосах глазами.

Я был так поражен, что забыл о своей обиде.

— Павка, смотри, — заорал я, указывая на черного, — он говорящий!..

— Чего? — опешил Черный, — какой такой говорящий?

Так он и дождался ответа! Глазом не успел моргнуть, как наш след простыл.

Мы забились под мост, и здесь Павка сделал важное открытие. Оказывается, для того чтобы изучить язык немых, нам вовсе не требовалась азбука. И немые тоже не требовались.

— Азбуку немых, — сказал Павка, — мы можем придумать сами.

— Как Кирилл и Мефодий, — сказал я.

Павка насторожился. Он всегда опасался соперников.

— А они что? — спросил он.

— Кириллицу придумали, — сказал я. — Первый русский алфавит. Аз, буки, веди…

— Интересно… — задумчиво проговорил Павка.

— Что… интересно? — спросил я.

— Как они это делали? — сказал Павка.

— Ну, наверно, — начал я, — Кирилл сказал «а»…

— А почему? — ехидно спросил Павка. — Почему Кирилл сказал «а»?

— Ну, не знаю, — развел я руками.

— «Не-зна-ю», — передразнил меня Павка. — Не знаешь — молчи. А потому сказал, что Мефодия встретил: «А, Мефодий… «А», понял?

— Ну, «а», — согласился я. — А «б»? Кто сказал «б»?

— Мефодий, — ответил Павка. Увидел Кирилла и: «Ба! Кого я вижу! Кирилл…» «Б», понял?

— А «в»? — не сдавался я. — Окуда взялось «в»?

— Ну, был кто-нибудь третий, — сказал Павка. — Кирилл с Мефодием прогуливаются, а он — навстречу: «Вы? И, как всегда, вместе». «В», понял?

— А?.. — я снова разинул рот, но Павка был начеку.

— Хватит, — сказал он и, приняв позу фехтовальщика, ткнул в меня пальцем. — Ты!

— Ну, я, — сказал я, недоумевая.

— Балда, — сказал Павка, не ты — ты, а жест такой — «ты».

— А он? — спросил я.

— Кто он? — спросил Павка, на всякий случай оглядываясь.

— Вообще он, — сказал я, — жест?

— А, жест, — Павка ткнул правой рукой вправо и сказал «он». Ткнул левой рукой влево и сказал «она». Ткнул обеими руками в себя и сказал «я».

Когда под мостом стало темнеть и цвет воды слился с цветом берега, все было кончено. Мы поздравляли друг друга с изобретением азбуки немых, выбрались на мост и, обнявшись, как Кирилл и Мефодий, пошли домой.

На следующий день мы узнали, что в нашей дружине начинается военная игра «Зарница». Мы с Павкой сразу записались в разведчики и, когда игра началась, отправились добывать «языка».

Назад я вернулся один: без «языка» и без Павки.

— А Павка где? — спросил командир.

— Там, — сказал я, — у них. В плену.

Командир подскочил как ужаленный.

— Неужели не мог удрать?

— Мог, — спокойно ответил я.

— Почему же он не…

— Потому что не хотел, — перебил я его.

Командир сжал кулаки.

— Значит, измена?

— Я этого не сказал.

— А что ты сказал? — спросил командир.

— Что он сдался в плен, — сказал я.

— Сдался, чтобы изменить, — сказал командир.

— Нет, — возразил я, — чтобы помочь.

— Противнику, — сказал командир.

— Нет, — сказал я, — нам.

— Каким образом? — спросил командир.

— Соберет разведданные и передаст мне.

— Каким образом? — как кукушка, повторил командир.

— Это наша тайна, — сказал я.

Под вечер я отправился на свидание с Павкой. Солнце, увядая, роняло на землю последние лучи. Воробьи, прощаясь с ним, орали так громко, будто никогда больше не надеялись увидеться с ним снова.

Я проскользнул под носом у часовых противника и забрался на сосну, над которой расположился отряд юнармейцев, пленивших Павку. Мой друг, связанный по рукам и ногам бельевой веревкой, пластом лежал на полянке. Единственный орган, которым он мог действовать, был язык. И Павка действовал им, как умел.

— Эх, вы, — корил он окружающих. — Разве так с пленными обращаются? Я к вам — добровольно, а вы…

Но никто в Павкино благородство не верил.

— Заткнись, шпион, — кричали ему со всех сторон.

Я щелкнул соловьем.

Павка встрепенулся и украдкой посмотрел на сосну. Увидел меня и весело подмигнул. Он еще мог веселиться! Впрочем, надо отдать должное моему другу, он ни в каких передрягах не терял присутствия духа. Но сейчас, на что он мог надеяться сейчас? Как, связанный по рукам и ногам, мог передать мне разведданные?

Заиграла гармонь. Внизу плясали. Выступала «фронтовая» бригада. Раздались аплодисменты и почти одновременно с ними — сатанинский хохот Павки.

— Хи-хи-хи, ха-ха-ха, хо-хо-хо…

Юнармейцы рассерженно набросились на Павку.

— Эй, ты чего тут, ну?

— Ой, не могу… — стонал Павка. — Танец умирающих барашков на льду… Ой, держите, умру… Хи-хи-хи, ха-ха-ха, хо-хо-хо… Мне бы… Да я бы…

Павка знал, на что бил. Рассвирепевшие юнармейцы тут же освободили его от пут и выпихнули в круг. Грозное молчание нависло над поляной.

Павка украдкой подмигнул мне и «зачесал» пятками. Чего он только не выкомаривал! То хватался за голову с явным намерением лишить себя этого важного органа. То, с размаху, будто от пчел отбиваясь, щелкал себя по щеке, по лбу, по шее… То вдруг принимался фехтовать с невидимым противником, выбрасывая вперед то правую, то левую, а то обе руки сразу.

Это не было танцем. Это было издевательством над танцем. Но когда «синие» догадались, что их дурачат, все было кончено. Я уловил то, что на языке немых хотел передать мне Павка: «Через два часа наступление. Сообщи нашим. Как понял? Прием».

Он ждал ответа. Плясал и ждал, сцепив над головой руки. В ответ на этот жест, я тоже должен был сцепить руки и, как китайский болванчик, покивать головой: понял, мол, понял…

Увы, я не сделал этого. Обрадованный тем, что понял Павку, я как-то вдруг забыл о языке немых и что было духу заорал своим собственным:

— Понял… Бегу… Ах! — и я, как лавина, обрушился на головы опешивших юнармейцев.

В стане противника поднялась паника.

— Стой!.. Лови!.. Держи!..

Так мы им сразу и дались… Дудки! Сражались, как гладиаторы. И «синим» пришлось немало попотеть, прежде чем им удалось связать меня и Павку. Но и после этого им не удалось насладиться победой. На поляну с автоматом в руках выбежал наш командир и крикнул:

— Сдавайтесь, вы окружены!

…Потом, наедине с Павкой, мы долго спорили, помог или не помог нашей победе язык немых. Мне кажется, что помог. Ведь не зря же мы его учили, а?

ДРЕССИРОВЩИКИ

В сарае среди бела дня орал петух. И я сразу догадался, где мне искать Павку. В сарае. Сделал, наверно, петуху «ночь с рассветом» и слушает, как тот надрывается.

Я открыл дверь и вошел. В сарае было светло, как под решетом. Потому что из всех щелей било солнце.

За столом сидел мой друг Павка, а на столе петух. Один из них молчал, а другой кукарекал. Я просто обалдел, услышав это кукареканье. Потому что кукарекал не петух, а мой друг Павка.

— Эй, — сказал я, — ты чего?

— Тише, — Павка погрозил мне пальцем и голосом молодого барашка проблеял, — ке-ке-ре-ке…

Петух испуганно отпрянул в сторону, но какая-то сила тут же притянула его обратно.

— Не уйдет, — радостно засмеялся Павка, теребя рыжую челку, и, удостоив меня вниманием, добавил: — Он у меня на резинке.

— А зачем ты его?.. — начал я.

— Чего? — перебил меня Павка, и слово «мучаешь» не посмело слететь у меня с губ. Я всегда боялся обидеть своего друга.

— Зачем ты его, — продолжал я, — развлекаешь?

— Не развлекаю, — сказал Павка, — а вызываю на разговор.

У меня отпала нижняя челюсть.

— Вызываешь ку-ку-да? — заикаясь, спросил я.

— Не куда, а на что, — вразумил меня Павка. — На разговор. Теперь понял?

— Теперь меньше, чем раньше, — сказал я.

Павка смерил меня насмешливым взглядом.

— Ты всегда такой бестолковый, да? Ему русским языком, а он… На вот, читай. — И Павка сунул мне под нос пионерскую газету.

— «…Пока изучены лишь некоторые формы поведения животных, — вслух прочитал я. — Но эти работы показывают, что нет абсолютной пропасти между умом животных и человека».

— Нет пропасти, понял? — торжествовал мой друг Павка. — Читай дальше. Нет, я сам. — И, выхватив у меня из рук газету, Павка продолжал: — Вот: «Пчела считает до трех». Мало? Слушай дальше: «Немецкий ученый О. Келлер обучил ворона Якова счету». Ай да Яков!

— Якоб, — поправил я, — там напечатано: обучил Якоба.

Дурак, кого хотел поймать на слове! Хитрец Павка тут же нашелся:

— Якоб это по-немецки. В переводе — Яков. Считает как, а?

— Как? — спросил я.

— Как? — мой друг завел глаза. — До тысячи, вот как!

— Там этого не написано, — сказал я.

— А чего писать? И так всем ясно. Кроме некоторых, — съязвил Павка по моему адресу, но тут же забыл о нанесенной обиде и, обняв брыкающегося петуха, подобревшим голосом спросил: — Ты думаешь, это кто, а?

— Петух, — фыркнул я.

— А еще? — спросил Павка.

— Сто раз петух, — сказал я.

— Балда, — сказал Павка.

— Петух балда? — удивился я.

— Ты балда, — сказал Павка, — а петух… Петух — это… это, — торжественно сказал он, — будущее светило математической мысли. Научим его и…

— И? — спросил я.

— И на рыбалку, — ликовал Павка. — А петя за уроки. Задачки решать. По математике.

— А по русскому? — с надеждой спросил я.

— По какому еще русскому? — наморщился Павка.

— По русскому письменному, — сказал я. — Переписать и расставить знаки препинания.

— Чем? — холодно спросил Павка.

— Чего… чем? — не понял я.

— Чем он будет расставлять эти… как их… знаки запинания? — заорал Павка.

Я разозлился и заорал в тон Павке:

— А чем он будет задачи решать?

— Карканьем, — сказал Павка, — как ворон Яков!

— Петух не каркает, — сказал я, — петух кукарекает.

— А мы его переучим, — сказал Павка, — каркать будет. Он подумает, что по-другому нельзя и… Кар-рр!

Петух поднял голову и насторожился.

— Кар-рр! — поддержал я Павку.

— Кар-рр… Кар-рр… Кар-рр! — заорал Павка.

— Кар-рр… Кар-рр… Кар-рр! — завопил я.

И петух не выдержал, взмахнул крыльями и затрубил так, что мы чуть не оглохли:

«Ку-ка-ре-ку!!!»

Дверь распахнулась, и в сарай, путаясь в длинной юбке, вошла Павкина бабка. В руках у нее сверкал топор.

— Где он? — мужским голосом спросила бабка.

Я на всякий случай спрятался за Павку. Мало кого она имела в виду? Может, меня. Я сам слышал, как она раз уверяла Павкину мать, что дружба со Славкой, то есть со мной, не доведет ее сына до добра.

— Где он? — повторила бабка, наступая на Павку.

— А, он… — не представляя, о ком идет речь, воскликнул Павка. — А его здесь не было.

— Как не было? — затрубила бабка. — А петух? Петух днем кричал, стало быть, хоря увидел.

— А, хоря, — как родному, обрадовался Павка. — Хоря мы погнали. Я и вот он, Славка. Мы на него как… — Павка сжал кулаки. — А он от нас как… и улетел.

— Чего? — опешила бабка. — Хорь-то?

Надо было выручать друга.

— Улизнул, — сказал я. — Павка хотел сказать, улизнул.

— Да, — сказал Павка, — я хотел…

Бабка подозрительно покосилась на нас и, уходя, вдруг закричала женским голосом:

— Куря, куря, куря…

И что удивительно, наш петух, гордая птица, будущее светило математической мысли, тотчас отозвался на эту унизительную кличку и, радостно кокоча, сиганул со стола вслед за бабкой. Павка едва успел отцепить резинку.

Опыты по ликвидации пропасти между умом животных и человека пришлось отложить.

…В честь ворона Якоба мы решили назвать своего петуха Яковом.

— Яков, Яков, Яков! — закричал Павка, встретив петуха на следующий день.

Петух и гребнем не повел.

— Куря, куря, куря, — закричал я, подражая Павкиной бабке, и петух, гордая птица, со всех лап бросился на мой зов.

Мы заманили Курю в старую баню и стали снова обучать его вороньему языку.

— Кар-рр! — надрывался Павка.

— Кар-рр! — выходил из себя я.

«Ко-ко-ко!» — кокотал Куря.

«Хо-хо-хо», — слышалось нам с Павкой.

Петух, видимо, просто издевался над нашими усилиями научить его вороньему языку.

— Ничего не попишешь, — вздохнул мой друг Павка, — пусть на своем языке разговаривает.

Он вынул три ячменных зернышка и положил на скамейку, где сидел Куря.

«Ко-ко-ко!» — трижды прококотал петух.

Я побледнел и посмотрел на Павку. Павка побледнел и посмотрел на меня. Такого волнения мы еще никогда не испытывали. Еще бы, наш Куря с первого урока научился считать до трех!

— Теперь пойдет, — ликовал Павка. — Теперь только подсыпай! Сегодня — до трех. Завтра — до четырех, а там и до тысячи!

— А что, если сразу? — сказал я.

— Что сразу? — не понял Павка.

— До тысячи… Насыпать, и пусть считает.

Павка задумался.

— Нельзя, — сказал он, — птицу испортить можно. Собьется со счета и…

Я всегда и во всем уступал Павке. Но тут меня как подменили.

— Ну, не до тысячи, — ныл я, — пусть до ста.

— Ладно, — сдался вдруг Павка. — Держи Курю.

И пока я держал петуха, Павка отсчитал сто зерен и рассыпал по столу.

— Пускаю! — крикнул я.

— Давай! — крикнул Павка и взмахнул рукой, как судья на старте.

«Ко-ко-ко-ко-ко» — закокотал Куря, пожирая зерна.

— Раз, два, три, четыре, пять, — дуэтом считали мы, гордясь петухом и друг другом.

«Ко-ко-ко-ко-ко», — кокотал Куря.

— Шесть, семь, восемь, девять, десять, — считали мы.

«Ко-ко-ко…»

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Я много раз слышал, что тринадцать несчастливое число. Слышал, но не верил. Теперь буду верить.

«Тринадцать!» — сосчитали мы с Павкой и в ту же секунду услышали:

— Куря, куря, куря…

«Ку-ка-ре-ку!» — завопил петух и, как лев, ринулся к двери.

— Держи! — крикнул Павка, растопыривая руки.

Поздно. Петух вышиб грудью дверь и вышел вон.

Я с опаской покосился на своего друга. Разозлится или не разозлится на то, что я не сумел помочь ему удержать Курю? Павка был спокоен. Он стоял в двери, скрестив руки, с загадочной улыбкой смотрел вслед будущему светилу математической мысли.

— Ничего, — сказал Павка, — этот петух еще принесет нам славу.

К концу каникул мы так выдрессировали петуха, что он бегал за нами, как собачонка, откликался на каждый наш свист… Но решать задачи он так и не научился, сколько мы ни бились над его образованием.

Я не выдержал. Я сдался. И как-то раз, во время дрессировки, стараясь не глядеть на своего друга Павку, сказал:

— А может, ее и нельзя преодолеть…

— Кого ее? — спросил Павка.

— Пропасть, — сказал я, — между умом животных и человека.

Павка не удостоил меня ответом. Он терпеть не мог нытиков. Оставалось работать и терпеливо ждать, когда Куря принесет нам славу.

И он принес нам ее…

В день закрытия городского лагеря меня и Павку назначили барабанщиками. Павка был на седьмом небе. Я — не ниже. Еще бы, пройти во главе колонны через весь поселок! Знакомые мальчишки полопаются от зависти, как стаканы от кипятка.

И вот марш начался. Павка поднял кленовые палочки и что было духу принялся будить старого барабанщика. Но старый барабанщик спал крепко. Он только чуть-чуть проснулся, чтобы перевернуться на другой бок и снова задать храпака, но я был начеку! Я не позволил ему этого сделать. Так хватил по барабану, что старый барабанщик окончательно проснулся и вместе с нами забарабанил в барабан.

Мы вышли на центральную улицу.

Подошли к школе.

Поравнялись с толпой, стоявшей возле школы. И вдруг толпа, как гора, раскололась от смеха.

Над кем же она смеялась? Я оглянулся и чуть не выронил из рук барабанные палочки. Позади нас, гордо выпятив грудь, церемонно, звеня шпорами, шлепал Куря. Его темно-бордовый гребень трепетал на ветру, как пиратский флаг. Петух и Павка. Они так были похожи друг на друга!..

Я не выдержал. Я схватился за живот и нырнул в толпу. Пусть что хотят думают, но находиться в обществе Кури и Павки я просто больше не мог.

…На следующий день, утром, я, как всегда, пришел к Павке. Мой друг был хмур, как небо перед дождем.

— А где?.. — начал я, оглядываясь.

Павка, конечно, сразу догадался, кого я имею в виду — Курю.

— Здесь, — сказал Павка и, мрачно похлопав себя по животу, пожевал губами.

Он, оказывается, забыл предупредить бабку, что петух Куря — это будущее светило математической мысли.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

ВАСИЛИЙ ГОЛЫШКИН
БОЛЬШАЯ ПОЧИНКА
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

О СЕБЕ САМОМ

ПОВЕСТИ

ОПЕРАЦИЯ «С»

СЫН БРАКОНЬЕРА

БОЛЬШАЯ ПОЧИНКА

РАССКАЗЫ

СЫН ЧЕКА

ВЕРНАЯ ЮЛЬКА

ЯБЛОНЯ

УРОК РУССКОГО ЯЗЫКА

СОЛЬ

АДРЕС ДЕДУШКИ СЛЫШИКА

НИР ТВАЗ

ВЕСЕЛЫЕ РАССКАЗЫ

АЗБУКА НЕМЫХ

ДРЕССИРОВЩИКИ